Отец разучивал канонический напев книги Эсфирь[57].

Время было перед праздником пурим[58]. Перед праздником пурим, после долгой трудной зимы. На дворе таял снег, оплывала плотная жесткая шуба зимы, и белому свету стало открываться все, что было скрыто под снегом. Земля набухла, немощеная улица заплыла грязью так, что невозможно было перейти с одной стороны на другую. Разверзлись замерзшие «моря», большие и малые, широко разлились, и люди могли только перекликаться друг с другом — иную связь между обеими сторонами улицы установить было невозможно.

В доме стало теплее и привольнее. Покрытые изморозью оконца освободились от ледяных роз, которые цвели на них всю суровую зиму, стекла затянуло влагой, и невозможно было разглядеть, что творится на улице. В комнате стоял пар и было дымно. Дым из небольшой кухни тянулся сюда, потому что не мог прорваться сквозь забитую сажей трубу. Теплая одежда, которая за долгую трудную зиму так приросла к телу, что казалась второй кожей, становилась тяжелей, лишней, и ее охотно сбрасывали. В эту самую пору отец и принялся разучивать напев книги Эсфирь. И когда раздавалось певучее чтение отца, становилось легче на душе, оживали надежды, словно бы послышался первый привет весны.

Когда отец читал книгу Эсфирь, тишине в доме полагалось быть нерушимой. Тишина должна была, собственно, водворяться всякий раз, когда отец бывал дома (а что же говорить, если он ложился подремать!). Но когда он разучивал напев, все были обязаны ходить на цыпочках, сдерживать дыхание, но подчас и того было мало. А так как отец всегда делал одно из двух: либо ложился на кушетку, всю в горах и долах, либо разучивал нараспев какой-нибудь раздел торы — то всегда должно было быть тихо. В доме же кишела, не сглазить бы, немалая орава детей — от заготовщика Шлойме-Хаима, первенца, до самого младшего, носившего бабушкино имя и неутомимо ползавшего по комнате, — вот и можно себе представить, каково было матери сдерживать детей, когда отец дремал или читал. Каждый из детей имел свои повадки, умел на свой лад давать о себе знать. Начать хотя бы с Мойшеле Быка, которого ребе отослал из хедера домой, потому что мать целых три месяца не платила за его учение. И как раз теперь, когда отец читал книгу Эсфирь, этот Мойшеле Бык нашел самым подходящим заняться обучением младшего братика Иойне-Гдалье (имя Иойне досталось ему в память об отце отца, а имя Гдалье — в память об отце матери; кроме того, он еще носил прозвище, которого мы приличия ради не можем здесь упомянуть) — так вот Мойшеле решил, что теперь самое время научить Иойне-Гдалье свистеть носом, держа губы сомкнутыми. И когда мать, старавшаяся не слишком отдаляться от кухни из боязни, что суп, который варился там, сбежит и наделает чаду, попыталась шлепком и затрещиной утихомирить маленьких сорванцов, мальчуган, носящий имя Иойне-Гдалье (и еще то милое прозвище, которое мы приличия ради не можем здесь упомянуть), рассмеялся и засвистел носом. Отец оторвал глаза от книги, сдвинул очки на лоб и, глядя то на мать, то на юнца с милой кличкой, стал выпевать на самой высокой октаве:

«В те дни, как царь Артаксеркс сел на царский престол свой…»

И мать сказала Мойшеле Быку:

— Ну, видишь теперь, что ты натворил?

Мальчики притихли и вышли на улицу мерить ногами в рваной обуви «моря» и «реки»…

Когда в комнате стало тише и слышался только стук машины, на которой старший сын Шлойме-Хаим, единственный кормилец в семье, строчил заготовки для местных сапожников, — чтение отца зазвучало громче, оживленней, воодушевленней. Отец, который теперь соперничал со стуком машины — кто кого обгонит в темпе и перекроет в силе звука, — разошелся и читал с невыразимым наслаждением. Не было на свете человека счастливее, чем отец, когда он разучивал чтение молитвы нараспев. И тем более, если дело шло о книге Эсфирь, — отец любил чтение этой книги больше всего другого. Читая историю Эсфири, он представлял себе, что находится там, во дворце царя Артаксеркса, на великолепных «проводах царицы», где пьют из золотых сосудов, где питье идет чинно, без принуждений, и каждый пьет сколько хочет. Когда он доходил до описания того, как царь Артаксеркс захмелел — «развеселилось сердце царя от вина» — и как он приказал привести царицу Астинь — «привести царицу Астинь пред лице царя», отец нежил в горле звуки этих слов долго-долго, словно ему было жаль слишком скоро расстаться с этим стихом, как бывает жаль проглотить разом вкусный кусок; а что уж говорить, когда он доходил до иудеянина Мардохея! В том месте, где шло описание Мардохея, Аншл был как у себя дома. Часто ему казалось, что он сам — иудеянин Мардохей, что это он стоит перед царицей Эсфирью, укоряя ее за то, что она не хочет заступиться за евреев: «Свобода и избавление придут для иудеев из другого места». Минуту спустя он уже — Артаксеркс. Он сидит на троне, в руке у него золотой скипетр, а перед ним царица Эсфирь с короной на голове; вот царица падает на колени и находит благоволение в его глазах, он протягивает к ней золотой скипетр и говорит (отец с великой любовью холит каждое слово в гортани): «Что тебе, царица Эсфирь, и какая просьба твоя? Даже до полуцарства будет дано тебе…»

А мать стоит на кухне у печи и слушает, как отец читает сказание об Эсфири, выпевает каждое слово нежнейшей трелью так, что оно катится, точно жемчужина, — и сердце Соре-Ривки переполняется счастьем, гордостью за мужа, такого прекрасного знатока торы, и она думает про себя: чем она заслужила такое счастье? Это ей, не иначе, воздаяние за все муки, выпавшие на ее долю.

Если чтение отцу удавалось и все выходило, как ему хотелось, не было на свете человека счастливее его. Отец вообще был человек с воображением, но никогда его воображение так не разыгрывалось, никогда невозможное не становилось для него возможным, как при чтении книги Эсфирь. Казалось, он заражался волшебным обаянием, царившим во дворе Артаксеркса, и мнил себя вторым иудеянином Мардохеем.

Мать чувствовала, когда отец бывал в добром расположении духа, и в такие минуты любила, чтобы он оказывал ей внимание. Никогда Соре-Ривка никому не жаловалась, никто никогда ее не утешал. И, чувствуя, что ее Аншл хорошо настроен, матери хотелось побаловать себя, не потому, что ей, упаси бог, не хватает чего-либо, а просто так, ради самоугождения…

Так вот и на этот раз. Отец широким жестом захлопывает книгу, от наплыва чувств издает блаженный вздох, подходит к Соре-Ривке, стоящей у печи с грудным на руке, легко шлепает младенца по ягодице и с притворной суровостью в голосе произносит:

— Что же ты нам такое готовишь сегодня на ужин, Соре-Ривка?

— А что ты мне прикажешь готовить? Что мне такого, скажи на милость, следует настряпать тебе?

— Конечно, такого ужина, какой был у царя Артаксеркса в Сузах, ты не готовишь, жена моя, — говорит Аншл с доброй усмешкой.

— Ладно уж… Кому под силу равняться с тем, что описано в святой торе? — говорит Соре-Ривка, проникаясь хорошим настроением ее Аншла.

— Аншл, — продолжает она, — кормила я детей на своем веку, но этот, — она вытирает передником лобик младенца, который словно прирос к ее рукам, — этот поедает меня живьем, все соки из меня вытягивает… Не знать ему худа… — Она снова вытирает передником капельки пота, проступившие на разгоряченном лбу сосущего младенца.

— Знаешь что, жена моя, надо бы таки купить козу, всегда будет в доме свежее молоко. — Аншл произносит это так, словно за дверью уже стоит на привязи коза. — У стольких хозяев в городе есть козы… На объедках состоятельного хозяйского дома можно прокормить не одну козу.

Соре-Ривка глядит на него с удивлением — как легко он говорит об этом. Она спрашивает:

— Скажи мне, мой милый муж, где ты возьмешь денег на козу?

— Это пусть тебя не трогает. Раз я говорю, что куплю козу, значит, куплю. Ты же знаешь Аншла, — он тычет себя в грудь, — ты же знаешь, что Аншл не бросает слов на ветер. Слово Аншла — твердо…

Мать отвечает на это молчанием. Она только издает вздох, один из знакомых ему вздохов.

Аншла берет досада:

— Я обещаю ей козу, а она вздыхает. Значит, ты мне не веришь, мои слова, по-твоему, ничего не стоят?

Это означало, что она позволила себе лишнее. Как бы отец ни был хорошо расположен, разрешая в благодушии своем разговаривать с собой, как с обыкновенным человеком, его доброта все же имела границу, и эту границу мать боялась перешагнуть.

— К чему мне спорить с тобой? Приведи домой козу, и тогда мы увидим.

Это было уж слишком.

— Значит, слово Аншла для тебя — ничто, а?

— С чего ты взял? Наоборот. Я разве не хочу козы? Скорей бы ты привел ее в дом, скорей бы сподобиться увидеть козу.

— А мне подумалось, мне подумалось… — Отец успокаивается, надевает зимнюю поддевку, мать помогает ему счистить засохшие на ней со вчерашнего дня комья грязи, выбивает пыль из шапки. Аншл расправляет остроконечную бороду, берет в руки палку и направляется в синагогу к предвечерней молитве.

Мать уже поняла, что сегодня нечего ждать от мужа денег. Когда он возвращается домой с пустыми руками… Впрочем, это неправда. Аншл никогда не приходит домой с пустыми руками: если он не приносит денег, он приходит с «козой» или с каким-нибудь «гешефтом», а то — с «шифскартой, чтобы уехать в Америку».

И на этот раз, когда Аншл заговорил про «козу», ей стало ясно, что у него нет ни гроша за душой, что он сегодня ничего не заработал. Когда ему случается заработать маклерством один или два пятиалтынных, он, придя домой, не заводит разговора про «козу», а напевает, мурлычет про себя заунывную мелодию, потом вдруг произносит: «Ну, жена моя, ты, конечно, хочешь денег на ужин, а?» И, вынув из кармана два пятиалтынных, кладет их на стол. Древний рыцарь не передавал своему королю плененных им врагов так величественно, как Аншл «выкладывал» перед своей женой эти два пятиалтынных и «передавал их в ее распоряжение». При этом он ловко проводил двумя пальцами по усам, а потом, забрав в пригоршню бороду, говорил:

— На, бери, тут у тебя щуки, жена моя… Зарежь их, свари или зажарь, словом, состряпай ужин.

Понимая, что от Аншла сегодня не дождаться денег, и помня, что от сынка, заготовщика, собирающего деньги на поездку в Америку, каждый грош достается ей ценой криков и скандалов, мать, чтобы не омрачить удовольствие, полученное от чтения мужем книги Эсфирь, решила не трогать сына и обратилась к своим последним, испытанным помощникам — к горшкам.

Удивительные у матери горшки. На первый взгляд они самые обыкновенные, как всякие иные горшки, — глиняные, дочерна закопченные, обожженные пламенем… И все же они не такие, как все прочие горшки. Ничего, кажется, уже нет в них — ни на дне, ни у краев, ни на стенках, тем не менее мать умеет раздобыть из них ужин. Мать умеет «доить» свои горшки, как доят, простите за сравнение, корову. И горшки никогда ей не отказывают. Она дает горшкам воду, а они ей возвращают суп, вчерашний борщ; она эту воду в горшках кипятит, а они ей дают яства, царские деликатесы. Чтобы воздействовать на свои горшки, у матери есть верное средство — вздох; горшкам совершенно достаточно услышать вздох матери, он для них нечто вроде колдовского слова, которым она заклинает их, и горшки выдают из себя ту убогую малость пищи, которая ей нужна, — чтобы накормить своих едоков.

И не диво. Ведь это же не просто первые попавшиеся горшки. Мать с ними знается долгие годы. Некоторые из них ей знакомы еще с той поры, когда она сама была малюткой, над ними еще мать ее имела тайную власть. От своей матери получила она в наследство эти горшки. Вот этот, к примеру, горшок с черной полоской и сильно выпяченным краем — этот горшок всегда был спасителем семьи. Мать считает его своим лучшим другом, от него ей никогда нет отказа. Он как-то умеет скрывать в своих стенках, в укромных уголках экстракты вареной моркови, тушеного мяса, умеет удерживать в себе какую-то часть жира, словно знает он, этот горшок, что бедняк не вправе доставить себе удовольствие съесть все зараз — кое-что надо приберечь на черный день. К этому горшку мать и обращалась в пору нужды.

К нему, к этому самому, унаследованному от матери, горшку она обратилась и теперь, когда Аншл оставил ее с «козой». Сотворила над ним тайное заклятие, издала вздох, налила в него воды, опустила туда остатки вчерашней пищи, сопроводив их двумя-тремя проклятиями, обращенными к мальчикам, явившимся в дом с грязными ногами после того, как вымерили все «моря» и «реки» переулка, и — полюбуйтесь! — горшок тотчас выпустил из своих трещин жир, накопившийся там за все годы, что в нем варили, выпустил привкусы множества блюд, что тушились в нем, и вместе с паром распространил такой аромат, что он заполнил весь домишко и собрал с улицы к маме на кухню всех детишек — посмотреть, что она такое варит. А отца, возвращавшегося из синагоги домой, аромат прекрасного блюда встретил еще на улице; рот у Аншла наполнился слюной, в голове застрял стих из книги Эсфирь, который еще звучал в нем, и с этим стихом он в дом вошел;

«И настало время Эсфири, дочери Абихаила, дяди Мардохея».

— А знаешь, жена моя, я покупаю для тебя город[59].

— Как так — город? — удивляется жена.

— В синагоге город — место жены реб Лейбуша. Он ведь овдовел… Почему бы тебе не иметь места в синагоге?

— Ладно уж, будет тебе выдумывать…

Вдыхая сладостный запах, издаваемый добрым горшком, Аншл сидел и представлял себе те соления, те наперченные блюда, которые он бы сейчас охотно съел.

Он достал листок папиросной бумаги и, высыпав на него последние крошки табака, сделал цигарку, чтобы покурить после обеда. Потом он принялся перечислять, так, про себя, но вслух, различные виды соленых и маринованных сельдей:

— Сельдь с нарезанным луком, залитая уксусным маринадом… Если бы мне сейчас такое подали, я бы не отказался. Или белая мясистая сельдь, жирная, посыпанная перцем, да еще с ломтиками огурчика… Тоже не повредило бы. А копченая сельдь, не слишком прокопченная, не слишком засушенная, такая, чтобы сок капал из ее белой жирной мякоти, — право же, недурно…

Соре-Ривка не может оставаться спокойной, видя, как ее Аншл изнывает по кусочку селедки. Когда ребенок просит хлеба, а его нет, ее сердце так не надрывается, как оттого, что Аншлу до смерти хочется селедки. И мать обращается к главному спасителю семьи — открывает дверь и зовет:

— Двойра! Двойра!

Тут Аншл вспоминает, что он отец, и начинает сердиться:

— Где она, эта девчонка? У добрых людей такая дочь — подспорье дому, а наша все еще бегает, забавляется, бездельница… Двойра! Двойра! — кричит он вслед за женой на весь переулок, пока наконец не появляется Двойра.

Можно было подумать, что эта Двойра — бог весть какая персона, раз отец говорит про нее, что «у добрых людей такая дочь — подспорье дому». Вошла девочка лет десяти — одиннадцати, а на вид — не более восьми-девяти, с тонкой длинной шеей, такой, что ее головка, казалось, сидит на тонком стебельке, словно цветочек, а все ее тельце держится на тоненьких ножках, похожих на слабые веточки, которые любой ветер, пролетев, может надломить; и, словно цветочек из травы, выглядывало ее наивное личико из черных локонов, в беспорядке падавших на глаза, щеки, шею, спину, так что девочка никак не могла с ними сладить. В руке у нее был полотняный лифчик — она училась шить. Кроме этого, к ней прильнул, прирос к ее рукам Иче-Меер, «большенький». До «грудного», которого держит сейчас мать, «грудным» был он, Иче-Меер. А теперь Иче-Меера назвали «большеньким» и взгромоздили на руки сестренки. Вот и носит его, «большенького», Двойреле. С самого раннего утра до позднего вечера она с мальчиком на руках; едва выпадает свободная минута — бежит на улицу играть в каштаны. И, не разлучаясь с ребенком, девочка учится шить.

— Где ты пропадаешь? Тебя же целые дни в глаза не видать!

— Чего ты от нее хочешь? Она уже девушка в летах, ей надо думать о своем будущем, вот она и сидит у Фейгеле, учится шить, — заступается за Двойреле мать. — Сбегай, Двойреле, в лавку. Может, дадут тебе в долг селедку… Отцу захотелось солененького.

Когда два года учения у швеи истекли, Двойреле стала приносить в дом свой заработок — два пятиалтынных в неделю. Мать выбрала горшок — это был один из ее «лучших друзей», вполне достойный ее доверия, — и каждую неделю бросала в него пятиалтынный, клянясь при этом тысячами клятв, что ни гроша из денег, заработанных трудом ее ребенка, не тронет, — даже знай она, что весь дом, упаси бог, может из-за этого погибнуть. На пасху она купит Двойреле пару новых ботинок, справит ей новое платье. «На ее теле сроду не было новой одежонки, — говорила мать, — у девочки за всю жизнь никогда не было обновы, все носила перешитое, заплата на заплате». И в самом деле, на этом горшке лежал запрет. Мать, как львица, дралась за «кровный заработок» своего дитяти. Не то что голод и холод, даже желанье Аншла отведать кусочек селедки — то, что всегда так трогало сердце матери, — не могло ее поколебать, не могло заставить притронуться к горшку, где лежали пятиалтынные дочери. Святыней были для нее первые заработанные Двойреле гроши. Но трудно бедняку сдержать свой обет, и, как ни сильна была мать, нужда все же оказалась сильнее — подступил «исключительный случай», мать воровкой прокралась к горшку и «ограбила» своего ребенка. На произошло это только один раз, когда ребе отослал из хедера домой Иойне-Гдалье, — три месяца не платили за его учение. Кровью обливалось сердце матери, когда она видела, что парень слоняется без дела, теряет без толку время и не учится. Ради платы за ученье дозволено все.

Зато, когда подошла пасхальная неделя, мать вынула заветный горшок из укрытия, где он был задвинут в дальний угол, и вынула из него серебряные пятиалтынные. Вначале про себя решила: ни на что не посмотрит и все деньги истратит на Двойреле — «это же кровный заработок ребенка». Но она все-таки мать, и когда подошло ближе к делу, она вспомнила об остальных детях. Штаны Иойне-Гдалье, залатаны так, что потеряли свой собственный цвет, сквозь все заплаты выглядывает нижняя рубаха, а ведь ему предстоит вместе с отцом идти в синагогу. Каково будет Аншлу на амвоне во время чтения торы видеть рядом с собой Мойшеле в фуражке без козырька. Они уселись, целый вечер соображали, подсчитывали, а в свои сбережения никак не могли уложиться. Что тут долго толковать, старший сын — хотел он того или не хотел — был вынужден обеспечить всех башмаками. Он кричал, что его режут, губят, что из-за них он не сможет уехать в Америку, и все же сшил четыре пары холявок, а для Иойне-Гдалье и Двойреле — из самой лучшей кожи. Для Двойреле потому, что это было ему по сердцу, а для Иойне-Гдалье потому, что он папенькин сынок и, благодаря этому, в почете. Дело с сапожником мать тоже уладила — не успокоилась до тех пор, пока не заставила старшего сына уплатить сапожнику. А на деньги, заработанные Двойреле, она купила ситцу на платье, ткани на две пары брюк для мальчиков и еще вдобавок лоскут материи, чтобы залатать кафтаны.

Когда юнцы наконец заполучили новые брюки к пасхе, а на кафтанах у них появились новые заплаты, вдруг обнаружилось, что к этим прекрасным кафтанам ни у одного из мальчиков нет целой рубашки. Мать просиживала до полуночи и при свете керосиновой лампы занималась починкой белья.

Двойреле, видя, что мать сидит до поздней ночи и трудится при свете лампы, не могла улежать в кровати. Как была — в одной сорочке — слезла, а швея она какой не сыщешь на всем белом свете, и сказала:

— Мама, я тебе помогу.

— Иди спать, уже поздно. Сама управлюсь.

— Мне совсем не хочется спать! — Ловко вдев нитку в иголку, она забрала из рук матери рубаху.

— Возьми, это для Иойне-Гдалье… Отцовскую я сама починю, — сказала мать.

Поздний вечер. В доме Аншла все спят. Слышатся различные голоса ночи — за печкой поет сверчок, часы со свисающими тяжелыми гирями выбивают тик-так… Снаружи сквозь щели в ставнях заглядывает мгла. Стол, белые рубахи озаряет свет керосиновой лампы, на стекло которой насажена самодельная, вырезанная из бумаги трубка, на затянутой полумраком стене вырисовываются две неподвижно застывшие тени — одна большая, другая маленькая. Сидят и шьют.

Когда началась пасхальная трапеза, в глазах у Соре-Ривки посветлело. Она увидела своих детей, рассевшихся один к одному, — белые воротнички у всех накрахмалены и выглажены. У Мойшеле новая фуражка, а Иойне-Гдалье нарочно задрал свой кафтанишко и повыше засучил полы, чтобы стали видны его новые брюки. Новые сапожки скрипели, и мальчики неутомимо переступали с ноги на ногу, только бы не смолкал скрип сапожков. Двойреле сидела причесанная, ее черные волосы были заплетены в две косы, на ней было новое ситцевое платьице, украшенное красным бантом, забредшим сюда еще со времен маминого девичества.

Но что тут говорить: долго любоваться праздничным видом своих детей за этой трапезой у матери не хватило сил — она была так утомлена предпасхальными хлопотами, заботами об одежде мальчиков, что вскоре склонила голову и уснула тут же, за столом. Зато в первое утро праздника, когда из женской молельни на хорах смотрела вниз и видела своего Аншла за чтением торы, а возле него Мойшеле с одной стороны, а Иойне-Гдалье с другой, в новых фуражках, в новых сапожках, в новых брюках (а мальчики были весьма озабочены тем, чтобы привлечь к своему праздничному виду общее внимание) — Соре-Ривка впервые в жизни видела своих детей одетыми так нарядно, — кто мог тогда сравниться с ней? Кто еще когда-нибудь испытывал такую гордость?

Началась эта пасха весело и поистине празднично, а завершалась все же печально. В первый день межпраздничных будней старший сын Шлойме-Хаим собрался в путь.

— Я отправляюсь, — заявил он отцу и матери, как только наступил первый день межпасхальных будней, — уезжаю в Америку.

Все знали, что Шлойме-Хаим собирает деньги на дорогу, и все, в том числе отец и мать, ждали этой минуты. Аншл не раз, когда семья усаживалась обедать, спрашивал:

— Ну, сын мой, когда ты вызволишь нас? Когда ты наконец поедешь в Америку и заберешь всех нас туда?

Порой Аншл делал это еще короче:

— Скажи, сын мой, когда наконец грядет мессия?

Все же, когда подошло время и Шлойме-Хаим на самом деле собрался в путь, это было воспринято так, точно несчастье стряслось. Отец посмотрел на мать, мать — на отца, потом отец пренебрежительно сказал:

— Мало ли что он там говорит…

— Отец, на исходе праздника я с фурами выезжаю к границе, к месту сбора, — твердо произнес юноша.

— Он поедет в Америку! Ты что думаешь, Америка это игрушка? Америка это Крушневиц, что ли? Полюбуйтесь только на человека, собравшегося ехать в Америку! — говорил отец.

Но когда стало видно, что молодой человек задумал свое всерьез, когда он пригласил Шмуела, агента по продаже швейных машин Зингера, и повел с ним разговор о продаже своей машины, сердце матери упало, а отец по-настоящему задумался.

— Скажи мне, сын мой, что ты будешь делать в Америке?

— Работать, — ответил молодой человек.

— Америка, полагаешь, нуждается в таких рабочих, как ты? Америка, полагаешь, еще не видывала работяг вроде тебя? — насмешливо проговорил отец.

— В Америке рабочего человека весьма уважают — ол-райт! — Шлойме-Хаим произнес единственное известное ему английское выражение, единственное выражение, которое каждый уезжающий в Америку усваивает еще дома.

— Но не таких рабочих, как ты, — продолжал насмехаться отец.

Забрать машину из дому мать не дала. Машина представлялась ей главным источником дохода семьи. Хотя старший сын был очень скуп и вырвать у него грош удавалось ценой долгих перебранок и скандалов, все же он был в доме основным кормильцем. Когда не было на хлеб, а отец домой возвращался «с козой» или «с городом в синагоге», молодому человеку, хотел он того или не хотел, приходилось сдаваться. И матери тогда казалось, что ее выручала машина.

— Не трогай машину! Ты же лишаешь меня куска хлеба, — плакала мать, обращаясь к сыну.

— Что ты собираешься с этой машиной делать? На что тебе машина?

— Как так — на что мне машина? Она же — мой источник пропитания! — Мать обняла машину, словно хотела собой защитить своего единственного кормильца. — Пока есть машина в доме, водится и грош в доме.

— А кто будет шить на ней?

— Кто, кто? — задумалась мать. — Ничего, найдется кому шить на ней. — Мать боялась думать об этом, но все уже знали, кто будет шить…

Видя, что сын затеял все не на шутку, изменился и Аншл — перестал насмехаться, а со всей серьезностью стал поучать сына, как тот должен вести себя на белом свете.

— Ты не думай, что Америка — это пустяк… По дороге в Америку переезжают через большой океан, через тот самый Великий океан. А Германия — это тоже не шуточки. Понимаешь? Ты будешь проезжать, сын мой, через большие государства… И когда наконец благополучно минуешь океан, достигнешь Америки и попадешь в «Кэсл-гортн»[60]…

Аншл считал себя многосведущим человеком. Когда-то он немного увлекался просветительством, читал светские книжки на древнееврейском языке. Он еще и сегодня любит заглянуть в «Гацфиро», которую получает местный меламед. И, считая себя докой в подобных делах, отец рассказывал сыну о путешествии в Америку, обо всех границах и городах, которые тому предстоит проехать, о кораблях в море-океане, об Америке и о «Кэсл-гортне», да так, словно сам там побывал.

— Главное — ни с кем не вступать в разговор, когда ты окажешься на той стороне границы, не бежать, а идти медленно, чтобы не было заметно, что ты чужой… Как только увидишь немца, скажи ему: «Гут морген, мейн герр». Немец — это хороший человек, и если ты ему скажешь: «Гут морген», он у тебя не спросит ни паспорта, ни чего-либо другого. Весь день до того, как взойдешь на корабль, ничего не ешь… Разве только лимон, но больше ничего. Когда же ты, с помощью всевышнего, прибудешь в Америку, — да, если, не дай бог, на море будет буря, ты в море не заглядывай, а ложись на живот, уткни лицо в подушку и повторяй стих из псалтыря, вообще все время, пока будешь находиться на корабле, читай книгу пророка Ионы, — так вот, если ты, благополучно миновав большой океан, прибудешь, с божьей помощью, в Америку, в «Кэсл-гортн», и американцы станут тебя спрашивать: «Нах вас зинд зи гекомен нах Америка», ты отвечай им: «Их бин гекомен арбайтн мит майне хенде». Еще скажи им: «У меня есть адрес к моему онклу», и они тебе ничего дурного не сделают. Американцы — прекрасные люди, и, кроме того, — богаты. Приезжающих к ним, в особенности евреев, они принимают с распростертыми объятьями…

Когда отец наказывал Шлойме-Хаиму, как ему вести себя, дети стояли вокруг, широко открыв глаза, дивясь всем незнакомым вещам, о которых говорил отец. К своему старшему брату они прониклись чувством страха, словно в его пиджаке уже таились ветры и великие бури того страшного моря, через которое ему предстоит ехать.

Аншл уселся за стол, послал за листком чистой бумаги и за новым пером. Увлажнив губами перо, обмакнул его в чернила и начал старательно выводить букву «П», первую букву слова «Почитаемому», которое крупным шрифтом открывало его письмо к дяде Пинхосу в Америку.

Отец долго, до пота, мудрил над письмом. В течение нескольких часов всем в доме пришлось ходить на цыпочках… Все перлы светской речи, все красоты слога, которые отец хранил в своей памяти еще с той поры, когда был женихом, привел он теперь в своем письме к дяде Пинхосу в Америку. Это письмо представляло собой такую дикую смесь еврейского с древнееврейским, что понадобился бы еще один «мудрец», чтобы разгадать все загадки и туманные намеки, которыми оно было пересыпано. Но когда письмо уже было готово и дело дошло до адреса, выяснилось, что отец не знает адреса американского дяди Пинхоса.

Он обыскал все ящики комода, перерыл старые письма, старые бумаги, многое нашлось среди этих старых бумаг, даже брачный контракт отца и матери, все, кроме адреса дяди Пинхоса. Но ведь письмо уже написано, а жаль, чтобы впустую пропало столько красивой риторики, — тогда отец просто по-еврейски написал на конверте: «К дяде Пинхосу в Америку» — и передал сыну со словами:

— Когда будешь в Нью-Йорке, спросишь, где живет дядя Пинхос, и тебе, конечно, скажут. Ведь это же все одно — что Америка, что Нью-Йорк.

Никто из детей, даже старший, Шлойме-Хаим, не знал, каким, собственно, образом этот самый Пинхос доводится им дядей — со стороны ли отца или со стороны матери.

Соре-Ривка ничего не наказывала сыну, и письма к дяде тоже не дала ему с собой — ей были чужды все эти затеи. Зато они вместе с Двойрой просиживали целые ночи и чинили молодому человеку рубахи, носки. И каждая рубаха, которую мать укладывала в сундучок сына, сопровождалась благословениями и увлажнялась слезами…

На исходе праздника отец вложил письмо «к дяде Пинхосу» вместе с деньгами в маленький нагрудный мешочек, который Двойреле сшила для брата, и повесил Шлойме-Хаиму на шею. Кроме того, отец дал сыну с собой пару филактерий, маленький молитвенник и взял с него клятву — никогда не забывать о том, что он еврей.

Напоследок мать постирала арбеканфес, надела на сына и наказала не снимать на протяжении всего пути, и тогда ничего худого с ним не приключится; еще положила она ему в карман завернутый в лоскуток бумаги ломоть хлеба с солью — талисман от сглаза. Юноша взял свой сундучок, отец с матерью проводили его к дороге, и когда повозка, направляющаяся с эмигрантами к месту сбора, прибыла, началось прощание.

Мать все время молчала, но когда сын стал целовать ее и сказал: «Счастливо оставаться, мама», — она разразилась горестным плачем.

— Дитя мое, не забывай меня!

— Не бойся, мама!

И повозка унесла его в темную глубину ночи…

Когда уехал Шлойме-Хаим, мать почувствовала себя так, точно лишилась правой руки. Только теперь обнаружилось, как дальновидна была она, отстояв машину. Как сын ни был скуп, он все же, когда по доброй воле, когда поневоле, бывал вынужден помочь матери иногда пятиалтынным, иногда двумя, — что говорить, в доме водилась копейка. Теперь же мать вовсе не знала, как свести концы с концами, и когда не было на хлеб, то не было и надежды — обратиться было не к кому. Машина стояла в доме, мать не давала ее трогать, но шить на ней пока некому было. В один из вечеров, после ужина, сидели отец с матерью, вели разговор о заработках, и мать стала плакаться;

— Как раньше ни худо было, но когда сын был здесь, я все же видела в глаза живую копейку. Каждый день перепадал мне свежий грош. Теперь может дойти до того, что мы таки совсем пропадем.

Тогда отец сказал:

— У тебя же в доме есть машина.

— Ну и что же, грызть мне ее, что ли? — спросила мать.

— Ведь Двойреле, не сглазить бы, взрослая девушка… Почему она должна чужим прислуживать, чужим отдавать свой труд и силы за пятиалтынный или два в неделю.

— Ты опять взялся за Двойреле, будто никого уже и на свете нет, кроме нее.

— А в самом деле — почему бы Двойреле не завести собственную мастерскую, почему ей век работать на других…

— Я не дам закабалить ребенка, с малых лет запрячь в ярмо. Знаю! Если я посажу ее за машину, она так и останется за ней сидеть.

— А теперь? Что она теперь делает — пляшет?

— Но ведь она же еще ребенок.

Ничто не помогло. Мать сама зазвала в дом Шмуела, агента по продаже швейных машин Зингера. И обменяла машину по прошивке обувных заготовок на швейную машину, условившись выплатить разницу в их стоимости по полтиннику в неделю. А со швеей расторгли контракт, и Двойреле забрали домой раньше условленного срока.

— Знаю, дитя мое, — сказала мать, усадив дочь за швейную машину, — знаю, что запрягаю тебя, как вола в плуг. Но разве есть у меня другой исход? Разве можно как-нибудь иначе делу помочь? Такова уж, вероятно, наша с тобой горькая участь.

Двойреле однако не понимала, почему мать так горюет над ней. Наоборот, девочке казалось, что она уже достаточно взрослая, чтобы работать самостоятельно, она даже была довольна этим.

— Мама, так лучше, буду сама себе хозяйкой, а не подручной у других.

Пятнадцать лет было Двойреле, когда она завела собственную мастерскую, чтобы у матери каждый день водилась «свежая копейка». Девочка была горда тем, что, как взрослая, помогает матери содержать дом. Мать, однако, только и делала, что плакалась:

— Доченька, у меня такое чувство, будто я хомут надела на твою молодую шею.

Мать и дочь были друг с другом так близки, точно обе составляли одно существо. С самого первого дня, когда Двойреле стала осмысливать окружающее, никто так не знал всех горестей матери, как это знала она, но помогала девочка матери не потому, что этого хотела, — она вовсе не считала себя преданным ребенком, — а потому, что в ней, точно так же, как в матери, жило чувство долга; этот долг словно явился и лег на ее юные плечи, когда она была еще малым ребенком. Поэтому Двойреле так удивляло, что мать только и делает что жалуется.

— Ты разве можешь найти иной выход из положения? Чем ты можешь себе помочь? — говорила она матери и складывала руки так, как это делала мать.

— Ты же девушка в возрасте… Было бы вполне достаточно, если бы ты заботилась о себе одной, — сказала мать.

Двойреле с минуту размышляла над этим. Вначале она не поняла маминых слов, а потом, когда догадалась, что мать имеет в виду, ее продолговатые щеки под черными вьющимися волосами покраснели.

— Мое время еще терпит… Рано еще заботиться обо мне…

Издавна, с той поры, когда Двойреле была еще совсем маленькой, мать делилась с ней своими заботами — больше некому было излить наболевшее сердце. Перечислить все тяготы, посоветоваться о чем-либо — только с Двойрой. С отцом она не могла говорить об этих вещах — тот всегда был занят тысячами разных планов. Каждый день приносил он с базара домой новый план: когда возникла «содовая вода», он закладывал заводик содовой воды, в другой раз нашел было компаньона, чтобы арендовать ветряную мельницу. И всякий раз, чтобы довести дело до конца, недоставало малости — «чуток с волосок». Однажды он купил было лотерейное дело, но, как всегда, все завершил тот самый «чуток с волосок»… Кроме всего, Аншл всегда был занят общинными делами. Никто в городе не принимал такого горячего участия в общинных делах, как Аншл, никого так не волновало, как Аншла, — хасид ли, миснагед ли новоизбранный резник, литвак ли кантор, штудирует ли ребе задание с ешиботниками после обеда или же спит, как барин… А главное, отец ведь, шутка ли, чтец торы в синагоге; что было самой большой отрадой матери. Поэтому отец всем своим затеям находил обоснование. Что бы мать ему ни сказала, он на все имел объяснение, а если объяснения все же не оказывалось, он откладывал дело до завершения одного из своих гениальных планов: «Дай только мне, жена моя, осуществить мой план, и будут у тебя деньги на субботу, дрова на зиму — все у тебя будет».

Но матери надо же было с кем-нибудь держать совет, вот и втянула она Двойреле с самых малых лет во все свои невзгоды. Мать понимала, что поступает нехорошо, и ночью, когда заботы не давали ей уснуть, одной из ее мучительнейших забот была сама Двойреле: «Что я мучаю этого ребенка? Зачем я на нее взваливаю мои несчастья?» И все же Двойреле была единственным в доме человеком, с которым мать могла поговорить.

Теперь, когда Двойреле стала «кормильцем», она стала и первой советчицей матери, и по поводу всего, что делалось в доме, мать обращалась к ней.

— Что делать, дитя мое, с Иойне-Гдалье? Ведь ребе опять отослал его из хедера домой.

И Двойреле откладывает иголку с ниткой, складывает руки так, как это делает мать, и с минуту размышляет.

— Может, вынешь из горшка два пятиалтынных и отошлешь ему пока…

— А как быть с одеждой к празднику для отца? Ведь я же отрываю от себя каждую копейку, отказываю себе во всем, чтобы справить отцу кафтан, пусть хоть не шерстяной. Я сгораю от стыда, когда и в субботу и в праздник вижу его поднимающимся на амвон в своем будничном рваном кафтане.

— Вот я управлюсь с рубахами для Лееле — будут деньги, и ты положишь назад эти два пятиалтынных.

Но вскоре совершенно неожиданно для матери в дом начал поступать новый доход. Мойшеле Бык, который еще совсем недавно учился в хедере, стал зарабатывать и приносить матери свой заработок. Это было так неожиданно, что мать не могла поверить, — Мойшеле был на два года моложе Двойреле (дети, родившиеся между Двойреле и Мойшеле, были хилыми и умерли в грудном возрасте — между одним и другим выжившими у матери были один или двое, которым не понравилась квартира, богом уготованная им у Аншла, и они вернулись назад, к своему отцу небесному). Кличку Мойшеле Бык дал ему отец за то, что он не хотел учиться. Не помогли тумаки, свирепые окрики, — мальчик обладал «бычьей» головой и никоим образом не хотел воспринять то, что ему втолковывал ребе, из чего отец сделал вывод, что он пошел в родню с маминой стороны, что он весь в Жохлинских. Еще учась в хедере, Мойшеле Бык проявлял купеческие наклонности — всегда что-нибудь покупал и продавал соученикам, вечно чем-то торговал. Покупал ножик за двадцать копеек и «спускал» его в лотерее: продавал сто билетиков — по копейке билетик. Покончив с ножиком, он устраивал лотерею на кошелек, на пару перчаток. Став постарше, он покупал табак, гильзы и продавал папиросы домашней набивки. Ежегодно в праздник пурим он собирал труппу комедиантов и устраивал представления во время традиционных трапез в еврейских домах. Накануне пасхи он уносил собранный в еврейских домах хомец[61] и сжигал, получая за свой труд по два гроша с дома. В пятидесятницу[62] доставал пару тележек, выезжал к Затону, нарезал камыша на свистульки и продавал в городе. В кущи[63] торговал хвоей, в Гойшано-рабо — ивовыми ветками. Каждый сезон Мойшеле чем-нибудь торговал. Летом охранял на берегу реки одежду сынков состоятельных хозяев, пока те купались, зимой продавал бумажные фонари собственного изготовления.

До тринадцати лет Мойшеле из страха перед отцом посещал хедер, корпел над Талмудом в синагоге. Но как только парень стал накладывать филактерии, он объявил «великую революцию» — дал отцу почувствовать свою независимость, повел себя самостоятельно и перестал заниматься в синагоге.

Он слонялся по рынку, как это делали другие торгаши, вертелся возле кондитерской, где останавливались приезжавшие в город помещики. Парень первым оказывался на возу приезжего крестьянина, рылся в соломе, находил все, что тот привез для продажи в город. Если были яйца — он одним броском оказывался у торговца с яйцами, если было зерно — он другим броском оказывался у зерноторговца, первым спеша известить их, за что получал определенную мзду.

Потом, когда парень сколотил немного денег, он сам стал скупать на базаре для продажи — когда яйца, когда масло, когда кур.

В один прекрасный летний день юнец принес домой с ярмарки яйца.

— На, мама, — сказал он, — тут тебе полтора десятка яиц.

Соре-Ривка взглянула и своим глазам не поверила. И первую минуту она побледнела и чуть не упала в обморок — подумала, что сын, упаси господи, стащил это с крестьянского воза.

— Мойше, — спасите, силы небесные! — что ты наделал? Вон из моего дома! Этот — мальчишка на меня беду накличет…

— Что ты раскричалась? Я закупил для торговца яйцами Лейзера партию яиц и заработал на этом пятнадцать штук. Сходи спроси его.

Соре-Ривка надела платок и вышла на рынок разыскать торговца яйцами Лейзера. Убедившись, что сын не обманул ее, она, счастливая, приняла яйца.

И мальчик каждый раз в базарные дни стал приносить что-нибудь домой — иногда яйца, иногда кусок масла, а иногда, в пятницу, курчонка, что было для матери большой поддержкой.

Но юнец вскоре шагнул дальше, стал торговать «по-настоящему» — из досок сбил себе ларек и в дни ярмарок торговал чем случалось — остатками лент, тесьмы, лежалым товаром. Всем торговал парень. То он был мануфактурщиком, то — зерноторговцем. Немного прошло времени, и юнец стал своими заработками покрывать половину домашних расходов, а в городе его зачислили в «купцы».

Аншл, считавший себя купцом, каких на свете мало, но которому «не везет», видя, как сын зарабатывает, превзойдя его в коммерции, не мог взять в толк, что тут происходит.

— Полюбуйтесь только на моего купца! Посмотрите только, кто теперь торгует! — говорил отец, когда во время еды все собирались за столом, и показывал на красноволосого юнца с усыпанным веснушками лицом, сидевшего рядом с матерью и находившегося под ее защитой. — Посмотрите, посмотрите! Ну и время настало.

— А какая разница? Пусть он не купец! — отвечала мать. — Лучше не быть купцом и зарабатывать, чем быть купцом и не зарабатывать.

Отец откладывает в сторону ложку и отодвигает миску.

— Что ты сказала?

Матери тотчас становится жаль, что обидела своего Аншла, до боли в сердце жаль, она хочет исправить свою оплошность, но не знает как и молчит.

— Значит, ты считаешь, что он больший купец, нежели я, потому что он зарабатывает, а я не зарабатываю? Это ты хотела сказать, а? — принимается отец истолковывать слова матери.

— Горе мое, боже меня сохрани, кто тебя равняет с ним? Ты же во всяком деле знаток. А что он такое? Что? Невежда!

И со вздохом наливает она в тарелку Мойшеле еще половник супу.

— Конечно, лучше бы ты сидел над Писанием в синагоге — этим ты бы облагодетельствовал меня больше, чем всеми твоими заработками…

Отец в знак примирения принимается за еду.

— Зато ты, дитя мое, — говорит мать юному обладателю выдающихся способностей и приверженному к ученью Иойне-Гдалье, подкладывая в его тарелку выловленный из супа кусок мяса, — ты, дитя мое, иди лучше дорогой своего отца, а не брата.

И вот оно грянуло, великое счастье.

Из Америки от старшего сына пришло письмо с доброй вестью.

До этого уже было одно письмо, написанное им, как только он прибыл в Америку. «Дорогой отец, дорогая мать, — писал он, — я миновал страшный океан и благополучно прибыл в Америку». И еще писал он тогда: «Все, что ты, отец, рассказывал про море-океан, ничто против настоящего океана. Меня вместе со всеми попутчиками загнали в какой-то погреб, где я четырнадцать дней лежал, обернув лицо одеялом, и не знал — жив я еще или мертв. Касательно же немца, которому я, как ты меня учил, должен был по прибытии на ту сторону границы сказать: „Гут морген“, пишу тебе, что никакого немца я в глаза не видел. После того как фурман Хаим ночью перевез нас через границу, меня со всеми остальными заперли в вагон и, как арестантов, отправили к пароходу, так что я ни на одной станции не мог сойти, чтобы увидеть хоть какого-нибудь немца».

Отец диву давался — чтобы немец такое проделал. Ведь немец же прекрасный человек… И всю вину свалил он на сына. «Конечно, когда они увидели перед собой такого растяпу… Хотелось бы посмотреть, — будь я там, — как бы они меня заперли в вагоне», — сказал отец.

После этого письмеца парень замолк и долгие месяцы не давал о себе знать. Соре-Ривка уже думала, что ее сын, не дай бог, пропал. Ко всем ее несчастьям прибавилась еще одна беда, и она не спала целыми ночами.

— Аншл, — стонала она ночью в кровати, — что могло случиться с нашим сыном? Страх сидит у меня в сердце. Взяли мы родное дитя и услали за далекие моря. Аншл, боюсь, не пропал бы наш сын в чужих государствах.

— Проматывает, вероятно, до последнего гроша все, что зарабатывает. Всегда был гулякой и останется гулякой, — в ответ пророчил отец.

Шли месяцы за месяцами. Незадолго до пасхи (пасха всегда была для семьи Аншла счастливым праздником — всякие славные чудеса случались с семейством Аншла именно в пасху) от сына из Америки прибыло письмо, в которое была вложена его фотография, а с ней денежный перевод на двадцать пять рублей. Соре-Ривка любовалась на фотографию и не верила глазам. «Неужели это мой сын?» — спрашивала она себя. Парень глядел с фотографии как живой, на нем был короткий пиджак, золотая цепь висела на жилете. «Раз есть у него золотая цепь, непременно есть и золотые часы, — сделал вывод Аншл, — ибо кто это носит цепь без часов?» Стоит парень возле большой цветочной вазы, а рядом — приготовленный к чаепитию столик со всякой вкусной снедью, но главное — на нем нет шапки. В письме писал он вот что:

«Дорогая мама, не думай, что я про тебя забыл. Как мать не может забыть свое дитя, точно так же дитя не может забыть родившую его мать». Над этими строками письма Соре-Ривка залилась слезами, как в день девятого аба[64]. Аншл успокоил ее окриком:

— Дай же читать, потом будешь плакать.

«Я не писал вам потому, что не о чем было писать. Я очень многое пережил в Америке. Если бы все моря были чернилами, все леса перьями, а небеса бумагой, я не смог бы вам описать всего, что я пережил в Америке…»

— Конечно, взяли родное дитя и забросили на край света. — Соре-Ривка снова разразилась слезами.

— Перестанешь когда-нибудь? Дай читать! — кричал Аншл.

«Но, слава богу, все уже позади, — писал сын далее, — и я могу писать вам обо всем на радостях. Я не писал до сих пор, потому что не хотел ограничиться одними ничем не сдобренными словами…» Тут следовал многозначительный ряд точек, на котором Аншл остановился.

— Понимаешь, что он имеет в виду… Он не хотел ограничиться одними ничем не сдобренными словами. Соре, Америка сделает этого парня человеком.

«А теперь, дорогой отец, опишу тебе все, что я тут проделал. Во-первых, когда я прибыл в Америку и стал справляться про дядю Пинхоса, выяснилось, что никто не знает, кто он такой, этот дядя Пинхос. Я наведывался у земляков, дни и недели тратил на поиски какого-то дяди Пинхоса, про которого никто тут ничего не знает. Лучше бы ты не давал мне этого письма к „дяде Пинхосу“, не ломал бы я себе голову, не терял времени на розыски, не тревожил зря людей, а пошел бы сразу работать».

— Конечно, пошли дурака на ярмарку, — проговорил отец.

Судя по началу письма, по «морям чернил и лесам перьев», можно было подумать, что парень пережил бог весть что. А свелось все к тому, что он одну неделю ночевал у одного земляка, другую неделю — у другого земляка. Третий земляк повел его на кожевенный завод и устроил на работу. Теперь он живет у четвертого земляка, которому платит доллар в неделю за «жалкую койку» только на ночь.

— Понимаешь, жена моя, два рубля в неделю только за ночлег, ибо надобно тебе знать, что ихний рубль — это наших два, — объяснял Аншл жене.

— Вероятно, у него другого выхода не было, — оправдывала сына мать.

Далее парень утешал их, сообщал, что зарабатывает, благодарение господу, недурно, но сколько зарабатывает, не написал. Зато он обещал матери: «Не бойся, мама, никогда про тебя не забуду. Днем и ночью думаю о тебе».

— Пошли ему бог здоровья и долгой жизни. — Мать тихо вытирала передником глаза.

«Я озабочен будущим, — писал он, — во-первых, думаю о Двойреле. Что она высидит в нашем убогом доме? Девушки здесь неплохо зарабатывают, на долю некоторых выпадает большое счастье… Такая девушка, как Двойра, здесь может найти свое счастье. Тут девушке не нужно приданого, тут все шиворот-навыворот — приданое дает жених, а не невеста. Вполне может представиться счастливое сватовство, потому что здесь высоко ценят порядочных девушек, местные — очень легкомысленны».

Аншл прервал чтение и перевел дыхание.

— Я же тебе всегда толковал, — проговорил он, — почему мы сидим тут? На белом свете есть Америка, а мы сидим тут.

— Читай дальше, — просила теперь Соре-Ривка.

«И остальные наши мальчики могут здесь стать людьми. Дети тут зарабатывают и приносят свой заработок в дом. Может пристроиться и отец, потому что синагогальных чтецов здесь ищут днем с огнем, никто тут толком читать тору не умеет…»

«Итак, дорогая мама, — заканчивал сын свое письмо, — не беспокойся, бог поможет, и мы увидимся на радостях. Тебе не придется мучиться, работать, голова твоя не будет сохнуть от забот о нас. Тут дети работают на матерей — ты будешь сидеть в палере[65] на ракен-чере[66], и дети будут работать на тебя, а не ты на детей».

Соре-Ривка не знала, что такое «палер» и «ракен-чер», но, представив себе, что это очень хорошие вещи, залилась новым потоком слез. Но это уже были слезы радости.

Впервые в жизни ее успокаивают, обещают бестревожную жизнь, жизнь без забот. Родное дитя из Америки утешает ее — разве это не награда за долгие годы нужды и лишений?..

Соре-Ривка никогда не подозревала, что у нее сохнет голова от забот. Ради кого она все это делает? Ради своих детей! Как же можно сказать, что она работает тяжело, если это для ее родных детей. А вот ее собственный сын говорит такое и сулит ей покой…

«Дитя мое, пусть бог утешит тебя так, как ты утешил меня своими добрыми словами», — это Аншл был вынужден написать в ответном письме сыну от имени матери. Он ни за что не хотел эту фразу написать, пререкался с женой, утверждал, что в Америке будут смеяться над ней, что «она говорит, как глупая женщина». Но Соре-Ривка никоим образом не хотела согласиться с ним, и он был вынужден написать только так, слово в слово…

— А как же я должна говорить иначе? Не как женщина? Я ведь женщина! — говорила она.

Можно представить себе, какой переворот произвело письмо сына в семье Аншла. Уже одно то, что парень прислал деньги, вызвало бурю в городе. Везде только и говорили о счастье, которое привалило Аншлу. И Аншл соответственно с этим вел себя. Он не говорил ни о чем другом, как только о «своей Америке». В синагоге он расписывал, как Америка выглядит, расписывал со всеми подробностями и так дотошно, словно сам был там и сам все видел. «У нас в Америке, — говорил он, — это же самое делают иначе». Держал он себя точно гость, собирающийся пробыть здесь недолго. А когда с ним заговаривали о каком-нибудь городском деле, сообщали, к примеру, что хасиды привезли в город своего резника, он отвечал:

— Почему это должно меня интересовать? Я уже человек не местный. Я уже в дороге…

На эту пасху Соре-Ривка не только детей одела «с головы до ног», не только заказала новый костюм для Аншла, но и впервые за все время своего замужества позволила себе купить новый парик, сшить пару ботинок. А соседкам в женской синагоге она сказала:

— Раз муж не может купить мне ботинок, бог дал мне сына. Когда сын был дома, он мне здесь справлял ботинки, а теперь, когда сын в Америке, он присылает мне ботинки из Америки.

В этот праздник молящиеся небольшой синагоги слушали совсем иное, необычайное чтение торы. Никогда голос Аншла не звучал так, как в этот праздник. Он, с словно птица, заливался трелями, тянул каждую ноту, старательно выпевал каждое слово… Лицо Соре-Ривки и женской синагоге совсем по-особому светилось, ее глаза впервые сияли, лоб блестел из-под нового парика. Она слушала сладкий голос Аншла, и слезы стояли у нее в глазах. «Боже, за что я удостоилась такого?..» — думала она, считая себя счастливейшей на свете… И все женщины завидовали ей.

Когда Двойра стала самостоятельно работать в собственной мастерской, она начала встречаться с молодыми людьми, рабочими. Один из них нравился ей больше других. Его имя было Генех.

И так как Двойра к нему очень привязалась и так как он оказал на нее большое влияние, что позднее проявилось в ее характере, мы напишем о нем подробно, хотя его жизнеописание не имеет прямого отношения к нашему повествованию.

Будучи маленьким ребенком, Генех спал в одной кровати с матерью. Два других братика тоже спали в этой кровати. В холодную зимнюю ночь, когда в доме не хватало теплых вещей, чтобы каждому укрыться, детишки от мала до велика залезали к матери в кровать, вытаскивались все старые, отслужившие свой век кафтаны и рваные одеяла, чтобы ими накрыться. Но все старые, отслужившие свой век кафтаны и рваные одеяла не обогревали так, как обогревал отцовский тулуп — свадебный подарок, полученный им от будущей жены, когда она шла с ним под венец. И хотя тулуп уже вытерся, а воротник, который некогда так красиво поблескивал и извивался, словно живой зверь, теперь облез, поблек, был мертв, — тем не менее, когда накрывались тулупом, в кровати появлялось такое тепло, что его хватало на всю семью, которая, скорчившись, «рученьки и ноженьки сплетя», сбивалась под ним. Когда же его снимали с кровати, всем казалось, что убирали единственную защиту от холода, все себя чувствовали так, точно лежали голыми на дворе. Этот тулуп будто нес в себе тепло отцовской преданности.

Отец, звали его Гдалье, усердно изучал священные книги и слыл большим их знатоком. Зимой по утрам сидел он за столом и вникал в Талмуд при свете керосиновой лампы. Огромная тень его простиралась по стене и поглощала половину комнаты. Голос звучал скорбно, монотонно, отдавался в комнате так, словно шел откуда-то издалека. В доме было холодно. Ночь хотела проникнуть сюда сквозь стекло и не могла, потому что стекла были плотно окованы ледяными цветами.

Сидит он, отец, в легкой рваной летней одежонке, раскачивается, как маятник, над фолиантом, и вместе с ним качается его тень на стене. Мать знает — он сидит дома, вместо того чтобы пойти в протопленную синагогу, потому что не хочет снять тулуп с кровати. Мать окликает его и наконец, сбросив тулуп с кровати, требует:

— Что ты сидишь дома в холоде? В синагоге же тепло!

Отец не отвечает. Хасид Гдалье молчалив, без надобности не говорит лишнего слова. Он остается сидеть и продолжает смотреть в лежащий перед ним фолиант, словно живет он не в наше тяжелое время и находится не в холодной комнате, а греется под лучами горячего солнца тех жарких стран, в которых пребывает мыслями…

Маленький Генех лежит вместе с матерью под тулупом, поглядывая оттуда на отца черными блестящими детскими глазенками. Тень отца на стене видит он гораздо отчетливей, чем самого отца. Эта тень внушает ему глубокое благоговение. Вся лачуга наполняется словами священной книги, которую читает отец. Исчезает холодная убогая кровать, в которой сбились бедные дети. В полумгле под отсветом керосиновой лампы кровать превращается в страшную гору, гору человеческих голов… Каждый поломанный стул начинает оживать. Висящие на стуле брюки, платье, ботинки, горшки, утварь оборачиваются живыми чудищами, дикими конями, скотиной, зверьми, птицами. Все живет, во всем живая душа. Это оборотни, собравшиеся сюда слушать чтение торы, дабы найти себе через это вызволение от заклятья, вернуть себе свое прежнее обличье…

Генех лежит возле матери… Он, мальчик десяти лет, уже изучающий Талмуд, чью головенку все хвалят, он лежит возле матери, как девчонка. Десятилетний мальчуган решает покинуть мамину кровать. Чтобы пройти испытание и победить ангела-искусителя, убеждающего остаться в кровати, он высовывает на холод свои голые ножки, выскакивает из кровати, натягивает рваные штанишки, рубашку, арбеканфес. Напрасно мать кричит: «Генех, ты же простудишься! Что ты делаешь, Генехл?» Генех, как и отец, не отвечает ни звуком. Даже отец прерывает на минуту свои занятия и произносит как бы про себя:

— Еще рано, вернись в кровать. Вода замерзла…

Генех отвечает отцу уклончиво:

— Я не хочу спать.

Генех подходит к воде, приготовленной для отца. Вода замерзла, и нечем совершить утреннее омовение рук. Вспоминает он, что в таком случае делает отец. Генех берет секач, отрубает кусок льда и перебрасывает его из ладони в ладонь. Лед обжигает, как горящий уголь, под ногтями жжет, как от крутого кипятка. Генех трет этим куском льда руки.

— Гдалье, посмотри, что вытворяет сынок! — кричит мать из кровати.

Гдалье знает, что мальчуган делает, и молчит, считая, что мальчик поступает хорошо.

Через несколько минут на стене уже качаются две тени: одна — большая, широкая, крупноголовая, с окладистой бородой, качается равномерно, не спеша, как маятник, а другая — юная, торопливая, словно ручеек, качается неистово. И два голоса слышатся: один — ровный, скорбный, приглушенный, точно чей-то далекий отголосок, другой — беспокойный, нетерпеливый, молодой голосок…

Знакомство Генеха и Двойры произошло в прекрасный субботний день после обеда в фруктовом саду у Итл. Это была чудесная суббота, суббота в месяце тамуз[70].

Светило солнце, на деревьях зрели яблоки, груши; крыжовник и смородина уже поспели, сливы еще были зелены, а вишен уже не было. Юноши местечка с книгами под мышкой гуляли по одной аллее, а девушки в выглаженных сатиновых платьицах, с книгами под мышкой гуляли по другой аллее. Возле легкого шалаша под разросшейся грушей эти аллеи пересекались, и всякий раз случалось так, что на этом месте парни и девушки встречались. При первой встрече состоялся только безмолвный обмен взглядами. При второй встрече один из парней засмеялся, девушки ответили пронзительным визгом и быстро пробежали мимо. При третьей встрече один смелый парень бросил девушкам слова: «Красные вишни падают с деревьев», на что смелая девушка бросила в ответ: «Зеленые яблоки — кислятина», При четвертой же встрече заготовщик Лейбуш, который прожил полгода в Лодзи и уже знал, как следует обходиться с девушками, остановил парней и начал «представлять» девушкам тех, с кем они еще не были знакомы.

Генех Липский, со своей стороны, представил заготовщика Лейбуша.

Двойру Злотник представила чулочница Ханеле, уже знакомая с этими юношами.

Двойре было тогда шестнадцать лет. То, что она была швеей, работавшей самостоятельно у себя дома, создавало ей «общественное положение». Старшие девушки дружили с ней. Несмотря на свои шестнадцать лет, Двойреле, с самого детства несшая тяжелый груз на юных плечах, выглядела не старше, чем тогда, когда мы с ней встретились в первый раз. Она стала только выше ростом, но выглядела ребенком, который рано стал все понимать. Напрасно мать пыталась заплести ее дикие курчавые волосы в две косы. Не помогли даже два красных шелковых банта, которые мать вплетала в эти косы. Волосы, которые накануне были помыты в бадье с горячей водой, сегодня растрепались и, как молодая трава, как нежные шелковистые растения, рассыпались по ее лицу, закрывая лоб, глаза. Двойреле движением головы приходилось откидывать их с лица. Она для своего возраста была мала ростом и напоминала ребенка, притворяющегося взрослым…

С тех пор как старший брат стал присылать деньги из Америки, а Мойшеле Бык приносить в дом свои заработки, мать стала наряжать Двойру. «Она ведь девушка», — толковала мать Аншлу. И у Двойреле были нарядные ботинки на ногах и — чудо из чудес — новое нарядное шерстяное платье, сшитое «по последней моде», с высоким подкладышем сзади и гладким лифом.

Впервые в жизни Двойра познакомилась с молодым человеком. Собственно, этих молодых людей она знала давно — кто с кем не знался в этом маленьком местечке! Но впервые в жизни она была «представлена» молодому человеку и не знала, что делать, что сказать. Она стала бледна как мел, в висках у нее стучало, две синие жилки напряглись на шее и проступили сквозь тонкую смуглую кожу, сердце билось так, что его удары можно было расслышать… Потом она покраснела, потом снова побледнела и, наконец вспомнив, что на ней новое субботнее платье, сшитое «по последней моде», понадеялась на свой наряд и успокоилась.

Еще больше, чем она, растерялся Генех Липский. Он, который был таким «деятелем» среди юношей, что они боялись рот раскрыть в его присутствии, — ведь Генех все знал лучше всех, — совершенно терялся в обществе девушек. Он не мог смотреть девушке прямо в лицо, взгляд его устремлялся вниз, и говорил он так, точно «мышкам на ушко тайну поверял». Большерукий, с длинной вытянутой шеей, стоял он, как и она, покрасневший, помертвевший, и глупо улыбался.

Сначала все, и молодые люди и девушки, шли вместе, а заготовщик Лейбл с чулочницей Ханой вели разговор за всех. Понемногу от общества стали отделяться пары, у каждого оказалась своя «симпатия», и молодежь разошлась по разным дорожкам. Остались на месте только Генех и Двойреле — они в «обществе» друг друга оказались в первый раз и еще не знали, как им себя вести.

Долгое время безмолвно ходили они по аллеям, у обоих учащенно бились сердца, оба глядели куда-то в сторону, и оба не знали, о чем заговорить. Дух Двойреле поддерживало ее новое платье, новые башмаки, а дух Генеха — гуттаперчевый воротничок, впервые надетый им ради субботней прогулки в саду…

Проходя мимо яблони, густо покрытой плодами, они нечаянно тряхнули ее, с дерева сорвалось и упало к их ногам румяное спелое яблоко. Генех поднял яблоко, некоторое время держал в руке, словно не зная, как с ним поступить, и вдруг, не выговорив ни слова, подал его Двойреле.

Девушка испугалась — она стеснялась взять яблоко, но и боялась отказаться от него. Чтобы не показаться провинциалкой, она без единого слова взяла яблоко и держала в руке, не зная, что с ним делать.

— Двойра, мне очень хотелось бы встретиться с вами наедине, — сказал Генех, глядя при этом куда-то в сторону.

— Зачем наедине? — спросила Двойреле, не понимая, куда он клонит.

— Мне хотелось бы встретиться с вами отдельно от всех, чтобы никого не было.

Двойреле молчала.

— Мне нужно кое о чем с вами переговорить, — добавил он спустя некоторое время.

— Почему бы и нет? Мы можем встретиться, — ответила Двойреле с забившимся сердцем.

Оба молчали, словно совершили что-то предосудительное. Первой, напомнившей о «рандеву», была Двойреле.

— Где же мы встретимся? — сказала она.

— Мы встретимся у старой мельницы… Я там буду вас ждать.

Двойра не ответила. В это время подошла подруга и спросила:

— О чем вы беседуете? Секрет? О, прошу прощения.

— Нет, совсем не секрет. Мы ни о чем особенном не говорили, — оправдывалась Двойра.

Весь дальнейший путь они все, молодые люди и девушки, снова шли вместе. Чулочница затянула песню, и Генех с Двойрой не имели возможности договориться. Но когда достигли аллеи, где молодежь стала расходиться, и все, по обыкновению, подали друг другу руку, а Генех, в свою очередь, тоже протянул руку Двойреле, опять-таки она первая напомнила о встрече.

— Да, — проговорила она так неожиданно и странно, что это «да» потом долго-долго звучало в ушах Генеха как нечто необыкновенное. Ему казалось, что в этом «да» таилось так много красоты, так много обаяния, так много, что этого не выразить словами.

«Она сказала „да“», — повторял Генех про себя на тысячу ладов.

«Она сказала „да“», — Генех козленком прыгал по переулкам; будь это в его силах, он землю схватил бы и целовал… Ой, если бы он мог кому-нибудь рассказать…

Оба они не спали в эту ночь. У Двойры было спрятано зеркальце, и теперь она его терла, протирала и, когда никто не видел, смотрелась в него. Свои распущенные вьющиеся волосы девочка заплела косой и, чтобы они не расплелись прежде, чем она уляжется спать, туго перевязала красным бантом.

Генех перед тем, как лечь спать, стирал свой гуттаперчевый воротничок.

Назавтра Двойреле пришлось трижды распарывать криво простроченные швы сорочки из приданого Хане-Рейзл. Мать весь день твердила, что ее дочь кто-то сглазил, не приведи господи, — щеки у нее пылают, и выглядит она так, будто у нее жар. Он заметил уже давно, заявил отец, что девушке вроде нездоровится.

— Мне уже давно показалось, что с девочкой неладно, но не говорил…

— Аншл, ты меня пугаешь. Что тебе показалось, что? — спрашивает Соре-Ривка.

— Она бродит, точно в нее вселился нечистый дух.

— Молчи уж лучше, молчи… Недругам нашим пристало говорить такое…

Когда наступил вечер, Двойреле впилась глазами в домашнее зеркало, которым служило стекло в дверце шкафика, занавешенное изнутри маминой черной кофточкой (изобретение Мойшеле Быка!), неотрывно смотрелась в него, заплетала волосы косой, вплетала в косу новую красную ленту. И, как нарочно, матери захотелось узнать: «Что за причина особенная? Чем отличается сегодняшний день?» Счастье, что отца дома не было — он ушел к вечерней молитве в синагогу. Двойреле надела праздничную кофточку и вышла, гулять.

— На аллею, — сообщила она.

У шлагбаума на дороге, ведущей к мельнице, Генех уже ждал ее. На нем был свежевыстиранный гуттаперчевый воротничок с прихотливо завязанным бантом. В руках у него была бог весть где раздобытая тросточка от зонтика, и он молодцевато помахивал ею.

Заметив ее приближение, он решительно застегнул свой распахнутый кафтан, движением руки задвинул пейсы за уши, франтовато повел тросточкой и порывисто кинулся ей навстречу. Подбежав к ней, он вдруг остановился и стал улыбаться.

— Двойреле, — сказал он и запнулся.

Она не ответила.

До рощи шли молча. Подойдя к водяной мельнице, они уселись на старое бревно. Девушка заговорила первая.

— Зачем вы позвали меня? — спросила она с притворной досадой.

— Ни за чем, — улыбнулся он.

— Почему вы меня позвали? — спросила она снова.

— Просто так.

— Разве можно позвать просто так? — сказала она.

— Я хотел прочитать вам кое-что, — проговорил наконец Генех.

— Что вы хотели мне прочитать?

— Стихотворение.

— Стихотворение? — переспросила Двойра.

— Да, красивое стихотворение нового поэта.

— Прочитайте мне.

Генех вынул стихотворение, напечатанное в полученном им новом еврейском сборнике. В этом стихотворении говорилось о весне, о мае, символизировавших Свободу. При чтении стихотворения Генех воодушевился и почувствовал себя свободней.

— Вы понимаете, что поэт подразумевает под весной?

— Нет, не понимаю…

— Он имеет в виду не просто весну, а свободу — люди сбросят с себя цепи рабства и станут свободны… Когда минет «зима» и наступит «весна», воды освободятся от «льда». Понимаете вы, что поэт под этим подразумевает?

— Нет, — мотнула головой Двойреле.

— Он говорит о том времени, когда люди сбросят с себя цепи, надетые на них тиранами; когда они освободятся от рабского гнета, тогда придет «весна» и вечная свобода будет сиять над миром. Теперь вы понимаете?

— Да, — кивнула головой Двойреле.

Он вдруг перестал читать и задумался.

— О чем вы думаете? — спросила она.

— Ни о чем… А знаете ли вы, зачем я вас сюда позвал? — спросил он вдруг.

— Нет, — покачала головой Двойреле, страшась того, что Генех хочет ей сказать.

Но Генех ничего не говорил.

— Почему же вы мне этого не скажете?

— Еще не время… Пока не могу еще сказать, — уклонился Генех, — это очень серьезная вещь, это дело жизни и смерти.

Эти слова испугали Двойреле, она стала серьезна. Вместе с тем ее радовало, что Генех собирается говорить с ней о такой вещи, которая «дело жизни и смерти», но спросить, о чем же хочет он с ней говорить, она не отважилась.

Долгое время они оба молчали. Ночь спускалась медленно и тихо. Из леса потянулась и поплыла завеса мглы, обволакивая облака, солнце ушло в какой-то чужой край, последние остатки багрянца потонули в синей реке, залившей половину неба.-На мир сошла благодатная печаль…

Долго сидели они оба и смотрели, как синяя река на небе поглощает каждое светлое облачко, как с минуты на минуту становится все темнее и темнее.

Они между собой не говорили и не глядели друг на друга. Когда же оба наконец поднялись, чтобы вернуться назад в город, они поймали себя на том, что держатся за руки…

Для Двойры началась новая жизнь, жизнь, полная смутных ожиданий. В ее молодой крови расцвело нечто такое, чего она еще не знала, вокруг ее души развертывались голубые полотнища снов, еще неведомых снов… Она сидела у швейной машины, строчила сорочки для невест, для рожениц, и в каждый стежок вплеталась ее мечта, ее желание…

Вечером, одевшись, чтобы выйти «прогуляться по аллеям», как девушка говорила матери, она уходила к шлагбауму. Там с тросточкой в руке, всякий раз с новой книгой под мышкой, он уже дожидался ее, со смущенной улыбкой спешил ей навстречу и в растерянности останавливался. Притихшие, подходили они к бревну у старой, скрытой тополями, водяной мельницы.

Каждая их встреча была новой песней. Каждый раз, когда они молча, с взволнованно бьющимися сердцами подходили к мельнице, творилось новое чудо любви, вновь и вновь становились они женихом и невестой…

Разговоров они не вели. Подойдя к колоде, Генех смущенно вынимал книжку из-за пазухи и спрашивал:

— Двойра, хотите кое-что послушать?

— Да, — отвечала она.

И Генех начинал читать вслух, все разъяснял ей, растолковывал. Юноша жил в мире книг, и, когда он углублялся в чтение, оживал, переставал стесняться, и все, что хотел ей сказать, говорил, будто вычитывая из книжек…

Двойра и понимала и не понимала его, но разве так важно было понимать? Для нее книжки Генеха были тем же, чем была священная тора для ее матери, она смотрела на него с гордостью и уважением. Девушка испытывала великое благоговение перед Генехом, была благодарна ему за каждое слово, обращенное к ней, за то, что он ходит с ней, читает ей. Она не понимала, почему он это делает.

Генех с его книжками был для Двойры тем же, чем был для ее матери читающий тору отец.

Возле мельницы в один из вечеров, после чтения какой-то книги, Генех пришел в хорошее настроение и сказал ей:

— Двойра, я хотел бы с вами поговорить об очень важной и серьезной вещи. Я уже давно собирался сказать, но не знал, должен ли я… Мне неизвестно — хотите ли вы… Говорить ли мне?

— Ну, что ж, извольте говорить. — У нее забилось сердце.

— Не думайте, что жизнь — это легкое дело. Жизнь — это серьезная вещь. У каждого должен быть в жизни долг, и этот долг он должен выполнить. Понимаете ли вы меня?

— Да, — кивнула она головой, хотя не поняла.

— Хотели бы вы взять на себя этот долг? Но так, чтобы никто вас не неволил, а по собственному доброму желанию.

— Что за долг? — спросила она.

— Долг перед священным делом.

— А что такое «священное дело»? — спросила она.

— Священное дело — это революция.

— Революция? — испуганно спросила Двойреле.

— Да, — уверенно ответил Генех, и вся его юношеская робость исчезла, — свобода, великая свобода для всех людей — это священное дело.

От значительности этих слов Двойреле потеряла дар речи. Она смотрела своими большими глазами на Генеха, и вся искренность детской души сосредоточилась в этом взгляде. От страха и строгой серьезности она не могла заговорить.

— Хотите ли вы тоже, как мы все, взять на себя этот долг перед священным делом, долг перед свободой всего человечества?

— А что нужно делать, когда берут на себя долг перед священным делом? — Последние слова Двойра робко пролепетала, словно боясь осквернить своими губами эти святые слова, и смотрела на Генеха умоляюще — пусть он ее научит.

— Надо быть готовым выполнить этот долг в любое время.

— В любое время? — повторила Двойра последние слова.

— Даже ценою жизни, — отрезал Генех.

— Даже ценою жизни? — в страхе повторила машинально Двойра.

— Понимаете ли вы, что я имею в виду?

— Да, я понимаю, — ответила Двойра.

— А готовы вы выполнить этот долг, даже заплатив своей жизнью?

Двойра, не в силах произнести ни слова, утвердительно кивнула головой.

— А если потребуется жизнь отдать за священное дело, вы отдадите свою жизнь? — спросил в упор Генех.

Двойреле решила, что свою жизнь за священное дело она должна отдать тут же на месте, и была готова сделать это без промедления.

— Да, я отдам мою жизнь за священное дело, — сказала Двойреле дрожащим и смиренным голосом, словно стояла в синагоге перед самим богом.

— Отныне мы брат и сестра. — Генех протянул ей свою руку.

Они пожали друг другу руки со всей серьезностью, всей верой, всей чистотой своих юных сердец.

— В субботу я представлю вас моим товарищам в лесу, — сказал Генех.

— Хорошо, — ответила Двойреле с глубокой признательностью.

— Одно вы должны помнить: вступивший в партию обязан хранить эту тайну, даже умереть, но не выдать ее.

— Даже умереть, — повторила Двойреле.

Они ненадолго замолчали…

Огромная неведомая радость охватила обоих, радостным было их молчание. Ни к чему им были слова. Только Генех постукивал своей тросточкой.

— Хорошо, хорошо! — говорил он.

— Что хорошо? — спросила Двойреле.

— Жизнь… Мир… Стоит жить, и не жаль умереть. Вы согласны?

— Да, — ответила Двойреле.

И вдруг Двойреле неожиданно сказала:

— А почему вы мне все еще говорите «вы», раз мы брат и сестра?

— Да, вы правы. Мы не должны говорить больше друг другу «вы». Мы должны говорить «ты».

Но перейти на «ты» Генех не мог. Гораздо лучше с этим справилась Двойра.

Она первая сказала ему «ты».

— Генех, — сказала девушка, — я счастлива, что мы с тобой встретились. Ты тоже счастлив? — Тут же она так перепугалась своего обращения на «ты», что не смогла продолжать… Следующее «ты» уже замерло у нее на языке.

Генех некоторое время не отвечал. Он смотрел куда-то в сторону. Потом наконец пролепетал:

— Конечно, я счастлив…

Оба они покраснели и тут же побледнели. Их сердца так громко стучали, что каждый слышал стук сердца другого.

Так они довольно долго просидели молча. Вдруг случилось невероятное — Двойреле обняла Генеха и поцеловала.

Если бы в эту минуту перед ними разверзлась земля, они спрятались бы в ней от самих себя. Из глаз Двойреле брызнули крупные слезы. Закрывая лицо руками и платком, она пыталась скрыть их, но все было напрасно, и Двойреле, припав лицом к плечу Генеха, плакала.

Генех, не поднимая глаз на нее, гладил ее волосы.

— Почему вы плачете, Двойреле? Почему вы плачете?

— Не знаю, — ответила Двойреле, продолжая всхлипывать.

Генех больше ни о чем не спрашивал.

Было уже совсем темно, когда Двойреле успокоилась. Молчаливые, возвращались они назад. Перед тем как проститься, Генех неожиданно произнес:

— Ради священного дела нужно всем пожертвовать, всем, даже любовью. Вы понимаете, Двойреле?

А потом она всю ночь думала о том, как ничтожна она, что не выдержала и осквернила священное дело своей грешной любовью.

Словно прутьями, ее хлестало раскаяние в том, что она осквернила священное дело своей любовью. Генех принял ее в мир священной тайны, поднял и перенес в иной, более возвышенный, более красивый мир, а она все осквернила своей глупой любовью.

Хотя происшедшее вчера между ними было, по ее мнению, той самой настоящей святой любовью, о которой она читала в книгах, а поцелуй их связал, обручил навеки, до последнего дыхания, она тем не менее терзалась: какую цену, какое значение может иметь ее грешная любовь перед лицом священного дела, в которое посвятил ее Генех?

Несколько вечеров после этого она не выходила к водяной мельнице — ей было стыдно снова встретиться лицом к лицу с Генехом. Кроме того, она почти не сомневалась, что Генех больше не ждет ее и все между ними кончено.

Когда же в субботу Двойреле увидела его с товарищами в саду, сердце ее затрепетало, она боялась посмотреть в его сторону — стыдно и страшно было встретиться с ним глазами.

Как же она поразилась, когда Генех приблизился к ней и тихо произнес:

— Двойреле, я хочу с вами кое о чем поговорить…

Она покраснела и притворилась, будто не слышит. Их окружала шумная гурьба подруг и товарищей. Они знали, что Генех и Двойреле «крутят любовь». Из солидарности они обогнали их и оставили одних — сделали так, чтобы Генех шел с Двойреле.

— Почему вы не выходили к мельнице? Я дожидался вас каждый вечер, — сказал Генех.

— Прошу вас «о прощении», — прибегнув к выражению, вычитанному из романов, ответила Двойреле, разглядывая носки своих ботинок.

— За что? — спросил Генех.

— За тогдашнее… Вы сами знаете, за что.

— Это я должен вас просить «о прощении», — воспользовался Генех тем же выражением, — сегодня собрание в лесу… Вы пойдете со мной? Сегодня будут важные новости. Я хочу представить вас моим товарищам.

Двойреле подняла на него глаза. В ее взгляде была благодарность.

— Не знаю, приду ли я, — проговорила она, запинаясь.

— Почему? Вы передумали? — спросил Генех.

— Я осквернила священное дело.

— Это я осквернил священное дело, — проговорил Генех, понизив голос.

После долгого молчания Генех снова спросил:

— Вы придете?

— Должна ли я прийти? — ответила Двойреле вопросом.

— Да, вы должны прийти. Я буду ждать вас у дороги, у большого тракта.

Подошли товарищи с подругами, и Генех с Двойреле прекратили разговор.

Генех прохаживался возле домика Аншла, украдкой бросая взгляды на затянутые белыми занавесками окна. По тени на одной из занавесок он узнал ее. Двойреле сидела у окна и читала.

Он по тени узнал ее, следил за тем, как эта тень колеблется на занавеске, и ему виделась ее пышноволосая головка, склоненная над книгой, два-три локона, выбившихся и упавших на ее щеки. Один раз он разглядел сквозь щель между занавесками ее затылок, это уже была не тень, он видел его во плоти, видел его наклон, покоящуюся на нем густую косу. В другой раз он увидел часть ее лица, уткнувшийся в ладонь подбородок, потом — снова ее тень, точно слепок с нее, весь ее прелестный стан, будто отраженный в воде. И тенью ему любоваться было милее, чем ею. Казалось, что в тени было больше от ее существа, от ее характера, чем в ней самой… Каждый раз, когда Генех проходил мимо домика и взглядывал на окно, сердце в нем замирало от радости и восторга. Он чувствовал, что чем-то обогатился. Всякий раз, улавливая часть ее затылка, лица, руки или видя только тень, он открывал в Двойреле новое очарование, новую прелесть, и это наполняло его счастьем.

Она не знала, что он кружит по переулку, бродит возле ее дверей, но как бы затем, чтобы дразнить его, она нарочно сидела у окна, свет зажженной до поры лампы слегка падал на нее, и еще отчетливей проглядывало в подвижном силуэте девушки все богатство таившегося в ней обаяния, душевной мягкости, все благородство, запечатлевшееся в продолговатых очертаниях щек, вся грусть, исходившая из нависших над глазами ресниц, вся жалость, которую вызывала к себе ее нежная юная шея…

Все это ему так ясно рисовалось в силуэте на белых занавесках, представлялось так отчетливо, когда Двойреле склоняла голову над книгой и глазами впивалась в страницы, что ее очарование песней вливалось в жилы Генеха и радость утоляла жажду его тоскующего сердца.

Была пора тоскливых дней поздней осени. Быстро опускались вечера, с ними преходили тоска и печаль, мрачность угрюмых дней ложилась на душу гнетущей тяжестью, давила, душила… Сердца в такие дни безотчетно ноют, тоскуют, ищут исхода, в них вторгается какое-то смутное раскаяние, сожаление о прошедших днях и страх перед грядущими.

Когда наступали такие вечера и тоска поселялась в душе Генеха, он бежал в Синагогальный переулок, вертелся возле домишка Аншла, чтобы хоть сквозь щель, сквозь стекло увидеть тень девичьей головы на белой занавеске.

Вот уже час, как он бродит по переулку взад и вперед. Ночь надвигалась так медленно, что ее приближение было еле заметно. Темные покрывала тянулись по небу и поодиночке поглощали озаренные заходящим солнцем тучки. Еще они, окаймленные огнем, трепещут, как живые золотые рыбки в воде, и бросают свой мерцающий свет сквозь темные прозрачные покрывала, которые все ширятся, тянутся над ними, заволакивают их, заволакивают, гасят их свет, и от каждой полосы, тянущейся по небу, падает на землю незаметная тень. Эти легкие прозрачные тени падают с неба, окутывают домишки, деревья, поля. Зелень лугов чернеет. Деревья становятся чужими и незнакомыми, словно выросли тут вдруг… Из труб над домами поднимаются маленькие легкие облачка дыма, то там, то сям вспыхивает огонек зажженной лампы. Улица пустеет. Голоса распевавших детей умолкают — матери зовут их в дом. По переулку бежит еврей, спешащий в синагогу к вечерней молитве. Поодиночке возвращаются домой коровы, поздно пригнанные с поля. Девушка ведет по переулку упирающуюся козу. Коза не хочет идти, девушка тащит ее на веревке и громко плачет. Все больше становится освещенных окон, кто-то выходит и закрывает ставни.

Наступила ночь.

А Генех все бродит под окном.

Ему хочется, чтобы она вышла к нему, чтобы она почувствовала его присутствие, и все же он не решается что-либо предпринять, чтобы дать ей знать о себе. Что он ей скажет? Зачем он ее позовет? Как хочется ему сейчас пройти с ней между высокими тополями к водяной мельнице, сидеть там на обрубке бревна и заглядывать в затянутую зеленью и мхом черную воду, ни слова не говорить, только сидеть и молчать, и чтобы ночь укутала их, как это не раз бывало летом…

Генех знает — он, быть может, в последний раз ее сегодня увидит. Перед уходом он должен ей что-то сказать. Вот Генех подходит к окну — постучать бы по стеклу! Нет, он этого не сделает. Это не страх, но что-то в нем протестует, сопротивляется…

И пока юноша, полный тоски, стоит в нерешительности, кто-то выходит из дверей домика Аншла. Может, это мать, а может — брат. Генех быстро шагает по переулку. Когда он подходит ближе, ему предстает нечто родное — единственная его отрада, воплощенная в этой маленькой детской фигурке. Он чувствует, хотя не видит, ее вьющиеся, ниспадающие на лицо локоны.

Подойти или не подойти? Он смотрит на нее, она смотрит на него, и прежде, чем он успевает на что-нибудь решиться, она уже стоит возле него и улыбается, глядя ему в лицо.

— Генех? — спрашивает она и озирается — не видит ли кто.

— Да, — лепечет он.

— Я вас совсем не узнала! — произносит она в испуге и снова оглядывается.

Оторопелый, стоит он и не знает, что сказать.

— Боюсь, как бы кто-нибудь не вышел, — говорит она и смотрит на дверь дома.

— Тогда я уйду, — произносит он, готовый уйти.

— Подождите у шлагбаума. Я сейчас выйду, — говорит она тихо-тихо, словно поверяя ему тайну, и скрывается в дверях дома.

И стоит он, опьяненный этой тайной, раскаивается в чем-то, сердится на себя неизвестно за что.

Словно завороженный, направляется он медленным шагом к мельнице. Ждет у шлагбаума. Двойреле появляется, еще издали узнает он ее фигурку. Девушка приближается, будто выплывая из тьмы. Генех не идет ей навстречу, а ждет, пока девушка, закутанная в платок, подойдет к нему. Она какая-то необычная, впервые видит он ее закутанной в платок. Двойра медленно приближается.

— Генех, — говорит она, — вы хотели меня видеть?

— Да, — сказал он, — и да и нет… Я и хотел вас видеть, и не хотел…

— Как это понять? — спрашивает она.

— Так, как я говорю…

Неожиданно прикоснулся он к складкам ее платка.

— Платок носите. Я еще ни разу не видел вас в платке.

— Это мамин, — говорит она, — я спешила.

Оба замолкают.

— Что вы читали? Я в окно видел, вы читали…

— Я читала ту самую книгу, которую вы мне дали.

— Какую?

— Ну, вы ведь знаете, — говорит она смущенно, — русскую.

— Нравится она вам?

— Я не все понимаю.

Оба снова замолкают.

— Знаете, Двойреле, я уезжаю отсюда, — говорит он вдруг.

— Куда? — спрашивает она.

— В Варшаву, — отвечает он коротко.

И снова оба молчат.

— Мне здесь нечего делать.

— А священное дело? — тихо спрашивает она.

— Там я смогу больше совершить, — говорит Генех.

— Конечно, — кивает она головой.

— Мне здесь не у кого учиться. Я оторван от всего мира — ни книг, ни учителей. В Варшаве найду учителя, буду учиться, встречаться с людьми.

— Конечно, — кивает она головой.

— Я хочу знаний… Ничего тебе не совершить, если ты невежественный человек. Я хочу изучать языки, науки. Не для того, чтобы сдавать экзамены, а для себя. Я хочу много знать.

— Вы так много знаете! — говорит с восхищением Двойра. — Разве вам нужно еще учиться?

— Что я знаю? По сравнению с местными парнями я знаю много — прочитал несколько книжек, которых сам как следует не понял… Я — невежда, ничего не знаю. Никогда ничему не учился. Пустота. Что можно сотворить при помощи пустоты? Нет веры в себя, ни во что нет веры, когда ты пуст…

— Знала бы я хоть половину того, что вы знаете! — сокрушенно говорит Двойра.

— Я ничего не знаю, Двойра. Поверьте мне — я ничего не знаю и ничего не понимаю. Я всех ввожу в заблуждение. Для нашего местечка, для местных парней я — знающий. Но что, собственно, я знаю? Чему я учился? Кто меня учил? Иногда мне кажется, что я пустой хвастун, верчусь в кругу невежд, сам невежда, позер, вру на чем свет стоит. Как я могу проповедовать, что я могу сделать для священного дела, когда я невежда?

— И что вы собираетесь делать?

— Поеду в Варшаву. Сразу же после праздника пускаюсь в путь. Я уже свои вещи увязал. Несколько рублей на первое время тоже есть. Попытаюсь найти работу. А нет — буду голодать. Какая разница? Познакомлюсь с интересными людьми. Свяжусь с кругом интеллигентных рабочих. Может, войду в кружок, где читают лекции. Буду учиться, буду брать книги в библиотеке. Когда чему-нибудь научусь, буду знать, что я должен делать, и, быть может, что-нибудь смогу совершить. А тут, чего я тут достигну?

— Вы правы, — в знак согласия Двойра кивает головой, — вы правы! Вы всего достигнете! — Девушка с восторгом смотрит на Генеха, и глаза ее сияют.

— Я совсем не уверен, что смогу чего-нибудь добиться, — говорит Генех, — совсем не знаю, достигну ли чего-нибудь, — добавляет он тихо.

— Вы многого достигнете!

— Почему вы так уверены? — улыбается Генех.

— Да, да, не смейтесь, вы когда-нибудь будете одним из величайших людей, вы сможете всего достигнуть,

— Откуда вы это знаете? — смеется Генех.

— Да, я это знаю, потому что верится в то, что вы говорите. Вы как-то умеете так говорить, что прислушиваешься к каждому слову. Когда вы говорили в лесу, мне иногда казалось, будто говорит знаменитый раввин. И хотелось делать все, что вы велели, как если бы большой раввин велел.

Генеха ее слова привели в смущение, но вместе с тем они вызвали в нем новый прилив энергии, вселили веру в себя. Но он не хотел поддаваться обольщению ее слов, ему как-то неловко было перед собой.

— Я хочу принести пользу моей жизнью. Иначе стоит ли жить? — говорит он.

— Вы правы, — отвечает Двойра.

— А вы ведь тоже уезжаете, — меняет Генех разговор, — я слышал, будто вы уезжаете в Америку.

— Да, брат выслал шифскарты, чтобы нам всем туда переехать. Не знаем еще, когда поедем… Но что меняется от того, где я буду жить?

— Почему вы так говорите?.

— Какую пользу может принести моя жизнь?

— Каждый может принести пользу своей жизнью. Вы будете жить в Америке, работать там на пользу священного дела, а я — здесь… И эта работа будет нас объединять… Великий идеал… — добавляет он, понизив голос и запинаясь.

Она устремляет на него свои большие глаза.

— Идеал объединяет людей, где бы они ни находились.

— Значит, мы не будем разлучены? — Двойра снова поднимает свои большие глаза и вглядывается в него.

— Да, идеал нас объединит, где бы мы ни находились.

— Вот и хорошо, — произносит она словно про себя.

Две крупные капли покатились из больших глаз Двойреле. Она сквозь слезы с благодарностью смотрела на юношу.

Теперь священное дело предстало ее воображению как нечто религиозное, божественное, чему надо служить, и тогда оно может творить чудеса.

Ее слабое женское сердце не выдержало. Она готова была схватить руки Генеха и целовать их, но стыдилась, боялась что-то нарушить этим. И только слезы лились из ее глаз.

Генех некоторое время молчал. Вдруг он погладил рукой ее плечо и спросил:

— Что вы плачете, Двойреле?

— Не знаю. — Двойра вытирала глаза концами платка.

— Вы не должны плакать. Революционерам не к лицу слезы. Революционеры должны мужественно идти навстречу борьбе.

— А вот я уже и не плачу, — сказала Двойра, в испуге вытирая глаза и сквозь слезы улыбаясь ему.

— Революционеры должны быть сильны.

— Конечно. — Двойра согласно кивала головой.

Оба уселись на бревно возле мельницы. Было уже очень темно. Они не видели, а лишь чувствовали друг друга. Оба сидели и, держась за руки, молчали.

— Я тоже хотела бы принести пользу своей жизнью, как и вы, — сказала Двойра, ощущая его руку в своей.

Генех не ответил. У него было такое состояние, словно он обрел крылья. Несказанная радость наполнила его душу. Сомнения ушли, все, что было окутано тьмой, осветилось, и он перед собой увидел свой путь ясным, озаренным до конца.

От Шлойме-Хаима, от старшего сына, есть новые веста. Раньше писал он, что вышлет шифскарты для Двойреле и Мойшеле Быка, а после этого замолчал без малого на год. И когда уже перестали надеяться, когда и думать забыли о переезде в Америку, вдруг прибыл пакет с шифскартами для всей семьи, для всей семьи разом, да еще вдобавок целая сотня на расходы до отплытия. Шифскарты, пишет он, получены им на выплату… И еще пишет: по приезде застанут они приготовленный для них меблированный домик, с хозяйством, со всем необходимым, а горшки свои мать может оставить, не таскать с собой. В Америке тоже нетрудно раздобыть горшки. «Не разводите канители, а сделайте по-американски — „ари гоп“[71], у вас там не такие пожитки, чтобы долго укладываться, шутит он, соберите ваши „бебехи“ и переправьтесь, чтобы вам быть здесь к новому сезону, когда наступит „бизи“[72], чтобы вам не попасть в „слэк“[73]».

Аншл, правда, не понимал, что означают эти слова, но тем не менее растолковал жене:

— Это он хочет, чтобы мы приехали вовремя, к такому сроку, когда у нас, к примеру, начинаются занятия в хедере.

И еще он прибавил:

— Соре-Ривка, наш сын сошел с ума, не иначе.

— Почему сошел с ума?

— Как это — взять с бухты-барахты и переправиться в Америку!.. Что это — перемахнуть через водосточную канаву? Шутка ли, перебраться в Америку!..

— Ты же всегда этого хотел… Только и расписывал в письмах, что все здесь прахом идет, спрашивал, когда наконец явится мессия?

— А разве все, что говоришь, нужно тут же делать? Мы еще успеем поехать в Америку. Давай сначала посмотрим, как он там преуспел в Америке.

— Как так? Дитя принесло себя в жертву ради того, чтобы забрать нас туда… Все распродал, задолжал всему свету, бог весть что сделал, только бы нас туда забрать, а тут вдруг на тебе…

— Ах, так! Ничего тебе другого не хочется — только подавай Америку. Я тебя спрашиваю, чего тебе здесь не хватает? Кто меня уверит, что в Америке мне будет лучше? Куда ты разогналась, куда? Что за спешка, что тебе приспичило?..

— Мне? Ты же только и делал, что кричал: Америка! Ты же всегда говорил об этом, писал письма, всему миру житья не давал. А теперь, когда дошло до дела, когда наш сын столько потрудился, чтобы нас переправить к себе, ты валишь на меня, будто я хотела Америку, будто я это задумала!

— А то что же, я хотел?

Между ними началась ссора, словно стряслось бог весть что. Аншлу, который раньше жаждал ехать в Америку, казалось теперь, когда до этого дошло, что наступает конец света. Но Соре-Ривка, как всегда, выручила мужа из беды и утихомирила:

— Разве кто-нибудь тебе приказывает ехать? Возьми и отошли ему назад шифскарты.

— Вот так сказала! «Возьми и отошли ему назад шифскарты». Умница! Если бы он те денежки, в которые ему эти шифскарты обошлись, прислал нам, мы бы здесь имели Америку, и не надо было бы нам тащиться через проклятые моря, переживать опасности…

— У нас ведь еще есть время.

— Время у нас, конечно, есть, — успокоился Аншл, — прежде всего я выясню, что мы здесь можем сделать с этой сотней, которую он прислал. Быть может, нам не понадобится никакая Америка. — Он забарабанил пальцами по столу.

В голове у него путались разные планы насчет того, что можно сделать с сотней. Он прикидывал всякое: приобрести ветряную мельницу, завести лавку или войти в компанию с фабрикантом содовой воды… Разве существует невозможное, когда имеешь сотню?

В синагоге он толковал со старостой Юдлом Бройде, с лавочником реб Арном и с другими хозяевами, поздравившими его с привалившим великим счастьем.

— Я полагал, — говорит Аншл, — что сын шутит… Пусть, думал я, пришлет шифскарту для моей дочери, а то и для сына, там видно будет… А он — возьми да пришли пакет с шифскартами для всей семьи, — это ведь целое богатство!..

— Что же вы подумываете предпринять? — интересовались хозяева.

— Что я подумываю предпринять? Я уже американец, я уже больше не здешний житель. Может, выжду еще неделю-другую, а может, и того нет. Сын пишет, что все там для меня приготовил — мебель, всю обстановку, целый дворец приготовил. Что тут меня держит?

— Кого же вы нам оставляете чтецом торы?

— А разве я обязан обеспечить весь мир? Пусть читает служка. Он же рвется к амвону, а город полон ослов, не видящих разницы между моим чтением и чтением служки. Такие они уж разборчивые. Разве они что-нибудь смыслят в напеве? Разве им так-таки до зарезу необходимо ясное произношение, истолкование слова? Иначе они не смогут наедаться луку, а? Опять-таки, — добавляет он, — там, в Америке, пишет мне сын, платят целых двадцать пять долларов за чтение одного раздела торы, и еще не всегда находят чтеца… Тем более за чтение книги Эсфирь! Он говорит, мой сын, в письме: на то, что заработаешь одним чтением книги Эсфирь, ты сможешь жить от одного пурима до другого. Какой мне смысл после этого оставаться здесь?

Но все же дома, принявшись после ужина скручивать цигарку, он проговорил:

— Знаешь, жена моя, что я решил? Шифскарты мы спрячем, а сотню пущу в дело. Если мы с Мойшеле примемся за торговлю, пустив в оборот эту сотню, мы ведь миры перевернем (то, что он в своих планах принял в компанию сына Мойшеле, было уступкой жене). Но что же, — продолжал он нараспев, — может случиться, что дело не пойдет… Тогда у нас в запасе шифскарты, мы поедем в Америку. Разве я не прав?

— Откуда мне знать? И что будет с Шлойме-Хаимом? Ведь дитя будет ждать нас…

— Глупая, пусть наши удачи тут доставляют ему радость там.

— Как понимаешь, муж мой, как понимаешь… Тебе виднее, как нам поступить.

— У меня в голове есть план, — таинственно произнес Аншл, сделав первую затяжку из цигарки, — если он мне удастся, жена моя, мы будем иметь Америку здесь, — Аншл показал на пол, — нам не понадобится ехать в Америку — исключено! Наш сапожник с его Америкой прибудут к нам.

— Дай боже! — Соре-Ривка издала один из своих знаменитых вздохов.

Аншл написал сыну письмо, в котором прибегнул ко всем риторическим оборотам, сохранившимся в его памяти с молодых лет, когда он, будучи женихом, писал письма своей Соре-Ривке. Начиналось оно со слов: «Сын мой первородный, отпрыск моего нутра, возлюбленный души моей…» Означало это: «Сын мой первенец, дитя моей плоти и крови, любимец мой…» Кому бы могло прийти в голову, что под этими словами подразумевается не кто иной, как Шлойме-Хаим, его незадачливый сын, ставший сапожником.

После такого высокого и почетного титулования Аншл сообщил сыну, куда девалась сотня, которую тот прислал на дорожные расходы. «Ты же не поверишь, сын мой, что я был на волосок от великого богатства, такого богатства, что не мне пришлось бы ехать к тебе в Америку, а вся Америка с тобой вместе приехала бы ко мне… Если бы только удался мой план!» Далее в письме идет длинный перечень всяких благ, обладателем которых он мог стать, если бы удался тот план — затея с заводиком содовой воды. А сколько еще планов было у него в голове! И из всего задуманного ничего не вышло, потому что он с главным планом вылетел в трубу. А в трубу он вылетел из-за бессмыслицы, из-за пустяка, из-за малости: купленное им машины, которые вырабатывают содовую воду, оказались не машинами, а грудами ржавого железа, и на то, чтобы они стали годными на что-нибудь машинами, понадобились бы несметные богатства. Вывод из всего был один — покинуть старую родину и пуститься искать счастья в Новом Свете. «К шифскартам я не притронулся, писал он, они пребывают в том самом виде, в каком ты прислал мне их, даже с конвертами, единственное, чего недостает, это той сотни, чтобы добраться до парохода». Правда, от продажи «имущества» будет выручено достаточно денег, чтобы добраться до самой Америки, но нехорошо, «если денег у тебя в обрез», так как никогда нельзя предусмотреть, всего, что может случиться в дороге. И Аншл просил сына не мешкать с присылкой новой сотни, чтобы, с божьей помощью, сразу же после праздников пуститься в дорогу. «Мне наш городишко вконец опротивел. Я здесь не останусь, если бы меня даже назначили губернатором над всей губернией. Между прочим, не думай, пожалуйста, что деньги твои, упаси бог, пропали. Я записал, сын мой, каждый рубль, каждый грош, что ты мне прислал. Когда, с помощью всевышнего, приеду в Америку, я верну тебе в два раза больше — основную сумму с процентами, да еще с процентами на проценты».

Несколько недель спустя прибыл ответ, опять-таки с деньгами и с предупреждением — «в третий раз на расходы не пришлю, потому что слать мне больше нечего».

Начались сборы в дорогу.

Покуда к этому не подошли вплотную, никто себе не представлял, что значит ехать в Америку. Столько говорилось об этом и так свыклись с этим, что всем казалось: переехать в Америку — это все равно что перебраться с одной квартиры на другую. И только тогда, когда начали укладываться, воочию увидели, что такое ехать в Америку. Первой и важнейшей задачей для матери была: горшки! Как быть с горшками? Соре-Ривка была убеждена, что то скудное пропитание, которое необходимо, чтобы насытить семью, может она раздобыть только в этих горшках, в горшках, с которыми она знается так давно, что им известны все ее заботы и нужды. Они всегда догадываются, что матери нечем заварить суп, и приходят на помощь — выдают жир из своих тайных запасов, выручают в трудный час… Ей представлялось, что в других горшках она совсем не сможет варить, — чужие, они не будут знать тайн ее стряпни…

Еще задолго до того, как приступили к сборам, возникли пререкания по поводу горшков. Мать говорила, что не оставит здесь «ни нитки, ни черепка», все увяжет и заберет с собой.

Отец утверждал, что «весь мир будет смеяться над ней, Америка живот надорвет от смеха».

— Что? В Америке не хватает горшков? Их необходимо тащить отсюда?

Мать на это отвечала:

— Не моя забота — пусть мир смеется и пусть Америка живот надорвет от смеха! Только бы у меня было, в чем варить.

Отец доказывал:

— Глупая, там для тебя приготовлен дворец, с мебелью, с горшками, со всем на свете.

На это мать возражала:

— Когда у меня будут новые, я выброшу старые.

И когда очередь дошла до горшков, не помогли никакие увещевания. Соре-Ривка упаковала все горшки, всю утварь, пару старых ложек, даже старые карнизы от занавесей бросила в узел с постельными принадлежностями и перевязала простыней, как если бы Америка и впрямь была другой квартирой, в которую она перебирается.

— Как ты все это повезешь? — спросил Аншл.

— Корабль достаточно велик! — отрезала Соре-Ривка.

Аншл был уверен, что сын приготовил для него в Америке если не дворец, то по меньшей мере богатый благоустроенный дом, с новой мебелью, с нерасшатавшейся мягкой кушеткой, чтобы ему прилечь вздремнуть после еды. Иначе к чему вообще вся Америка?

А матери хотелось захватить с собой не только горшки, но и каждую посудину, всякую ветхую мебелишку. К каждой мелочи Соре-Ривка сердцем приросла. Она помнила «историю» каждой вещи, как давно она в доме, сколько трудов было положено, прежде чем эту вещь приобрели. Каждая вещь хранила частицу ее жизни. И когда дошло до разлуки со всем этим, у нее было такое чувство, точно она расставалась с живым существом. Вначале мать ничего не давала продавать. Она собиралась прихватить с собой скамьи, столы, спальную лавку, все-все. Потом поняла, что это затея непосильная. И все же, когда Хаим, скупщик старья, пришел забирать это добро, Соре-Ривка оплакивала каждый табурет, как оплакивают умершего… А когда из дому выносили кровать, с ней творилось такое, словно из дому выносят покойника…

О том, чтобы оставить субботние настольные подсвечники и небольшой подвесной подсвечник, Аншл, легко понять, не смел и заикнуться, когда даже горшки были с почетом уложены и запакованы среди постельных принадлежностей. Очередная крупная распря возникла по поводу швейной машины Двойреле. Мать настаивала, чтобы взяли с собой швейную машину, об ином и слышать не хотела.

Без нее мать боялась тронуться с места — так велика была вера в эту швейную машину. «Если в доме будет швейная машина, в доме всегда будет кусок хлеба», — твердила Соре-Ривка. В этом ее убедил жизненный опыт. Но все-таки, как тащить с собой машину? Во-первых, Аншл надеялся, что продажа машины покроет половину дорожных расходов, а во-вторых, он доказывал:

— Зачем ты привезешь в Америку швейную машину?.. Все швейные машины прибывают из Америки, а ты повезешь швейную машину в Америку…

— От нее же — все наши заработки, она же — наш кусок хлеба! — твердила мать.

Позднее, перед отъездом, когда агент Шмуел пришел забрать машину, мать обняла ее, как обнимают верного друга в последний раз.

— Она ведь меня кормила, как…

Соре-Ривка не кончила — слезы сдавили ей горло.

Через две недели после праздников, когда все было запаковано и с агентом Нотэ срядились насчет переправы через границу и доставки к пароходу, и после того, как Соре-Ривка побывала на кладбище, попрощалась со своими умершими детьми, нашедшими здесь вечный покой (могил родителей она не посетила, потому что они были похоронены в другом городе, а поездка туда обошлась бы слишком дорого!), Аншл со своей семьей был готов покинуть старую родину, где он, его родители и предки его родителей долго жили из поколения в поколение, и пуститься в странствие в далекую чужую страну, лежащую за лесами и морями, куда задолго до него выехал сын его, чтобы разведать — «имеется ли в той стране хлеб на пропитание, ибо в его родной стране был голод»…

В субботу, после которой Аншл покинул родной город, он в синагоге последний раз читал тору — это был прямо-таки концерт.

Каждую трель, каждую руладу сладостно нежил он в горле долго-долго. До самого полудня продержал он народ своим чтением. В городе потом говорили, что такого чтения здесь еще не слыхивали.

— Они меня долго не забудут! — говорил Аншл.

В ту же субботу ночью, на подводе агента Нотэ, Аншл вместе с другими эмигрантами пустился в странствие из того места, где жил он, его жена и все его семейство.

Провожать их вышло полгорода, а плач и вопли, раздававшиеся при прощании, вознеслись до самых глубин неба.

Переезд семьи Аншла из Старого в Новый Свет произошел без особых приключений. Но иного мнения были как сам Аншл, так и его семья, — Соре-Ривке не раз казалось, что наступает конец света, и Аншл сваливал вину за все на голову своего сына, злосчастного сапожника, с его Америкой.

Уже у границы, где семья остановилась в заезжем доме какого-то еврея, Аншл убедился, что он людям не указчик. Никто не знает, кто такой чтец торы Аншл, и никто не знает, что этот самый Аншл едет со своей семьей в Америку. Таких, как он, здесь было много. Евреи со всего света — из Литвы, из Польши, с женами и детьми, взрослыми и малышами, с большими узлами и маленькими свертками. Выяснилось, что не одной на свете Соре-Ривке приходится извлекать из горшков питание для целой семьи. Оказались тут и другие матери, в чьем владении тоже были отличные испытанные горшки и которые тащили эти горшки с собой в Америку.

Вначале Аншл держался особняком — во-первых, он как-никак лучший в стране синагогальный чтец; во-вторых, он едет в Америку не просто так, а к собственному сыну, который уже американец, и его, Аншла, там, в Америке, ждет готовый дом, с мебелью, с постелью, со всяким добром (сын-сапожник в глазах Аншла теперь так возвеличился, поднялся до такого высокого положения, что в разговоре по любому поводу упоминал его: «Мой сын, который в Америке»), Но оказалось, что таких знаменитостей, как Аншл, здесь было много. И если они не были чтецами торы в своих местечках, то каждый из них имел свое основание чем-нибудь кичиться, и у каждого из них был свояк в Америке, если не брат, то дядя или иной родич, которому принадлежит Америка, и каждый считал Америку своей Америкой. Был среди них только один простой человек, ремесленник, кажется сапожник, который ехал одинехонек, жену и детей оставил дома. Ехать ему не к кому, квартира со всем необходимым не ждет его там, в Америке, он даже не знает, где эта Америка находится и ради чего он туда едет. Но столько людей едет в Америку, едет и он. Не сошел же весь мир с ума. У него в Америке есть такой родственник, который богаче и могущественней всех сыновей, братьев и дядюшек, вместе взятых, это — господь бог, который пребывает в любой стране…

Аншл подружился с евреем, которого величали Палестинцем. Никому не известно, как здесь открылась его кличка, которую он носил еще дома. А называли этого еврея так потому, что он объявлял себя сионистом и считал, что вместо Америки евреи должны ехать в Палестину и стать там земледельцами. Евреи должны показать перед всем миром, доказывал он, что они — народ-земледелец и вовсе не привержены к шахер-махеру. «Я от своего не отступлюсь, — заявил он, — как прибуду в Америку, возьмусь за лопату и на их земле покажу американцам, что евреи, стоит им только захотеть, не только купцы, но и хорошие крестьяне — лучше многих других». Но никто не понимал, как он это сделает.

Он был человеком со слабым сердцем, каждый вечер во время еды ему становилось дурно, женщины поднимали гвалт, кричали, что Палестинец, не приведи господи, кончается. И все склянки с нашатырем, приготовленные эмигрантами на случай морской болезни во время плавания на пароходе, совали ему под нос, а тот не открывал глаз до тех пор, пока женщины не принимались истошными воплями отгонять от него ангела смерти. Это у него, объяснял он, не от сердца, а от почек, и легкие у него тоже не совсем в порядке — последствия какой-то простуды, а увеличенную печень он получил по наследству — и его отец, и дед, сколько он помнит, страдали от увеличенной печени. «Но все это ерунда, — говорил он, — как только я ступлю на землю и возьму в руки лопату, так все мои недуги улетучатся».

Среди эмигрантов он, Палестинец, и Аншл представляли собою «аристократию». Они держались от всех остальных обособленно, на ремесленников и прочих простых людей смотрели свысока. Но они заступались за своих спутников перед агентом, грозили нажаловаться на него комитету, описать в газете все, что агенты творят над бедными эмигрантами.

Путешествие в Америку эти два еврея сравнили с «исходом из Египта», всему давали они наименования, соответствующие библейским описаниям: вначале надо «выйти из Египта», что означало — перемахнуть через границу, далее — «перейти через Чермное море», то есть, переплыть через океан, и, наконец, предстоит «покорить страну», иными словами — победно покинуть яму, называемую «Кэсл-Гортн».

Так уж и быть, «исход евреев из Египта» — ту страшную ночь, когда мужчины, женщины и дети, держась за руки, переходили вброд через речушку в лесу, а агент с двумя проводниками каждую минуту приказывали ложиться на землю, — ту страшную ночь мы описывать не станем. Именно поэтому наши два еврея и величали это событие «исходом из Египта». Той ночью Соре-Ривка, в полной уверенности, что ее жизни приходит конец, не раз поручала детей своих воле божьей.

Зато переход через «Чермное море» произошел без особых приключений. Женщины, которые раньше только тем и занимались, что ссорились, стали на пароходе единой семьей, так сблизились, что соединяли съестные припасы, потчевали друг дружку вкусными яствами, взятыми с собой. Мужчины совместно молились, говорили о политике, хвастали «своей Америкой», подсчитывали богатства своих американских родичей. А женщины дружно готовили еду, делились каждым куском — если одна готовила селедку, все были обязаны отведать, если одна вынимала из узла горшок с гусиным жиром, то у другой обнаруживался горшок со шкварками, тоже взятый еще из дому, третья везла с собой банку варенья, чтобы подкрепиться, если сердце заноет. Аншл и Палестинец расхаживали по пароходу, словно были его владельцами, лезли во все закоулки между котлами, между машинами, потом захотели во что бы то ни стало отправиться к капитану, чтобы тот показал им «большой компас», но стоявший у входа на среднюю палубу «антисемит» ни под каким видом не хотел их пропустить. Сколько они ему ни грозили, что пропишут в газетах, разделают и очернят его так, что ни один еврей не захочет ехать этим пароходом, ничего не помогло. Этот «антисемит», хоть кол на голове тещи, не пускал их, не дал им повидать капитана.

Но если не довелось им посмотреть на «большой компас» собственными глазами, они его видели силой воображения, и в длинном коридоре между горячими котлами Аншл «выложил» перед евреями-эмигрантами «большой компас» со всеми его чудесами, а те рты разинули, словно из уст самого Колумба слушали рассказ о его первом путешествии. Не со всеми выкладками Аншла касательно «большого компаса» Палестинец был согласен, тем не менее он был вынужден признать, что в делах, относящихся к морским путешествиям и пароходам, Аншл больший знаток, нежели он. Соре-Ривка на пароходе не раз удостоилась почета благодаря своему Аншлу, и не раз говорила она окружавшим ее женщинам: дал бы бог, чтобы он так много зарабатывал, как много он знает.

В Кэсл-Гардене их дожидался Шлойме, и когда Соре-Ривка сквозь решетку ограды увидела его, у нее в глазах посветлело и она перестала бояться…

Однако прибытие в новую страну сложилось совсем не так, как представлял себе Аншл. Ему уже с первой минуты не понравились расспросы в Кэсл-Гардене, не понравилось, что их держали за оградами, как скот. «Это же самое я имел там, ради этого мне не надо было приезжать в Америку», — сказал Аншл. Но все неприятности в Кэсл-Гардене были пустяками по сравнению с тем, что с первых же шагов ждало их в новой стране. Шлойме-Хаим повел родных в квартиру, которую он приготовил для них в этой стране. Раньше Аншл представлял себе: пусть будет не дворец, конечно, не дворец, но благоустроенный приличный дом с двумя кроватями, с обилием постельных принадлежностей, с добротным комодом, шкафом и всякой иной хозяйственной утварью — ведь ради этого тащились через моря в Америку, бросили собственный дом со всем хозяйством, с машинами, с фабриками (машина Двойреле выросла в глазах Аншла в «машины», а мастерская Двойреле — в «фабрики!»). И вот сынок затащил чтеца торы с женой и детишками, человек восемь, со всем скарбом в подвал какого-то дома, расположенного на глухой улице, над которой пролегала воздушная железная дорога. В подвале была еще отдельная каморка без окна, то есть окно было, но оно выходило к возвышавшейся напротив серой стене. Остальные окна подвала были так затянуты клочьями ваты, что сквозь них невозможно было разглядеть, что творится на улице. На первом этаже находился румынский ресторан, и подвал соседствовал с кухней ресторана. Дым и пар этой кухни проникали в подвал, — казалось, здесь целые дни стирают белье. От запахов румынской кухни першило в горле, в носу, хотелось кашлять, чихать, а в глазах щипало так, словно здесь не переставая терли лук…

Через два небольших окошка и открытую дверь с улицы в подвал врывались крики, вопли, видны были непрестанно мелькавшие ноги прохожих… То и дело пролетал над головой воздушный поезд, вызывая ощущение, что он проносится сквозь мозг. Соре-Ривка остановилась посредине подвала, сложив руки. Ошеломленная, она в первую минуту не могла понять, что с ней происходит. Потом, опомнившись, она почувствовала себя так, будто ее с детьми и вещами выставили на середину улицы и сказали: это будет твое жилище.

Соре-Ривка промолчала. Радость, что она со своими «малявками» прибыла на место и есть наконец угол, где можно сложить узлы, отодвинула смятение первых минут.

Между тем Аншл, заложив руки назад, слонялся по подвалу и осматривался, оценивая свой «дворец». Половина подвала была загромождена большими железными кроватями, на которых лежали широкие матрацы. Посредине стоял круглый стол, у которого недоставало одной ножки, ее заменял подставленный ящик. Два-три табурета, из которых один был новый, и несколько служивших стульями ящиков. Зато в каморке стояла новая качалка, и Иче-Меер Сорванец с Нотэ Сосунком уже успели подраться — каждый оспаривал право первым усесться на нее. Прочая мебель для каморки, которая должна была служить гостиной, пока еще отсутствовала — предстояло ждать лучших времен, которые должны были наступить в Америке для наших новоселов.

Чтобы загладить первое впечатление, старший сын приготовил завтрак. На столе появилось немного вина. Дети впервые отведали американских лепешек и бубликов. Ицикл, который там, на родине, давал уроки девушкам, а здесь состоял служкой в братии местных благотворителей и появлялся в доме каждого земляка, едва чувствовал, что пахнет выпивкой, прибыл в подвал приветствовать нового земляка и пригласить Аншла от имени старосты — знакомого им еще по дому Генеха Коврижника — на будущую субботу в молельню землячества читать очередной раздел торы.

Когда после первого разочарования пришли немного в себя, Соре-Ривка принялась развязывать узлы и стала знакомиться со своим новым жилищем. Хотя она еще не успела привыкнуть к уличному шуму, к грохоту элевейтера[75], который каждый раз создавал впечатление, что сквозь подвал со свистом и скрежетом проносятся незримые духи, — все это тем не менее можно было выдержать. Но запахи блюд, врывавшиеся сюда из румынской кухни вместе с жарой и горячим чадом, которые били сквозь стену, вызывали у Соре-Ривки такую головную боль, словно она целый день находилась в бане. Чтобы не омрачить радость сына, а более того — не опечалить мужа, она не стала сетовать, а туго повязала голову платком и принялась распаковывать свои горшки.

Сын внес с улицы ящик из-под фруктов и поставил его возле газовой плиты. Мать извлекала одного за другим своих «старых друзей», каждого в отдельности осматривала со вздохом, словно хотела излить наболевшее сердце перед друзьями и напомнить им об их прежней преданности — пусть они в нужде поддержат ее и служат так же преданно, как они это делали в старом доме!

Водопроводный кран и раковина примирили с подвалом не только мать, но и отца. Когда Сосунок случайно открыл кран и пустил воду, мать в первую минуту перепугалась и решила, что стряслась беда, но Шлойме-Хаим успокоил ее и, словно кран был его собственным изобретением, с гордостью сказал:

— Здесь, мама, тебе не придется тащить воду из колодца, здесь ты получаешь воду из стены.

— Совсем как пророк Моисей из камня, — сказал отец, снова обретя свое чувство юмора, и тоже подошел к крану, чтобы полюбоваться на чудо.

— И ушаты помоев не придется тащить к водосточной канаве, тут есть вот это, — сын показал на раковину.

— С умом сработано! — подвел итог отец. — Из стены вода приходит и сквозь стену уходит.

Все эти удобства сделали подвал уютнее в глазах его хозяев — невиданные изобретения завлекли новичков. Аншл уже мирился с уличным шумом, с пробегающими мимо окошек ногами. К нему вернулось прежнее воодушевление, он даже начал гордиться Америкой. Дети, преимущественно малыши, стали поодиночке выскальзывать на улицу, а мать между тем в уме прикидывала и подсчитывала количество подушек и постелей, которые ей предстоит расстелить для семьи на ночь в этой новой стране.

Первый ужин не дали Соре-Ривке готовить. Старший сын принес колбасу с булками и опять-таки немного вина. Отец на новом пристанище стал на молитву, а Шлойме-Хаим учил мать разводить огонь в американской кухне и расхваливал родителям нью-йоркскую «Гез компани».

Вечером явились земляки приветствовать новоприбывших и получить приветы из дому. Пришел Генех Коврижник, глава землячества и староста религиозного общества, сапожник Борух-Меер, который на родине жил с ними много лет по соседству. Не упустил явиться и служка Ицик. Пришла и Тойбе-Песя, которая была старой приятельницей Соре-Ривки. Каждый из земляков принес с собой доброе слово и подарок на обзаведение хозяйством. Старший сын зажег газовую горелку, которая вызвала у новичков приступ нового изумления. На столе появилась пара кружек пива, и все заговорили о старой родине, утешали Аншла и сулили ему всякие удачи. Аншл похвастал перед земляками своим состоянием — детишками. Земляки с любопытством разглядывали их.

— Что делает вот эта? — спрашивает рыжий земляк Ицикл Кондитер, показывая на Двойру.

— Она-то и была моей кормилицей дома. Швея, золотые руки, — хвалится мать.

— Для нее можно сразу же найти работу, — говорит рыжий земляк. — Если хочешь, Шлойме, — обращается он к старшему брату Двойры, — я пошлю ее к моему свату, мануфекчуреру[76]. Он даст ей работу.

— А он что делает? — спрашивают все про Мойшеле Быка.

— Купец, какому в мире нет равных, — хвалится мать.

— А привез ты с собой доллары? — острит рыжий земляк.

Мойшеле смущается, на минуту приходит в замешательство, но тут же смело отвечает:

— Невелика штука быть купцом, имея деньги, фокус — без денег.

Земляки смеются. А отец между тем представляет гостям своего любимца.

— Он уже сегодня может заткнуть за пояс всех американских раввинов, — показывает он на Иойне-Гдалье.

— Не так уж много нужно, чтобы заткнуть за пояс американских раввинов, — говорит Ицикл.

Досада гложет сердце матери при виде своего ученого дитяти в рваной фуражке, и она пытается прикрыть ее рукой.

Земляки с любопытством разглядывают это дивное украшение семьи, которое Аншл привез с собой, и один из земляков пускается в пророчества:

— Кто знает, может, мы еще удостоимся почестей благодаря нашим землякам.

Поднимается рыжий еврей, бывший кондитер, отзывает Шлойме-Хаима в уголок и шепчет ему на ухо:

— А есть у них на что прожить хоть первые несколько дней?

Он вынимает два доллара, передает их Мойше-Хаиму и говорит громко, так, чтобы услышала мать:

— Скажи твоей матери, чтобы она пришла ко мне в лавку за хлебом. Я ей открываю кредит. Когда мальчики начнут работать, она мне уплатит.

— А ко мне — за фунтом мяса… Ничего, я ей поверю, — откликается рубщик мяса Ицхокл.

— Совсем как дома. — На глазах у матери выступают слезы.

В первый вечер, когда мать развязала жалкие узлы с бельем и постелила детям, у нее стало легче на сердце, а подвал показался похожим на старый прежний дом. И Соре-Ривка обратилась к Аншлу:

— Знаешь, Аншл, весь мир — это один мир, всюду — те же люди.

Аншл молчал.

— Благослови нас, отец небесный, чтобы пошло верным ходом, чтобы это место стало надежным пристанищем для детей и их потомков.

Аншл молчал.

В субботу Аншл решил показать перед земляками свое чтение, и было это вроде экзамена. Целую неделю готовился он так, как к чтению книги Эсфирь. Несколько раз просмотрел Аншл предстоявший к чтению раздел. На очереди в ту пору был раздел «Ступай себе»[77]. Вот он и истолковал это самое «Ступай себе» применительно к своей жизни. В субботу во время молитвы земляки встретили его весьма благожелательно. Все с ним почтительно здоровались, довольные встречей с прибывшим из старой родины чтецом. «Сегодня мы услышим наше настоящее, родное чтение, не то что „по-американскому“ — наскоро, второпях, наспех», — громко говорили они. Перед чтением Аншл основательно откашлялся и пустился в путь, все дальше в раздел «Ступай себе». Всем существом углубился он в раздел, повествовавший о том, как господь сказал Аврааму: «Ступай себе из земли твоей», — выводил каждое слово трелью, вытягивал каждый звук, придавая ему, какую только умел, прелесть и певучесть. Он нежил в горле каждый перелив, останавливаясь на каждом слоге, затейливыми руладами выражал свое толкование внутреннего смысла фразы. Вначале земляки «облизывали пальчики». Один подмигнул другому и громко произнес: «Вот это называется чтением!» Однако позднее, когда чтение затянулось и у собравшихся начало сосать под ложечкой, публика стала несколько нетерпелива. Молодежь сбросила с себя талесы и вышла на улицу, остальные все еще серьезно слушали Аншла, затягивавшего чтение тем, что он упивался каждым словом, и время шло, людей все больше томил голод, они начали переговариваться, перебрасываться словечками. Наконец один из земляков громко воскликнул:

— Кто этот «зеленый»?

Другой подхватил:

— Что это? Сегодня разве Судный день?

Напрасно староста, рыжий пекарь, стучал по столу: «Ша, тише!» Люди вышли из себя, стали шуметь, бедный Аншл был вынужден отказаться от всех своих рулад, затейливых штучек и сделать «ари гоп!».

Он вышел смущенный и обиженный.

С семьей в восемь душ обосновался Аншл в Америке, и этим восьми душам нужно было пропитание.

Первые несколько дней прошли, точно праздник, — приходили земляки, радовались приезду Аншла, иные подарки приносили, сулили всяческих удач и уходили. О заработках пока еще не говорили. Старший сын давал на все, что было необходимо, и Аншлу в конечном счете Америка понравилась.

Вскоре, однако, наступили будни. Новоселы осмотрелись и увидели, что, по сути дела, заработков нет. Мать пока брала в долг, но и пекарь, и мясник, которые прежде добровольно предоставили кредит, то и дело справлялись — освоились ли уже мальчики и работают ли?

В один из вечеров старший сын завел с отцом разговор.

— Отец, — смело проговорил он, — здесь не то, что дома. Америка — это мир, устроенный иначе.

— Что ты имеешь в виду, сын мой? — спросил с любопытством отец.

— Имею в виду, что надо зарабатывать. Здесь никакое дело не считается зазорным, чтобы кормить жену и детей — каждый работает.

— Пожалуйста, дай мне какую-нибудь работу, чтобы я мог прокормить жену и детей. Ради этого ты переправил меня в Америку.

— Я встретил Довида Гольдшмида из нашего города. Он работает в мастерской, где шьют сорочки. Там есть рабочие гораздо старше тебя. Хозяин — набожный еврей, в субботу у него не работают. Довид предлагает тебе пойти с ним в мастерскую, он думает, что там найдется для тебя работа.

— Что ты сказал? Рубахи шить? Что отец будет делать там, где шьют рубахи? Это дело для Двойреле, но что отцу делать при рубахах?

— Двойреле пойдет туда, где шьют дамские сорочки, но еще не подошел сезон. Мне обещали через неделю, через две дать ей работу.

— А я полагал — ты для меня нашел большую синагогу, знаменитую синагогу, где я буду чтецом торы, — проговорил наконец отец.

— Здесь синагогальный чтец торы — не бизнес, никому не нужное дело.

— Так что же? Отцу стать на старости портным? — спрашивает мать.

— Быть портным — здесь не позор. Множество почтенных евреев здесь ходят в портных, даже раввины становятся портными. Здесь в этом не видят стыда. По мне, ты можешь стать и раввином. Но должен тебе сказать, отец, что тут каждый сам озабочен собой. Это твоя жена и твои дети, а не мои. Я до этого дня достаточно заботился о вас — шифскарты еще не оплачены, скоро явятся требовать очередной взнос, то же самое с мебелью. Малышам придется ходить в школу, в противном случае за ними придут. Американская школа — не хедер, их надо будет приодеть, умыть, а то учительница отошлет их из школы домой. Это — Америка. Лучше всего, полагаю, будет, если я отсюда съеду, тогда вы поймете, что должны сами о себе заботиться.

Последняя угроза подействовала сильнее всяких слов. Мать посмотрела на отца, а отец, чувствуя всю унизительность своего положения, заговорил необычным для него жалобным голосом:

— Как так — съедешь от нас? А что станется с нами? Ты бросишь нас на произвол судьбы?

— Я вижу, что иного выхода у меня не будет. Ради вас принес я себя в жертву. Другие парни уже имеют жирные чековые книжки, а я? Всю свою жизнь принимаю муки ради вас. — Молодой человек проникся такой жалостью к себе, что на глазах у него выступили слезы.

Отец с матерью молчали, а присутствовавшая при этом разговоре Двойреле кусала ногти. Полная обиды за своих родителей, за их нищету, она проговорила:

— Быть может, я могу пока пойти на фабрику вместо отца?

— Ты тоже будешь работать. И этот будет работать (он показал на Мойшеле), даже твое ученое дитя (показал он на Иойне-Гдалье) тоже вскоре пойдет на фабрику. В Америке нет того, чтобы парни сидели над священными книгами, здесь никто не даст даровой еды. Здесь надо «делать жизнь». Не забывайте, мы должны триста долларов за шифскарты, и мелюзгу надо содержать, пока они окончат школу. Тут не лоботрясничают, тут необходимо работать.

Мойшеле крадучись, бесшумно выскользнул из дома на улицу. А отец и мать с детворой остались тихо сидеть, никто не мог вымолвить ни слова.

Но Аншл не смог долго выдержать это напряжение. Он вдруг встал и, обретя свое прежнее мужество, заговорил тоном, каким читал в синагоге:

— Да, ты прав, мой сын, в Америке все обязаны работать — «…в поте лица твоего будешь есть хлеб твой», — он говорил библейским тоном, нараспев, словно читал тору, — веди меня, сын мой, на фабрику, стану я рубахошеем.

Из глаз Соре-Ривки текли слезы. Вытирая их передником, она всхлипывала:

— До чего я дожила! Чтец большой славненской синагоги будет делать бабью работу, станет белошвейкой…

— Что ты плачешь, глупая? — сердился Аншл на жену. — В Америке не нужны чтецы торы. В Америке нужны портные. Подай же мне кафтан и палку… Подай!

Заливаясь слезами, Соре-Ривка подала мужу рипсовый пиджак, сшитый в честь приезда в Новый Свет, сунула ему в руку палку, и Аншл отправился в сопровождении сына к бруклинскому еврею в мастерскую, чтобы отныне всю жизнь заниматься шитьем рубах.

А с кем, думаете, встретился Аншл в этой бруклинской швейной мастерской среди пожилых евреев и молодых итальянок? С Палестинцем, тем самым человеком, который на пароходе всю дорогу твердил, что евреи должны стать земледельцами и что он едет в Америку доказать способность евреев стать прекрасными крестьянами… Увидев его сидящим за рабочим столом среди других евреев с рубахой в руках как раз в момент, когда молодая итальянка учила его пришивать пуговицы, Аншл в изумлении уставился на него. Оба они обрадовались, обнялись, как старые друзья, и Аншл спросил:

— А как же священный земледельческий труд?

— Не здесь, а в стране иудейской, на земле наших предков, вы застанете меня с лопатой в руках. На поле вы меня встретите! — ответил Палестинец.

— А когда это будет?

Палестинец не ответил, потому что его начал душить кашель.

— Когда придет мессия, — ответил сам себе Аншл и ушел домой с легким сердцем — он нашел товарища.

В тот вечер Мойшеле вернулся в подвал очень поздно, после ужина. Мать была вне себя от волнения. Ей казалось, что сын пропал в этой «котлом кипящей прорве», как она теперь называла Америку. Старший сын отправился на розыски и обнаружил младшего брата в румынском ресторане, где он что-то мыл. Мойшеле незаметно сунул маме в руку полудолларовую серебряную монету. Это были первые полдоллара, заработанные одним из обитателей подвала с тех пор, как они сюда приехали.

Сквозь стены, окна и двери с улицы в подвал непрестанно проникал шум, грохот, словно в них били волны океана. Был вечерний час, когда рабочие возвращались с работы, а торговцы вразнос, расположившись со своим товаром на лотках, крикливо и неутомимо превозносили дешевизну и высокое качество своих товаров. Человек, устроившийся со своими бананами как раз напротив окон Аншла, расхваливал свой товар таким мощным хриплым басом, что от каждого его выкрика, казалось, раскалывается голова. В многоголосый вопль улицы время от времени врезался, сотрясая мозги, оглушительный лязг железных колес по рельсам — мимо проносился воздушный поезд; от этого обрушившегося сверху пронзительного скрежета железа дрожали стены, потолок, казалось, упруго прогибался, и стекла маленьких окошек звенели, словно их вышибало из рам. Весь этот шум не только слышался снаружи, он гораздо сильнее отдавался у всех внутри — всякий раз, когда лязг железа возникал над головами, людям чудилось, что он прорезается сквозь их внутренности… На улице, против окон, мальчишки, по-видимому, устроили игру с огнем, потому что сквозь одеяла, которыми Соре-Ривка завесила окна, видны были вспышки пламени, сопровождаемые неумолкающими радостными детскими голосами. Из-за одеял ничего не было видно. Зато явственней были удары каждой пары ног, шагавшей мимо окон подвала. Стекла не переставали звенеть. Все голоса, вопли и надсадные выкрики сливались с постоянным гулом, шедшим из румынского ресторана, расположенного над подвалом. Оттуда будто неслось верещание сотен сверчков, не унимавшихся ни на одну минуту, ни на одну секунду, и в этом немолчном верещании тонули и застывали все остальные звуки.

В подвале справляли субботу.

Улице назло сквозь красные одеяла просвечивали четыре свечи, горевшие на столе. Во главе стола сидел полусонный Аншл и напевал мелодию застольных субботних песнопений, сердитым взглядом призывая своих заскучавших мальчиков петь вместе с ним. Их, однако, мало трогали взгляды отца. Всеми помыслами и сердцем они были на улице у огней, вокруг которых играли каждый вечер; юнцы сердились на отца, который вздумал вводить здесь новые моды. Никому из боев на всей улице, кроме них; не приходится каждую пятницу вечером сидеть за столом и петь субботние песнопения. И они ерзали на своих табуретках, выглядывая в оконца и выжидая удобную минуту, когда «па» задремлет, чтобы выскользнуть на улицу, прежде чем погаснут огни.

За столом не было старшего сына, Шлойме-Хаима, — занятый своим сватовством, он теперь по вечерам дома бывал мало. Молодой человек заблаговременно наказал матери позаботиться о жильце, так как сам он женится и съедет. Не было за столом и второго сына, Мойшеле Быка, который за короткое время своей жизни в этой стране успел изменить свое имя, он теперь — Мозес. Никто не знал, зачем ему понадобилось прибавить себе еще одно имя, парень с первых своих шагов на американской земле повел себя самостоятельно. Он первым начал зарабатывать и деньги отдавал матери. Каждый раз находил новое занятие. Сегодня он работает в «гросери сторе»[81] поставляющем бакалею заказчикам на дом. Домой принес он всякой всячины, но отцу сказал, чтобы тот не мучил его своей субботой. В канун субботы, в пятницу вечером, объяснил он, у него самое деловое время, потому что всем нужна бакалея на воскресный день. Зато сидел у стола, как бывало там, дома, Иойне-Гдалье и помогал отцу справлять канун субботы. Иойне-Гдалье все еще не работал, к тому же еще и не учился. Отец все собирался навести справки о бесплатном ешиботе, который существует где-то в Нью-Йорке. По его окончании можно стать американским раввином со знанием Талмуда и английского языка. Но у Аншла все не хватало времени, чтобы заняться этим, а мальчик между тем раздобыл где-то книжки и сам изучает английский язык. Мать боится рассказать отцу, что мальчик пропадает целыми днями и приходит домой с охапками английских книг, что он еврейскую книгу и в руки не берет. Зато он один за всю молодежь в этом доме каждый день совершает молитвы и соблюдает еврейские обычаи. И когда наступает суббота, он единственный из всей семьи помогает отцу ввести старую родную субботу в этот шумный подвал на чужбине.

Еще одна душа накануне субботы бывала дома и участвовала во всех субботних хлопотах в подвале. Это была Двойреле, которая сызмальства привыкла по пятницам мыть голову к праздничному дню. И здесь, в Америке, она не отступалась от этой привычки. Но сегодня она поздно пришла с работы. Теперь она сидит у плиты и сушит распущенные мокрые волосы.

По-субботнему кротко горят на столе свечи в привезенных из дому медных подсвечниках. Правда, они не блестят, как, бывало, в пятницу вечером в старом доме, но у Соре-Ривки хватило времени протереть их влажной тряпкой. И привезенный ею красный графин своим багряным отсветом тоже оживлял в памяти субботу в старом доме.

Всю неделю Аншл, сидя за работой среди шума машин, чувствует себя отрезанным от старой жизни, которую вел там, дома. Но всякий раз, когда на столе в знакомых подсвечниках загораются субботние свечи и старый графин с красным вином сверкает в сиянье огней, жизнь подвала сливается с прежней жизнью, весь мир становится единым — исчезает океан, лежащий между двумя мирами, жизнь снова становится жизнью той же семьи, того же человека…

И как ни устал, как ни сонлив Аншл после дня, который он, не разгибая спины, провел с иглой над рубахами, приход субботы все же будит в нем праздничное чувство. Пропадает грохочущая улица. Кому теперь слышен тяжелый лязг элевейтера над головой или гул румынского ресторана? Тихо в подвале, тихо на душе. Аншл весь проникается ощущением наступившей субботы. Усилием воли сгоняет он сон с глаз, громче распевает песнопения и требовательным взглядом подстегивает скучающих детей. И когда Соре-Ривка подает к столу горячий суп; он в задумчивости продолжает сидеть, подперев голову ладонями.

— О чем ты думаешь? — тормошит его Соре-Ривка, ставя перед ним тарелку дымящейся лапши.

— Завтра в синагоге читают раздел «Внемлите», — как бы про себя произносит Аншл.

Соре-Ривку тоже охватывает раздумье. Что-то сдавливает ей горло, что-то накапливается, накапливается в ее глазах, и они блеском слез загораются на ее лице.

— Может, ты ради этого назад поедешь, — говорит она с тихим укором и словно сердясь вместе с тем на себя, — ешь лучше суп, он остывает…

Аншл со вздохом пододвигает тарелку.

— Разве твоя вина, что тут бестолковый мир? Невеждам дана власть, — говорит Соре-Ривка, будто оправдываясь.

Аншл молчит. Но после второго блюда, перед благодарственной молитвой, берет он в руки Пятикнижие и как бы невзначай листает. Вначале мурлыкает он про себя, а потом все громче и громче поет, проникновенно и с душою: «Внемлите, небо и земля».

Соре-Ривка сидит за столом, подперев голову руками, вслушивается, и слезы падают из ее глаз.

Нашлась в подвале еще одна тоскующая душа…

Двойра, которая вот уже четыре месяца находится в чужом большом городе, в круговороте миллионов людей, чувствовала себя растением, вырванным из родных мест и занесенным в безжизненную пустыню. Она никого не знала, и никто ее не знал. Среди миллионов людей девушка была совершенно одинока. Поднималась на рассвете, уходила на работу, целый день просиживала с чужими людьми, домой возвращалась вечером. Сперва ей все было интересно, все новое возбуждало любопытство, а потом наскучило. Теперь же все представало ей пустым и суетным, казалось безвкусным, лишенным цели и смысла. Весь этот мир остался ей чужд.

Двойра тосковала по Жахлину. Но, точнее, о чем она все же тосковала? О тех вечерах у пруда? О Генехе? Воспоминания о Генехе уже больше не тревожили ее. Девушка грустила о чем-то таком, что жило вокруг Генеха, было связано с Генехом, с теми вечерами у пруда, в лесу, с субботним днем в саду. Все это было полно прелести. Вся жизнь содержала какое-то «ради чего», и о нем, о том самом «ради чего», она тосковала. Двойра называла это теми же словами, что и Генех: священное дело. Благодаря священному делу жизнь была полна манящего очарования. И вот мир переменился, стал другим. Раньше девушка чувствовала себя связанной с чем-то, она интересовала кого-то, а тут она одна-одинешенька в большом городе. Ах, если бы в этих больших железных домах с множеством глядящих на нее окон нашлось «священное дело», ради чего стоило бы жить, что придало бы смысл жизни и наполнило ее содержанием!

Генех говорил, что священное дело будет их объединять, связывать, даже если они будут оторваны один от другого. Где же оно, это «священное дело»? В каком из больших домов этого огромного города?

В сундучке, привезенном Двойрой из дому, находилось несколько книжек. Одна из них была та самая, которую дал ей Генех перед тем, как они расстались. К ним часто обращалась она в минуты грусти и тоски. Эти книжки были много раз перечитаны, и Двойра знала все, про что в них написано. К ним она снова обратилась в тот овеянный печалью канун субботы. Вынув одну из них, она при свете субботних свечей углубилась в чтение и, хотя это была много раз читанная книжка, погрузилась мыслями в нее так, словно надеялась между знакомыми страницами наткнуться на то «священное дело», которое потеряла в этом новом, чужом, огромном городе.

Двойра работала в мастерской, рабочие которой не были организованы. В те годы еще не все рабочие швейной индустрии состояли в союзе, и брат устроил ее там, где было легче найти работу. Это небольшое предприятие скорее походило на домашнюю швейную мастерскую. Здесь работали несколько девушек постарше Двойры, преждевременно истомленные жизнью и трудом. У Двойры сложилось впечатление, что они целиком поглощены своими собственными тревогами, своими обязанностями и не остается у них времени интересоваться ею. Они вообще почти не знались друг с другом. Были среди них еврейки и христианки. Работали здесь и несколько евреев средних лет. Хозяин, молодой человек с коротко остриженной русой бородкой, недавно женился и мечтал быстро разбогатеть. Он здесь был босс, модельер и закройщик, он же производил последнюю отделку. Он не только сам работал, днем приходила жена его и садилась за машину, чтобы помочь мужу. Хозяин подгонял рабочих не словами, а своей работой — он и его жена были очень быстрыми работниками, они успевали и работать, и подготавливать работу для остальных. Хозяин оставался в мастерской до глубокой ночи, подготавливая материал для «рабочих рук» на завтра, поэтому работа шла без разговоров, сосредоточенно и деловито. Каждый молча сидел над своим заданием, углубившись в собственные мысли. Никто из рабочих и работниц не обращался к Двойре ни с единым словом, как и она к ним. Одна приходила она сюда, одна уезжала домой.

Сперва она не могла себе представить, чтоб такой была жизнь в большом городе. Ничего другого, кроме этой безмолвной сосредоточенной работы. Это происходит потому, полагала она, что пока никого еще здесь не знает, не имела случая познакомиться с настоящей жизнью рабочих. Не раз хотелось ей спросить своих соседок, бывают ли где-нибудь собрания рабочих, но она была слишком стеснительна и не решалась завязывать знакомства. В конце концов она не выдержала. Жизнь в мастерской ей опротивела, а домашняя обстановка не радовала, вот Двойра и искала что-то такое, что наполнило бы содержанием ее жизнь. Среди работавших вместе с ней девушек ей приглянулась одна. Она нравилась ей больше других. Эта девушка была старше Двойреле, но вместе с тем не настолько, чтобы Двойреле опасалась ее. Хотя они уже месяца три работали в одной мастерской, между ними не было сказано и пяти слов, касающихся чего-либо иного, кроме работы. Двойреле винила в этом свою сдержанность. В один из вечеров, уходя с работы домой, она нарочно замешкалась и постаралась спуститься вниз вместе с девушкой. Та спешила, но Двойреле нагнала ее.

— Прошу прощения. Я еще недавно в стране, — сказала Двойреле, виновато улыбаясь, — хочу вас о чем-то спросить.

— Спросите. — Та с удивлением глядела на Двойру.

— Дома я была причастна к… священному делу. Я хотела бы и тут участвовать… Нет ли тут, среди рабочих, причастных к священному делу?

— О чем вы? — Девушка смотрела на Двойру со все возрастающим изумлением.

— Ну, вы же знаете, конечно, что я имею в виду.

— Нет, не знаю, — коротко ответила девушка.

— Я спрашиваю, где рабочие и работницы собираются вместе? Разве здесь не собираются вместе, как у нас дома?

— Ах, вот о чем вы… Да, когда забастовка, собираются вместе в холлах. Почему бы не собраться?

— В каких холлах? — недоумевала Двойреле.

— Я посоветовала бы вам не говорить об этих делах. Наш хозяин этих дел не признает. Вы можете лишиться работы.

Двойра стояла красная и смущенная.

— Со мной вы еще можете говорить об этом. Я вас не выдам, но с другими поостерегитесь… Если хозяин дознается, чем вы интересуетесь, вы полетите…

— Простите, — растерянно проговорила Двойреле.

Девушка ушла. Но через минуту вернулась и повторила:

— Не бойтесь, я вас не выдам. Но с другими вы должны остерегаться говорить об этом, если работа вам дорога.

Двойра молчала.

— Вы тоже идете к элевейтору? — спросила старшая.

— Да. Мы живем на Даун-Таун.

— Как давно вы в стране? — снова спросила девушка.

— Несколько месяцев…

— Оно и видно. Там, дома, вы, наверно, принадлежали к какой-то партии?

— Да, — кивнула Двойра головой.

— И я принадлежала когда-то. Теперь на это нет времени. В Америке — не до этого. Простите меня, что я вам раньше так ответила. Видите ли, мне такого труда стоило достать эту работу… Больше полугода была я без работы… Я не одна, у меня дома больная мать, а работу найти так трудно… И если ты нашел ее, боишься потерять. Наш хозяин очень строг. Он долго меня расспрашивал, прежде чем дал работу. Он держит только новичков, профсоюзных рабочих на порог не пускает, потому что боится забастовки. Нужно быть очень осмотрительным, говоря с кем-нибудь… Никогда ведь не знаешь, с кем говоришь… Вы понимаете меня?..

Двойра не понимала, что имела в виду девушка. Но то ли потому, что стыдилась продолжать расспросы, чтобы не показаться слишком наивной, то ли потому, что ей уже хотелось остаться одной, она утвердительно кивнула головой и попрощалась со своей собеседницей.

— Не думайте, что я не предпочла бы работать на фабрике, где есть профессиональный союз. Конечно, я охотнее работала бы на такой фабрике. Но что поделаешь, когда невозможно найти работу! Ведь и вы, конечно, в таком положении, да? — сказала напоследок работница и направилась к своей остановке.

После этого разговора Двойра не сразу пошла домой, — как-то не хотелось. Ей надо было проехать всего несколько остановок, и она не села на трамвай, а пошла пешком, как делала не раз. Ни о чем не думалось, какая-то беспричинная тоска томила сердце, и впервые Двойра прониклась жалостью к себе — будто была совсем одна, безмерно одинока в этом огромном городе, словно заблудилась в глухом лесу…

Легкий, редкий снег падал и покрывал улицу, сквозь рой снежинок, как сквозь завесу, просачивался из витрин мебельных магазинов и ателье мод серо-желтый газовый свет. Улицу оживлял поток рабочих и работниц, которые, проведя целый день за работой в тесных мастерских, с безотчетной радостью приветствовали теперь этот прозрачный ребячливо-резвый снежок. В витринах красовались целые мебельные гарнитуры столовых, спален. Комнаты были обставлены так уютно, словно приглашали войти и поселиться в них. Перед витринами стояли молодые пары, разглядывали мебель, строили планы своей будущей жизни. Иные останавливались у витрин ателье и любовались восковыми манекенами, которые были наряжены, как живые люди, и сидели в празднично убранных, светлых, уютных витринах. Вместе с другими стояла и Двойра у красиво убранных витрин и с завистью смотрела на безжизненные, но счастливые манекены, которые всегда спокойны и которым всегда хорошо. Им не приходится искать работу, они сидят, проводят время в обществе друг друга, пьют чай. Одни разодеты, словно собираются на бал, другие будто прогуливаются, третьи, одетые в дорогие меха, как бы готовятся выйти на улицу. В Двойре вдруг пробудилась острая неприязнь к мертвящей обстановке мастерской. Жизнь мастерской, всегда сосредоточенная, всепоглощающая работа казались ей тягостной, но до этой минуты не знала она, что может воспротивиться, взбунтоваться. И почему-то сейчас, здесь, на улице, под привольным счастливым резвым снежком, у светлых витрин, в этой живой, струящейся толпе ей стало ясно, что она может восстать против того, чтобы отдать дни своей жизни иссушающей работе.

И когда Двойра пришла к мысли, что работает в мастерской, в которой все враждебно людям труда, ей стало страшно — как она могла предать священное дело, нарушить свою клятву? И вдруг предстал перед ней тот лес, она увидела Генеха и других рабочих, как все они поют слова клятвы… Девушка почувствовала себя так, словно ее столкнули с горы, а она, цепляясь за колючие ветви терновника, карабкается вверх, к вершине.

В ней стала накипать досада на мать, братьев, всех родных. Она хотела отвязаться от них, быть одной, самостоятельной, жить для себя. Ее охватывала жалость к матери, и тут же она сердилась на себя за свою жалость.

Дома Двойра застала всех в сборе. Отец сидел у стола, он уже успел поужинать. Старший брат был занят своим туалетом — мылся, переодевался к предстоящей встрече с невестой. Мать, которая ждала ее и уже беспокоилась, вместо того чтобы обрадоваться при виде вошедшей Двойры, обрушилась на нее:

— Где ты запропастилась? Я уже думала, что с тобой несчастье стряслось.

— Что вы так боитесь за меня? Что вы так охраняете меня? Что вы держите меня на привязи? Почему я на привязи? — Двойреле повторила это слово, которое, как ей казалось, наилучшим образом выражает то, что она испытывает.

— Какая привязь? Где привязь? Что ты говоришь? — испугалась Соре-Ривка, не поняв, о чем говорит Двойра.

Двойра промолчала. Она подошла к своей кровати, которая была единственным принадлежавшим ей уголком, и, как была, в заснеженном пальто и заснеженной шапочке, села.

— Что с тобой? Почему ты не раздеваешься? Иди поешь! Твоя капля супа уже остыла.

— Я не голодна. — Двойра по-детски надулась.

— Что с тобой? Не больна ли ты, упаси бог? Тебя обидел кто-нибудь? — встревожилась Соре-Ривка.

— Я не больна, и никто меня не обидел.

— Почему же ты так сидишь? Сними мокрое пальто… Что сегодня с этой девушкой?

Аншл, который последнее время каждый вечер, придя с работы, читал газету, теперь, после ужина, сидел во главе стола в шапке и кафтане и, надев очки, уткнулся глазами в большую газету, закрывавшую его лицо так, что виден был только густой дым сигареты, которую каждый раз после еды брал у сына (и которую тот не очень охотно давал). Он отодвинул в сторону газету и посмотрел сквозь очки в угол, где сидела на кровати Двойра.

— Не знаю, что с девушкой случилось! — сказала мать, стоявшая рядом с ней.

— Уот из ди метер?[82] — Старший брат, бреясь перед маленьким зеркальцем, висевшим над раковиной, произнес это равнодушно, не отведя лицо от зеркальца.

— Что это за мастерская, в которую ты меня послал работать? — неожиданно обратилась к брату Двойра из своего угла.

Это уже было любопытно. Соломон (так стала его называть невеста, и он поставил в известность домашних, что имя его уже не Шлойме, а Соломон) отвел лицо от зеркальца и уставился на Двойру.

— А что особенного в этой мастерской?

— Я больше не пойду туда работать.

— Почему?

— Рабочие этой мастерской не состоят в профессиональном союзе.

Все застыли в изумлении. Аншл отложил в сторону газету. Мать, не понимавшая, что это значит, растерянным взглядом молила Аншла о помощи. Аншл тоже не нашел, что толком сказать, и предоставил этот спор брату с сестрой.

— Что она сказала? — отозвался Соломон. — Профессиональный юнион? Откуда ты знаешь, что такое юнион?

— Знаю.

— Откуда ты это знаешь? Кто тебе об этом сказал?

— Я знала это еще до того, как приехала в Америку.

— Вот как? Тебе таки следовало остаться дома, на родине. Тут, сестра моя, ты недалеко уйдешь с юнионом.

— Лучше бы я таки осталась, — чуть слышно проговорила Двойра.

— О чем у вас идет спор? — с любопытством выглянув из-за газеты, спросил Аншл у сына.

— Твоя дочь социалистка, и ей не нравится мастерская, в которую я устроил ее, потому что там работают не социалисты. Ну и пусть сама себе ищет мастерскую, — ответил Соломон отцу.

— Ах, даже так! Она из тех, кто хочет царя спихнуть со стула? Об этом пишется тут, — Аншл тыкал в газету, которую держал, — а я и не знал, что у меня дочь социалистка. Конечно, в Америке тебе раздолье, здесь, кажется, можно, дочь моя, здесь можно быть и социалистом, — Аншл поглядывал на газету как на некий авторитет.

— Нет, она уверяет, что она привезла это с собой еще из дому, с родины, — проговорил Соломон.

— Ну, раз так, значит, она к тому еще из видных! — произнес Аншл. — Ну, что же, пожалуйста… интересно знать, на что вы способны. — Аншл проявлял явный интерес к теме «социалисты».

Соре-Ривка не могла видеть, как высмеивают ее дочь, и, жалея ее, сердито набросилась на мужчин:

— Что вы привязались к ребенку?.. Спихивать со стула царя… Про врагов моих будь сказано! Ну, и не пойдешь работать, если не нравится мастерская. Найдешь другую… Иди же, поешь, уже совсем остыла твоя капля еды…

— Да, найдет… Как же, — сказал брат, — работа дожидается ее.

— В эту мастерскую я работать не пойду! — заявила Двойра твердо, тоном, какого от нее еще не слышали.

Отец, отложив газету в сторону, впился глазами в угол, где сидела Двойра. Брат, перестав бриться, переводил взгляд то на мать, то на сестру.

— Ты что вздумала — сидеть дома, как вон тот? — Соломон кивнул в сторону Иойне-Гдалье, который при таких разговорах чувствовал себя виноватым и забивался куда-нибудь, стараясь уйти с глаз. — Как вон тот, из которого отец решил непременно сделать американского раввина? Один нахлебник у нас уже есть, теперь и ты хочешь остаться дома! Кто же будет платить за квартиру, за газ? Кто уплатит бакалейщику? А пароходству за шифскарты, по которым я вас переправил сюда, кто будет платить? Я? Все я, а?

Аншл, который с тех пор, как начал работать, снова чувствовал себя главой семьи и обрел свою прежнюю самоуверенность, проговорил:

— Еще не дошло до того, чтобы ты платил! Тут, слава богу, есть еще плательщики, кроме тебя.

Этого Соломон уже не мог вынести. Он стал посреди комнаты с наполовину побритым и наполовину намыленным лицом и заговорил голосом, полным жалости к себе:

— Вот как? А кто вам деньги послал, больше трехсот долларов? Кто шифскарты послал да еще сотню? Кто квартиру снял, обстановку купил? Я из-за вас не женился, все свои годы горе мыкал, а, теперь, когда хочу позаботиться о себе, сделать что-нибудь для себя, выясняется, что этот хочет изучать Талмуд, а я обязан его содержать! Эта хочет работать только в мастерской с социалистами, а я должен ее содержать! Все я! Хватит! Вы уже не новички, вы уже можете сами о себе заботиться. Что мне до того, как вы обойдетесь? В Америке каждый занимается собой.

— Это невеста научила его так говорить, — произнес Аншл.

— Если так, ол райт! Завтра же съезжаю отсюда. Посмотрим, что вы сможете делать без меня! — сказал молодой человек и, забыв закончить бритье, стер полотенцем мыльную пену с лица.

Слово «съеду», как всегда, привело в ужас Соре-Ривку. Она в уме уже прикинула: деньги за квартиру, в бакалейную лавку, мяснику, другие заботы… Ее охватил страх. Испугался несколько и Аншл, но он был горд — в нем проснулся старый Аншл, тот, каким он был там, дома. И хотя его встревожила угроза сына, он тем не менее сказал:

— Съезжай, съезжай! Бог не оставлял нас там, не покинет он нас и тут.

Соре-Ривка стояла, взволнованная и вместе с тем обрадованная твердостью своего Аншла. Все же она еще попыталась спасти положение и подошла к сыну.

— Да что он, собственно, тебе такого сказал? — проговорила она примирительно.

— До тех пор, пока я живу вместе с вами, вы не станете на ноги в Америке, все будете оставаться «зелеными», — ответил молодой человек, накинул на себя пиджак и вышел из дому.

В эту ночь старший сын ночевать домой не пришел.

Назавтра, когда все были на работе, а мать была дома одна и стирала белье, он пришел и, не говоря ни слова, стал укладывать свои вещи. Мать вытерла мокрые руки и подошла к нему с жалобной мольбой:

— Шлоймеле, жизнь моя, что ты собираешься сделать?

— Мне необходимо съехать отсюда.

— А на кого ты оставляешь меня с моими птенцами?

— Как так — на кого? Ты остаешься с твоим мужем.

— Что случилось? Что он тебе такого сказал? Он же отец! — Мать говорила с любовью, пыталась обнять сына, поцеловать, испросить отцу прощения за его слова.

Но Шлойме увернулся и не дал матери обнять себя.

— Не в том дело. Я выбираюсь не потому, что отец оскорбил меня. Я уже давно решил съехать отсюда. Это будет лучше для вас и для меня.

— На кого же мне опереться? С кем за стол сяду? Кто меня будет содержать? Отец, что ли, со своими семью долларами в неделю? Или девочка, у которой работа выжала последние соки и мне больно взглянуть на нее? С тех пор как мы в Америке, от нее одна тень осталась. И разве я уверена, что она сегодня пошла на работу? Дай бог, чтобы не пошла. Пусть отдохнет несколько дней. А без тебя что я буду делать? Где денег возьму на квартирную плату? На…

— И мне поэтому не жениться? — в сердцах воскликнул молодой человек, обрывая слова матери. — Я же из-за вас ничего в жизни не достиг.

Мать замолчала. Она руками закрыла свои впалые щеки и так осталась стоять в раздумье посреди комнаты. Потом проговорила, как бы про себя:

— Ты прав, мой сын, конечно, ты прав. Надо же тебе когда-нибудь позаботиться о себе. — Она словно только сейчас уяснила себе желание сына.

— Я же всю жизнь работал на вас. Сначала — дома, а потом — тут, до того, как я вас переправил сюда, и после того… Сколько так может продолжаться? Нужно же мне когда-нибудь заняться собой. Мне представляется хорошая партия. У моего свата обувная мастерская; может, мы сможем с ним вместе работать. Если я сейчас не подумаю о своей судьбе, то когда же?

— Ты прав, дитя мое, ты прав, — в знак согласия кивала головой мать.

— Это будет лучше и для вас. Привыкли вы, чтобы я о вас заботился, да и я не могу иначе, пока живу с вами. А когда буду отдельно жить, тогда…

— Что же делать, если у меня такая горькая судьба — таскаюсь со своими детьми от одной беды к другой… Пусть бог тебе поможет, дитя мое, — сказала она, обняв сына и прижавшись щекой к его лицу.

Молодой человек вывернулся из ее объятий и снова принялся увязывать свои вещи, молча, без слов.

Собранное им белье мать забрала и замочила в раковине.

— Дай, сын мой, — хоть белье постираю тебе напоследок.

Когда через несколько дней, в один из вечеров, старший сын снова явился уплетать мамины клецки, на этот раз более самодовольный и более уверенный в себе, благодаря пятнадцати долларам, которые он дал на приготовления к пасхе, — Аншл в шапке, без пиджака, сидел за столом, скрыв лицо за газетой, которую читал. Соре-Ривка подала сыну тарелку клецок горкой, как он любил. Отправив первую ложку в рот, молодой человек спросил:

— Ну, мама, ты уже готова к празднику?

Мать ничего не ответила, а Аншл еще глубже уткнул лицо в газету.

— Я уже сказал свату, что в праздник приведу вас к ним познакомиться, — продолжал он, глотая клецки.

Мать снова ничего не ответила. Послышалось только шуршание газеты, которую Аншл раздраженно перевернул к себе другой стороной.

— А ты все еще без работы? — обратился Соломон к Двойре, которая сидела на стуле возле газового рожка и шила. — Захотелось тебе в мастерскую с юнионом, а? Ну, дал тебе твой юнион работу? Почему не дает? — Он говорил, не переставая жевать клецки.

Тут неожиданно Аншл отнял газету от лица и, проведя двумя пальцами по усам и забрав бороду в пригоршню (как он часто делал там, дома, в хорошие времена, а тут уже давно не делал), проговорил:

— А я считаю, что она очень хорошо поступает, отказываясь работать в мастерской, где хозяйский произвол.

Сын как держал ложку с клецками в руке, так и застыл, глядя на отца.

— Мы рабочие. — Аншл ткнул себя пальцем в грудь.

Сын широко открыл глаза:

— Что, отец, и ты собираешься стать членом юниона?

— А то что же, на тебя, что ли, положусь? Ты продал меня в покорные рабы боссу.

Сын, ошеломленный, смотрел на отца. Аншл обратился к жене:

— Соре, что ты молчишь?

Тогда Соре-Ривка направилась к горшку, вынула пятнадцать долларов и, не говоря ни слова, положила их возле тарелки, сыну под самый нос.

— Что это значит? — спросил сын.

— Мы не хотим у вас, боссов, брать деньги. Они нам не нужны, — отозвался Аншл и закрыл лицо газетой.

Соломон переводил глаза с матери на отца и с отца на мать, силясь понять, что произошло.

— Мое дорогое дитя, скажу тебе всю правду, — проговорила Соре-Ривка, — мы таки бедные люди, но стыдиться нами нечего. Раз мы, по-твоему, срамим тебя, нам не нужны твои деньги, бог поможет нам без твоих денег, — закончила мать и ударом ладони о ладонь отряхнула руки.

— Ты понимаешь, — проговорил Аншл, и лицо его вынырнуло из-за газеты, — ты понимаешь… Кто я такой — я знаю. Я таки бедняк, «зеленый», рабочий. Но кто твои сапожники — я еще не знаю, — закончил Аншл и снова нырнул за газету.

Соломон перестал есть. Отодвинув тарелку, он нерешительно, словно про себя, заговорил:

— Как же мне теперь быть? Ведь я уже сказал невесте, сватье, что я в праздники приведу вас туда. Они готовятся принять вас. В каком я окажусь положении?

И тут Аншл отложил газету.

— Нас привести к ним? К твоим сапожникам? А? Ты что думал, раз мы обеднели, раз мы «зеленые», ты считал, думал, что нас можно выставить глупцами? Я — честный рабочий. — Аншл вдруг стал горд своим рабочим положением, что удивило не только сына, но и Соре-Ривку. — Я честно зарабатываю мой кусок хлеба, как торой указано. А кто такие твои любезные сапожники? Скажи-ка мне, твой сват знает грамоту? А молиться он умеет? Может, он и тору умеет читать? Чего только в Америке не бывает! И мне с твоей матерью, по-твоему, идти туда, к твоему сапожнику? Если твой сапожник хочет познакомиться со своим сватом, у него небось не отнимутся ноги, если он придет к чтецу Аншлу в подвал. — Аншл ударял себя в грудь, как генерал, требующий внимания к своим медалям.

Сын испугался отца. Впервые с тех пор, как он в Америке, Аншл снова стал прежним Аншлом. Молодой человек молчал. Блуждая взглядом по квартире, он снова увидел глядящую отовсюду бедность и, представив себе, как приведет в этот подвал невесту и сватов, преисполнился жалостью к себе и начал сетовать:

— Я потом и кровью заработал и скопил несколько сот долларов, чтобы жениться. Так что же мне теперь, взять и меблировать ваш подвал на эти деньги? Откуда же у меня потом снова возьмутся деньги на женитьбу?

— Кто тебя просит? Разве кто-нибудь просит тебя об этом? — сказал отец уже несколько тише.

Тут вмешалась мать, ища примирения. Ей стало жаль сына.

— Разве нам нужна новая мебель? Ты скажешь им, что мы недавно в стране, мы еще «зеленые».

— А если даже не «зеленые», разве суть дела в мебели? Разве недостаточно, что ты человек, разве к этому еще обязательно необходима мебель? — немного смягчился и отец.

Сын сидел и в нерешительности раздумывал, как поступить. Между тем в дом вошел Голубчик Мозес и, как всегда, принес матери пакет. Он отозвал ее в угол и украдкой передал фунт макарон, принесенный им с работы.

— На, мама, спрячь это для себя, будет у тебя чем сердце поддержать, — сказал он.

Мать заглянула в пакет и, увидев макароны, воскликнула:

— Глупое дитя, на что мне это? Я это спрячу, будет чем угостить невесту.

— Что за невеста?

— Наш Шлойме приведет к нам невесту на первую пасхальную трапезу. — Мать произнесла это громко, чтобы Шлойме услышал и чтобы отвлечь его от доставленного ему огорчения.

— Куда же я ее приведу, в подвал? Посмотрите сами, какой вид он имеет! — Шлойме говорил как бы про себя.

— Какой вид? Я подвал подмету, посыплю песком, застелю стол красивой скатертью, выставлю подсвечники. Увидишь, сын мой, тебе нечего будет стыдиться. Двойреле со мной дома, и она мне поможет.

— А невеста твоя — как хочет… Этот подвал — наш дом, в нем живут твои родители, — отозвался Аншл, — и в этот дом она обязана войти, если хочет стать нашей невесткой…

Голубчик Мозес, как всегда, оказался практичнее всех. Осмотрев подвал, он проговорил:

— Сюда невесту привести нельзя.

— Как же ты иначе поступишь? — спросила мать. Отец высунул голову из-за газеты.

— Подвал необходимо обставить — стол, стулья… Нужна новая посуда, вилки, ножи… В чем ты им подашь кушать? В твоих двух надтреснутых тарелках?

— Сыночек мой прав, — проговорила Соре-Ривка про себя, страдая от стыда.

Шлойме ничего не сказал. Аншл снова высунул голову из-за газеты и снова произнес:

— Полюбуйтесь — вот вам мое второе сокровище!

— Но ведь он прав, — обратилась Соре-Ривка к Аншлу.

— Послушайте только! Сапожник у него бранное слово! — Старший сын набрался храбрости. — Ты ведь, кажется, уже и сам рабочий, что же ты меня попрекаешь тем, что я сапожник?

— Рабочий — да, но — не босс, — гордо заявил Аншл.

— Замолчите наконец, дайте толку добиться, — взмолилась Соре-Ривка, — ну, пожалуйста, сын мой, скажи ты, что мы должны делать? — Она обратилась к Мозесу, как к единственной надежде.

Рыжий парень с минуту размышлял. Потом почесал свою огненную голову и обратился к брату.

— Соломон, хочешь привести невесту к первой пасхальной трапезе — уговоримся: ты даешь доллар каждую неделю, и я даю доллар, а за два доллара в неделю мы сможем обставить подвал, «как королевский дворец» (это выражение он перенял у торговцев, с которыми теперь водился). Возьмем на выплату мебель, тарелки, ложки — все. Я знаю место, где дают на выплату. У моего босса есть такой компаньон — все добудем.

Аншл уткнул лицо в газету так, что его вовсе не стало видно. У матери на глазах показались слезы.

Шлойме вздохнул и ответил:

— Если ты все добудешь, я дам по доллару в неделю, но как долго?

— Не тревожься, в полгода все будет выплачено, а мама будет жить по-человечески, не так ли?

Шлойме вздохнул и кивком головы выразил свое согласие.

Только решился вопрос о подвале, как обнаружилась новая беда. Выяснилось, что отцу нечего надеть к пасхальной трапезе, матери нужно праздничное платье, а мальчикам сорочки, брючки, фуражки. Разве могут они находиться за пасхальным столом без головных уборов? А ведь надо еще готовить трапезу — мясо, рыбу и прочие яства? Соре-Ривка в смятении опять обратилась к любимому сыну, к своему спасителю Мозесу:

— Оставь меня, сын мой. Моя бедность так велика, что против нее нет никакого лекарства.

Но Голубчик Мозес везде находил выход, и он обратился к старшему брату:

— Ты хочешь привести сюда невесту в праздник, я хочу тебе помочь. Велл! Если ты дашь маме деньги на рубашки и брюки для мальчиков, я принесу домой рыбу и мясо, а если ты купишь отцу костюм «принц Альберт», я принесу маме отрез на платье. Двойра его сошьет.

И чтобы у старшего сына легче стало на сердце, мать сказала:

— Заодно, дитя мое, у нас уже будет платье и к твоей свадьбе, и, когда бог пошлет нам это счастье, тебе не придется справлять нам новые наряды.

Слово «свадьба» приятно прозвучало в ушах старшего сына, и он со вздохом согласился на предложения брата.

Двойра все еще не подыскала себе работы в такой мастерской, где рабочие состояли бы в профессиональном союзе, а Иойне-Гдалье все еще не учился в том нью-йоркском ешиботе, где готовят «раввинов по-английски». К огорчению матери, оба они, не имея постоянного занятия, слишком часто слонялись по дому без дела. Собственно, себе на пропитание они зарабатывали. Иойне-Гдалье помогал разносчику в утренние часы разносить по домам газеты и каждую неделю отдавал матери несколько заработанных долларов. А Двойра всегда была очень расторопна, у нее золотые руки — умеет делать все, что ни увидит. Теперь она каждый день выходила из дому и возвращалась с каким-нибудь заказом: иногда расчесывать волос на парики для увеселительного холла, иногда перешить для соседки или жены земляка домашнее платье. А разве не она чинила все белье в доме? Не она ли сшила мальчикам рубашки и штанишки на лето? Недавно Двойра раздобыла где-то отрез материала и сшила платья себе и матери. Но постоянной работы у девушки не было, и рассчитывать на оплату счетов из заработков дочери мать не могла.

В эту пору оба, брат и сестра, дружно учились английскому языку в вечерней школе, которую разыскал Иойне-Гдалье.

Это был один из классов народной школы. Посещали ее люди разных национальностей — евреи, итальянцы, поляки, но больше всего там было еврейской молодежи. Обстановка была располагающая, и Двойра в вечерней школе прекрасно себя чувствовала. Учительница мисс Фойрстер создала в своем классе домашнюю атмосферу, и учащиеся стали как бы одной семьей. Сама мисс Фойрстер была из семьи иммигрантов, и, хотя в этой стране живет уже давно, воспитывалась и сложилась она в условиях типично иммигрантских. Словно сон, еще помнятся ей широкие зеленые степи с рассыпанными то там, то сям прямыми стройными березами, будто заблудившимися на полях ее детской родины; как сон, помнится путешествие в Америку — переход через границу, скитания по железным дорогам, гавань, пароход, на котором они сюда приехали. Ее родители, хотя и были людьми интеллигентного труда, пережили тяжелую горемычную пору нищенства и безработицы, как все первые иммигранты, которым приходилось делать в Америке всякое: шить брюки в мастерской, где царила безжалостная потогонная система; брать работу на дом и при газовом освещении всей семьей трудиться на кухне до полуночи; сдавать углы, койки жильцам. Они делали все — только бы дать детям хорошее воспитание Ценой великих жертв, ценой непосильной физической работы удалось им вывести своих детей «в люди», дать мисс Изабелл, одной из многих дочерей, возможность окончить тичерс-колледж[84]. В молодости большое влияние на ее развитие имела миссис Фойрстер. Все это вместе сообщило ее бытию какую-то легкость, привило подлинно американскую самоуверенность и одновременно внушило ей благожелательное отношение к иммигрантам. Мисс Изабелл любила их, охотно среди них работала. Можно со всей определенностью сказать, что среди своих «зеленых» учениц, явившихся из революционной России, она чувствовала себя гораздо лучше, чем в среде учащихся формально благополучных, но внутренне пустых американских учреждений подобного рода. Среди иммигрантов у нее были обширные знакомства, и она охотно общалась с недавно прибывшими в страну девушками, учившимися в вечерней школе, в ее классе.

Интерес учительницы к Двойре пробудил Иойне-Гдалье, которому мисс Изабелл дарила особое внимание, высоко оценив его способности. Внешность Двойры, ее робкое, растерянное и вместе с тем не остающееся всякий раз незамеченным появление, головка с черными вьющимися волосами, большие, всегда полные страха и недоумения глаза, ее серьезная, но лишенная уныния сущность влекли к этой девушке-иммигрантке беспокойную, мятущуюся, тоскующую учительницу, и после нескольких встреч они стали друзьями. Узнав о затруднениях Двойры, мисс Фойрстер приняла еще больше участия в ее судьбе и познакомила с сестрами Залкинд.

Сестры Залкинд — тоже «зеленые» и тоже учились в классе мисс Изабелл Фойрстер. Двойра давно заметила сестер благодаря их манере необычайно эффектно одеваться — в глаза бросались их яркие цветистые платья, пестрые крестьянские платки, турецкие шали, в которые они кутались.

Старшая из сестер, Роза, — девушка на возрасте, с большими карими глазами, с густыми черными волосами, заплетенными в две толстые косы, уложенные пышными витками и возвышавшиеся целым этажом на голове. Лицо ее, уже не очень молодое, казалось таким близким и знакомым, что Двойре все мерещилось — где-то она уже видела однажды эту девушку. Роза Залкинд при первом знакомстве завела с Двойрой разговор.

— Откуда вы прибыли?

— Из Польши.

— Да мы, оказывается, земляки. Мы тоже оттуда. Что же это вы на старости лет стали посещать школу?

— У меня нет работы, много свободного времени, вот и учусь.

— Что у вас за профессия?

— Я швея.

— Вот как? Значит, мы из одной бранжи…

В девушке было что-то привлекательное, и это сделало молчавшую до сих пор Двойру разговорчивой.

— Не можешь ли ты дать ей работу? Знаю, можешь! — сказала мисс Изабелл, обращавшаяся ко всем на «ты».

— Поговорю с мамой, — ответила Роза, — может, и есть работа…

— Прошу тебя, сделай это, — повторила мисс Изабелл и оставила девушек одних, чтобы дать им ближе познакомиться.

Из школы они вышли вместе, и Роза познакомила Двойру со своей сестрой.

— Моя сестра, Броня. Какое имя будет у нее здесь, у вас в Америке, я еще не знаю. Пока мы называем ее Броней, как дома, — представила старшая сестра младшую, девушку с короткими курчавыми волосами и мелкими белыми острыми зубками.

Броня с милой улыбкой посмотрела на Двойру и ничего не сказала.

— А меня зовут Двойрой.

Эти сестры, видимо, понравились ей.

— Вот это хорошо! — воскликнула старшая.

— Почему — хорошо? — спросила Двойра.

— Двойра — хорошее имя. Дома у нас была подруга, ее тоже звали Двойрой.

Девушки вышли на улицу.

— Вы давно посещаете школу? Наверно, хорошо знаете английский язык, — обратилась старшая к Двойре.

— Нет. Я только начала, вот брат мой, — Двойра показала на Иойне-Гдалье, — он занимается несколько месяцев и уже говорит немного…

Иойне-Гдалье, не привыкший к обществу девушек, всю дорогу молчал и не шел с ними, а брел за ними, и когда сестра представила его чужим девушкам, он так сконфузился, что сошел с тротуара.

— Там, дома, мы читали книги на польском языке. А здесь без знания английского теряешься… Хорошо бы научиться прочесть английскую книгу…

— А какие произведения вы читали, польские или русские? — спросила младшая.

— Я читала еврейские.

— Еврейские? — удивилась Роза. — Вот обрадуется Фрейер. Знакомый такой есть у нас, еврейский поэт, пишет красивые еврейские стихи. Его зовут Фрейер, вы не слышали о нем? Мы с ним спорим. Мы утверждаем, что такой писатель, как Пшибышевский, не мог бы писать по-еврейски. Вы читали Пшибышевского?

Двойра, которой стыдно было признаться, что не читала, ответила общей фразой:

— Я читала много еврейских книжек, но не знаю, был ли среди них Пшибышевский.

— Ой, вы непременно должны познакомиться с Фрейером! Нет книги, которую он бы не читал, — сказала старшая.

Их пути расходились. Они попрощались и условились встретиться на следующих занятиях.

Когда Двойра снова встретилась с сестрами, Роза приветствовала ее как старую добрую приятельницу и сразу спросила:

— У вас уже есть работа?

— Нет, — ответила Двойра, — очень трудно найти себе занятие.

— Знаете что, приходите к нам работать. Я говорила с мамой. Мы работаем у себя дома, выполняем частные заказы. Можем дать вам работу.

Двойра сразу даже не поверила своим ушам. Она с благодарностью смотрела на Розу своими большими светлыми глазами.

— Вы это серьезно? — Двойре не верилось.

— А что же? Шучу, что ли? Нам нужна еще пара рабочих рук. Зайдите посмотрите, по душе ли вам будет у нас…

— Очень хорошо!

— Конечно, хорошо! Увидите, понравится ли вам у нас…

— Уверена, что понравится! Я так благодарна вам.

— Мы живем недалеко отсюда, запишите наш адрес.

Домой Двойра пришла с пылающими щеками и сверкающими гордостью глазами, ее вьющиеся волосы рассыпалась по всему лицу.

— Мама, — сказала она, — у меня есть джоб[85], завтра выхожу…

— Дай бог, чтобы надолго, — пожелала ей мать, занятая мытьем посуды.

Назавтра Двойра ушла на работу. Все действительно оказалось так, как девушки говорили. Они с матерью жили на третьем этаже, занимали две комнаты. В парлоре[86] стояли две швейные машины, на которых работали сестры.

Добродушная полная женщина приветствовала Двойру, которую представила Роза:

— Мама, это наша новая помощница. Ее зовут Двойрой, и прибыла она из Польши.

— Вот как? Из какого города ты прибыла, дитя мое? — спросила мать.

— Из Гостинина.

— Там когда-то жила моя тетя. Ее, праведницы, уже, конечно, нет в живых, земля ей пухом.

— Расспроси ее, мама, хорошенько расспроси, и мы вскоре окажемся родственниками.

— Будет тебе болтать… Что она знает? Это не ее поколения люди…

В этой мастерской все велось совсем не так, как в той, где Двойра работала раньше. Это была домашняя мастерская. Девушки шили платья для частных заказчиков, большей частью земляков-варшавян, с которыми были знакомы еще там, на родине. Работали здесь спокойно, не подгоняя друг друга, а так, как хотелось. За работой развлекались, пели песни, а мать, занимавшаяся на кухне стряпней, то и дело приносила в мастерскую разные вкусные вещи, «чтобы поддержать сердце», — то чудесные яблочки, то кусок медовой ковриги — и говорила по-свойски:

— Деточки, я купила яблочки, да какие — просто наслаждение смотреть на них… Возьмите отведайте.

Однажды она вдруг, средь бела дня, подала бульон.

— Дай вам бог столько жизни и здоровья, деточки, сколько удовольствия доставит вам этот бульон. Бульон, сваренный мной, это — царский деликатес.

При этом она не делала различия между своими детьми и чужими.

Как-то днем в мастерскую вошел полный, коротконогий молодой человек, одетый в кургузый и тесный костюм, такой тесный, что казалось, вот-вот лопнет. Сестры представили его Двойре как своего земляка. Молодой человек уселся возле девушек, вынул плитку шоколада и не хотел поделить между ними эту плитку иначе как при условии, что сам каждой в рот положит кусок шоколада… Потом, когда молодой человек все это проделал, он стащил кусок шелка, лежавший на коленях младшей сестры, стал хватать ее за руки. Та заявила, что у нее болит голова, и отложила работу в сторону.

— Мама, мама, Бончик опять мешает работать, — беззлобно и шутливым тоном пожаловалась старшая.

— Бесценный Бончик, не мешай работать. Это платье необходимо сватье, чтобы ходить в баню. Она скоро явится на примерку, — произносит мать, гладя жирные щечки Бончика.

— А я вам, бесценная бабушка, винца принес, во всей Польше вы не нашли бы подобного, оно — из румынского ресторана. — Бончик вытаскивает из кармана бутылку.

— Ладно, ладно, Бончик! Мне ли теперь вино пить? Стоит мне только пригубить, и сразу перехватывает дыхание, — говорит мать, забирает бутылку и уходит в соседнюю комнату, оставив Бончика дурачиться с девушками.

Позднее сюда явился еще один молодой человек с длинными влажными волосами, стоявшими торчком по обе стороны пробора. На нем красовался ярко расписанный галстук, а под мышкой была книга.

— Видишь, Берл, вот это та «зеленая» девушка, которая читает только еврейские книги.

— Берл Глозман! — представился молодой человек с влажными торчащими дыбом волосами.

Двойра покраснела и назвала свое имя.

— Берл, клянусь, ты будешь сегодня декламировать «Среди моря», — заявил Бончик.

— Зачем? Почему? — колебался Берл, разглаживая рукой непокорные волосы.

— Хотя бы для того, чтобы послушала наша новая знакомая барышня… Как ваше имя? — обратился Бончик к Двойре.

— Двойра Злотник! — ответила за нее Роза.

— Для мисс Злотник. Будь добрым другом и отвали нам этот стих.

— Зачем? Ради чего? — продолжал ломаться Берл.

— Мистер Глозман — актер, он разыгрывает сцену, — сказала Роза Двойре. — Любитель из литературно-драматического общества.

— Ну, Берл, начинай.

— А что это даст? — спросил наконец Берл.

— А то, что мы в пятницу вечером все пойдем в театр, клянусь жизнью, я покупаю билеты, — сказал Бончик.

— Слово?

— Слово.

— Хорошо!

Берл прокашлялся и приготовился декламировать стихотворение, но, прежде чем он успел начать, показалась мать с тарелкой клецок.

— Бесценный Бончик, пошли тебе бог столько жизни и здоровья, сколько удовольствия тебе доставят мои клецки. Ты всю свою жизнь ничего подобного не отведывал — царский деликатес.

— Погодите! Погодите! — возглас обиженного Берла был обращен к матери, которая стояла с тарелкой клецок в руках и не понимала, — чего от нее хотят.

Для Двойры началась другая жизнь, жизнь, которая, оказалось, дремала в ней, но она об этом не знала. Сестры Залкинд одевались со вкусом, в меру оригинально, и достаточно было, например, младшей, Брайнке, набрать себе материал в цветочек или в клетку и живописно обтянуть им свое тонкое тело, как это становилось новой модой. Сестры отправлялись в итальянский квартал, покупали то отрез итальянского шелка, то турецкого полотна и сами шили себе платья, накидки, жакетки. Красочные кораллы на шее придавали чернявым девушкам вид цыганок. Двойра быстро переняла их повадки. Выяснилось, что ее сильно влекло к нарядам, и она, подражая сестрам Залкинд, одевалась в такие же цветные ткани, что очень шло к ее гибкой ладной фигурке, округлым плечам и вьющимся волосам, которые теперь, как и в детстве, не поддавались никакому гребешку и в беспорядке падали локонами на лоб, щеки, уши. Она стала больше времени проводить у зеркала. И — уже вовсе невероятное чудо! — видя, как сестры Залкинд следят за своими ногтями, при каждом случае наводят на них блеск, она тоже делала это, хотя пока еще стыдливо, украдкой.

В окружавшей ее теперь обстановке девушка быстро забыла те летние вечера на старой родине, «священное дело» отдалилось, ушло в туманное прошлое, с ее плеч свалилась тяжесть множества забот, и все ее существо обрело какую-то легкость, словно для нее наступило освобождение.

У сестер Залкинд Двойра чувствовала себя все более по-домашнему, по-свойски, она так сдружилась с ними, что в конечном счете их дом стал ей роднее, чем подвал.

Ей нравился образ жизни Залкиндов, песни и веселье за работой, мать, которая с ребяческим легкомыслием резвилась вместе с детьми, парни, посещавшие этот дом.

Кроме Бончика, который был, по-видимому, богатым человеком (когда отправлялись куда-нибудь развлекаться, он обычно за всех платил), и актера Берла, кстати сказать, сильно заинтересовавшегося Двойрой и уделявшего ей много внимания, там бывали и другие молодые люди. У Залкиндов было много земляков, и неизвестно, то ли ради девушек, то ли ради вкусных блюд, которые готовила мать, но молодые люди охотно проводили там время.

В их квартире всегда было весело и оживленно. Мать любила стряпать, печь — был бы только повод. Молодые люди приносили с собой вкусные вещи, иные там столовались, то есть не всегда — постоянно они питались в другом месте, — но в пятницу вечером, когда хотелось отведать домашнюю фаршированную рыбу, домашнюю халу, субботний кугл, — они приходили к Залкиндам. В праздники молодые люди в складчину устраивали пирушки, отдавали деньги матери, чтобы та готовила всякие кушанья к праздничному столу. А старушка любила эти затеи больше жизни. Она была влюблена в одно занятие — печь, стряпать, и едва представлялся случай, бодрствовала ночи напролет: месила тесто, пекла домашнюю сдобу, жарила нашпигованные куриные шейки, готовила вкусные блюда.

Бывал в том доме, кроме Бончика и Берла, еще один молодой человек, обходившийся запросто со старушкой. Служил он в юнионе, был немного тучен и умел петь. Звали его Зильберман. Он часто исполнял перед девушками оперные арии, пел новые мелодии, слышанные в еврейском театре. У Зильбермана был сильный, звучный голос — оратор в прошлом, он умел всех перекричать. Но еще сильнее, чем голос, были его руки, и когда не удавалось убедить собеседника голосом, он делал это руками. Бывал здесь еще один молодой человек, которого в шутку называли Мишей Эльманом, его настоящее имя было Саша, Саша Кон. Он играл в каком-то оркестре первую скрипку, иногда принимал участие в самодеятельных концертах в Даун-Тауне[87], мечтал попасть в консерваторию, но денег, чтобы платить за учение, у него не было. Был он русский, с семьей Залкинд его познакомил Зильберман.

У Залкиндов по вечерам много музицировали, декламировали, но больше всего дискутировали об искусстве. Там разбирали по косточкам каждую постановку в еврейском театре и каждого еврейского актера, разделывали под орех каждую еврейскую газету, а редактора подчас изображали так, что разве только в качестве дьявола он не показался бы слишком черным.

В один из таких вечеров в комнату вошел долговязый молодой человек с длинной худой шеей. Не поздоровавшись, тихо уселся он в углу подле Брони, озаренной красным сиянием лампы, взял девушку за руку и, словно они были одни в доме, сказал:

— Опять холодные руки, Броня.

— Мне холодно, — пожаловалась Броня, кутаясь в яркую пурпурную шаль.

— Новая… Цыганская, — сказал он, увидев ее шаль.

Тут он заметил устремленную на него пару больших, наивных, почти испуганных глаз и обратил к Броне вопросительный взгляд.

— Вы еще не знакомы? — Это Двойра, красивая литвачка, Двойра Злотник, — сказала заметившая этот взгляд Роза и почему-то назвала Двойру «литвачкой», — а это — Фрейер, будущий крупный еврейский поэт, тоже наш земляк, мы с ним знакомы еще по старой родине.

Двойра, которая уже слышала о Фрейере и знала, что он пишет стихи, покраснела, испугалась. Она еще никогда не видела поэтов, и ей показалось невероятным, что поэт выглядит просто, как и всякий обыкновенный человек. Она, широко раскрыв глаза, смотрела на него.

— В самом деле литвачка? Не может быть! — сказал Фрейер. Он сам не заметил, как поднялся с места и, покинув Броню, пересел к Двойре.

— Почему не может быть? — спросила Двойра, еще больше покраснев.

— Литвачки не так смотрят, как вы.

— А как я смотрю?

— Как телка!

Девушки расхохотались, а Двойра покраснела и растерянно улыбалась.

— Почему вы обиделись? Напрасно! — сказал Фрейер.

— Что это за комплимент? — спросила Роза.

— Один из величайших, — быть может, даже самый большой, его надо удостоиться.

— Ну уж, увольте от таких комплиментов, — отмахнулась Роза.

— Так что же? Вы в самом деле литвачка? — снова спросил Фрейер Двойру,

— Нет, я прибыла из маленького польского городишка.

— Так и сказали бы, я это сразу понял. Почему вы ее выдаете за литвачку? — сказал Розе Фрейер.

— Диво ли! Ведет себя, как настоящая литвачка — вечно задумчива, вечно озабоченна, будто стряслось бог весть что…

— Это меняет дело, — сказал Фрейер.

— Фрейер, отвяжитесь от девушек, — проговорил служащий юниона.

— Одну минуту, одну минуту! — не унимался Фрейер.

— Фрейер, будьте хорошим человеком, прочитайте нам ваши «Глаза», — воскликнул Берл, которому не терпелось что-нибудь прочесть. Таким способом пытался он напомнить обществу об этом.

Но вместо того, чтобы отказаться, как все того ожидали, Фрейер ухватился за это предложение.

— Да, да, в честь новой девушки, — сказал он, — но вместо стихотворения «Глаза» — оно ни к черту не годится — я прочту вам нечто новое, не знаю только, поймете ли… Так и быть, кто поймет, тот поймет!

И он стал читать стихотворение, в котором, казалось, все было бессвязно, лишено смысла, но каждое слово звучало, словно аккорд на трепетном пианино, а каждая строка в отдельности несла в себе какое-то содержание. В стихотворении шла речь о радостях, мечущихся по свету, точно белые покрывала; о желтых огнях, которые вспыхивают и исчезают. Никто не понял ни слова. Но каждый молчал, боялся слово вымолвить. Все сидели задумавшись, и только служащий юниона, который был, по-видимому, смелее остальных, проговорил:

— Ни слова не понял, хоть убейте!

Фрейер, вместо того чтобы обидеться и раскричаться, как того можно было ожидать, добродушно смеялся, когда говорили о его поэзии:

— Конечно, юнион и поэзия! Видели вы еще две такие противоположности? Огонь и вода!

— А почему я понимаю ваши «Глаза»? — спросил служащий юниона.

— Это-таки лучшее доказательство того, что оно ни к черту не годится. В свой сборник я его не включу.

— К чему нам ваши разглагольствования, Фрейер? На литературно-драматическом вечере в нашем союзе я читал ваше стихотворение «Облака», и, говорю вам, оно произвело фурор. — Берл хотел смягчить впечатление от злых слов служащего юниона и привести поэта в лучшее расположение духа, что ему и удалось. Потому что, хотя Фрейер считал, что все написанное им прежде годится только на то, чтобы сжечь, что самое лучшее написано им в последнее время, — он тем не менее (как и всякий поэт) не мог остаться равнодушным к комплименту, сказанному по поводу его творения, будь оно даже из числа «самых худших».

— Это недурная вещица, — отозвался он скромно.

— Хотите послушать? Хорошо! Я вам прочту. — И Берл поспешил воспользоваться случаем.

Когда Берл кончил читать, служащий юниона высказался:

— Вы что, собираетесь кормить нас одной только поэзией? Одним этим блюдом сыты только поэты. Бончик, пошли кого-нибудь за вином.

— Он прав. — Мать, стоявшая все время в дверях, ведущих из кухни, и давно жаждавшая предложить это, оживилась и одобрительно закивала головой.

И поэт был за то, чтобы хлебнуть вина.

— Черт побери, сегодня мы пьем! Выпьете с нами? — обратился он к Двойре.

— Берл, сбегаешь? — Бончик подмигнул Берлу, и тот сразу согласился.

— Погодите, я пойду с вами. Забегу к себе и захвачу мою скрипку, — сказал Саша, заразившись общим настроением.

— Вот это правильно! Будь хорошим мальчиком, — раздались возгласы со всех сторон.

— Деточки, дай вам бог столько жизни и здоровья, сколько удовольствия доставит вам мой морковный цимес. — Мать появилась с тарелкой в руке, чтобы еще больше поднять настроение присутствующих.

— Почему вдруг ни с того ни с сего морковный цимес? Что за день сегодня, разве суббота? — спросила дочь у матери.

— У меня нет ничего другого, — ответила мать растерянно, — пусть хоть морковный цимес будет.

— Оладьи, оладьи! — провозгласил служащий юниона.

— У меня нет масла, — растерявшись еще больше, сказала мать.

— Бончик, иди и ты, Бончик. — Все взглядами подталкивали Бончика к выходу, зная, что, если пойдет он, появится все необходимое.

Бончик с улыбкой покорился, хотя и без особой охоты.

— Принеси, дитя мое, четверть фунта изюму, полфунта миндаля, я их вместе разотру — во рту будет таять, да еще фунт картофельной муки и бутылку масла, только самого лучшего… Ша, знаете что, деточки? Я вам изготовлю домашние пончики. Бесценный Бончик, дитя мое, дай тебе бог долгой жизни, принеси десяток яиц… И чего бы еще? — соображала мать.

— Два фунта грудинки… И, пожалуй, пару коробок сардин, свежий хлебец и селедку. Без селедки не возвращайся, — подхватил служащий юниона.

— Я же с ума сойду, если все это буду держать в уме, — заныл Бончик.

Вскоре на столе появилось вино, грудинка, сардины, селедка. Мать на кухне жарила оладьи на прекрасном масле, и дразнящий запах разнесся по всей квартире. Саша принес скрипку, играл еврейские и нееврейские вещи, Фрейер читал свои стихи, которых никто не понимал, Берл и служащий юниона пели еврейские и русские народные песни, и все подпевали. Потом они же оба, Берл и служащий юниона, исполняли куплеты из постановок еврейского театра — Берл выступал в роли героя-любовника, служащий юниона — в роли примадонны, а мать с пылающим от радости лицом подавала жирные оладьи, над которыми поднимались клубы пара, — и молодым людям было хорошо…

Однажды утром, когда Двойра вышла из дому, направляясь на работу, она встретила… Фрейера. Он бродил возле дома взад и вперед, во рту у него торчала сигарета. У него был поднят воротник, хотя утро стояло удушливое.

— Что вы здесь делаете?

— Дожидаюсь вас.

— Меня?

— Да. Хочу уговорить вас не пойти на работу. Давайте поедем за город.

— Устроить прогулку? Ни с того ни с сего, теперь, среди бела дня?

— А то когда же, среди ночи? Пойдемте, право же, будет хорошо.

Двойра стояла в нерешительности — такое никогда еще не приходило ей в голову, да никогда и не пришло бы на ум — вдруг среди бела дня, когда все работают, пойти гулять.

— Что? Боитесь? Кого?

— Я не боюсь, — оправдывалась Двойра, — но я к таким затеям не привыкла.

— Привыкайте.

— Не знаю, право, что сказать. — Двойра все еще стояла в нерешительности.

— Доставьте себе удовольствие. Чего вы боитесь?

— Я не боюсь.

— В Америке все боятся голода. Там, на старой родине, голодать не было позором. Голодать было делом частным, и каждый имел на это право. Здесь, в Америке, голодать запрещено, здесь этого боятся все от мала до велика — боссы и рабочие, сионисты и социалисты, редакторы и поэты — все дрожат, все трепещут, страшась голода. Возьмите хоть меня. Подумать только, что мне терять, казалось бы, кто имеет больше права голодать, чем поэт? Но в Америке даже поэтам нельзя голодать. И сколько я ни тянусь к голоду, я ничего не могу добиться. Я вынужден идти работать.

— Вы работаете?

— Раз я не хочу работать пером, я работаю руками.

— При каком вы деле?

— Какая разница? При любом, какое подвернется. Но иногда я начинаю бунтовать — во мне пробуждается его сиятельство поэт о данным ему от самого господа бога правом на голод. И, сидя в мастерской, я неутолимо тоскую по голоду. Я грежу о голоде на моем ложе ночью. Голод — единственный светлый луч в моей жизни. Ой, как я тоскую по нем, если бы вы только знали! И до тех пор, покуда во мне однажды не просыпается для голода Самсонова сила[88]. Целыми днями ношусь я по улицам и насыщаюсь голодом. Я пожираю голод всеми фибрами, чтобы помнить о нем в дни сытости. Но единичны и считаны дни моего голода, а последнее время они приходят все реже и реже — признак старости… И вот сегодня день моего голода, поэтому я так счастлив.

Двойра смотрела на него. Она увидела, что в его глазах прячется печаль, такая, какая до этого дня была ей незнакома. Рот его кривился, словно он нутром, всей глубиной своего существа плакал. Теперь она уже решила идти с ним, бродить с ним, где он только захочет.

— Почему же вы не голодаете?

— Почему я не голодаю? Потому что не дают голодать! — громко выкрикнул Фрейер.

— Кто не дает?

— Проклятый мучитель — чувство долга.

— Долга?

— Да, перед женой и детьми.

— Вы — семейный?

— С первого дня рождения.

Двойра с недоумением смотрела на него.

— Сперва — отец и мать, потом — жена и дети. Не помню дня, чтобы я был свободен,

Двойра молчала.

— Что вы молчите? Что? Испугались, что у меня жена и дети?

— Нет, — смеялась Двойра, — почему я должна пугаться?

— Я знал, что вы не испугаетесь. Как только я вас увидел, я сразу подумал, что вы войдете в наше общество, состоящее пока еще из трех членов: мое ничтожество, скульптор Бухгольц… О, вы не знаете Бухгольца. Ша, знаете что, вызовем его — он живет в студии на Четырнадцатой стрит, хотите? Это у нас по пути.

— Позднее. Теперь расскажите мне о вашем обществе…

— А третий — оригинал, портной, простой портной, но интереснейший человек. Вы обязательно должны его узнать. Он удивительный мастер, золотые руки, но у него странная прихоть — пуговицы в костюме пришивает перевернутыми. Вы, может, подумаете, что он делает это по ошибке? Нет, с умыслом. Он говорит, что человек обязан относиться к своей воле, как к святыне, при каждом случае проявлять свою волю. «Меня заставляют, говорит он, пришивать пуговицы, а я против воли вынужден это делать. Вот я эти пуговицы и пришиваю перевернутыми, потому что так я хочу!» Разумеется, как только его в этом уличают, его вышвыривают вон. Ни в каком юнионе состоять не хочет, он бывший анархист. «Юнион, говорит он, это то же, что проституция с полицейского разрешения». Неделями слоняется без работы, голодает, пока не найдет себе какой-нибудь джаб, а потом то же сызнова. Сошьет костюм — законченное произведение искусства, но пуговицы пришиты навыворот. Нравится вам этот портной?

— Что на вас нашло сегодня, Фрейер?

— А что? Вы решили, что этого портного я выдумал? Такой портной действительно существует. Хотите, я вам его представлю.

— Почему вы так грустны? С вами что-нибудь случилось? — участливо спросила Двойра.

— У меня — мой день голода, и это все. В остальном повинны вы.

— Я?

— Да! Вы пробудили во мне мечту, которую я считал давно угасшей.

Двойра молчала и, опустив голову, шла с ним рядом.

— Что это? Вам совсем не любопытно узнать, какой сон вы пробудили во мне? — спросил Фрейер.

Двойра молчала.

— У меня всегда была мечта, что еще наступит какое-то время… Все брошу, возьму шарманку и, подобно шарманщикам на нашей старой родине, пущусь по стране, само собой разумеется, в веселом обществе, с добрыми приятелями, с друзьями, среди них, конечно, и Бухгольц. Он держит на цепочке обезьяну, которая у него на плече откалывает всякие коленца. Я — главный шарманщик, кручу шарманку. И вот не хватало нам только прекрасной танцовщицы, ради которой стоило бы затевать все это дело, искал я, искал, и не нашел. Моя мечта таяла, наконец угасла, и я успокоился. Вдруг вы выплываете из мглы, и снова оживает давний сон… Теперь вы понимаете, что со мной сегодня?

Двойра погрустнела, она морщила маленький лоб и молчала.

— Почему вы так морщите лоб? — спросил Фрейер.

Она ответила не сразу.

— Признаюсь вам, Фрейер, ваши слова опечалили меня.

— Почему?

— Вы обращаетесь ко мне со словами, предназначенными не мне.

— Как так?

— Я тут — случайный спутник. Вы произносите слова, обращаясь ко мне, но имеете в виду не меня. Ваши речи годятся для любой девушки, идущей рядом с вами…

— Что привело вас к такой мысли?

— Не знаю, что привело меня к этой мысли, я чувствую это…

Сейчас уже молчал Фрейер. Молча пришли они на Четырнадцатую стрит, подошли к старому дому на западной стороне, и Фрейер ввел девушку в темный захламленный коридор.

— Вы тут подождете, а я зайду за моим другом Бухгольцем.

— Нет, Фрейер, лучше я пойду на работу. Я и без того слишком долго с вами задержалась.

— Почему же? А я полагал, что вы согласились пойти с нами в парк.

— Сначала согласилась, а теперь раскаиваюсь,

— Идете на попятную… Некрасиво!

— Знаю, но ничем не могу помочь.

— А если я вам пообещаю, что больше не буду говорить о моей мечте?..

— Мне уже и без того достаточно грустно, — проговорила Двойра как бы про себя.

— Прошу вас, останьтесь. Обещаю вам, даю честное слово, что не буду больше говорить об этом пустом и глупом сне. — Фрейер молил, как ребенок.

Двойра начала смеяться.

— Значит, все хорошо? Да?

Двойра утвердительно кивнула головой.

— Не убегайте же, я сейчас вернусь.

Фрейер с девушкой вошли в глубь мрачного коридора, где он исчез в путанице лестниц, уводивших в какой-то лабиринт.

Оставшись одна, Двойра в первую минуту решила вернуться, уйти на работу. Не страх бессмысленно потерять день терзал ее — слова Фрейера фальшью прозвучали в ее ушах, но сам он, все его существо пробудило в ней состраданье. Она чувствовала, что он терпит муку. Страдания искупали его неискренность и приковывали ее к месту, где она ждала, хотя прошло довольно много времени, прежде чем он появился.

— Простите! Так легко, думаете, добраться до Бухгольца? Целые улицы надо пройти по лестницам, пока доберешься до его апартаментов. Он живет вблизи самого неба, — говорил Фрейер, сбегая со ступенек, — кроме того, он не был одет, и ему пришлось совершить утренний туалет… У себя, надо вам знать, Бухгольц расхаживает в костюме Адама, в чем мать родила… А вот и он сам! Имею великую честь представить вам второго члена общества «Голод». Герр фон Бухгольц!

Пред Двойрой стоял колосс, исполин, высокий, нелепый, похожий на грубо, угловато обтесанную колоду, У него были широкие плечи и большие длинные руки. Он производил впечатление человека тяжелого физического, а не умственного труда, но вместе с тем было что-то очень мягкое, даже трогательно детское в прищуре его глаз. Это становилось особенно заметно, когда он смеялся. А смеялся он всегда — и кстати и некстати. Глаза его прятались где-то за веками, и выглядел он безобидным, беспомощным.

— Бухгольц, поклонись, черт тебя возьми! Что ты стал как медведь?

Бухгольц поклонился и рассмеялся.

— Вот уже три дня, как он не выходит на свет божий… Валяется, заспанный, в комнате, слоняется нагишом…

Бухгольц смеялся:

— Это было так хорошо.

— Что было хорошо?

— Вот это…

— «Вот так» и «вот это», — смеялся Фрейер, — больше вы от него ничего не услышите.

— Чего вы хотите от него? — заступилась Двойра за незнакомца.

Они вышли на улицу, и только тут она разглядела того, кто шел с ней рядом. Первое, что бросалось в глаза, была рабочая блуза Бухгольца. Неопределенного темного цвета, она вылезала и свисала над широкими приспущенными брюками, высовывалась из слишком коротких рукавов пиджака. Пуговиц не было ни на пиджаке, ни на блузе. Сквозь, распахнутый ворот красовалась обросшая волосами грудь. Его шею, которую надо было основательно скрести мылом и содой, охватывало нечто такое, что служило одновременно и воротничком и галстуком. Его лица уже несколько дней не касалась бритва, а взлохмаченные волосы были в перьях, словно его выволокли из кучи подушек и перин.

— Бухгольц, заправь сорочку в брюки, с тобой же стыдно рядом идти, — обратился к нему Фрейер.

Двойра своим маленьким телом заслоняла крупную грузную фигуру Бухгольца. Она шагала рядом с ним, словно хотела его защитить.

— Ничего страшного. — Бухгольц добродушно улыбался и, безмятежно шагая по улице, заправлял свою блузу в брюки.

— Итак, куда мы идем?

— Вы же хотели идти в Бронкс-парк.

— Да, да, — кивал головой Бухгольц.

— Тогда необходимо сколько-нибудь на расходы. У тебя, Бухгольц, есть хоть немного денег?

Огромный детина покраснел и притворился, будто ищет в карманах широких брюк.

— У меня при себе нет…

— При тебе — бог с тобой. Где-нибудь в другом месте есть у тебя?

— У меня есть двадцать пять центов, этого хватит? — спросила Двойра.

— Туда — хватит. Но как же — на обратный путь? Нас ведь трое.

— Я пойду пешком.

Двойра внимательно посмотрела на Бухгольца.

— Я всегда так делаю.

Не задумываясь о расходах, связанных с возвращением, они сели на поезд в Бронкс-парк.

Из Бронкса в город поезда идут битком набитые истомленными людьми. Обратно поезда возвращаются почти порожними, и вагон, в который вошли друзья, был пуст. Кто едет в Бронкс в предобеденные часы? Только бездельники могут позволить себе подобное удовольствие. И наши молодые люди в этом свободном от пассажиров вагоне хорошо себя чувствовали, могли без помех вволю наговориться.

Фрейер из каких-то особых побуждений рассказывал Двойре все, что знал о Бухгольце, причем не в очень дружеском тоне…

Но чем несуразнее выглядел этот крупный, нелепый детина, тем больше располагал он к себе Двойру. Она испытывала необходимость заступиться за этого здоровенного парня и защитить его от глумливых, несправедливых замечаний Фрейера. От Фрейера ей стало известно, что Бухгольц сын мясника, что ему предстояло стать мясником, но у него была наклонность к рисованию, он любил лепить человечков из хлебного мякиша. Отец бил за это сына смертным боем, волок с собой в мясную лавку. Но Бухгольц от своего не отступался и однажды, выкрав деньги из отцовского ящика, удрал в Америку. Здесь выполнял всякую работу, какая попадалась, — от грузчика до сторожа, а по вечерам посещал школу рисования. Жилье снял себе где-то на чердаке старого дома.

— Там наверху у него даже кровати нет… Живет себе и лепит своих «людей». Платить натурщику нечем, вот он сам себе и служит моделью. Голый, вертится он в студии вокруг себя, сам себе позирует, изображает самого себя. Теперь лепит из глины фигуру «Самсона», которая так же похожа на Самсона, как я на Далилу[89]. Не так ли, Бухгольц?

— Неправда, — смеется Бухгольц, — жарко, вот я и хожу голый.

— Чего тебе стыдиться, глупый.

— Я и не стыжусь.

— А когда Бухгольц голоден, он слезает со своего чердака и идет работать. — Фрейер рассказывает так, как если бы Бухгольца при этом не было. — Делает что придется — иногда в переселенческом бюро, иногда в обувном магазине, а то где-нибудь раскатывает вальком белье или нанимается зазывателем пассажиров в Куни-Айленд. Заработает несколько долларов на хлеб, на квартирную плату и тащится домой с мешком глины на плечах. А у себя на чердаке Бухгольц опять лепит свои скульптуры, которых никто никогда не видел, потому что он стесняется их показывать. Ко всему вдобавок Бухгольц едва умеет читать, писать, книгу в руки не берет, ни в какие музеи не ходит… Откуда же ему знать о всяких новых направлениях — о Родене, об экспрессионизме?

— Неправда… Я видел, — качает крупной головой Бухгольц.

— Что ты видел? — спрашивает Фрейер.

— Небоскребы, — смеется Бухгольц.

Был один из тех благословенных дней, которые солнце и ветер рождают на радость людям. Лето в разгаре, зноем распарены земля, дома, улицы, мосты, люди, с широкого открытого моря несется прохладный ветер и, как бы отстраняя солнце, словно веером непрерывно обвевает твое лицо. Бронкс-парк предстает во всем своем великолепии и блеске. Стоит немного углубиться в парк, и тебе среди гущи деревьев и трав начинает казаться, что ты заблудился в заросшем бурьяном и непроходимым кустарником глухом лесу, что твои ноги ступают по непокоренной девственной земле еще не открытой Америки.

Долго блуждали друзья по глухим стежкам. Бухгольцу было тут знакомо любое дерево, и на каждое ему хотелось влезть, но друзья, боясь охраны парка, изо всех сил старались его удержать.

С тех пор как Двойра в Америке, она сегодня впервые увидела зелень, ощутила под ногами не мощенную камнем землю, касалась руками влажной коры деревьев. И спокойно простершаяся земля, высоко растущие травы, после долгих месяцев жизни в удушливом подвале, закрываемых наглухо фабриках, тесных комнатах, опьянили ее. Девушка бросалась на землю, каталась на зелени лужаек, зарывалась лицом в листву кустов, целовала травы, вся погружалась в их густые заросли, словно желая выкупаться в них. Молодые люди не знали, как ее утихомирить. Эта тихая, сдержанная, всегда молчаливая Двойра не стеснялась их, бегала по полянам, звала молодых людей догонять ее.

Молодые люди пустились за ней. Фрейер вскоре остановился. Даже Бухгольц, который обладал сильными ногами и в упрямом желании во что бы то ни стало поймать девушку прыгал за ней, как дикий бык, был все же слишком неуклюж, чтобы ее настигнуть. Наконец она запыхалась и сама вернулась.

— Что с вами творится?

— Коза во всем виновата.

— Коза?

— Да… Маленькой девочкой пасла я козу за городом у Королевского Замка. Она меня научила бегать — убежит, бывало, а я носилась следом за ней.

— Я хочу быть козой, я буду убегать, а вы — гонитесь за мной, — предложил Бухгольц и под насмешки и хохот друзей стал прыгать обеими ногами сразу, как заупрямившаяся коза.

— Знаете что, давайте затеем игру, в которую играли у нас на родине…

Но сколько Двойра ни силилась, она ничего не смогла вспомнить. Девушка уже и забыла то время, когда она ребенком резвилась.

— Все игры, все забавы забыла, — с грустью проговорила она про себя.

— Бухгольц, ты знаешь какую-нибудь игру?

— Знаю.

— Какую?

— Стать на голову, ногами кверху. Кто дольше выдержит, тот выиграл.

Бухгольц стал на голову, и не только Фрейер, но даже Двойра последовала его примеру.

— Знаешь, Бухгольц, что я ей предложил? Втроем пуститься по стране, я буду играть на шарманке, ты будешь показывать фокусы, а она — плясать. Вы умеете плясать? Будем попрошайничать, просить хлеба за представления.

На этот раз Двойра на него не рассердилась, не велела замолчать. Слова Фрейера не звучали легковесной фразой.

— Я пойду, — согласился Бухгольц.

— А вы?

— Я же не умею плясать.

— Я вас возьму с собой просто так, — заявил Бухгольц.

— Нет, я возьму вас с собой. Скажите, с кем вы охотнее пойдете — со мной или с ним? — спросил Фрейер.

Не раздумывая, Двойра ткнула пальцем на Бухгольца.

— С ним.

— Бухгольц, видишь? Бухгольц, видишь?

Бухгольц вдруг стал серьезен, лицо его исказилось, и он обеими руками обнял дерево, возле которого стоял.

— Что с тобой, Бухгольц?

— Я хочу делать вот это! — показывает он на дерево.

— Что ты хочешь делать?

— Такие деревья.

— Деревья-скульптуры?

— О, — качает Бухгольц головой, — делать вот такие большие, толстые, заросшие деревья… Сгорбленные, стоят они под дождем среди поля и охраняют что-то.

— Что ты можешь выразить в деревьях?

— У деревьев есть обличье, есть руки и ноги, сросшиеся, как у детей в утробе матери. Деревья — это сросшиеся большие зародыши, которые одеревенели прежде, чем выросли в живых людей, будто они прокляты богом или кем другим… Деревья умеют смеяться, умеют плакать. Ты слышал, как деревья смеются?

— А почему вы не делаете деревьев? — спросила Двойра.

— Я когда-нибудь сделаю…

— Бухгольц, что с тобой — ты разговорился? Сотворилось чудо — Бухгольц говорит, рассказывает о своих планах… Кто этому поверит? — воскликнул Фрейер. — Это вы во всем виноваты, — обратился он к Двойре, — ей-богу, вы.

Двойра покраснела, а Бухгольц подскочил к Фрейеру, схватил его, поднял, как ребенка, и бросил на землю.

— Молчать! Удушу! Удушу! Дэм![90]

— Бухгольц, что на тебя нашло? — бормотал Фрейер не без страха.

— Молчать! Дотс ол![91]

Все стали серьезны и не знали, что делать. Двойру огорчил этот неприятный инцидент, и, чтобы загладить его, она вдруг вскочила.

— Попробуйте меня поймать! Кто меня поймает?

— А что будет, если вас поймают?

— А что должно быть?

— Поцелуй! — крикнул Фрейер.

Двойра покраснела, но не смутилась, а рассмеялась.

— Хорошо, идет! — согласилась она, к удивлению молодых людей, и бросилась бежать.

Фрейер побежал за ней, а Бухгольц остался стоять у дерева. Когда Фрейер, вдоволь набегавшись, все же не поймал ее, Бухгольц неожиданно сорвался с места и, как дикий бык, пустился бежать изо всех сил, догнал и обхватил ее своими сильными руками.

Словно молот, стучало сердце Двойры. Раскрасневшаяся, она была готова сопротивляться, не дать Бухгольцу поцеловать себя. Но Бухгольц обнял ее, как медведь обнимает ребенка, и отпустил.

Двойра удивленно смотрела на него.

Бухгольц наивно, по-детски улыбался.

Но все эти развлечения, конечно, не насытили их. Веселые забавы на свежем воздухе еще больше раздразнили голод, который уже давно требовал утоления, но молодые люди из чувства такта не подавали виду. Первым заговорил о еде Бухгольц, который, как ребенок, не мог скрыть свои страдания.

— Пусто в животе так, что кишки воют.

— Бухгольц, чего тебе?

— Как ты думаешь, они возьмут мой пиджак за хлебец?

— Кто позарится на эту тряпку?

— Тогда я схвачу хлеб и убегу, я уже раз такую штуку выкинул. Мне ничего не сделали. Раз ты голоден, сказали, можно… Я голоден.

— Я тоже.

— Что же делать?

— У меня есть еще десять центов, купим на них хлеба, — сказала Двойра. — А назад пойдем пешком.

— Очень хорошо… Однако нет, — спохватился Фрейер. — Нам хватит хлеба только на пять центов. Вы должны ехать. — Фрейер стал вдруг галантен.

— Если пешком, все пойдем пешком, — настаивала Двойра.

— Я понесу вас на плечах. — Бухгольц улыбался, обнажив крупные белые зубы.

— На это он, ей-богу, способен!..

Все трое направились к выходу из парка.

Оказавшись на улице, Двойра вспомнила:

— Где-то здесь живет мисс Изабелл, учительница… Я ведь была у нее, да, на этой улице. Только я забыла номер дома.

— Вспомните, заклинаю богом, вспомните!

— Не то сорок два, не то сорок три, кажется, сорок с чем-то…

— Будем искать во всех сороковых…

— Ша, знаете что, тут же где-то живет и румын Мошкович, в доме которого не стало мышей, — и знаете, почему? Все передохли с голоду, — сообщил сокрушенно Фрейер.

— Давайте сначала пойдем к учительнице. Если учительницы не окажется дома, мы отправимся к румыну, — предложил Бухгольц.

— Но ты так выглядишь, Бухгольц, что с тобой нельзя показаться ни в каком доме. Двойра, окажите любезность, заправьте его сорочку. С ним же нельзя людям на глаза показаться.

Двойра английской булавкой застегнула Бухгольцу ворот сорочки, чтобы не виднелась его обнаженная грудь, и они отправились на поиски знакомых, потому что были голодны.

Долго искали они квартиру мисс Изабелл, а когда нашли, дверь оказалась запертой — учительницы не было дома.

— Твое счастье, Бухгольц!

— Мое?

— Сам видишь.

— Что делать теперь?

— Пойдем к румыну.

— А ты не знаешь — найдется там поесть?

— Не знаю, не уверен…

— Что же будет?

У Бухгольца такой растерянный вид, что Двойра не может удержаться от смеха.

— Давайте прежде всего купим хлеба.

— Это правильно.

Двойра вошла в лавку и на оказавшиеся у нее деньги купила хлеб.

— Понимаешь, Бухгольц, если мы к румыну приходим с этим хлебом, значит, приходим не с пустыми руками.

— Это правильно.

— А если нечего будет есть, у нас будет этот хлеб. На поездку домой мы раздобудем.

Бухгольц умолял:

— Маленький кусочек, только раз куснуть.

Двойра держала хлеб.

— Бухгольц, неудобно прийти к людям с надкусанным хлебом.

— Совсем маленький кусочек, право же, крохотный…

— Дайте ему кусочек хлеба, — попросила за него Двойра.

— Но ведь это же некрасиво — подать людям хлеб, а он обгрызен.

— Нотинг![92] Эти румыны свои люди, — рассмеялся Бухгольц.

Двойра отломила кусок хлеба и дала ему.

— Я не понесу им этот хлеб. Вы его отдадите. Я от этого дела отстраняюсь, — сердился Фрейер.

— Фрейер, будьте хорошим, — молила Двойра.

— Слыхали? Прийти к людям с начатой буханкой хлеба, — не унимался Фрейер.

Бухгольц не выдержал:

— Эфтер-ол[93] подобает ли нам вообще являться к людям в гости с буханкой хлеба под полой, — говорил он, жуя хлеб с яблоком, которое Двойра раздобыла в лавчонке и незаметно сунула ему. — Что ты за аристократ такой?

Двойра завернула начатый хлебец в бумагу, и они отправились к румыну.

Старый дом под гонтовой крышей, в котором жили Мошковичи, стоял на отшибе в конце улицы. Много времени прошло, прежде чем они разыскали этот дом. Еще на ступеньках встретил их такой крик, такой пронзительный детский визг, точно тут велись настоящие баталии. Долго стояли они за дверью — в доме из-за крика не расслышали, по-видимому, стука гостей. Наконец в дверях появилась женщина.

— Смотрите, кто пришел! Войдите, Фрейер! О, и Бухгольц тут — слез-таки с чердака! Бухгольц, кто эта барышня? — Мадам Мошкович, румынка родом, любила щеголять русскими словами.

— Это мисс Злотник, наша знакомая… Миссис Мошкович. Мы зашли… Мы полагали… Мы думали, — бормотал Фрейер, не найдя нужного слова. — Мошкович дома?

— Дома. Но ведите себя тихо. Не говорите громко. Мошкович сейчас у себя в кабинете… Он работает, и малейший шум мешает ему, — ответила миссис Мошкович, причем она едва ли слышала собственный голос из-за детей, чьи вопли поднимались. до самого неба.

— Если так, мы лучше уйдем.

— Нет, нет, пойдите, он скоро освободится.

Ни слова из того, что они говорили друг другу, нельзя было толком расслышать — так оглушителен был крик детей и грохот, несшийся из комнат. Только время от времени прорывался голос миссис Мошкович, покрикивавшей:

— Маркс, перестань! Лассаль, угомонись!

Обращаясь к гостям, она объяснила:

— Это Свобода издает такие вопли. Наш принцип — не мешать детям. Мы воспитываем детей в духе полной свободы.

Друзья вошли в дом и только здесь смогли убедиться в высоких достоинствах принципа миссис Мошкович — воспитывать детей в духе свободы. Мальчик лет шести, а может, девяти — точно установить возраст нельзя было, потому что его личико было вымазано ваксой, в отцовской жилетке и маминой шляпе с перьями, — восседал на стульях, нагроможденных пирамидой на столе. Второе дитя, в одних штанишках, тащило стулья из-под первого так, что тот мог в любое мгновенье искалечиться, слетев с верхотуры. Девочка лет шести-семи, в одной рубашонке, волокла из комода чистое белье, подсвечники, тарелки, целые и разбитые.

— Проклятие! Посмотри, этот парень сейчас упадет и размозжит себе голову! — крикнул Бухгольц и кинулся, чтобы снять мальчика с пирамиды.

— Плиз[94], не мешайте детям! Это они сочиняют драму из американской истории, а не просто так забавляются. Они дают представление. Маркс, что вы представляете? — спросила мать у индейца, сидевшего наверху.

Дети ее не слышали — из-за воплей, крика и стука невозможно было разобрать, кто что говорят. Не стихавший истошный рев, по-видимому, помешал в конце концов Мошковичу работать. Он появился из соседней комнаты и утихомирил детей.

— Маркс, слезай! Лассаль, перестань! Свобода, уймись! — кричал отец.

Когда дети несколько притихли и стало слышно друг друга, Фрейер проговорил:

— И нашел же ты, куда забиться, Мошкович, мы еле до тебя добрались.

— В этом доме жил Эдгар По! В этой комнате, тут, на этом самом месте, — он ткнул пальцем туда, где Свобода завертывала отцовские книги в мамины платья, — Уолт Уитмен написал свои лучшие стихи. — Мошкович говорил с гордостью, улыбался в свои черные усики и рукой поглаживал свою густую черную шевелюру.

— Что-то ты опять плутуешь… Уолт Уитмен, всему миру известно, жил всю жизнь в Бруклине, а дом Эдгара По здесь знает всякий, — возразил Фрейер.

— Вот как! А я готов пари держать, что Эдгар По жил в этом доме двадцать три года, а Уолт Уитмен — три года. Только поэтому я и снял эту квартиру. Вчера вечером был у меня Джек Лондон — он приходит ко мне всякий раз, когда приезжает в Нью-Йорк, — мы с ним кутили целую ночь… Он предлагал мне обмен: отдать ему этот дом за все добро, что у него в Калифорнии. Он готов в лепешку расшибиться, только бы получить этот дом.

— Ну, а ты, конечно, не хочешь? Велл! Весьма возможно. Хватит об этом доме. Скажи мне лучше, Мошкович, осталось у тебя что-нибудь от вина, которое вчера пил Джек Лондон? Мы умираем от жажды. Хлеб у нас с собой.

— Там еще должно быть, — в замешательстве пробормотал Мошкович, — где у тебя хлеб?

— Этот верзила по дороге сюда откусил кусок, я не виноват, — сказал Фрейер, передавая хлеб миссис Мошкович.

— Это вы хорошо сделали, — произнесла она, — Маркс, Лассаль, Свобода!

— Почему ты дал им такие странные имена? — спросил Фрейер.

— Его имя я изменю, — Мошкович показал на Маркса, — дам ему литературное имя, не политическое. Буду звать его Уолт Уитмен, а то, может, совсем Джек Лондон, по имени моего друга. А ему, — показал он на Лассаля, — я тоже дам другое имя. Когда-то я был социалистом, теперь — нет. Буду звать его Изаи. Знаешь почему? Изаи просил меня назвать мальчика его именем. Изаи слушал его игру и сказал мне так:

«Мошкович, — сказал он, — я старый человек. У меня в целом мире никого нет. Назови своего ребенка моим именем, и я, когда умру, оставлю ему в наследство мою скрипку». Больше он ничего не сказал, только повернулся лицом к стене, вытер платком слезу, потом подошел к мальчику и поцеловал его в голову. Тогда я сказал ему: «Мон ами Изаи, сэ вотр фис!»[95] И я сдержу слово. А она, — Мошкович показал на девочку, — будет и впредь называться Свободой, это имя мне нравится. Павлова, Гижинская, Фокины, увидев, как она танцует, просили меня так ее и звать — Свобода! Понимаешь? «Свобода танцует!» Бакст рисует эскиз костюма для нее, для Свободы, — целиком в красной гамме. Айседора Дункан приходит ко мне каждый день, не дает покоя, просит отдать Свободу в ее школу, чтобы девочка танцевала с ней. Я говорю ей: «Айседора, Свобода не для тебя. У тебя есть твой классический ритм, ты подсмотрела греческие фигуры на греческих горшках и подражаешь им, а Свобода — это революция! Ее ритм — отрывистый. Она не будет гармонировать с тобой». Айседора, понимаешь ли, выражает дух классицизма через крепкую прямую линию, а Свобода — это дух нашего времени, короткая обрубленная линия. «Ман адар!» — Мошкович обратился к дочурке на языке их собственного изобретения и замурлыкал какую-то мелодию, потом ушел в соседнюю комнату, где стояло пианино, и ударил по клавишам.

Свобода в одну секунду стащила с себя рубаху и голая, в чем мать родила, начала исполнять какие-то фигуры среди разбросанных на полу стульев, простынь, платьев и книг.

— Округло, классично, грациозно, — водила в воздухе рукою мать и, подняв с полу какую-то книгу, показала девочке изображение фигуры обнаженной танцовщицы.

— Чего ты хочешь от нее? — Мошкович оторвался от клавиатуры и вбежал в комнату. — Дай ребенку танцевать! Эта обрубленная линия — характерная линия Свободы.

— Но, но[96], округлая, растянутая, мечтательная, таинственная — вот характерная линия Свободы.

От всего этого молодые люди сыты не стали, и Бухгольц не мог больше удержаться — в самый разгар диспута между мужем и женой о «характерной линии» Свободы он произнес:

— Люди, может, найдется у вас в доме стакан воды?

— В самом деле! Где у тебя вчерашнее вино? — поддержал Бухгольца Фрейер.

«Характерная линия» Свободы была разрушена.

Потом выяснилось, что «этот пьянчуга Джек Лондон» выпил все вино, не оставил ни крошки от «рыбы», от «мяса», от всех других вкусных вещей, которых всегда полно в доме.

— Может, вы знаете, люди, где живет учительница мисс Фойрстер? Нам не на что уехать домой.

— Да, здесь недалеко… Она заходит к нам раз десять в день.

Мошкович дал адрес, и друзья отправились к мисс Фойрстер.

Сначала к учительнице зашла одна Двойра, чтобы та не испугалась такой оравы неожиданных гостей, и попросила дать доллар взаймы — она тут на улице с двумя знакомыми, случилось так, что у них нет денег. Но мисс Изабелл, весело засмеявшись, выбежала и всех радушно зазвала к себе:

— Хелло, Фрейер! Хелло, Бухгольц! Войдите же! Ай ноу[97], временами такое случается и со мной.

Перед ними стояло обаятельное существо с узкими миндалевидными глазами и зачесанными на пробор волосами. Одетая в шелковое японское кимоно, мисс Фойрстер выглядела скорее японкой, чем еврейкой. По-еврейски она говорила с американским акцентом.

С Фрейером она была знакома, а о Бухгольце слышала.

— Я слышала о тебе — мне говорили, что ты великий артист.

Бухгольц покраснел, как мальчишка. Этот рослый нескладный детина не знал, что ответить.

— Кто сказал?

— Слышала я. Откуда знаешь их ты, литл[98] Двойра?

Двойра не нашлась и промолчала.

Кровати в жилище мисс Изабелл не было. Кушетка у стены, несколько японских картин на стене, какое-то японское растение в японской вазе, посредине комнаты столик о трех ножках, на котором стоял домашний медный подсвечник с остатком свечи, три плетеных стула — вот и вся обстановка.

Расселись на чистой, соломенной японской циновке, застилавшей пол. Мисс Изабелл отправилась в сопровождении Двойры на кухню и импровизировала для гостей завтрак из того, что нашлось в доме: салат, томаты, маслины, крохотные кусочки хлеба. Молодые люди ели с аппетитом, хотя и робели немного перед учительницей. Потом мисс Фойрстер дала им денег на обратную дорогу.

— И входи, когда хочешь. Если меня нет дома — дверь моя всегда открыта, никогда ее не запираю — не теряйся, входи и бери все, что хочешь. Приготовь себе еду из того, что найдешь, — она говорила «ты», но обращалась ко всем.

Было уже поздно, когда друзья вернулись в город. Перед тем как расстаться, Бухгольц долго держал маленькую руку Двойры в своей огромной лапе, улыбался, обнажая свои крупные хищные зубы, и не мог выговорить ни единого слова. Фрейер, наблюдавший эту сцену, цинично заметил:

— Ну, что ты стоишь, точно глиняный идол? Скажи, чего ты хочешь. Видишь ведь, она этого ждет.

— Ты замолчишь? — глаза Бухгольца вдруг засверкали, он плюнул и — убежал.

После этой неприятной сцены Двойра и Фрейер, не обменявшись ни словом, разошлись в разные стороны.

Когда Двойра вернулась домой, там уже все спали. Подвал утопал в огромных тенях кроватей со спящими людьми. Со всех сторон слышалось дыхание сна после насыщенного трудом дня. Только по той стене, где светился газовый рожок, тянулась длинная тощая тень сгорбленной женщины. Мать стояла у раковины и стирала снятые с детей штанишки и сорочки, готовя их к завтрашнему дню.

В этой тени на стене Двойра увидела усталость и старость своей матери явственней, чем в ней самой. Длинная вытянутая шея, обвислая худая грудь, которая теперь заметней, согнутая спина, широкая сгорбленная спина, занимавшая половину стены, — эта изможденная тень, казалось, несла на себе невиданный груз… Эта спина тащила тяжелую ношу… Жалость к матери охватила Двойру, ей хотелось подойти к ней, обнять и плакать, плакать на ее груди. Но вместо этого она подошла и легким движением оттолкнула мать от корыта.

— Дай мне… Я управлюсь с бельем.

— Иди, ложись, ты устала, шаталась целый день…

— Я не устала. Я сегодня не работала, — сказала Двойра, засучивая рукава жакетки.

— Сними жакет, ты промочишь его.

Двойра скинула жакет и стала вместо матери у корыта.

Назавтра Двойра работать к Залкиндам не пошла, а поднялась пораньше, чтобы быть одной из первых, и отправилась в юнион-офис[99] искать работу. Это было в пору жарких летних дней, когда многие работницы были в отпуске, а хозяева готовили сырье к осеннему сезону. После дня поисков ей удалось устроиться на фабрике, где в тесноте работали сотни ей подобных.

На ступеньке подвала полулежал Аншл. Сквозь его расстегнутую рубаху виднелась густо заросшая грудь. Тяжело дыша, он одной рукой вытирал платком потную шею, затылок, в другой руке держал веер и обмахивался.

С приходом ночи пришло облегчение. В свинцовом воздухе, нависшем незримой каменной громадой и придавившем все к земле, чуть-чуть повеяло прохладой. С тела сошла, улетучилась влажная испарина, и оно стало послушней воле человека. Но люди были так измучены дневным зноем, что и теперь не хотели двигаться, вообще ничего не хотели. Единственное, чего каждый жаждал, была вода. Дети с измазанными рожицами отправляли на веревках в окна по заведенному здесь порядку бидоны пива. В доме переносить духоту было еще труднее. Каменные здания целый день впитывали в себя зной, и теперь, вечером, исторгали жар, словно раскаленные известковые печи. Женщины в нижних юбках, мужчины в пижамах, не стесняясь, тащили из квартир постели, ища на улице уголок, где можно было бы прилечь — кто устраивался на пожарной лестнице, кто на балконе. Единственными неутомимыми живыми существами на улице были мальчишки. Они собирали в урны валявшиеся обрывки бумаги и жгли огни, добывали где-то куски жести и грохотали ими. Там и сям из коридоров несся смех резвящейся детворы. Чей-то голос кричал с улицы в окно:

— Сэми, Сэми тэйк ды керидж апстэз[100].

Поздний вечер. Погасли электрические фонари кинотеатров. Публика разошлась по домам, опустели лавчонки, торгующие содовой водой, но никому в голову не приходило ложиться спать. Наоборот, только теперь, когда жару сменил прохладный вечерний воздух, измученные люди отдышались, ожили, начали переговариваться с теми, кто выглядывал из окон.

Из какого-то окна вдруг послышались звуки граммофона — неслась еврейская каноническая мелодия, исполняемая кантором. Во всех окнах, на балконах, пожарных лестницах, ступеньках народ притих, заслушался. Аншл на ступеньках подвала услышал пение кантора и крикнул в подвал:

— Соре-Ривка, Соре-Ривка, выйди сюда!

Соре-Ривка не отозвалась. Она была так измучена зноем, что лежала на тюфяке, не в силах шевельнуться.

— Соре-Ривка! — снова позвал Аншл; в граммофоне звучала молитва, приуроченная к «страшным дням»[101].

— Чего ты хочешь? — Соре-Ривка с повязанной головой наконец вышла.

— Прислушайся, — сказал Аншл.

— К тому таки дело идет. — Соре-Ривка вздохом отозвалась на звуки граммофона.

— Кто это поет? — Женщина из окна обратилась к своему мужу, стоявшему на улице.

— Варшавский кантор, — ответил муж высунувшейся в окно жене.

— О нем таки в газете написано, — сказал Аншл Соре-Ривке.

— Ну и страшная же у него сила, не сглазить бы, — сказала почтенная женщина.

— Не волнуйтесь за него, он, может, тысячу долларов взял за этот кусочек, что напел в граммофон, — возразила другая.

— Как ты думаешь, Соре-Ривке, наш кантор, резник Берл, мог бы напеть что-нибудь в эту машину? — Аншл был готов пуститься в рассуждения.

— Не знаю, — со вздохом ответила Соре-Ривка.

— Чего ты не знаешь? Что ты вздыхаешь весь вечер? Зачем ты сидела целый день у машины?

— Не знаю, что со мной… С некоторых пор у меня в боку появились такие колики, что двинуться с места не могу.

— Я знаю, отчего это… Это — от печени, — сказала почтенная женщина, прислушивавшаяся к разговору Аншла с женой на ступеньках подвала. — От увеличенной печени… У моей матери, мир праху ее, было то же самое.

— А наш доктор говорит, что от ревматизма. У моего мужа есть домашний доктор, доктор, которому равных на свете нет, — произносит вторая почтенная свидетельница разговора.

— Миссис Злотник, не слушайте вы их. Доверьтесь мне, поезжайте в Куни-Айленд, примите несколько морских ванн, и колики ваши как рукой снимет, — дала совет женщина из окна.

Соре-Ривка уже сжилась со своими соседями, все ее знали. Но вот несчастье в Америке: ты только познакомился с соседом, привык к нему, подружился с ним, а тот вдруг переезжает на другую квартиру, вместо него появляется новый сосед, которого не знаешь, с которым для начала начинаются раздоры.

Аншл отмечал появление каждого нового соседа, поселявшегося в доме, изречением, обрывком стиха из Пятикнижия: «Который не знал Иосифа». Но люди быстро уживаются, и все — знакомые и незнакомые — принимают участие в чужой судьбе, знают, что варится в горшке соседа. Не только в этом доме, но и все в квартале знали «зеленую» миссис Злотник (Соре-Ривку продолжали называть «зеленой», потому что она здесь, как и на родине, блюла субботу, еврейские праздники), всем было известно, что у миссис Злотник много детишек — мальчишки Злотник славились по всей улице, знали все и Аншла, почтительно относились к нему. Мозеса женщины хвалили за то, что «он оберегает мать как зеницу ока». И теперь, стоя у открытых окон и услышав, что Соре-Ривка жалуется на колики в боку, они осыпали ее непрошеными советами. Впрочем, Соре-Ривка в данном случае не составляла особого исключения, они любому соседу надавали бы множество подобных непрошеных советов. Нищета сводит и нужда сближает…

Назавтра, когда нужно было подняться и приготовить завтрак для мужчин, Соре-Ривка не смогла слезть с кровати. В последнее лето с ней уже несколько раз случалось такое. Как Соре-Ривка ни силилась встать, ноги оставались свинцовыми колодами, над которыми она не имела власти. Аншл, подойдя к кровати, пробормотал:

— Лежи, Соре-Ривка, отлежись денек, и тебе станет лучше.

Вот горе! Как она может улежать в кровати, когда в доме нет никого, кто приготовил бы что-нибудь, — эти мысли поднимали ее с ложа. Ей жаль Аншла, Двойру, остальных тружеников, но что же ей делать, когда ноги не повинуются…

И Двойра вместе с младшенькой сестренкой Фейгеле, которая последнее время много помогала матери по хозяйству, приготовили к столу, сварили кофе, сделали сандвичи, чтобы взять с собой «ленч».

— Кто помоет посуду? Стоит немытая со вчерашнего вечера.

Соре-Ривку всегда мучила проблема — кто вымоет посуду. Последнее время она к вечеру падала с ног от усталости и, будучи не в силах помыть посуду, оставляла это на завтра. Если мальчики уходили в школу, тогда пропало — мыть посуду доставалось ей, если же они в школу не шли — так завел старший сын Соломон, — посуду мыли мальчики. «Так ведется, — сказал он, — во всех американских домах». Но мальчики нашли надежный способ увильнуть от этой работы. Как только грозит, бывало, мытье посуды, они вдруг испытывали приступ благочестия — принимались молиться… Сорванцы знали, что мать не станет отрывать их от молитвы, а предпочтет перемыть посуду сама.

Так было и на этот раз. Услышав про мытье посуды, мальчики тотчас взялись за молитвенники. Но сегодня уловка не удалась — Аншл рассердился, закатил оплеуху одному и дал подзатыльник второму.

— Полюбуйтесь только на моих праведников. Вдруг на них набожность напала. Как раз когда мама больна, их охватывает благочестие.

— Аншл, я сама помою посуду, — отозвалась из кровати Соре-Ривка, — сейчас сойду.

Теперь мальчики сжалились над матерью и не дали ей встать с кровати.

— Мы помоем посуду, ма. — Дети покончили с молитвой и взялись за посуду — один мыл, другой вытирал, и оба втихомолку лягали друг друга.

Когда стало поздно и нужно было выйти купить что-нибудь на ужин, Соре-Ривка себе сказала: «Что же я лежу? Что я себе за праздник устроила?» — и попыталась вылезть из кровати. Голова у нее закружилась, перед глазами все замелькало, и она упала навзничь. Дома никого не было. Старшие дети были на работе, а младшие — на улице. Она дождалась, пока зашла Фейгеле, и сказала ей:

— Иди позови ко мне соседку.

Миссис Баркин, полная добродушная женщина, родом из Галиции, вошла с засученными рукавами и разгоряченным лицом, — видимо, жарила что-то в эту минуту.

— Что с вами, миссис Злотник?

— Сама не знаю, мельтешит что-то перед глазами… А я еще ничего не купила на ужин. Становится поздно.

— Все это от печени. У моей матери, светлой памяти, было то же самое. Несколько соленых ванн, и все как рукой снимет. Лежите, лежите, не двигайтесь.

— А кто же сварит, приготовит ужин? Сейчас ведь придут, голодные…

— Лежите, лежите, уж как-нибудь сварят. Я сейчас же пойду в мясную — ваш старик любит печенку? Я сегодня видела у мясника телячью печенку. Свеженькая — она так аппетитна! Жаль, что я сегодня готовлю копченое мясо. Так как же, принести вам фунт печенки? У меня есть немного вчерашнего щавелевого борща — сейчас принесу, этот борщ с картофелем — объеденье!

— Вы это сделаете?

— Сделаю, сделаю… Лежите, лежите… Сейчас принесу борщ.

Женщина убежала и тут же вернулась с горшком, снова убежала и принесла в горшке свежий бульон, взятый ею в румынском ресторане для «больной соседки». Она опять убежала и привела с собой другую женщину — миссис Рабинович с верхнего этажа, ту самую миссис Рабинович, которая считала, что все недомогания — от ревматизма, и рекомендовала Соре-Ривке домашнего врача своего мужа. Последняя вскоре принесла бутылку с жидкостью для растирания, которое прописал ей домашний врач, — от этого средства все болезни как рукой снимает. Миссис Баркин не дала той долго разглагольствовать.

— Миссис Рабинович, примитесь за уборку подвала, а я позабочусь, чтобы для мужчин был готов ужин, когда они придут с работы.

— Фейгеле! Где Фейгеле? — звала из кровати Соре-Ривка.

— Я позову ее, а вы не двигайтесь и не волнуйтесь — от волнения увеличивается печень. Все это — «нервы»! — заключила миссис Баркин и, накинув на себя платок, вышла на улицу. Миссис Рабинович принялась за уборку подвала.

Вскоре миссис Баркин привела с улицы Фейгеле и усадила ее за чистку картофеля, сама же принялась варить ужин, не переставая говорить о печени и о своей матери, светлой памяти, умершей «от печени».

Соре-Ривка легко принимала все эти заботы, потому что сама не раз делала то же для других…

Когда Аншл пришел с работы и застал Соре-Ривку в кровати, он испугался — это было так непривычно.

Из сыновей дома был только старший, Соломон, который жил отдельно и работал в обувном магазине своего свата. Голубчик Мозес был в конторе (парень работал разносчиком товаров и всю неделю с тюками мануфактуры на плечах ходил по деревням). А баловень отца, приверженный к науке Иойне-Гдалье, работал на летней площадке где-то в горах, копил деньги, чтобы иметь возможность зимой целиком отдаться занятиям.

Аншл не знал, что делать. Растерянный, стоял он у кровати больной жены, щипал бородку и спрашивал:

— Что тебе, Соре-Ривка, а?

— Ничего… Все это — от увеличенной печени. У моей матери, светлой памяти, было то же самое, — ответила соседка за Соре-Ривку. — Она примет несколько соленых ванн в Куни-Айленде, и боли пройдут.

— Ты нехорошо себя чувствуешь, Соре-Ривка? — повторял Аншл.

— Мне теперь уже лучше, — отвечала Соре-Ривка.

— Идите ужинать, реб Аншл. Не знаю, будет ли вам по вкусу… Конечно, не то, что блюда вашей жены, — говорила миссис Баркин.

А Соре-Ривке только и оставалось, что хворать.

Когда пришел из конторы Голубчик Мозес и узнал, что мать слегла и что ей, по словам соседей, нужны морские ванны, он ни о чем ином слышать не хотел, настаивал, чтобы она, не мешкая, выехала в Куни-Айленд принимать морские ванны. И однажды, в воскресный день, дети взяли мать с собой в Куни-Айленд. Еле живая вернулась Соре-Ривка оттуда.

После этой поездки мать два дня ходила с повязанной головой, в волосах торчали кусочки лимона (средство от головной боли). Она еще долго потом не могла прийти в себя. Но едва она оправилась и изгнала из памяти Куни-Айленд, случилось нечто другое, что заставило ее забыть о своем недуге. Это была затея с «книгой».

Голубчик Мозес, который еще на родине показал себя купцом, не переставал думать о торговой карьере с того самого дня, как ступил на американскую землю. У него была недурная голова на плечах, парень знал толк во всяком деле — вот он и присматривался, приглядывался и заключил, что торговлей вразнос можно в Америке сделать карьеру, — «находясь при этом деле, можно к чему-нибудь прибиться — в кармане всегда водится живая копейка, и ты сам себе босс». Взявшись за торговлю вразнос, он уже не отступался — таскал тяжести, не ленился лишний раз пройтись для дела, на два, на три дня уходил в поселки близ Нью-Йорка, в Нью-Джерси, доставлял фермерам на дом все, что им нужно. Парень он крепкий, до работы охоч, у него пара сильных ног, здоровенные плечи, — вот он и шагает от фермы к ферме, таща два больших мешка — один на плече, другой в руке. В поселке ему нередко представляется случай поработать на себя, и он, в обход правил, втайне от хозяев, продает фермерам свой собственный товар — какое-нибудь украшение на выплату, будильник, складной нож с вилкой — и без ведома хозяина ведет собственную «книгу расчетов». Таким образом Мозес накопил сто двадцать долларов — как ни щедр, как ни добр по натуре был этот парень, как ни любил свою мать, он умел сберечь цент, недоедал, недосыпал, не разрешал себе никаких излишеств, только бы чего-нибудь достигнуть.

И вот ему наконец представился редкий «случай». Старый разносчик, которому не под силу стало ходить по деревням и сыновья которого вели более выгодные дела, решил свою книгу с адресами клиентов и причитавшимися ему долгами продать за пятьсот долларов — двести пятьдесят наличными сразу, а двести пятьдесят на выплату в течение года. Мозес узнал об этом и понял, что встретился со своим «случаем». Но у него наличных было только сто двадцать долларов.

Правда, завладев этой книгой с адресами, он сможет получить товар на Кэнел-стрит, но для этого ему необходимы подписи поручителей. А потом — где взять еще сто тридцать долларов наличными? Да и случай это такой, что необходимо поторопиться, — предстоит хороший бизнес в хорошем районе — обслуживать фермеров Нью-Джерси. Такие «книги» продаются редко, а охотников купить много. И, как всегда, пришлось обратиться к старшему брату, к Соломону, иного выхода не оставалось.

Соломон еще не женился. Он ждал, пока будет оборудована кухня. Гостиная и спальня уже были готовы и обставлены на средства невесты. Его собственность составляла несколько сот долларов, вложенных в обувное дело своего будущего тестя, дело, в которое он надеялся войти компаньоном. Дать брату денег взаймы означало взять их из обувного предприятия, а это может, упаси бог, расстроить сватовство. Сват и сватья уже и без того недовольны, сердятся, что жених весь свой заработок расходует на свою «зеленую родню», вместо того чтобы заботиться об их дочери. Им не понравился бриллиант, который он ей подарил. «В Америке прежде всего заботятся о себе», — поучали его сват и сватья. О семье невесты Соломон был более высокого мнения, чем о своей.

И вот когда домой явился Мозес и рассказал, что покупка «книги» у старого коробейника может их всех осчастливить, что у него это, может, единственный шанс в жизни, мать обратилась к старшему сыну, целовала его, обнимала, плакала и умоляла одолжить брату деньги на «книгу», повторяя, что «содержит ее прежде всего бог, а потом этот мальчик». Мать, однако, видела, что ничего у Соломона не добьется. Молодой человек сетовал, что ему опять не дают жениться, что стоит ему только взять свои деньги из обувного дела, и сватовство будет, упаси бог, отвергнуто. Сват не соглашается справить свадьбу до тех пор, пока он, Соломон, не накопит четверти пая в деле.

Тогда мать отправилась к своей будущей невестке, целовала ей руки и со слезами на глазах молила уговорить Соломона дать брату деньги взаймы, чтобы купить «книгу».

— Тебя, дитя мое, — сказала она невесте, — он послушает скорее, чем свою родную мать, потому что сердце его уже принадлежит тебе, а не мне.

Все это скрывалось от Аншла — узнай отец, не дай бог, об этой истории, он при своей вспыльчивости может отправиться к свату и обругать его, что вовсе расстроит сватовство. Тем более что там и без того не очень спешат со свадьбой.

Так разве была Соре-Ривка расположена думать о Куни-Айленде? О морских ваннах? Разве могла она разрешить себе хворать?

Однажды, в субботний послеобеденный час, когда вся семья была дома, открылась дверь и в подвал вошел молодой человек в новом костюме (таком новом, что новизна его бросалась в глаза), рваных ботинках, потрепанной шляпе и громко спросил:

— Здесь живет Двойра Злотник?

Двойра взглянула на гостя. У нее посветлело и тут же потемнело в глазах — Бухгольц в новом костюме, ветхой шляпе и рваных ботинках.

К досаде пораженных отца и матери, Двойра, не произнеся ни единого слова, поднялась, взяла молодого человека за руку и вместе с ним вышла на улицу.

— Вот тебе! Вот и показали тебе, на что горазда Америка! — Аншл глядел на Соре-Ривку, а Соре-Ривка щипала себе щеки.

Выйдя на улицу, Бухгольц проговорил:

— У меня есть несколько долларов, и я пришел за вами. Хочу пригласить вас с собой.

— Откуда вы узнали мой адрес?

— Я вас разыскивал, не знал, где вы живете. На месте вашей прежней работы узнал ваш адрес.

— Я там больше не работаю.

— Это хорошо.

— Почему хорошо?

— Потому что Фрейер туда ходит.

Двойра смеялась.

— Откуда у вас деньги? На вас, вижу, новым костюм.

— За двенадцать долларов купил. Разве не хорош? — Он показывал ей костюм, у которого был непомерно удлиненный воротник и слишком короткие рукава.

— Хорошо! Но откуда у вас деньги?

— Я работал.

— Что вы делали?

— Что случалось, я нашел небольшое занятие при угольном деле.

— При угольном? — удивилась Двойра. — Что вы делали при угле?

— Какая разница? Я хотел иметь новый костюм и несколько долларов в кармане… Хотел с вами пройтись, — отвечал смущенно парень.

Двойра смеялась.

— А что мы будем делать?

— Я уже составил план, целую программу. Сначала мы поедем автобусом по Пятой авеню. Будем из автобуса рассматривать улицы. Потом возьмем в Центральном парке лодку — ол райт? А то, может, хотите сначала поесть? Вы не голодны? Вечером пойдем в кино. Хотите? В «Аполло» показывают западную картину. Я люблю западные картины. Жизнь, парни на конях… Или, может, хотите пойти в еврейский театр? Играет Могулеско. Что вам больше по душе — уайлдвест[102] или «Олрайтник» с Могулеско? А может, пойдем в дансинг? Люблю смотреть на танцующие пары… Хотите?

— Сама не знаю, чего пожелать. Вы хотите так много сразу.

— Я так давно хочу с вами пройтись, иметь с вами найс тайм[103], сам не знаю, что предпринять раньше. То мне хотелось пойти с вами в еврейский театр, то просто гулять, ходить по Пятой авеню, я столько раз думал обо всем этом, что теперь, когда я наконец рядом с вами, мне хочется все сразу, — смеялся молодой человек.

— Как поживает ваша работа?

— Моя работа? Какая работа?

— Ваш «Самсон».

— Ах, вот что вы имеете в виду… Он спит.

— Как так — спит?

— Он мне надоел, и я его забросил… Стоит дома на чердаке в глине и спит, причем покалеченный — я продырявил ему живот.

— Что вы сделали?

— Мне хотелось приобрести новый костюм и развлечься с вами.

— И вы разбили вашего «Самсона»?

— А почему же нет? Он меня не пускал на работу. Впрочем, мы с ним боролись — кто окажется сильнее, я или он. Одним ударом я продырявил ему живот.

— Что вы говорите?

— Я все это совсем заброшу.

— Почему?

— К чему мне это? Обучусь какой-нибудь хорошей профессии, чтобы зарабатывать деньги, много денег… Я знаю, знаю, чему научусь.

— Значит, прекращаете предпринятую вами голодную забастовку? — Двойра смеялась. — Я вам не велела покупать новый костюм, развлечений тоже не требовала от вас.

— Но я хотел… Я так тосковал о том, чтобы нам с вами гулять, нам одним, вдвоем, в какую-нибудь субботу после обеда, когда все рабочие гуляют со своими свитха[104] (Бухгольц этого слова полностью не произнес), чтобы на мне был новый костюм, а в кармане — несколько долларов. И делать все, что вам захочется! Ехать вместе на автобусе по Пятой авеню, быть среди публики, обедать вместе, потом пойти в кино, в еврейский театр — боже мой! — У Бухгольца вдруг вырвалось русское восклицание, которое помнил еще из дому. — Я так тосковал об этом! Мне так этого хотелось…

Двойра ничего не говорила. В ее больших глазах вспыхнуло сияние. Она взглянула на него своими большими глазами и тотчас их отвела. Но всем своим маленьким телом она теперь как бы вошла в него. Парень шагал вплотную, рядом с ней, слышал, как она дышит, ощущал возле себя ее маленькое, живое, дышащее тело. Неожиданно схватил он ее за руку и пустился бежать.

— Давайте, Двойра, давайте побежим.

— Это же некрасиво, Бухгольц.

— Почему некрасиво? Почему вы боитесь людей? Что мне люди? Они, — показал он на заполнявшую улицу густую движущуюся толпу, — они — вода, а мы — рыбы, и плывем, плывем…

В Нью-Йорке золотой осенний день. Все наряжено в золото, всюду разлито золото осеннего дня, золото цветет на улицах, в садах, на деревьях, струится по нью-йоркскому небу. Воздух пронизан запахом спелого винного настоя, у ветра привкус вина и душистых яблок… Упиваешься этим острым ароматным напитком и слегка хмелеешь от ветра, от воздуха…

Послеобеденный субботний час. Нью-Йорк получил жалованье. Кто отнес невскрытый конверт жене и детям и теперь ходит по улицам с женой и детьми за покупками, кто отнес свой заработок возлюбленной… и на прогулку взял ее с собой. Все лица сияют, все счастливы — завтра праздник, можно будет спать, сколько захочется, предстоящая ночь вся для нас, и продлится она, сколько пожелается. Тесно на улицах от автомобилей, омнибусов, тесно на тротуарах от множества людей. И все слито воедино — человек не одинок, он подхвачен и потоплен в человеческом потоке.

В этой массе людей плывут и они. Бухгольц держит за руку Двойру, девушку, которая умеет так красиво молчать, он видит ее смуглую кожу, выглядывающую сквозь волосы на шее, ощущает округлость ее плеч, наслаждается скромностью и святостью, которой она окружена.

В кармане брюк — серебряные монеты, в кармашке жилета — доллар. Боже мой! — только бы все это не ушло впустую. Бухгольц то и дело ощупывает кармашек жилета.

Вначале собрался он вскочить на автобус, чтобы сверху глядеть на проплывающий мимо человеческий поток. Однако нет, он лучше пешком пойдет, ему охота разглядывать витрины.

Витрина шелков напоминает восточный базар. Под красочными шелковыми куполами на дорогих коврах сидят арабы и разбрасывают пестро расцвеченные шелка, яркие восточные ткани. Мелькают цвета глубокой, точно ночь, синевы, цвета кроваво-красные, серебристые и излучающие молнии, точно наэлектризованные рыбы. Если она, Двойра, хочет, он может ночью прокрасться сюда, натащить шелков, закутать ее с ног до головы в жемчужные шелка. Пусть она не смеется. Он может это сделать. В другой витрине идет охота на зверей. Лежат шубы, открывающие тайны лесов, неизведанных островов, далеких северных широт, — из шкур белых медведей, из трепетного, переливчатого, пушистого меха норок, лежат ласкающие взор бархатистым блеском детские шубки из аляскинских белок, из золотистого, мягкого, роскошного русского соболя, из женственно гладкого, нежного меха голубых песцов и черно-бурых лисиц. Если она, Двойра, хочет, он сюда может вломиться, накрасть мехов, закутать ее с ног до головы в меха. Из автомобильного магазина он выкрадет для Двойры лучшую машину и будет возить ее из города в город. В Бюро путешествий «добудет» путешествие по Европе, в японском магазине — драгоценные ювелирные изделия, чтобы украсить ее шею.

Молодые люди изменили свои намерения: в Центральный парк они сегодня не пойдут — в другой раз. Может, зайти к Чайлдам угоститься пирожными? Да, это план.

Поели пирожных, выпили кофе, отведали печеное яблоко в сметане, он закурил сигарету и — конец деньгам! Осталось разве только на билет в театральную галерею, куда и решили пойти вместо кино. Обед ни к чему — ведь только что поели. Впрочем, если она хочет, можно зайти в его студию, у него есть газовая плитка, на который можно сварить чай, а на сосиски с хлебом у него еще, быть может, хватит, а? Как она полагает?

Двойра за это ухватилась. Ей хочется пойти с ним в студию, и не потом, перед ужином, а теперь, пока еще светло.

— Да, я хочу, чтобы вы мне показали вашего «Самсона» и другие ваши работы.

— Вы и вправду хотите видеть мою работу?

— Конечно, давно хочу видеть.

— Хорошо, поднимемся.

В темном коридоре они поднимались по лестницам, которые вели в какой-то лабиринт. Ему пришлось взять ее за руку и тащить за собой — такой мрак окутывал ступеньки в этот светлый день и так запутанны были лестницы. Наконец сквозь множество коридоров по множеству лестниц он привел ее на чердак, разгороженный тонкими перегородками. Это были жилища для старых холостяков, и одна из этих комнат была его студией.

Единственное большое, забрызганное и запыленное, окно находилось в потолке и выходило к небу. В комнате было достаточно светло, чтобы Двойра смогла разглядеть валявшиеся на полу старые брюки, галоши, грязное белье, имевшее вид тряпок, поломанные стулья, стол, на котором лежала бритва и прочие бритвенные принадлежности рядом со старым хлебцем… Кушетка с покрытым перьями постельным бельем, холсты, уголь, глина. До самого потолка поднималась обернутая в мокрые полотнища высокая фигура, напоминавшая привидение.

— Ой, что у вас творится тут, — сказал Двойра и, прежде чем Бухгольц успел оглянуться, принялась поднимать тряпки с полу.

— Не трогайте, ничего вы не измените, их так много, в них потонуть можно.

— Не это ли тот самый «Самсон»? — показала Двойра на высокое привидение.

— Хотите посмотреть? Вот он перед вами. Как скажете, так и будет — понравится вам, останется жить, не понравится — сверну ему голову.

Бухгольц развернул полотнище, и ей предстал колосс. Огромного роста обнаженный человек, немного похожий на Бухгольца, ширококостый, с сильной грудью, он стоял на мускулистых ногах, длинные могучие руки были опущены вниз, словно не зная, что им предстоит делать. Его тело было телом исполина с необычайно мускулистыми руками, ногами, животом, спиной, грудью, лицо же его было лицом ребенка. Исполин с лицом ребенка. Он добродушно улыбался, эта улыбка, мягкая, детская, струилась по его губам, между которыми, как у Бухгольца, поблескивали зубы. И маленькие глаза под маленьким узким лбом улыбались про себя, добродушно, по-детски наивно, глупо. Нескладный колосс стоял точно истукан, опустив могучие руки и не зная, что с ними делать.

Первое, что бросилось Двойре в глаза, была толстая сильная шея, которая шла от крепкого туловища. Девушка не могла себе представить, как — если даже Бухгольц и захочет — как он сможет свернуть шею этому здоровенному силачу? Ей это казалось невозможным, потому что весь этот человек был словно отлит из одного куска, он высился, живой, с детской улыбкой, чудилось — вот-вот, через мгновенье взмахнет он могучими руками и разнесет эту комнату.

— Как же это вы ему голову свернете? Он разве дастся? — выразила она свое удивление Бухгольцу.

— Я буду с — ним бороться, — ответил Бухгольц.

— Он окажется сильнее.

— Я уже боролся с ним. Вот, я сделал ему дыру в животе.

— Почему вы это сделали?

— Сам не знаю почему. Однажды ночью я лежал на кровати, а он стоял там, под светом луны, глядевшей в окно, и он показался мне таким глупым… Зачем я его создал? Кому он нужен? И чего я хотел, создав его с таким глупым лицом? Видели вы еще когда-нибудь такое глупое, идиотское лицо? Он ведь сам не знает, чего хочет.

— Это и есть красивое в нем. Он богатырь-дитя, — сказала Двойра, — всякий богатырь — дитя. Вот он стоит, он силен для одного себя и не знает, что делать со своей силой.

Бухгольц задумался.

— Как вы сказали? Он силен для одного себя?

— Да, просто так… Как музыкант, который для себя играет на скрипке.

— Вы правы, вы правы. Он силен для одного себя. Он играет своей силой… Это и есть то, что я хотел сделать, — восклицал Бухгольц, схватив ее за руку, — «Самсон, играющий своей силой». Он не такой богатырь, как Бар-Кохба[105], который идет освобождать свой народ. Нет, он силен для себя, вот он и играет своей силой — выходит и поджигает поля филистимлян, захватывает девушку-филистимлянку, устраивает пир… Богатырь-ребенок… Это ведь и есть Самсон. Вы правы. Теперь он стоит, опустив руки и не зная, что с ними делать, как человек, который не знает, что делать со своей жизнью. Это и есть то, что я хотел создать.

Двойру его последние слова растрогали. Она в «Самсоне» видела Бухгольца. Бухгольц изобразил самого себя, создал притчу про себя.

— Что смотрите? Он вам нравится?

— Не знаю, нравится ли…

— О чем же вы думаете? — Бухгольц заметил, что она погрустнела.

— Не знаю, что со мной. Ваш «Самсон» расстроил меня.

— Почему?

— Мне кажется, что он несчастен, при всей своей богатырской силе — несчастен…

— Не печальтесь, прошу вас.

Она встала против Бухгольца и смотрела ему в глаза.

— Что вы смотрите?

— Почему мне кажется, что я знаю вас давно-давно?

— Мне тоже… С первой минуты, как я вас увидел, вы показались мне такой родной.

Оба молчали.

— Почему вы грустны? Бог одарил вас таким могуществом, такой силой.

— Я не грустен, — воскликнул молодой человек, изобразив на губах улыбку.

— Почему же вы так несчастны? Жизнь чем-то потрясла вас?

— Нет во мне того, ради чего надо жить! — Он вдруг отвернулся, усмешка на его лице обернулась гримасой боли, плача…

— В вас нет того, ради чего надо жить? Но у кого же тогда есть, ради чего жить? Вы создаете такие великие вещи — вы так сильны. Бог вас осчастливил.

— Меня бог осчастливил? — истерически смеялся он,

— Да, — кивала Двойра головой.

— Откуда вы это знаете, откуда?

— О, я это знаю. Это сразу видно. Вы еще дадите миру такие великие творения!

— Я дам великие творения миру? Я еще дам великие творения миру! — Бухгольц истерически повторял ее слова.

Неожиданно склонился он лицом к ее тонкой шее.

Двойра не отклонилась.

У нее потоком хлынули слезы, и, когда он поднял голову, она с мольбой в глазах потянулась к нему губами.

К досаде и огорчению матери, Двойра стала пропадать на целые вечера, и никто не знал, где она пропадает. Не действовали окрики, гневные угрозы, ничем не смог помочь даже старший брат Соломон, которого позвали и по секрету посвятили в эту историю.

— Мама, это Америка. В Америке так ведется — если девушка встречается с молодым человеком, родители не вмешиваются. Так вернее, — сказал старший брат.

Матери было неясно, что означает «так вернее», но она понимала — раз тут так ведется, остается молчать. Что же до Аншла, он уже ничему не удивлялся, ничто не представлялось ему невероятным, на все у него теперь была одна фраза:

— Это разве моя Америка? Это же ихняя Америка — они и позволяют себе делать все, что заблагорассудится.

Одно матери представлялось непостижимо странным: «Девушка встречается с молодым человеком, как водится у порядочных людей. Почему же она не сделает себе какой-нибудь обновы? Почему не сошьет нового платья, не купит ботинок, шляпку, как другие девушки? Двойра одета в тряпки, все на ней из обрезков, из лоскутьев… Что она делает с деньгами, которые зарабатывает? Домой приносит только несколько долларов в неделю, на что же уходят остальные деньги? Ну, а если тебе, так уж и быть, нравится молодой человек, почему не пригласить парня домой, представить своим родителям?»

Разговор по этому поводу заводил и старший брат, по-видимому, после длительного совещания с матерью.

— Двойра, — говорил он, — наша мать еще «зеленая», вот она и не знает… Но я-то знаю, что так ведется. Ты встречаешься с парнем — ол райт. Мы ничего не имеем против. Но почему тебе не привести его домой? Не представить родным? Если только, конечно, он достойный молодой человек и имеет «серьезные намерения».

Двойра была бледна как смерть и не отвечала.

Соре-Ривка потеряла покой, лихорадочно заметалась. Каждый день прибегала к старшему сыну: «Шлоймеле, что делать?» А когда Двойра возвращалась поздно вечером домой, мать еще не спала, сидела при свете лампы и ждала ее: «Дочь моя, где ты была так поздно?» Конечно, стали разыгрываться сцены — дошло до того, что старший сын пришел к матери и сделал ей выговор:

— Мама, что ты делаешь? А что будет, если девушка поднимется и совсем уйдет из дому? Это Америка. А впрочем, — добавил он, — может, ей не о чем тебе рассказывать. Может, у нее с ним еще не так далеко зашло… Когда дойдет до чего-нибудь серьезного, она тебе расскажет.

И мать из страха молчала, только мучилась бессонницей, целыми ночами лежала, не смыкая глаз.

Несколько дней они не виделись. Бухгольц приходил к фабрике, ждал ее, но она к нему не выходила. Бухгольц думал, что она сердится на него за нелепое предложение перейти к нему жить. Ему представлялось, что он выглядит в ее глазах бродягой, уличным парнем, а может, и хуже того. Сказать Двойре, чтобы она шла жить к нему, в его трущобу, мог только низкий человек. Бухгольц находился в состоянии отчаяния, которое нападало на него время от времени. В такие минуты ему казалось, что он не достоин того, что живет на белом свете, что он бессовестный плут, обманывает себя и других, что его искусство не искусство, а сам он — не более, чем заурядный невежда. В такие дни у него появлялось неодолимое желание взять молот и разбить вдребезги, на мелкие осколки, все свои скульптуры, и — конец всему. А так как никакому ремеслу он не учился и образования у него не было, он видел себя ни на что не способным, разве только стать бродягой, пуститься по стране, скитаться из города в город, а то наняться к разносчику товаров — помогать носить огромные кипы по поселкам. Поступить на фабрику, заключить себя на целый день в четырех стенах, как все это делают, — с этим он не мог примириться не только в действительности, но даже в воображении.

Итак, Бухгольц последние несколько дней предавался отчаянию. Разговор с Двойрой, который закончился его бессмысленным предложением, ее смущенное молчание в ответ — все убеждало его в легкомысленности того, что он сказал Двойре. Не только его слова, но даже идея создания большого, бессмертного произведения «Мать», которое, считал он, должно больше всех других работ воплотить в себе идею его искусства, — рождена не искренним чувством, а позой, которую он себе придумал, чтобы обманом завлечь невинную девушку, возвыситься в ее глазах. Он это выдумал, чтобы произвести на нее впечатление и тем самым пленить ее. Ведь все это по самой своей сути плод его пустоты. Если бы задуманное им действительно было глубоким откровением, он бы этого не выболтал. То, что он разгласил свою идею, казалось ему доказательством его неискренности и нечестности.

Как и всегда, когда им овладевали подобные настроения, Бухгольц валялся на своем ложе в солдатской рубахе, пиджаке и ботинках, укрытый всеми тряпками и простынями, находившимися в студии и служившими для увлажнения его глиняных идолов. В студии было так холодно, что большое окно — оно было, впрочем, оклеено бумагой и обложено лохмотьями, а места, где не было стекол, заставлены кусками картона — по краям замерзло, тряпки, стекла и рама превратились в сплошную глыбу льда, и хотя солнечные лучи сюда проникали, им удалось расплавить наледь только в средине окна, создав подобие лунного круга. На стуле возле кровати лежал обломанный со всех сторон хлебец. Бухгольц вчера получил его в еврейской лавке, где ему предоставлен кредит. Уже двадцать четыре часа лежал он таким образом и даже не думал подниматься. Статуи «Самсон», «Адам», над которым он начал работать, и другие скульптуры стояли закутанные в мокрые саваны, точно обледенелые трупы. А он лежал и думал только об одном — как ему поступить с собой, к какому ремеслу он больше всего подходит. Бухгольц мысленно перебирал различные занятия, которым он мог бы себя посвятить. Может, стать продавцом магазина готовой одежды в Даун-Тауне или, может, выучиться на шофера. Это, кажется, было бы ему больше всего по душе — находиться целый день на улице, мчаться на автомобиле, катать парочки. Это очень интересно — он стоял бы со своим автомобилем у роскошных отелей на Бродвее или у оперы, любовался красивыми, роскошно наряженными дамами, поздно ночью возил таинственные подозрительные пары в богатые отели Куни-Айленда… Или, может, поступить клерком в отель. Английский он знает, силенок ему не занимать, вот он и наймется в богатый отель — таскать чемоданы, чистить ботинки… Тут можно увидеть человеческий калейдоскоп — людей со всех концов страны: молодых женщин, одетых в шелка, в богатые шубы, в такие прозрачные платья, что можно разглядеть их маленькие точеные, изящные ноги, ступающие по мягким персидским коврам, залитым из конца в конец праздничным электрическим светом, как водится в богатом отеле. Это было бы интересно. «Но кто меня уверил, что я обязательно должен чем-нибудь стать? Не хочу я ничем стать. Пущусь бродяжничать по стране, буду ездить на товарных поездах, шагать пешком, каждый день буду появляться в другом городе, увижу новых людей, буду странствовать в диких местах, на западе, к примеру, в Калифорнии, в Лос-Анжелосе, там, где апельсины цветут, где вечное лето, мексиканцы, шалые ковбои на конях и…»

Пока он лежал и мысленно выбирал себе карьеру, тихо, бесшумно открылась дверь и кто-то вошел, словно прошмыгнул крадучись… Он взглянул и решил, что ему это снится или это галлюцинация.

В комнате стояла Двойра. Она была в своей маленькой шапочке, в пальтишке с рыжей полуистертой лисой на плечах и что-то держала в руке. Корзинка? Узелок? Что это у нее?

Бухгольц не трогался с места, уверенный, что он все еще грезит… Ее шелковая шапочка покрыта снегом, рыжий лисий воротник и вьющиеся локоны влажны и липнут к лицу. «На улице, должно быть, снег идет», — подумал про себя Бухгольц, но с койки не поднялся.

Она стряхнула с себя снег, поставила сумку на пол возле двери, подошла к нему ближе и сказала со своей обычной скорбной улыбкой:

— Хаскл, почему ты лежишь в кровати?

Парень мгновенно вскочил.

— Двойра?

— Да, — кивнула она головой, — я пришла к тебе жить.

Бухгольц не мог понять, что происходит, он своим глазам и ушам не верил и стоял, зачарованный, с открытым ртом.

— Двойра!

— Ты же сказал, — снова улыбнулась она, глядя ему в лицо глазами, полными слез.

Бухгольц молчал, не знал, что делать. Он взял ее сумку и осмотрел со всех сторон.

— Ой, что за прелестная сумка!

— Я привезла ее с собой оттуда, из старого дома…

— Она кажется такой родной. — Бухгольц радовался, как ребенок.

— Какой тут у тебя беспорядок! — проговорила Двойра и принялась за уборку.

— У моего деда была точно такая же сумка, честное слово, — не переставал Бухгольц восхищаться ее сумкой.

Назавтра утром, едва сияние рассвета прорвалось сквозь заснеженное окно, Двойра собралась уйти. Только она задумалась, куда положить ключ от дверей, чтобы Бухгольц его нашел, — дверь отворилась, и вошел Бухгольц. Взъерошенный, взбудораженный, небритый, он выглядел так, словно не спал всю ночь. Не произнеся ни слова, стал он метаться взад и вперед по студии. Двойра возилась со своими вещами и молчала.

Наконец Бухгольц подошел к ней и заглянул ей в глаза.

— Почему у тебя красные глаза? Ты плакала? — спросил он.

— Нет, я не плакала.

— Ты плакала, у тебя опухшие глаза, — повторил он.

Двойра не отвечала.

— А я подлец. Низкий человек.

— Почему ты ругаешь одного себя?

— Потому что я такой и есть.

Она молчала.

— Ты думаешь, с моей матерью я лучше обходился? Нет! Она давала мне с собою в хедер бублик с маслом, а я изводил ее, никогда отрадной минуты ей не доставил. Вечно терзал ее… Мне это доставляло удовольствие, понимаешь? Я матерей ненавижу, ой, как я их ненавижу! — Бухгольца трясло.

Она подошла и обеими руками дотронулась до него:

— Хаскл, что с тобой? Где ты был всю ночь? У тебя страшный вид!

— Я бежал от моей первой брачной ночи. В мою первую брачную ночь я захотел быть не женихом, а собакой, понимаешь, собакой со всеми уличными собаками наравне…

Яркий румянец залил лицо Двойры, зажег огнем все ее существо до самых глубин. Она закрыла лицо обеими руками и громко, навзрыд заплакала.

Бухгольц припал к ее ногам, терся у ее ног, как собака, метался, целовал ее ботинки, платье, руки. Минуту спустя он поднял ее, как ребенка, держал на руках и носился с ней по комнате:

— Суженая моя, счастье мое, моя судьба, пришедшая ко мне в дом, скажи, что я должен сделать? Что я должен сделать для тебя? Может, выброситься из окна на улицу?

— Нет. — Двойра с улыбкой в заплаканных глазах качала головой.

— Понимаешь, я не считал себя достойным такого счастья, понимаешь?

— Да, — Двойра утвердительно кивала головой.

— Мать моих детей! — крикнул он в диком восторге.

Двойра рукой зажала ему рот.

Вскоре они снова сидели у затопленной печурки. Бухгольц принес хлеб, масло, четверть фунта кофе, и Двойра приготовила первый завтрак в своем собственном хозяйстве. Они снова говорили о своих планах. Выяснилось, что Двойра пришла не с пустыми руками — она принесла свой заработок за последнюю неделю — двадцать четыре доллара. Сказалось и то, что она была дочерью Соре-Ривки, — в ее сумке нашлись такие вещи, как пара простынь, несколько полотенец — предметы, в необходимости которых Бухгольц, собственно, не был вполне уверен. Бухгольц настаивал на том, чтобы немедленно отправиться на Первую авеню и у уличных торговцев, у итальянцев, купить хозяйственную утварь. Идея — вместе с Двойрой завести домашнее хозяйство — так завладела его мыслями и так распалила его энтузиазм, что он решился на такое, на что до сих пор не мог заставить себя решиться даже в самые критические минуты, которых в его жизни было немало. У Бухгольца был преуспевающий брат «олрайтник», как их здесь называют, торговец мебелью, у которого дела шли хорошо. Его мебельный магазин находился в подвале на Элен-стрит. Бухгольц, который порвал со своей родней и долгое время не хотел слышать о ней, как и она о нем, не виделся с братом лет шесть-семь, никогда не обращался к нему за помощью. Теперь он что-то задумал и, не сказав ни слова Двойре, принялся осуществлять свой план.

Он побрился, надел лучшую из своих сорочек — с тех пор как Двойра начала оказывать ему внимание, у Бухгольца всегда есть свежая сорочка — и взял с Двойры слово, что она не покинет студию, пока он не вернется. «Мне надо подойти к приятелю по одному важному делу, я сейчас же вернусь». Он ушел, и Двойра осталась одна. Она распаковала свои вещи, осмотрелась и стала соображать, как привести студию в такой вид, чтобы в ней можно было жить. Вымела мусор, накопившийся в комнате с того дня, как Бухгольц здесь поселился, предварительно выудив из мусора все носки, воротнички, рубахи, книги, рамы от картин и иные вещи. Нашла подходящее место для ящика из-под апельсинов, где будет стоять необходимая в хозяйстве посуда.

И пока она с увлечением приводила студию в порядок, неожиданно распахнулась дверь, и вошел Бухгольц, таща на плечах складную железную кровать с новым матрацем, за ним следовал негр, неся на голове кухонный шкафчик и несколько стульев.

Двойра смотрела, пораженная, — где он взял эти вещи? Но Бухгольц не дал ей долго думать.

— Идем, у меня есть двадцать долларов, купим тарелки и ложки.

— Тарелки и ложки? — смеялась Двойра. — К чему нам тарелки и ложки? Мы разве будем столоваться дома?

Двойра умылась над раковиной, переоделась, и они вдвоем вышли на улицу. Везде, где только попадалась лавка кухонной утвари, Бухгольц останавливался, захваченный одним желанием — накупить кастрюль, тарелок, ложек. Двойра с трудом отговорила его. Наконец увидев в скобяной лавке газовую плиту о двух горелках, он захотел во что бы то ни стало купить ее и принести домой.

— На что нам она? У нас же есть печурка. Мы разве будем питаться дома?

— А что же нам нужно?

— Одеяла! — шепнула она ему на ухо.

Они отправились к итальянцам, где Бухгольц накупил вместо одеял какие-то пестрые восточные платки, суконные покрывала, которые «заодно и декоративны». Двойра отнеслась к ним весьма скептически — «они таки будут декоративны, но не будут согревать».

Потом она затащила его в лавку, где накупила белья, сорочек, полотенец и много других пустяков, надобности которых Бухгольц никоим образом не мог постигнуть. Но он в конечном счете согласился со всем тем, что Двойра считала нужным купить. Корзину для белья, в которую были уложены все эти покупки вместе с тарелками, с двумя горшками, с коробкой для соли, которую Двойра купила только затем, чтобы сделать приятное Бухгольцу, — он взял на плечо, а в руке держал газовую плиту, от которой ни за что не хотел отказаться, и ее пришлось купить, — понадобится же когда-нибудь обед сварить. Со всей накупленной утварью они наконец отправились домой.

Поднимаясь по лестнице — он с корзиной и плитой, а следом она с посудой в руках (не доверить же ее Бухгольцу!), — Двойра уже на первых ступеньках услышала несшиеся оттуда, где находилась их комната, знакомые родные вздохи и перепугалась. Кого же она, поднявшись наверх, застала? Мать! Повязав голову белым платком, мать сидела на ступеньках, покачивалась, как при молитве, и щипала себе щеки. Отец, заложив руки назад, стоял, упершись спиной в запертую дверь комнаты, и смотрел вниз на ступеньки, по которым молодые поднимались вверх. Тут же был и старший брат, Соломон, который нетерпеливо и раздраженно успокаивал родителей. Ему, по-видимому, было некогда.

— Надо только знать, были ли они у судьи, — говорил он тихо, но так, что всем было слышно, — в Америке случается такое…

Аншл на последние слова сына покачал головой и саркастически улыбнулся. Увидев приближающегося Бухгольца с корзиной на плечах, с газовой плитой в руке и идущую следом Двойру, он испугался, побледнел и, наконец придя в себя, произнес:

— Вот к тебе прибыли твоя дочь и твой зять со всем обзаведением.

Соре-Ривка была так пришиблена, что, не найдя собственных слов, машинально повторила слова мужа плачущим, ноющим голосом:

— Моя дочь и мой зять со всем обзаведением.

— Отец, что с тобой творится? Тут Америка, тут каждый парень и каждая девушка имеет право…

Соломон не кончил фразу, потому что подошли Бухгольц и Двойра.

— Знаю, сын мой, знаю — это Америка. — Аншл кивнул головой в сторону Бухгольца.

Бухгольц при виде этой сцены остался стоять, не снимая корзины с плеча, и в замешательстве глупо глядел на Двойру. Двойра сразу нашлась — она не испугана, нет, она только удивлена, но удивление это деланное — даже кажется, что она всего этого ждала.

— Папа, мама, как вы сюда попали?

— Пришли посмотреть, с кем ты сбежала. Что за миллионера ты себе выбрала — ведь в Америке убегают с миллионерами… Газеты пишут…

— Отец, отец, — сердясь, подмигивал глазами старший сын.

— Войдемте в комнату, — предложила Двойра, — там поговорим спокойно, а тут еще соседи выйдут…

— Она права, — откликнулся Соломон.

Как бывает в подобных случаях, должно же было случиться, что Бухгольц не мог найти ключа от двери. Он поставил на пол корзину, затем прошло еще немало времени, пока он опорожнил все карманы и при этом открыл перед родней Двойры их содержимое, что не могло, само собой разумеется, поднять его репутацию в глазах ее родителей. Наконец ключ был найден в заднем кармане брюк, и Бухгольц открыл дверь.

Аншл с палкой в руке расхаживал по «прекрасному салону», вглядывался в Бухгольца, рассматривал обернутые мокрыми плахтами статуи.

— Мне достаточно увидеть дворец, и я уже знаю, что тут за граф, — бормотал он про себя.

— Ты мне, доченька, оставила письмо, что уходишь из дому и никогда больше не вернешься, — мать комкала листок бумаги. — За что же это мне? Что я тебе такого сделала, дитя мое? — К Соре-Ривке только теперь вернулась способность говорить.

— Почему вы ее оплакиваете? Разве она, упаси бог, умерла? В Америке случаются такие истории. — Старший брат говорил в тоне добродушного юмора, чтобы все это событие перевести на деловую почву. — Мои родители еще «зеленые», привыкли к старым обычаям, — обратился он к Бухгольцу. — Будем говорить о деле — моя сестра ушла из дому, вот мы и пришли удостовериться, с кем ушла, куда ушла. Хотим знать ваши намерения. Мы — ее семья… Мы имеем право знать…

Бухгольц стоял посреди комнаты и не знал, что говорить и что делать. Он только глупо кивал головой на все, что Соломон говорил, словно поддакивая ему.

— Девушка бежала из дому с парнем, и мы хотим знать — обвенчались ли они? Вы были у судьи?

— Двойра моя жена, моя настоящая жена. — Бухгольц бил себя рукой в грудь. — Моя настоящая жена, йес, йес, моя законная жена. — Бухгольц кричал таким громким голосом, что брат Двойры испугался.

— Все ол райт! Чего же вы хотите? — повернулся Соломон к родителям и стал им растолковывать. — В Америке так водится — если парень любит девушку, ему не обязательно спрашивать разрешения родителей. Он может отправиться с ней к первому попавшемуся судье.

Соломон говорил это отцу успокаивающим тоном, а втайне был рад, что свадьба Двойры ему не обойдется ни в грош.

— Какое такое ол райт? Они обручились, повенчались? — настаивал Аншл.

— Ты ведь слышишь, что она его жена, значит, они поженились. Примите мои поздравления! Я — брат Двойры, Злотник, Соломон Злотник. Из фирмы «Обувная компания Аронзон». Двойра, что же ты молчишь? Почему ты не представляешь меня своему мужу?

— Что у них там ол райт? Что? — раскричался Аншл. — Они обручились, повенчались? Я хочу знать — да или нет?

— Что ты кричишь? Тут и судья может обвенчать, утвердить бракосочетание. — Соломон старался показать Бухгольцу, что он уже далеко не «зеленый», что он знает, как все ведется в Америке.

— За что мне такая кара? Я так надеялась, что удостоюсь счастья — вести тебя под венец. — Соре-Ривка только теперь вспомнила о самом важном для нее.

— Дура! «Вести под венец»! Кого вести под венец? Это — Америка! Идем, сию же минуту идем отсюда! Я не хочу одним воздухом с ней дышать! Не хочу больше в глаза ее видеть. Это ведь, сама видишь, Америка, без обручения, без венчания… — Аншл тащил Соре-Ривку за собой.

— За что ты так со мной поступила? За что мне такая кара? — Поток слез хлынул из глаз матери, простиравшей руки к Двойре.

— Я не могла иначе, мама, — ответила Двойра, глядя куда-то в сторону.

— Дура, что ты стоишь? Кого увещеваешь? Разве у нее есть сердце? Сию же минуту идем! — Аншл тащил Соре-Ривку за собой.

— «Зеленые»… Они еще недавно в этой стране, — оправдывался Соломон перед Бухгольцем за своих родителей.

Когда молодые остались одни, Двойра подошла к Бухгольцу и, как теленок, припала головой к его широкой большой груди, а он прикрыл ее, заслонил своей большой сильной рукой.

Злополучный уход Двойры из дому так потряс семью, уже почти вполне обосновавшуюся в новой стране, что под ногами у Соре-Ривки заколебалась почва. Аншл ходил злой и взволнованный — он не упоминал имени дочери, но нетрудно было видеть, что ни на минуту не может забыть ее, мысль о ней терзала его днем, мучила ночью, и, не находя исхода, его горечь изливалась на Соре-Ривку, — все, что она делала, никуда не годилось. Еда была ему не по нутру, работа не по сердцу, и он не переставал ссориться с детьми. Но со старшими он все же опасался связываться — Голубчик Мозес был после ухода Двойры (и при увеличившихся расходах на новую квартиру, которую они теперь сняли) главным кормильцем семьи, а второй, Иойне-Гдалье (которого теперь звали только одним именем — Иойне), хотя и продолжал учиться, тем не менее все дни тяжело, через силу, работал и каждую неделю давал матери на содержание дома несколько долларов. Что он, Аншл, станет делать, если из-за него и они уйдут из дому? И он обрушивался со всей тяжестью своего мрачного настроения на младших мальчиков. Для него вдруг словно стало новостью, что в Америке не каждый день молятся, и он с них глаз не спускал: «А ты, когда ты сбежишь с девкой? А ты, когда ты крестишься?» Но ведь дело происходило в Америке, и мальчики, конечно, не оставались в долгу; в доме не прекращались ссоры и дрязги — Аншл отравлял Соре-Ривке жизнь.

А ночью! Мало того, что она не могла уснуть, не смыкал глаз и он. Иногда он сдерживал себя, когда знал, что она не спит, но если ему казалось, что она спит, он всю ночь ворочался с боку на бок и громко вздыхал: «О господи — необрученная, невенчанная…»

Будто ножом полосовали сердце Соре-Ривки.

— Аншл, почему ты не спишь? Что тебе, Аншл?

— Сплю, сплю, — бормоча под нос, успокаивал ее Аншл и тяжело, так, что кровать под ним стонала, поворачивался на другой бок, лицом к стене.

— Может, мне пойти к ней?

— Дура, зачем ты пойдешь, зачем? Чтобы она ушла от него? Ведь это же еще хуже, разве ты не понимаешь?

— Нет, не дай бог! Пойду уговорю, чтобы они поженились, она же девушка из порядочной семьи…

— Она ведь говорит, что уже вышла замуж за него, «по-американски». Зачем же ты пойдешь?

— Разве она крестилась, руки на себя наложила? — пыталась Соре-Ривка оправдать Двойру.

— Дура, корова, ослица!

И Соре-Ривка умолкала.

Тем не менее Соре-Ривка не могла успокоиться. Вдруг средь бела дня, стоя, согнувшись, над бельем, вспоминала она, что ее дитя, ее дочь живет с чужим мужчиной под одним кровом, необрученная, невенчанная; озноб проходил по ее телу, колени подкашивались от ужаса, и сердце билось, как у преступника. Она хватала платок и, набросив на себя, бросалась бежать куда глаза глядят. К чему ей слушать, что Аншл говорит? Свое родное дитя она бросила на произвол судьбы. Соре-Ривка оставляла корыто с замоченным бельем и бежала. Куда бежала? Разве она помнила, где дочь ее живет? В прошлый раз ее вел туда старший сын. И, миновав несколько домов, она возвращалась назад и снова становилась к раковине достирывать белье.

И вот мать ждет, когда Голубчик Мозес вернется из «деревни», сын умница — она с ним посоветуется. Наконец Голубчик Мозес приходит с тюком на плечах, и Соре-Ривка ждет не дождется минуты, когда отец уйдет на работу. Оставшись наедине с сыном, мать готовит ему завтрак, такой, какой он любит, — яйца с жареным луком, и, если завтрак ему по вкусу, она становится возле него.

— Дитя мое, заклинаю тебя жизнью и здоровьем, ты поведешь меня к Двойре… Мне необходимо видеть ее!

— Мама, это никуда не годится, — говорит Мозес, — не вмешивайся, ты только хуже сделаешь. Как она сама себе постлала — так пусть и спит.

— Но я не нахожу покоя. У меня сердце разрывается, как вспомню…

— А что будет, если ты вмешаешься? Он бросит ее и уйдет. Ты разве знаешь, как у нее обстоит с ним…

— Дитя мое, мне из-за нее покоя нет, только вспомню, что моя дочь живет с чужим мужчиной, необрученная, невенчанная! — Мать в исступлении щиплет себе щеки.

— Что ты говоришь, мама? Она ведь его жена. Они поженились, узаконили свой брак в суде. Соломон ведь сказал — в Америке это то же самое, что бракосочетание у раввина. Теперь ты понимаешь, почему я не хочу вести тебя туда, к ней? Ты что-нибудь скажешь ему, этому американскому парню, и все испортишь. Положись на нее, она знает, что делает.

— Я не отпущу тебя, дитя мое, ты поведешь меня туда… к ней. Мне бы — только увидеть ее. Клянусь тебе всем святым, что не буду говорить ни о чем… Только повидаю ее, она же мое дитя. Что она, разве крестилась, руки на себя наложила? — Мать разражается плачем.

— Кто сказал? Боже сохрани! Все обстоит ол райт, только ты не должна вмешиваться…

Непонятно, почему братья Злотник (так теперь величали Соломона и Мозеса) применяли к Двойре тактику «не вмешиваться» и не пускали к ней мать. Ладно уж, Аншл, как было выше сказано, не хотел слышать о дочери. Но старшие сыновья почему-то считали за лучшее не вмешиваться — «в Америке в такие дела не вмешиваются, даже родители», — твердили они. Соре-Ривка же никак не могла в толк взять: как так не вмешиваться— ее родная дочь, необрученная, невенчанная… И она так долго плакала, причитала, донимала детей, что Голубчик Мозес сжалился над ней и однажды повел ее к Двойре, не на квартиру, а туда, где она работала.

— Разве она работает? Замуж вышла и еще работает? Что же это за замужество? — удивлялась мать.

— Ты опять за свое? В Америке в такие дела не вмешиваются. Ты разве знаешь, как у нее обстоят с ним дела? А что ты сделаешь, если он бросит ее и уйдет, — разве лучше будет? — шептал ей на ухо Мозес,

— Все, все, обещаю тебе, дитя мое, ничего больше не говорить. Пусть мое сердце изойдет кровью, пусть разорвется на части, я буду молчать.

Голубчик Мозес привел ее к фабрике, где Двойра работала, и мать на улице стала дожидаться ее.

Когда она издали увидела ее, вышедшую вместе с другими, одетую в свой старый жакетик с рыжей лисой, которую Мозес когда-то помог ей купить к празднику, у матери сердце упало. «Где же твое приданое, дочь моя?» — сказала про себя Соре-Ривка и, качая головой, вышла из своего укрытия.

— Добрый тебе вечер, доченька!

Двойра испугалась.

— Мама, что ты здесь делаешь? — проговорила она со своей обычной доброй улыбкой и таким тоном, словно ничего особенного не произошло.

— Пришла тебя повидать… Ты все еще работаешь, доченька? Вышла замуж и работаешь. — На глазах Соре-Ривки выступили слезы.

— А ты не работаешь? Ты же тоже вышла замуж, — улыбнулась Двойра и обняла ее.

— Да, для моих детей.

— А я работаю для моего мужа. Ты ведь тоже работала для своего мужа.

— Где же твое приданое? Все тот же жакетик с лиской.

— А почему ты мне в самом деле не приготовила приданого? — продолжала улыбаться Двойра.

— Когда же я могла успеть? Разве кто-нибудь знал, дитя мое, что ты выходишь замуж?

— А то ты справила бы мне наряд из своего старого подвенечного платья?

— Я таки отложила для тебя шелковый отрез… Если бог меня удостоит…

Соре-Ривка забыла, о чем она собиралась говорить с дочерью.

— Ладно, пусть у тебя большей заботы не будет… Скажи мне лучше, мама, как твое здоровье, как ты обходишься без моего заработка в новой квартире, при таких расходах? — Двойра обнимала мать.

— Мне таки туго, дитя мое, бьюсь и мытарюсь. А когда приближается первое число, у меня мозги сохнут.

— А Мозес?

— Чего ты хочешь от Мозеса? Он делает все, что может, даже больше, чем может. И я благословляю сначала бога, потом его. Что я делала бы без него?

— Пустила бы ты кого-нибудь на мое место, жильца, что ли? У вас ведь там теперь стало просторней.

— Наши мужчины таки хотят, но я не хочу. Я все еще жду тебя, дитя мое, может, придешь назад, домой…

— Как же я приду назад домой? Где же я оставлю моего ребенка? — смеялась Двойра.

— Твоего ребенка?

— Да, да, мама, у тебя твои дети, у меня — мое дитя, — Двойра обнимала мать и целовала ее, — ну, будь здорова, мама, мой ребенок меня дожидается, необходимо спешить домой сварить ужин, — произнесла Двойра, стараясь избегнуть разговора о законном бракосочетании. К тому же она заметила, что позади фруктового ларька стоит и ждет их Мозес.

— Двойра, Двойра! — крикнула мать ей вслед.

— Я увижу тебя, мама… В другой раз! — ответила Двойра, подбегая к трамваю. — Как раз подошел мой трамвай.

— Сын мой, не понимаю, что на свете творится, я совсем перестала понимать, ничего больше не понимаю, подошло самое-самое время, чтобы мне умереть, — проговорила мать, подойдя к дожидавшемуся ее Мозесу.

Лежит Соре-Ривка ночью на своем ложе и думает о том, что будет, когда она умрет. Все ее дети проходят перед нею. Собственно говоря, она их всех уже вырастила, определила, и нет ничего такого, ради чего ей следовало бы еще жить. Шлойме женился, Двойра — на свой лад, Голубчик Мозес устроит свою судьбу, дитя науки Иойне-Гдалье сам себя обеспечивает, а двум младшим мальчикам она тоже больше не нужна. Они станут взрослыми и без нее. Кого ей жаль, так это Аншла и младшенькую девочку. Как будет Аншл обходиться без нее, без Соре-Ривки? Кто постирает платьице для Фейгеле, чтобы в школу отправить? Кто присмотрит за Аншлом? И вообще как обойдется Аншл без нее? Как он без нее управится?

Предстоит, чудится ей, долгое путешествие, которое она обязана совершить, надо же в конце концов приготовиться к этому путешествию, придется же оставить их одних. И Соре-Ривка представляет себе дом без нее: Аншл поднимается утром, еще затемно, и, вместо того, чтобы стать к молитве, становится у плиты, чтобы сварить кофе для детей; Аншл приходит с работы домой, усталый, еле ноги волочит, и, не застав на столе своей доли варева, сам готовит себе ужин — что же ему делать, разве возьмет он в дом чужую женщину?.. Или вот он стоит, Аншл, у раковины, стирает белье, платьице для Фейгеле, чтобы завтра отправить ее в школу… Аншла вдруг одолевает кашель, обрывающий все раздумья Соре-Ривки, и она начинает бранить себя: разве она понимает, о чем думает? Как это она так вдруг уйдет? Еще не время.

Ей хочется подольше так лежать, думать, тихо-тихо думать, пока не придет сон. Такая одолевает ее усталость, такая сонливость — все косточки истомлены и лежат, рассыпавшись по постели, — при самом большом желании она не в силах собрать их вместе. И так сладка ей усталость, ах, если бы дали ей так лежать, лежать…

Часы бьют шесть. Она знает, что пора подняться, ей необходимо подняться, подошел крайний срок. Он уже, вероятно, лежит с открытыми глазами, но боится шевельнуться, чтобы ее не разбудить. Соре-Ривка знает своего Аншла. «А с чего это она разлеглась, ведь становится поздно», — думает мать и не поднимается. Что же она не встает? Что это она себе за праздник устроила? Но она лежит, и так ей хорошо лежать. Ей никогда еще не было так приятно лежать в кровати, как сейчас.

Она видит, как Аншл спускает ноги с кровати, одевается. Там, в другом углу, тоже слышится возня — просыпается Мозес. Чем же это кончится? Ничего у нее не болит, наоборот, она чувствует — все отлегло, только усталость не прошла, и так неодолимо желание лежать.

— Соре-Ривка, — говорит Аншл, — тебе что-то не так?

— Нет, не знаю, мне почему-то не хочется вставать, Этого он не ждал. Никогда не слышал он от нее, чтобы ей чего-нибудь не хотелось делать.

— Ну, раз тебе не хочется, не вставай.

— Кто же тебе приготовит завтрак?

— Завтрак будет приготовлен.

— Ладно уж, ладно. — Она пытается подняться и не может.

— Аншл, — говорит она, — не знаю, что со мной.

— Ты, наверно, простудилась. Полежи денек в кровати… К вечеру тебе станет лучше.

— Ты прав, — говорит она и остается лежать. Аншла удивляет, что она так легко соглашается, — лежать не в ее привычке; он пугается и подходит ближе к кровати.

— Тебе не по себе? У тебя что-нибудь болит?

— Нет, ничего… Только устала я.

— Отдохнешь денек в кровати, отлежишься.

— Я тоже так думаю, — говорит она и вытягивает скрюченные ноги.

Аншл диву дается — это так на нее не похоже!

Одинокие, как заблудившиеся овечки, бродили вокруг здания больницы дети Соре-Ривки с красными, опухшими от слез глазами и тихо переговаривались. У входа, вплотную прижавшись к дверям, стоял Аншл. За дни болезни Соре-Ривки он сгорбился, сморщился, точно лимон. Борода стала жесткой и колючей. Он стоял у дверей больницы и пытался проникнуть внутрь, но сторож всякий раз захлопывал дверь перед самым его носом. Аншл весь подобрался, словно превратился в один сплошной мускул, и не переставал твердить:

— С какой стати они меня не впускают?

— Закон такой.

— Что мне закон! Ведь тут же речь идет о жизни человека…

Старший сын, стоявший рядом с Мозесом и о чем-то шептавшийся с ним, подошел к отцу и успокоил его:

— Тебя сейчас впустят. Я говорил с заведующим, маму переводят в отдельную палату.

— Переводят… Переводят… Это значит… Значит. — Аншл искусал губы до крови.

— С мамой очень плохо, — сказал старший сын и закрыл глаза рукой.

— Значит… Значит… Значит. — Отец не переставал кусать нижнюю губу. — Почему же они все-таки не впускают нас? — морщил он лоб.

— Сейчас они нас впустят, — сказал старший сын и расплакался. Мозес стоял, прислонясь к фонарю, и, закрыв лицо обеими руками, громко плакал. Два младших мальчика, стоявших с Иойне-Гдалье немного подальше, видя, что старшие братья плачут, тоже начали плакать.

Фейгеле здесь не было. Невестка, жена Соломона, взяла ее к себе. В стороне от всех в своем жакетике с рыжей лисой стояла Двойра. Она единственная из всех детей не плакала. На лице ее была искренняя скорбь, но при этом на губах блуждала улыбка.

Никто на нее не оглянулся, никто с ней не говорил. Она стояла поодаль одна, словно отвергнутая своей семьей. У всех было ощущение, что она в какой-то мере виновна в болезни матери, сама Двойра тоже чувствовала, что это так, но не испытывала раскаяния и держала себя так, словно ни в чем не повинна. Озлобленная, заупрямившаяся, стояла она на своем месте, уставясь куда-то сосредоточенным взглядом.

За время болезни матери Двойра видела ее два раза. В первый раз мать лежала с закрытыми глазами и не видела ее. Когда Двойра пришла в больницу во второй раз, глаза матери были открыты. Мать устремила на дочь глаза и долго смотрела на нее немым взглядом — ничего не сказала, даже губами не шевельнула, только смотрела. Потом широко открытые воспаленные глаза матери, устремленные на Двойру, стали влажны. Стоявшие рядом дети, увидев, что мать плачет, тоже начали плакать. Не плакала одна Двойра. Она стояла у кровати матери и спрашивала:

— Мама, ты узнаешь меня?

Соре-Ривка шевельнула головой.

Стоявший при этом Мозес не смог удержаться и крикнул, всхлипнув:

— Двойра, что ты наделала?

Старший брат рассердился:

— Мозес!

Аншла при этом не было. Отец не хотел встретиться с дочерью.

Двойра стояла не шевелясь. Ни одной слезы не проронила она за все время болезни матери.

И пока дети с щемящей болью в сердце кружат по улице, время от времени притрагиваясь руками к стенам, к дверям больницы, Соре-Ривка видит себя в большой синагоге. Синагога уставлена длинными ящиками с песком, в которые воткнуты большие поминальные свечи, совсем как в канун Судного дня. Но свечи не горят. Вдоль стен синагоги тянутся полки с начищенными до блеска горшками, все они освящены к пасхе. И она удивляется: к чему горшки в синагоге? Она вглядывается в горшки и узнает их одного за другим. Ведь это же ее горшки, привезенные из старого дома, в которых она круглый год стряпает свою убогую пищу. Одного за другим узнает она их — вот этот большой, пузатый, с надтреснутым краем, достался ей по наследству от матери, а этот, рядом, куплен ею на пасху. Что понадобилось ее горшкам в синагоге? В синагоге собрались евреи, одетые в белые балахоны, но они не молятся — ждут чего-то. А среди евреев на амвоне возле раввина видит она своего Аншла перед раскрытой торой, на нем талес поверх балахона, постиранного ею к празднику. Он стоит у раскрытой торы и читает. Соре-Ривка удивляется — чего все ждут? И с чего это она лежит в кровати? Нужно подняться, но она не может, она привязана к кровати… Почему это она вдруг привязана к кровати? Где Аншл? Куда он сгинул? Только что был на амвоне и — уже нет его. Никого в синагоге нет. Она лежит одна, среди голых четырех стен, и — никого нет. Под ее кроватью открывается яма, вот-вот она свергнется туда вместе с кроватью, и никого нет — нет Аншла нет никого из детей. Где они? Мама, мама родимая, где это я? В чужом доме одна-одинешенька.

В страхе открывает она глаза, озирается и видит — вокруг ее кровати стоят муж и дети, все здесь, даже Двойреле и та здесь… Аншл стоит у ее изголовья, раскачивается и что-то благоговейно шепчет — она все видит; видит каждого в отдельности: видит Шлоймеле и свою невестку, подарившую ей черный кружевной платок, чтобы в нем ходить в синагогу. Глупое дитя, разве у меня есть время ходить в синагогу? Бог меня, конечно, простит, я же была обязана готовить еду для мужчин, думает она про себя. Почему так плачет Мойшеле? Она хочет ему сказать: не плачь! И она это говорит ему… Только бы он услышал, думается ей, только бы он услышал. Смотрите, и Двойра здесь!

О, ведь она должна сказать Двойре что-то очень важное, очень важное; все время это вертелось у нее в голове, она все боялась, как бы не забыть, и как раз теперь забыла. Нет, нельзя этого забыть. Соре-Ривка из последних сил раздирает веки и смотрит на Двойру. Она хочет сказать ей о чем-то очень важном, но крики детей оглушают ее, не дают вспомнить, что же она должна сказать Двойре.

Плач детей надрывает сердце Соре-Ривки, вот она и забыла, что собиралась сказать Двойре. Нет, нельзя забыть, она — мать. Теперь вспомнила — вот оно: «Ты должна вести себя, как порядочная еврейская девушка, иначе — я не смогу улежать спокойно в могиле».

Теперь она все сказала — Двойра ведь меня слышала — и сердцу стало легче, камень с души свалился, тяжелый камень. Она уже может слушать младшеньких. Ичеле, молись каждый день, не забывай читать по мне поминальную молитву, хорошо обходись с отцом. Пообещайте мне, дети, что все будете хорошо обходиться с отцом, не забудете его под старость. Только слышали ли дети? Да, да. Дети слышали, дети у ее смертного одра пообещали выполнить все, о чем она просила. Теперь все — и на сердце у нее легко, так легко… Это так хорошо, — все, теперь она может спокойно закрыть глаза.

Соре-Ривка закатывает глаза, устало смыкаются веки над желтыми глазными яблоками, и голова откидывается к стене.

Но тотчас плач детей снова возвращает ее из забытья. «Ма, дарлинг ма!», «мама родная». — Соре-Ривка снова с усилием раскрывает глаза и мертвенно-немо смотрит на детей. Она снова узнает их, но все немного мешается, облики детей путаются, только в ушах явственно звучит голос Аншла. Он не плачет, а набожно молится, она взглядом ищет его и не может найти. «Он стоит у моего изголовья и читает молитву», — уже совершенно успокоенная, она предает себя в чьи-то руки…

И тотчас озаряется синагога — вспыхивают большие свечи в ящиках с песком. В синагоге светло, евреи в белых балахонах и талесах, раскачиваясь, молятся — так проникновенно, набожно, а на амвоне, у ее изголовья, стоит одетый в балахон и талес Аншл и читает тору, голос его так приятен, и чтение на этот раз звучит так прочувствованно, так сладостно.

Только бы ему достало сил — было ее последней мыслью. И она уснула под мелодию молитвы Аншла.

Из глубины ночи кто-то пришел ей навстречу. Это была ее мать в широком турецком платье и платке, надвинутом на лоб. Мать сказала ей:

— Дитя мое, не пугайся.

Плач детей, крики «ма» ее уже назад не отозвали…

По переулкам Ист-Сайда высокая изможденная белая кляча тащила катафалк, накрытый черным покрывалом погребальной братии «праведных людей, выходцев из Гостинина». За катафалком шли Аншл и семеро детей Соре-Ривки. Припадая к катафалку, провожали они мать плачем и воплями, ненадолго привлекавшими внимание прохожих. Позади следовало несколько земляков, а среди них реб Ицхок, служка погребальной братии, далее двигалась одна карета, в ней сидели сват со сватьей и невесткой. По желанию Мозеса катафалк провезли через Эсик-стрит, чтобы соседи по подвалу имели возможность отдать последние почести своей «зеленой» соседке. Возле подвала действительно дожидались бывшие соседки, которые, вздыхая, сопровождали катафалк несколько кварталов, но, вспомнив о своих обязанностях, немыми взглядами попрощались с катафалком и вернулись назад к своим кухням. У Вильямсбургского моста процессию покинули чужие люди, гостининские земляки и сваты, а истомленные плачем дети уселись в карету. Один только Аншл не хотел сесть в нее. Положив руки на катафалк, он проводил Соре-Ривку до самого кладбища, а людям, проходившим мимо и видевшим эту повседневную картину — катафалк с одним-единственным человеком позади, — и в голову не приходило, что истинного подвижника везут к месту вечного успокоения…

Наступил крайний срок, дальше ждать Двойра уже не могла, не только из-за боязни огласки, но из страха перед самой собой — она начала опасаться, что пробуждающееся в ней станет ей слишком близким, слишком родным, тогда уже невозможно будет от этого освободиться…

Поступить так было для нее делом решенным. Она считала, что «это» — нечто мертвое, болезнь такая, от которой она должна как можно скорее избавиться, в ней вдруг возник страх перед «этим» — боязнь, что скоро уже не сможет сделать того, что решила, потому что в ней стало появляться какое-то отношение к «этому».

— Необходимо избавиться от этого, я обязана так поступить ради Хаскла — мне же нельзя, нельзя, — слезы выступили у нее на глазах, — ни одного дня больше нельзя ждать.

Но к кому пойти? С кем посоветоваться?

Она размышляла об этом, возвращаясь однажды вечером домой, и вспомнила мисс Фойрстер, учительницу вечерней школы. У Двойры, на душе посветлело.

Почему я до сих пор не подумала о ней? Она — женщина, решительный человек и часто мне говорила: «Девочка, всякий раз, когда ты будешь в затруднении, приходи ко мне», Вот и посоветуюсь с ней. Ничего у нее, кроме совета, не попрошу, сказала себе Двойра, в таких делах только женщина знает, что посоветовать.

Она поехала к мисс Изабелл Фойрстер.

Учительнице она со всей доверчивостью открылась и говорила, оправдываясь:

— Не могу же я иметь ребенка, не могу поработить Бухгольца, не могу допустить, чтобы он работал вместо меня. Что из него получится? Если ему станет известно, что я беременна, он не даст мне работать, наберет заказов— лепить бюсты с фотографий, как уже однажды хотел это сделать, и ничего из него не получится. — Двойра не могла удержаться от слез.

— Не плачь, девочка, — учительница обняла ее.

— Не знаю, хорошо ли я делаю, но не могу допустить, чтобы Бухгольц пропал из-за меня, пропал на всю жизнь, чтобы он стал тем же, чем стал каждый из нас, — простым ремесленником. Ведь он совсем другой человек, — Двойра всхлипывала, уткнув голову в ладони, — ведь он создан для более высокого дела, неужели он из-за меня должен погибнуть? — Она не могла успокоиться.

— Не плачь, не плачь, — учительница обняла ее, как старшая сестра младшую, — я понимаю тебя.

— Если вы мне не поможете, я буду искать иной выход, а ребенка иметь не буду, — с твердой решимостью сказала Двойра, вытерла слезы и стала спокойна.

— Я помогу тебе… Понимаю, понимаю, — сказала мисс Фойрстер.

— Это должно быть сделано немедленно, в ближайшую неделю, во время праздников. Бухгольц выезжает за город. Он не должен об этом знать. У меня будет достаточно времени.

— Я разузнаю. Приходи в субботу, и я дам тебе ответ, — у меня есть друг, спрошу… Кажется, что смогу тебе помочь.

Двойра взяла ее за руку и произнесла, опустив голову:

— Как мне вас благодарить!

— Ты очень любишь Бухгольца? — неожиданно спросила мисс Фойрстер.

Двойра утвердительно кивнула головой:

— Да!

— И все же ты хочешь это сделать?

— Не то что хочу… Я обязана, — ответила Двойра, своенравно сжала губы и упрямо замолчала.

— Ты хорошая девочка. — Мисс Фойрстер обняла ее.

Бухгольц вновь ощущал в глине живую плоть, пронизанную кровью и трепетом жил, и он волею мастера, который знает, чего хочет, придавал нужные формы тяжелой глине на железном каркасе. Идея, овладевшая его мыслями, дала ему силу прогнать все сомнения, являвшиеся, точно посланцы тьмы, и заволакивавшие его сознание черной завесой. В первый раз он творил, отталкиваясь от живого тела, от существа, которое вдохновляло его. И это живое существо понуждал он стать похожим на тот образ, который виделся ему…

Это были самые счастливые и самые осмысленные недели в их совместной жизни — она теперь озарилась идеей и приобрела значение. Для Двойры прояснились все ее поступки до последней поры, они получили оправдание и очистились в лучах ее счастья. Более того — тот ее поступок, о котором боялась думать, был освящен ею — вместо раскаянья, она испытывала удовлетворение, которым готова была гордиться…

А у Бухгольца? У Бухгольца это были дни творчества. В такие дни у него не было никаких желаний — ему достаточно было его работы.

Бухгольцу не хватало часов дневного света. Фабрика днем отнимала у него Двойру. Все же, когда представлялась возможность украсть у фабрики несколько часов, они это с наслаждением делали. Зато субботнее послеобеденное время и воскресные дни принадлежали им целиком. В вечерние часы — при газовом освещении — он работать не мог, оно слишком отсвечивало желтым и расплывались контуры, — тогда они зажигали сальные свечи, которые своим мягким теплым сиянием помогали выводить мелодию линий. Этим освещением Бухгольц часто пользовался, чтобы делать рисунки, которые он потом, при дневном свете, использовал при работе в глине. От осуществления скульптуры в камне они не отказались, но сколотить необходимую на это денежную сумму было невозможно. Впрочем, Бухгольцу не терпелось воплотить свою идею, в глине, вырубить фигуру из камня он с помощью мраморщика сможет и потом.

Работал он усиленно и напряженно. По три, по четыре часа заставлял он иногда Двойру, обнаженную, в плохо протопленной студии быть на ногах. Кожа ее трепетала от холода. Этот трепет кожи помогал ему еще более выпукло выразить целомудрие, чистоту акта творения. Двойра переносила все это стоически, как молитву, как священнодействие, со всей искренней строгостью и преданностью священному делу, которое совершает Бухгольц и в которое она со святой наивностью верила.

В самый разгар работы ворвалась «квартирная плата». Две тяжкие заботы неотступно преследовали Двойру с тех пор, как она повела самостоятельную жизнь, те же заботы, что по ночам не давали спать ее матери. Заботы о квартирной плате и топливе, кажется, по-наследству перешли от матери к дочери. На каждодневные нужды ее заработка хватало, хватало для обоих. Но когда наступало первое число и необходимо было уплатить хозяину студии, Двойра никогда не знала, где раздобыть денег.

Сколько раз они твердо решали откладывать каждую неделю по нескольку долларов, чтобы накопить нужную сумму. Но всякий раз что-нибудь случалось — то какой-нибудь концерт, то Бухгольцу хотелось провести вечер за ужином в ресторане, и когда приходило первое число, для хозяина всегда не оказывалось денег. Решение находилось в самую последнюю минуту, причем Двойра старалась все проделать незаметно от Бухгольца, чтобы в случае, если он вспомнит об этом, успокоить его, обрадовать тем, что все уже улажено. Но напрасна была ее тревога — Бухгольц никогда и не вспоминал об этом.

Скульптура вырастала под его руками, пока в один прекрасный день она не предстала глазам завершенным произведением.

Это была Двойра — и вместе с тем не она, какая-то другая Двойра, обитающая где-то в потаенном мире, и Бухгольц волшебством перенес ее из того мира сюда. Ее лицо казалось знакомым, хорошо знакомым, это была простая девушка из народа. Каждый при виде ее говорил, что уже однажды где-то видел ее, но никак не мог вспомнить, когда и где. Бухгольц сам не знал — удалась ли, не удалась ли ему работа. Получилось нечто иное, отличное от того, что он хотел. Он ее не сделал «похожей на только что родившегося теленка, который едва стоит на ногах — вот-вот упадет», как вначале мыслил ее сделать. В ходе работы эта идея была отброшена, он сделал ее стоящей крепко на ногах, стоящей твердо и незыблемо, подобно гранитной скале. Только ноги у нее были очень длинные и тонкие, слишком длинные и слишком тонкие по отношению к ее телу. Он знал об этом. Видно было, что он сделал это нарочно, словно хотел что-то подчеркнуть этим. Широкие крепкие бедра, живот выпячен, словно у беременной. Ее лицо было озарено выражением улыбающегося целомудрия. Но в ее взгляд вложил он горделивую дерзость, будто с бесстыдным вызовом глядела она на мир и гордилась своим поднявшимся животом, как чем-то особенным, чем она одна одарена… Вся ее фигура производила впечатление и естественности и неестественности. В первое мгновение это казалось смешным. Но внимательному взгляду лицо и фигура представлялись такими знакомыми, словно это было видение, мелькнувшее когда-то во сне. Каждый, кто смотрел на нее, не мог удержаться, чтобы не сказать: «Ой, я же знаю ее, я ведь когда-то видел ее», но когда и где — вспомнить не удавалось…

В первые минуты, когда Бухгольц закончил работу, ему казалось, что он создал величайшее в мире творение. Он ошалел от радости и не переставал говорить про себя, глядя на статую: «Вот этого я и хотел. Как птица, понимаешь? Мать матерей, такое, чего вовсе нету и все же есть». Но через несколько дней на него находило такое отчаяние, его охватывала такая безнадежность, что он хотел разбить фигуру. «Увечное отродье калеки». Он осыпал себя и свое творение самыми отвратительными оскорблениями и не понимал, ради чего еще продолжает он жить на этом свете. Лишь немного позднее, когда, бывало, несколько дольше обычного не видел свою скульптуру, Бухгольц тосковал по ней. Он снова открывал ее, смотрел, и она уже представлялась ему не его творением — нет, не он это создал, но явление это значительное, оно поражает взгляд своей оригинальностью и вместе с тем жизненностью. Бухгольц снова был счастлив, удовлетворение наполняло сердце и насыщало его. Она представлялась кровно родной, принадлежащей ему. Так он создал человека не таким, какой он есть, а таким, каким хотел бы, чтобы он был… И то, что ему удалось создать ее такой, что она выглядит значительным явлением, наполняло его гордостью за себя: «Это мое творение, это я хотел, чтобы она так выглядела, вот она так и выглядит, и пусть они со мной делают, что хотят. Так выглядит „Мать“ — моя „Мать“, мать всех матерей».

Потом явились знатоки, ценители. Фрейер нашел, что Бухгольц становится слишком «сентиментальным» и «лиричным». Всему виною то, что он женился (это он тихо сказал Мошковичу, чтобы Двойра не услышала).

— На этот раз тебя постигла неудача. Эта вещь — не на должной высоте, — сказал Фрейер, — по мне, она слишком лирична, а когда ты, Бухгольц, становишься лиричен, это нехорошо. Твоя сила в широченных плечах, в великанах. Это не для тебя. — Фрейер качал головой.

А Мошкович сказал:

— Согласно теории композиции — это не гармонично. Композиция должна идти, как греческая церковь, — «снизу вверх», а у тебя идет — «сверху вниз».

Бухгольц стоял с открытым ртом и не знал, стал ли он «лиричен», действительно ли это похоже на греческую церковь или не похоже. И почему вдруг — на «греческую церковь»? Но раз Мошкович говорит, он, вероятно, знает, он учил теорию композиции. Бухгольцу было очень досадно, что статуя не «композиционна» (как выразился Мошкович), но где-то в себе, внутри, он чувствовал, что так должно быть, и упрямо твердил:

— Такая она есть и такой должна быть.

— Пусть так, — Фрейер расправил свои высокие плечи, — тебе же говорят, что это «лирично». Поэтому твоя мадонна и создает у меня впечатление, будто я уже где-то видел ее, но не помню где.

— Вот это оно и есть! — смеялся Бухгольц. — Этого я и хотел.

Двойра слышала, как поносили произведение Бухгольца, говорили о нем так, что ей было больно. Она чувствовала себя слитой с этим творением. Слишком много родного, слишком много личного, интимного из их жизни несло оно в себе. Больше всего ей хотелось скрыть фигуру от посторонних глаз, чтобы никто ее не видел, а тут стояли перед ней и разглядывали чужими и трезвыми глазами. Она себя чувствовала поруганной, осрамленной, и ей было больно. Она подошла и закрыла фигуру мокрой простыней, в шутку проговорив:

— Это Хаскл сделал для нас самих, ни для кого, только для нас одних… Не правда ли, Хаскл?

Хаскл стоял и размышлял над ее словами. Его удивило, что он этого сам не знал, не думал об этом, — ведь он действительно создал статую лишь для них одних, а те, кто не знает, о чем он думал в минуты, когда творил, ничего в этом не поймут… Он подошел и отодвинул фигуру подальше, укрыл ее, как укрывают от посторонних глаз нечто свое, глубоко личное, и при этом ворчал, повторяя слова Двойры:

— Это создано только для нас одних.

И впервые идея этого произведения ясно возникла в его сознании.

Снег носился беспорядочно. То ли он падал сверху вниз, то ли его взметало снизу вверх — невозможно было разглядеть, а потому нельзя было установить. Казалось, весь простор разграфлен в клетку натянутыми белыми шнурами, находившимися в непрерывном движении. Мозес Злотник, неся вперекидку через плечо два тюка, которые, свисая спереди и сзади, уравновешивали друг друга, — с трудом пробивался сквозь белую снежную паутину, заткавшую все пространство от земли до. неба. Мозеса это не тревожило, день еще только начинался, а дорогу он знал хорошо. Он направлялся к своему заказчику, немцу, чтобы взыскать с него очередной платеж. Кроме того, Мозесу стало известно, что приближается день рождения этого немца, и он решил воспользоваться прекрасным случаем — продать немке полдюжины полотенец и пару простынь, по поводу которых она уже давно рядится с ним. Весь этот район «принадлежал» ему. Молодому торговцу был известен каждый дом на пути из Редхилла до Татенвилла в Стэтн-Айленде, и, хотя дома были расположены далеко один от другого, а край был пустынен и густо зарос лесом, Мозес тем не менее хорошо знал эти места: два-три раза в неделю проходил он по этой дороге — так разве же сегодня не пятнадцатое число, день, когда платят долги, когда у фермеров подготовлены деньги для очередного взноса поставщику товаров? И Мозес знает — стоит только упустить такой день, и будет очень трудно наверстать его — оттянутся сроки платежей.

В «Ред Билле» у одного из фермеров Мозес плотно подкрепился, и тепло разливалось по всему телу. Ветер и падавший снег бодрили молодую кровь, и он, чувствуя необычайную легкость в ногах, шагал против ветра, словно наперекор ему, и обдумывал заманчивые планы, которые уже давно занимали его.

На книжке в банке у него двести восемьдесят долларов, которые он может в любое время, когда только захочет, взять. По книге долгов он имеет больше трехсот долларов, которые верны так же, как наличные, надежны, как золото. Товара тоже на сто пятьдесят или сто шестьдесят долларов. Район у него хороший, сплошь немцы, плательщики пунктуальные, — если все это превратить в наличные деньги и продать долговую книгу, у него может оказаться добрых семьсот — восемьсот долларов, а может, и вся тысяча. Спрашивается — при таком его положении среди торговцев вразнос разве должен он таскать на себе тюки?

А может, жениться, взять умную девушку из порядочного дома, не без долларов, не без надежного капитальца? В конечном счете главное для бизнесмена — капитал. Перед глазами Мозеса мелькают цифры: одна тысяча, одна тысяча пятьсот, две тысячи, три тысячи… Нет, так много не нужно, говорит он себе, достаточно двенадцати — пятнадцати сотен… или, может, получить в приданое налаженное дело от тестя, или вести его совместно с тестем и тещей…

Но тут же охлаждает он свой пыл: нет, еще не подоспело время, все будет не раньше, чем подрастет Фейгеле, говорит он себе. Он пообещал матери и сдержит свое слово. Он размышляет еще долго-долго, и ему становится немного не по себе, им овладевает жалость к себе: почему он обязан так долго ждать? Но тут же встает перед ним облик матери. Нет, во что бы то ни стало необходимо помочь малышам выбиться в люди.

Отец без меня тоже не может обойтись. Нужно платить женщине, присматривающей за младшими, иногда надо помочь Иойне-Гдалье, должен же он когда-нибудь закончить свое образование. Однако ша! — почему бы не начать дело сообща с Соломоном. Частенько, приходя к отцу в субботу вечером, старший брат тяжело вздыхает: «Нехорошо, трудно быть у тестя компаньоном». На что они ему, эти «родичи», пусть он заберет свои несколько долларов, и мы сообща затеем дело: «Братья Соломон…» Нет, начинать надо с Мозеса: «Братья Мозес и Соломон Злотник». Он уже видит перед собой сверкающую золотыми буквами продолговатую вывеску, протянувшуюся на три-четыре окна. Он и Соломон — боссы, Соломон — «инсайдмен»[106], осуществляет наблюдение за фабрикой, за рабочими, за служащими, а он, Мозес, — «ойтсайдер»[107], создает кредит, закупает товар, встречается с людьми. Отец больше не работает, они его содержат, обеспечив всем необходимым. Он снимает красивую квартиру в Гарлеме и смотрит за детьми. Два подросших парня, Иче и Ноте, тоже привлечены к делу. И только один отец остается с младшенькой, степенно прогуливается с ней по улице, постукивает себе тростью с золотым набалдашником.

Мозес уже давно ощущал холод, шедший не изнутри, а снаружи: стужа сквозь одежду добиралась до самого тела. Он был разгорячен напряженной ходьбой против ветра и снега, тяжестью висевших на нем тюков, и тем не менее все тело, кожа рук и ног были влажны и стыли. Раньше молодой человек не воспринимал этого — мечта о «Братьях Мозес и Соломон Злотник» так далеко его занесла, что он не заметил, как его ноги, совсем недавно ступавшие по твердой каменистой земле, с какой-то незамеченной минуты стали утопать в пушистом снегу, и он с трудом вытаскивал их. Мозес осмотрелся и подумал: «Где это я, куда меня занесло?»

Сквозь густо падавший со всех сторон снег он, как сквозь сетку, едва различал дорогу, незаметно отклонялся от направления, которое казалось ему правильным, и вдруг увидел себя окруженным ветвями, прутьями. Кусты, занесенные «по горло» снегом, тесно обступили его, простирая из-под белого покрова руки, словно просили о жалости, молили о спасении. «Куда я забрел?» — подумал Мозес и стал возвращаться назад, ставя ноги в глубокие, оставленные им самим следы на снегу и рассчитывая таким образом прийти к дороге, с которой сошел.

Долго бродил он, пока снова не почувствовал под ногами твердую почву. Подумав, что это дорога, он уверенно зашагал вперед. «Становится поздно», — подумал он, вглядываясь в завесу снега и пытаясь определить время дня. Но сквозь снежную сетку все представлялось сплошь серым. Неба не было видно, не было видно и земли, все было затянуто однообразной серой пеленой. Могло показаться, что еще очень рано или уже совсем поздно.

Теперь ветер, словно подгоняя его, дул в спину и помогал двигаться быстрыми шагами.

«Где-то здесь должен быть красный дом фермера-ирландца, что на полпути между Ретхиллом и моим немцем», — сказал он себе. Этот ирландец евреев к себе на порог не пускает, и Мозес поэтому всегда обходил его. «Но теперь, — подумал он, — при этих обстоятельствах, попробую зайти к нему — не выгонит же он меня в такую погоду».

Он снова попытался сойти с дороги, посмотреть, не видно ли где-нибудь поблизости поля, прилегающего к «красному дому», и снова наткнулся на кучи сучьев, на кусты, торчавшие из-под снега. Вскоре ноги стали погружаться в занесенные снегом болота.

«Я попал в вырубленный лес, — подумал он, — как же я попал на эту вырубку? Я здесь никогда не видел никакой вырубки… Необходимо выбраться из этого места, прежде чем наступит ночь». Так сказал он себе и зашагал со всей энергией и азартом молодости.

Он доверял своей интуиции и, считая, что взял правильное направление, не представлял себе никакой опасности. Снег… Чем может грозить снег? Хопода он не чувствовал, наоборот, он был разгорячен и шагал быстрым размашистым шагом.

Когда он таким образом прошагал с полчаса и не увидел дома, не встретил ни одной повозки, ни одного человека, а всякий раз, едва только пытался сойти на шаг или два с дороги, оказывался в окружении сучьев и кустов, — его начало охватывать беспокойство.

«Где я нахожусь? Должна же, — сказал он себе, — когда-нибудь кончиться эта дорога и вывести меня куда-нибудь». И он шагал дальше твердым поспешным шагом.

Теперь Мозес уже почувствовал усталость. От быстрой ходьбы и тяжелых тюков, которые тащил на себе, все тело было облито потом. Ветер слизывал с него капли пота, холод пронизывал его от кончиков ногтей до корней волос. Он ненадолго остановился, сбросил с плеч тюки и присел отдохнуть.

Между тем сквозь снежную сетку, висевшую перед глазами, заметил он, что окружающая однообразная серость стала темнее. Все перемешалось, расползлось, как бы стало оплошным расплывшимся пятном. А над этим пятном беспрерывно, бесконечно ткалась снежная сеть. Мозесу казалось, что его самого заткало в эту сеть и что ему из нее уже не выбраться. С каждой минутой становилось темнее, и не видно было, откуда берется эта сумеречность — сверху ли, снизу ли, — она возникает сама собой. А снежная сеть уже не бела, с минуты на минуту становится она синее и синее.

«Что же я сижу? Ведь скоро ночь!» Он быстро вскочил, вскинул на плечи тюки и снова зашагал.

— Ой, мама, помоги мне, — вырвался стон из его груди, — ведь я же тут погибну!

Он шел той самой дорогой, на которую раньше вышел. И вдруг остановился перед вставшими стеной деревьями, которых сквозь снежную завируху не заметил, пока не подошел вплотную и не наткнулся на них.

«Зачем я пойду сюда? Здесь я пропаду, — сказал он себе, — ведь я отсюда пришел сюда же…».

Мозес остался стоять посреди дороги, не зная, что делать.

— Мама, — снова вырвалось у него, — что мне делать? Что?

Ему стало жарко, от возбуждения и страха тело покрылось испариной, налипший снег таял, влага проникла до самого тела, он весь промок, рубаха прилипла к спине, а в башмаках ноги хлюпали, как в болоте.

«Что же мне делать, что? Нет, — сказал он себе, — в лес я не пойду… Там я пропаду… Пойду назад — сколько бы это ни длилось, я все же куда-нибудь доберусь».

— Мама, помоги мне, — громко воскликнул он и двинулся в обратный путь.

И тут послышался лай собаки. Мозес остановился. Лай доносился со стороны леса. Не долго думая, он пустился в лес, лай собаки пробудил в нем надежду.

Было уже темно, а снег падал так густо, что в двух шагах ничего не было видно. Мозес уже не шел, а бежал, хотя снега в лесу навалило много и ноги каждый раз все глубже проваливались. Вскоре он между деревьями увидел крышу дома и перевел дыхание. Уже успокоенный, Мозес направился к дому.

Света, однако, нигде не было видно. Это его удивило. «Если тут собака, должен же кто-нибудь здесь быть», — подумал он.

Из дома никто не вышел. Двери были заперты, окна закрыты ставнями. А изнутри несся лай собаки.

Мозес подошел ближе к двери. Собака с той стороны двери еще беспокойней металась, лаяла, но ни одна живая душа не вышла.

Мозес стучал в дверь. Собака внутри бесновалась. Казалось, она проломит дверь, выскочит и разорвет его в клочья. Но ни один человек не показался.

— Таково уж мое счастье, — проговорил Мозес, — никого нет. Буду стоять под навесом.

Чтобы укрыться от снега, он стал под навес. Собака не переставала лаять. Стоять на одном месте было трудно — Мозесу становилось холодно, ноги отяжелели, словно к ним были привязаны гири, и прилипали к месту, на котором стояли. Одежда, пропитавшаяся мокрым снегом, затвердела на холоде, он чувствовал, как затвердела, словно жесть, рубаха на теле. Его пробирала дрожь, начало знобить, помимо его воли и без его ведома зубы стучали друг о друга, как стекляшки, а под ногтями рук и ног кололо так, словно туда вонзались раскаленные иглы.

— Мама, я погибаю! — воскликнул он, полный жалости к себе. — Кто же за детьми присмотрит? Они же без меня пропадут… Мама, помоги мне, я ведь еще так молод!

Слезы лились из его глаз. И вдруг на темном полотне летящего снега привиделся ему чей-то облик. Он не испугался — это было лицо Соре-Ривки.

— Мама! — закричал юноша и протянул к ней руки, моля о помощи. Это длилось не дольше вспышки молнии. — Ты мне поможешь! Ты мне поможешь! — кричал Мозес. Он вскинул на себя свои тюки и бросился неистово бежать, сам не зная куда.

Хотя между деревьями теперь лежала ночь, опутанная снежной пряжей, Мозес бежал быстро, наскакивая на обрубленные ветви, бежал, не глядя, инстинктивно чувствуя дорогу, змеившуюся между деревьями, бежал в полной уверенности, что куда-нибудь доберется.

И действительно, вскоре он остановился. Глаза его сверкали от радости, сердце учащенно забилось — среди деревьев он ясно увидел светящийся огонек. В некотором отдалении от дороги стоял скрытый деревьями и снегом дом, из окон которого струился свет лампы. Не переводя дыхания, кинулся он к дверям дома.

Перед ним вырос высокий худощавый фермер с красным лицом, красными волосами и красной, коротко остриженной бородкой. Словно сновидение, предстал Мозесу этот человек, и юноша без сил упал на его сильные руки.

Фермер снял с плеч Мозеса тюки, усадил его на первый попавшийся стул и крикнул во вторую комнату звонким голосом:

— Шара! Шара! Человек пришел к нам в дом!

Спустя много-много лет, когда Мозес уже возглавлял фирму «Братья Мозес и Соломон Злотник», он иногда рассказывал о чуде, приключившемся с ним в ту ночь, когда ему привиделась мать:

— И откуда там взялся рыжий фермер? Я до того никогда его в глаза не видел…

Мисс Фойрстер начала проявлять интерес к Бухгольцу. С того самого случая, когда Двойра обратилась к ней за советом и помощью в ее затруднении, Изабелл сблизилась с этой парой, стала у них своим человеком.

Она ломала голову над тем, как прославить Бухгольца. Мисс Фойрстер уже давно задумала привести к нему американских журналистов, которые написали бы в газетах о нем и его студии. Это ей долго не удавалось. Но однажды в субботний вечер она пригласила Бухгольца в погребок Бермана, где надеялась познакомить его с американским журналистом крупной ежедневной газеты, который сможет кое-что сделать для него.

И вот в субботний вечер (когда Двойра обычно приносит свой заработок) был найден подходящий предлог направиться в погребок Бермана: Фрейер и Мошкович считали, что новую вещь Бухгольца — удачна ли она, неудачна ли, соразмерна ли в деталях, несоразмерна ли — при всех случаях необходимо спрыснуть. К тому же Бухгольца одолевало желание «разгуляться» — всякий раз после завершения какой-нибудь работы в нем накапливалось и бурлило столько чувств, что ему необходимо было израсходовать их.

Погребок Бермана в ту пору входил в славу. Главным образом любили туда заглянуть художники и писатели, чтобы провести вечерок и надышаться некоей атмосферой… Погребок представлял собой обыкновенный ресторан для средних бизнесменов Ист-Сайда с их толстыми женами или жирными любовницами, которым хотелось полакомиться вкусными, обильно наперченными блюдами. Но самым притягательным аттракционом погребка была игра Бермана на цимбалах. Сам Берман, владелец ресторана, совсем не выглядел поваром таких наперченных блюд, какие можно было найти у него. Он скорее смахивал на художника, которым он и в самом деле был, когда исполнял на цимбалах свои валашские напевы. Молодой человек с бледным тонким лицом, склонялся он над инструментом, и его худые быстрые пальцы, словно ветер, носились по струнам. Посетители не слишком прислушивались к рыданиям валашских мелодий, к душераздирающим стонам, вырывавшимся из-под палочек со струн инструмента. Чудилось, что для самих себя поют и плачут они, эти мелодии, которые Берман силою колдовства перенес из далеких полей Румынии в этот чужой, шумный, пропахший дымом и пропитанный паром погребок… Благодаря случаю еврейский поэт открыл этот погребок, стал приводить туда друзей, и в погребке появились для напевов Бермана внемлющие уши и открытые сердца, дела Бермана пошли на поправку, и совсем по-иному зазвучали его цимбалы.

В этот погребок друзья и пришли в субботний вечер, пришли поздно вечером (когда бизнесмены обычно уже кончали ужин и уходили со своими женами домой спать), чтобы отпраздновать возникновение «Матери» Бухгольца. Денег было немного. Двойра принесла свой недельный заработок, Фрейер пообещал принести свой, а Мошкович взял на себя привести с собой директора фламандских художественных галерей, который единым махом откупит все произведения Бухгольца, а заодно и тут оплатит все расходы. В погребке стояла духота. От жарившихся на кухне румынских шашлыков тянуло острым запахом, накурено было так, что над головами облаком клубился дым. За столиками еще сидело много бизнесменов с их женами или любовницами, у которых выпирали полуобнаженные груди, а рукава шелковых сорочек сползали с плеч на руки. У этих дельцов, сытых от жирных яств, полупьяных от вина, сентиментальных от валашских и еврейских мелодий (в это состояние привели их цимбалы Бермана), горели лица, блестели глаза, они добродушно заигрывали с рядом сидевшими женщинами. Из дымного облака неслась музыка Бермана, и расходившийся здоровенный бессарабский еврей то щелкал пальцами в лад цимбалам, то шумно и визгливо крякал, попивая вино и закусывая миндалем и орехом, то щипал кого-то в приглянувшееся место…

Когда Бухгольц со своей компанией вошли в погребок, их пригласила к себе группа художников, писателей и поэтов Ист-Сайда, тесно сбившихся в уголке за одним из столиков. Вожаком в этой группе был еврейский писатель Нодель, человек с удивительно благородной, словно выточенной из слоновой кости, головой. Живой огонь излучали его черные сверкающие глаза. Человек средних лет, он был худощав, тонок и держался с юношеской живостью. У него было худое тело, изможденное, словно сожженное вечно пылавшей в нем жаждой любви, братства, человечности… На его вдохновенном лице было разлито пленяющее благодушие, а из глаз глядела беспредельная доброта и бесхитростность ребенка… Он уже был в наилучшем расположении духа, о чем свидетельствовали пустые бутылки, стоявшие на столе, и пустые карманы, которые он выпотрошил, раздавая чаевые кельнерам и музыкантам. Его сердце желало женщин и любви. Он тут же громко огласил сделанное им открытие: «Без женщин мир скучен, даже при наличии вина и поэзии», — и пожелал, чтобы к столу немедленно привели женщину, пусть ее хоть из преисподней добудут, все равно какую, только бы женщину, при этом он с бранью обрушился на бизнесменов, которые при помощи денег добиваются успеха у женщин. «Они отбирают у нас самых красивых женщин!» Нодель уже порывался подойти к какому-нибудь столику, готовый силой отбить женщину, когда увидел вошедшую с Бухгольцем Двойру. Он пригласил их к себе и усадил Двойру рядом с собой, чтобы доказать бизнесменам, что красивейшая женщина (в чем он свято заверил Двойру) находится среди писателей, а не среди них…

Кроме женщин и поэзии, разговор за столом касался также и «вечности». Ее упоминали всякий раз, когда сравнивали одного писателя с другим, меркой «вечности» пользовались всякий раз, когда, захмелев, начинали прославлять себя…

Доктор Гроссман сидел, полузакрыв глаза, и молча прислушивался к разговору, который велся весьма оживленно — каждый писатель, каждый поэт, каждый художник пытался защитить свою скудную малость «вечности» — прислушивался с видом взрослого, внимающего детям. На его тонких губах играла кошачья улыбка, и, когда все кончили говорить, он с глубоко упрятанным взглядом, еле пробивавшимся сквозь прищуренные глаза, что было очень характерно для его гладкого лица англичанина, произнес:

— Вы говорите о вечности. Что такое вечность? Кто ее выдумал? «Вечность» — это исключительно фантастическое понятие, совершенно лишенное реальности. Силой нашего воображения мы никоим образом не можем представить себе вечность. Мы — чада смерти. Смерть присутствует всюду, во всем, чего ни коснемся, даже в нашем представлении о вечности. Бесконечность, которая, собственно, и является правильным представлением о вечности, находится за пределами нашего понимания, ибо, как мы ни вертимся, мы приходим к одной точке, к концу. И наоборот, вечность есть в наших мгновениях, в коротких минутах жизни, преходящих, молниеносно быстрых. Есть смерть в вечности, и есть вечность в смерти.

После долгих умных слов Гроссмана все затихли — никто не смел ничего сказать, и он с улыбкой победоносно озирал приумолкшую братию. Только Нодель сказал:

— Ну вот, я же опять-таки прав. Она существует в мгновениях. Какая же разница! Существует ли вечность в вечности, существует ли она в мгновениях, но она есть!

И, словно забыв, о чем идет речь, Нодель вдруг, показав на Гроссмана, обратился к серьезно прислушавшейся Двойре:

— Прислушайтесь, он ученый, доктор.

— Это уже нечто совсем другое… Это несколько иной вопрос…

Доктор Гроссман принялся за истолкование этого самого «иного вопроса».

Странный человек был доктор Гроссман. Его называли «человеком оборотной стороны». Его миссия словно состояла в том, чтобы убеждать, что на свете нет ничего положительного, определенного, твердого, что на свете все относительно. О чем бы ни шла речь, доктор Гроссман пытался устно и письменно раскрыть «оборотную сторону». Он был ниспослан в этот мир творцом вселенной, владыкой небесным, чтобы всегда вскрывать «оборотную сторону». Его схоластический ум изощрялся в этой манере мыслить, как акробат, который приобрел необычайную гибкость тела, занимаясь гимнастическим искусством с самого детства. Чего бы ни касался разговор, он тотчас направлял свою мысль так, что мгновенно улавливал «оборотную сторону». Доктор Гроссман нажил себе этим врагов — все были уверены, что он дурной человек, криводум, озлобленный, привередливый, толкующий все на свете шиворот-навыворот, в самых мрачных красках.

В действительности же это был одинокий человек, очень добрый, и, когда с ним говорили наедине, с глазу на глаз, он оказывался слабым, податливым, быстро соглашался и признавал правоту собеседника. Но в публичном разговоре, какой бы вопрос ни обсуждался, он утверждал обратное тому, что утверждали все, и было это как некий недуг, как проклятие господне.

Прекрасный разговор, который завел с прославленными писателями доктор Гроссман, стал для Ноделя слишком серьезным, и он заговорил с некоторой долей юмора:

— Раз так, выходит, что опять-таки нету никакой вечности… К чему же мне тогда писать стихи? Ради чего это мне? Какая мне выгода? Нет, доктор, я не дам отбирать у меня «вечность». Вы таки — «доктор» и довольно-таки образованный человек, и все же я не позволю вам отнимать у меня «вечность».

— Вечность, собственно, есть, но не в бесконечности, а в мгновении нашей жизни, в каждом деле, совершаемом нами, есть вечность. Стремление к действию и тоска по действию — это вечности, присущие действию. У Софокла есть фраза. — Доктор словно вспомнил о чем-то таком, что весь вечер ускользало из его памяти, но фразу Софокла он не привел, потому что его собеседники начали улыбаться, а Нодель при слове «Софокл» не удержался от смеха. Доктор махнул рукой и покраснел.

— Почему вы не говорите, что сказал Софокл? Пожалуйста, очень интересно послушать, что сказал Софокл, — требовал Нодель.

— Вы этого не поймете, — ответил доктор с унылой улыбкой, — для этого необходимо философское образование.

— Почему мне не понять? — произнес Нодель. — Если я, например, проглатываю каплю вина, я должен проглотить ее с таким удовольствием и вожделением, чтобы почувствовать в ней вечность, не правда ли?

— Это и так, и не так, это целая концепция, и основана она на бернсоновской системе интуиции.

При этих словах все продолжали молчать, один только Нодель все никак не мог утихомириться:

— Доктор, доктор, а она? — Он показал на сидевшую рядом с ним Двойру. — И она не вечна? Этого мы не дадим у нас отобрать. Женщина вечна. В женщине есть вечность. Настоящая вечность живет в женщине, посмотрите на нее, на ее волосы, лицо, пылающие глаза, — может, скажете, что в ней нет вечности? Или вы, согласно вашей философской системе, считаете, что я должен ощутить вечность в действии, в поцелуе, например, а? Бухгольц, разрешите мне ее поцеловать, я хочу ощутить вечность в действии мгновения, или, лучше, — в «мгновенном действии». Не правда ли, вы это имеете в виду, герр доктор?

— Почти угадали, но не совсем.

Всех захватило веселое настроение Ноделя.

— Разве я мешаю поцеловать ее? Это разве касается меня? — сказал Бухгольц.

— Э, нет, братец, вы должны ей повелеть, приказать, чтобы она дала себя поцеловать, иначе она будет бояться вас… Я вас знаю!

Двойра покраснела и рассмеялась. Она себя как-то странно здесь чувствовала, и все же собравшееся общество ей понравилось, понравилось заигрывание Ноделя с ней, и она поддержала его шутку.

— Бухгольцу совсем ни к чему уговаривать меня.

— Браво, браво! — захлопал в ладоши Нодель. — За одно это слово я обязан вас расцеловать, если даже мне придется расплатиться за это моей вечностью. — Он обнял и стал целовать Двойру, а она простодушно покорилась.

— Доктор, вы таки правы, — заявил потом Нодель, — вечность в мгновении действительно существует, я это сам ощутил.

— Вот видите! И Бухгольц создал произведение, в котором есть вечность, — произнес вдруг Мошкович ни с того ни с сего.

— В самом деле? — удивился Нодель.

— Клянусь жизнью! — подтвердил, поклявшись вечностью, Фрейер. — Я сам видел. Это творение вечное, — закончил он твердо и уверенно.

— В самом деле? — продолжал удивляться Нодель. — Бухгольц, как это делается? Как можно поймать «вечность», научите меня, прошу вас.

— С нее сделано! — показал на Двойру Фрейер.

— С нее? — не переставал удивляться Нодель.

— Из всего, что создано в скульптуре после Родена, — это величайшее и современнейшее произведение, — Мошкович вдруг забыл о своей прежней критической оценке скульптуры Бухгольца, — композиция выразительна, как песня, на этой вещи печать истинной вечности. Я уверен, что музей столицы это купит, и это будет предметом гордости для евреев. Крупный торговец редкостями, антиквар Давидзон из фламандских галерей торгует ее, предлагает много денег, много, — подмигивает Мошкович.

— Если это сделано с нее, — показал Нодель на Двойру, — я не сомневаюсь, что это крупное произведение, крупное произведение… За это я должен сызнова расцеловать вас…

Нодель снова схватил Двойру и поцеловал.

— Люди, что вы молчите? Ведь это же таки надо обмыть шампанским, не иначе, только шампанским! Кельнер, кельнер, подите-ка сюда!

— Чего изволите, мистер Нодель? — подошел кельнер.

— Принесите сифон содовой воды, и мы изготовим шампанское. Пане Берман, прошу вас, сыграйте что-нибудь для нас, ведь ваши посетители уже разошлись, — он показал на опустевший подвал.

Было уже довольно поздно, и завсегдатаи погребка, постоянно ужинающие здесь бизнесмены, разошлись. Осталась только группа вокруг стола Ноделя и еще несколько считанных пар, сидевших в разных углах подвала и тоже принадлежавших, как было известно, к числу поздних гостей. Еще клубился дым сигар и сигарет и обволакивал всех густым туманом. Сейчас в подвале воцарилось ощущение домашнего уюта — всех, оставшихся здесь гостей, чужих друг другу людей, охватило чувство близости. Все были возбуждены — одни от вина, другие от музыки, и, как это бывает в поздние часы в подобных заведениях, все чувствовали себя воедино связанными, знакомыми, близкими, людьми одной семьи. Берман любил играть перед такой поздней аудиторией, и в благорасположении своих гостей находил он самый верный тон для своих цимбал. На столах появились новые бутылки вина, цимбалы под руками Бермана издали стон, и в погребке вдруг стало тихо. Берман играл народную песню, и ее мелодия была из тех, какие слышишь под каждым окном, но именно поэтому она вызвала теперь при охватившем всех настроении глубокую печаль. Что-то элегическое было в этой песне, и струны цимбал вздыхали, рыдали и молили. И не над несчастьем, не над бедой плакали они и стонали. Казалось, что они плачут и стонут от наслаждения, рыдают от радости. Они раскрывали бесконечность и непостижимость нашей радости, скорбь и недолговечность, скрытые в нашей радости, и смерть, подстерегающую в конце нашу радость.

— Черт побери! Вечно ли, не вечно ли, но хорошо жить на свете… Бухгольц, разрешите мне еще раз поцеловать вашу жену, прошу вас! — кричал Нодель.

Вдруг дверь в погребок распахнулась и… кто это? Мисс Фойрстер! Она — в сопровождении долговязого американца, гнущегося, точно тонкое дерево под сильным ветром. И, словно чтобы поддержать общее веселое настроение, вошли, громко смеясь (они, по-видимому, кое-где уже побывали), и собрались устроиться за отдельным столиком, но, увидя в сидевшей здесь компании Бухгольца и Двойру, мисс Фойрстер сразу же подвела американца к их столу и представила ему Бухгольца.

— Видишь, Григорий, это мой друг Бухгольц, величайший из современных скульпторов Америки. Единственное, что ему нужно, это немного рекламы, и ждет он этого от тебя. А она, — мисс Фойрстер показала на Двойру, — его маленькая возлюбленная, русская насквозь. А это все мои друзья — поэты, писатели, мыслители и ученые. За этим столом больше мозгу, чем во всей Америке. — Она обняла Григория с ошеломляющей вольностью. — Это наш общий друг Григорий, долговязый журналист Григорий, истинный аристократ — вы можете об этом догадаться по его зеленому галстуку. Мое имя — мисс Фойрстер, если вам угодно. Можно с вами посидеть? Бухгольц, представь нас твоим друзьям,

Бухгольц представил гостям всю компанию. Для каждого в отдельности мисс Фойрстер нашла доброе слово, комплимент. При имени Ноделя она с удивлением воскликнула, неужели это он и есть, тот самый знаменитый поэт — чем мгновенно расположила Ноделя к себе и завоевала его сердце. Каждому она сообщила, что давно о нем слышала и счастлива познакомиться. Крепкое пожатие ее маленькой руки, не сходящая с губ искренняя улыбка и черный блеск глаз помогли ей быстро освоиться со всеми, поддержать общее прекрасное настроение, и друзья с удовольствием и радостью приняли новоприбывших в свое общество.

Возникло только одно неудобство — необходимость говорить по-английски. То, что ради гостя приходилось говорить по-английски, связывало, понижало настроение. Но мисс Фойрстер и тут не растерялась.

— Не смущайтесь, продолжайте говорить по-еврейски. Он понимает каждое слово, — показала она на американца, — а то, чего он не поймет, ему и не следует понимать. Не расстраивайтесь, не думайте о нем.

— Право войти в наше общество необходимо заслужить, — с беззлобной насмешкой заявил Нодель.

— Чем?

— Одним из двух — либо поцелуем, либо бутылкой вина, чем хотите.

— Можете получить и то и другое, — рассмеялась мисс Фойрстер.

— Нет, и то и другое не пойдет, — настаивал на своем Нодель, — пусть будет вино. Черт побери, две бутылки, нет, три бутылки вина в честь гостей. Пане Берман, а ну, какую-нибудь штучку для гостей. Это важные гости, уважаемые американцы. Этот господин — знаменитый американский писатель, а эта миссис — великая… Что великая? — спросил он ее.

— Друг, — смеялась девушка.

— Нет, великая красавица… Это я утверждаю!

Снова появилось вино, а игра Бермана воодушевила не только мисс Фойрстер, но даже молчаливого американца, и он велел подать коньяк.

— Мы сегодня хотим гулять всю ночь. Мы не пойдем домой спать. Сегодня нам нельзя идти домой. Такие две красавицы среди нас (Нодель не замечал, что обнимает обеих). Нет, мы сегодня не пойдем спать. Пойдем в Гринвич-Виледж, потом в студию к Бухгольцу… Да, к Бухгольцу в студию пойдем, чтобы оценить новое произведение искусства. А знаете, свое новое великолепное творение он сделал с нее, вот и говорят, что это гениальное произведение…

— Я знаю, он большой художник, — подхватила мисс Фойрстер.

Бухгольц покраснел от смущения.

— Ну, так вы подниметесь с нами в студию Бухгольца?

— На все, что хотите, согласна, — ответила она.

— Вот это я люблю. Вот это девушка! Все, что хотите. Я вас люблю, люблю за одно это слово. Люди, что же вы молчите? Такие две красивые женщины среди нас, ведь это же самые красивые женщины. Она (он показал на Двойру) похожа на почку, которая только начинает распускаться, а она (показал он на мисс Фойрстер) — роза, красная роза, распустившаяся роза. Смотрите, любуйтесь на ее зрелость. Ведь ее тело точно роза, цветущая роза. Что же вы молчите? Я вас ненавижу! Смотрите на розу, смотрите! И на почку тоже! Что же вы молчите, что? Черт бы вас побрал!

— Что же мы должны делать? — серьезно спросил Фрейер.

— Сегодня все дозволено, все можно, все на свете можно… Слышите, люди, все! Бухгольц, не держитесь частной собственности. Я социалист. Сегодня я социалист. Отвергаю всякую частную собственность. Сегодня можно все, все! — Он обнял мисс Фойрстер и долгим поцелуем впился в ее полную открытую спину, при этом он Двойру гладил по голове. — Поцеловал бы и вас, но вы почка, маленькая почка…

— Люди, давайте спасем женщин из его рук, — воскликнул Фрейер, — он же позорит нас в глазах публики! Подумают, что мы дикари. — Фрейер элегантно подошел к мисс Фойрстер и, кланяясь, как истый джентльмен, произнес серьезным тоном: — Я за него не несу ответственности.

Нодель застыл в нерешительности.

— Я вас оскорбил? — спросил он ребячливо у мисс Фойрстер.

— Ничего страшного, — улыбнулась она, — я вас люблю, Нодель, вы большой поэт, вам — можно.

— Теперь я вижу, что вы большой человек, большой человек, — растроганно сказал Нодель и, поцеловав ей руку, успокоился.

Подействовало ли веселое настроение, в которое привел всех Нодель, и на Бухгольца? Бухгольц стал грустен и серьезен. В последние полчаса в нем что-то произошло. Он неотрывно смотрел на мисс Фойрстер, пожирал ее глазами. Ведь он ее уже не раз видел, давно с ней знаком, но никогда она не представала ему в таком свете, никогда не было у него таких мыслей о ней… Случайное слово постороннего лица иногда действует так, что у человека вдруг открываются глаза и он начинает многое видеть в неожиданном и новом свете. Слова Ноделя, что «мисс Фойрстер — это красная роза, распустившаяся роза, а Двойра — это почка», словно дали толчок Бухгольцу, и он увидел — мисс Фойрстер, действительно, выглядит в этот вечер точно роза, расцветшая роза, и ее розовое трепетное тело светится из глубокого декольте платья цвета красного вина. Платье на ней из тонкой легкой ткани, и своими складками так облегает ее сильное тело, что сквозь него можно не только уловить малейшее плавное движение, но и угадать пленительные изгибы, наготу ее подвижного тела, казалось — на ней не платье, а прозрачная тюлевая ночная сорочка… Роскошные черные волосы, разделенные прямым пробором, выложены косами на голове, прикрывая уши, и так легко держатся они, толстые, пышной халой плетенные косы, что кажется — вот-вот соскользнут, расплетутся и рассыплются по обнаженной шее, по затылку, по глазам, маленьким изюминкам-глазам с японским разрезом… Ее рот и подбородок такой прелестной нежности, что они молодят морщины высокого лба, а глубокой складке на шее — отметине прожитых лет и пережитых невзгод — придают еще больше обаяния и женственности. Все в этой женщине зрело. Не только по полному упитанному телу, но и по умным глазам можно видеть, что душа ее созрела, и эта зрелость придает особую сладострастность ее немного тучному, но легкому и подвижному телу. Так случилось, что, сам того не желая, Бухгольц стал мысленно сравнивать сидевшую рядом с ним тихую и грустную Двойру с мисс Фойрстер. И Двойра со своей головкой в локонах и тонкой нежной шеей выглядела ребенком в сравнении с этой женщиной…

С одной стороны сидел ребенок, женщина-ребенок, близкая, глубоко любимая, родная, но кровно родная, такая, как сестра, как мать, без которой Бухгольц не мог себе представить свою жизнь. А с другой стороны сидела недосягаемая зрелая женщина, которая привлекала его зрелостью тела и зрелостью души, женщина, которая в своей чувственной плоти таила поющую легкость, уносящую в неведомые миры, в волшебные миры зрелой многоопытной души…

Ему не стыдно было думать об этом, и он не чувствовал ничего дурного в своих мыслях. Наоборот, ему казалось, что Двойра настолько принадлежит ему и настолько родная, что все это он думает не один, а вместе с Двойрой. Он себя уже не видел в единственном числе, а всегда вместе с Двойрой, словно они были одним человеком, одним существом, и теперь ему чудилось, что это его вместе с Двойрой посещают дивные мысли, которым так хочется отдаться, и это так хорошо — погрузиться в фантастические грезы об этом зрелом упитанном розовом теле, об этих красивых умных глазах, об этом прекрасном создании, которое сидит перед ним…

Он замечал каждое движение мисс Фойрстер и не сводил с нее глаз. Он не завидовал Ноделю и не сердился за то, что он ее целовал, — Ноделю не завидовали, на Ноделя не сердились, Ноделю было дозволено. Бухгольцу только хотелось сидеть возле нее так близко, как сидит Нодель, впитывать в себя благоухание, которое исходит от нее, от ее цветущего тела, и он широко открывал рот, чтобы глубже вдыхать воздух, которым она дышит.

От восхищения Бухгольц не мог вымолвить ни слова, Он только сидел и молча глядел на ее обнаженные полные руки. Они так полны, думал он, и все же так легки, словно она парит при их помощи. А пальцы так изящны, так тонки и изящны, словно кто-то их тщательно обтачивал, чтобы они стали тонки. Когда она поднималась, он любовался ее ногами — какая у нее плавная походка, как грациозно ставит она ножки, маленькие ножки, у такого здорового цветущего тела такие маленькие изящные ножки, китайские ножки. А ведь я ее знаю, так давно знаю, думал он, почему же я не видел ее до сих пор? До этого она на него не производила особенного впечатления, наоборот, что-то чуждое, недоступное держало его на отдалении от нее. Прежде лицо ее, морщинки вокруг глаз и глубокая складка на шее свидетельствовали о возрасте, о переживаниях, и она ему виделась старой девой. А теперь все то, что прежде казалось ему некрасивым, привлекало его. Складка на шее стала как бы украшением — сколько истинной женственности скрыто в этой белой полной шее, думал он, сколько страданий в этой глубокой складке на шее, словно кто-то притянул ее к себе за шею шелковым шнуром. Отчужденность и недоступность, всегда державшие его на почтительном расстоянии от нее, теперь привлекали. Она общительна и вместе с тем далека. Кажется, она смеется, радуется, разрешает Ноделю целовать себя, но держит всех на большом отдалении. Даже теперь существует эта граница, невидимая граница между нею и всеми за столом. Это — женская гордость, женское достоинство, и Бухгольц, сам того не желая, не переставал мысленно сравнивать ее и Двойру, и думал про себя: наши девушки не знают, как себя держать…

Этой своей мысли он устыдился. Его охватила жалость к Двойре, и он постарался найти особую прелесть в ней. Сам того не заметив, подошел он и стал гладить Двойру по голове. Но глаза его впивались в морщинки на лице мисс Фойрстер, а особенно — в складку на ее шее. Было так, будто эта складка отбрасывает на ее лицо какой-то необычайный свет, свет одухотворенности, душевной очищенности, ума, к чему Бухгольц тянулся и перед чем преклонялся.

По дороге из погребка Бермана к дому мадам Солейко в Виледже компания несколько подтаяла, кое-кто ушел домой. Остался, само собой разумеется, Нодель, который всех вел и грозил: «Кто сегодня пойдет домой спать, тот мой враг, с тем я отныне на ножах». Подхватив под руки обеих женщин, мисс Фойрстер и Двойру, он вскочил с ними в автомобиль и умчался. Следом поехали остальные: Мошкович, зачинщик всей этой затеи, — по его рекомендации отправились к мадам Солейко, с которой они были земляки; Фрейер, считавший себя обязанным присматривать за Ноделем, «чтобы не вышло какого-нибудь скандала и чтобы не опозориться в глазах американцев»; Бухгольц и высокий молчаливый американец, который с добродушной улыбкой на все соглашался и шел, куда его вели.

Время было перед пасхой. Дул мягкий весенний ветер, который, после удушливой атмосферы погребка, действовал освежающе и живительно. Все свободно отдышались и жадно впитывали ароматную прохладу. Ветер отрезвлял хмельные головы, будоражил кровь, и друзья чувствовали себя так хорошо и легко, что хоть пари в просторе… А у мадам Солейко в Виледже у всех еще больше поднялось настроение. В большой комнате, увешанной восточными портьерами и разрисованной фантастическими картинами, была полутьма — здесь не было электрического света, а только горели разрозненные свечи, воткнутые в странные высокие железные подсвечники, расставленные по разным углам комнаты. В большом камине тлело несколько поленьев, от них шел чад и першило в горле. У камина сидели пары, бледные, курили они странные сигареты и пили черный кофе. По углам таились еще пары, их не было видно — они прятались в тени, теснились к затянутым мглой стенам. Было тихо-тихо, только кто-то еле слышно бренчал на гитаре русскую народную мелодию.

Мадам Солейко, чернявая красавица с сильно выраженной семитской внешностью, была одета точно цыганка — пестрая цветастая юбка, платок поверх черных волос, свисающие длинные серьги, на шее ярко сверкало монисто. С колодой засаленных карт в руке ходила она по комнате. Новоприбывших она приняла радушно и указала им лучшее место — у камина. С Мошковичем они, как земляки и добрые друзья, расцеловались, обменялись несколькими словами на незнакомом языке, звучанием напоминавшем цыганский, румынский и бог весть еще какой. Мадам Солейко, которая была Мошковичу не только землячкой, но и единоверкой, убеждала гостей, что она происходит из цыган, что в ее жилах течет подлинная цыганская кровь. Ее мать, сказала она, была уведена цыганом в свадебную ночь, так что ей выпало на долю родиться в результате цыганской авантюры. И, как если бы это было особым ее преимуществом, она этим обстоятельством хвастала, хотела этим самым убедить гостей, что только у нее одной в Виледже можно почувствовать себя в подлинно цыганской атмосфере.

Но Нодель пожелал, чтобы цыганское было подлинно цыганским. Он не довольствовался одними словами, а потребовал доказательств того, что она настоящая цыганка, — «ничто меня не убеждает, что вы цыганка», — он во что бы то ни стало хотел удостовериться… Оказалось, что ее кожа смугла, как у цыганки… «У вас тут все напоминает англосаксонскую церковь, а не цыганский табор», — Нодель настоял, чтобы гитара играла нечто подлинно цыганское, «тот самый напев, под который цыган увел вашу матушку», и пустился с хозяйкой в цыганский пляс. После пляски настроение в этой затканной тенями и дымом, увешанной портьерами и разрисованной яркими красками комнате стало таким приподнятым, таким оживленным, что люди, которые сегодня впервые видели друг друга, неожиданно сблизились. Все здесь скрепилось неуловимой связью, как будто слова Ноделя, что «сегодня развязаны все узы, и все дозволено», действительно стали здесь законом…

Все существо Ноделя излучало такую человеческую доброту, что он единым словом, наивным словом, улыбкой, ласковым прикосновением мог связать людей различных, совершенно обособленных миров. Своей личностью связал он здесь всех воедино. Огонь, пылавший в его душе, растопил холодную отчужденность между людьми, хотя понимали его плохо — не многим была доступна его еврейская речь. Но суть была не в словах, она заключалась в блеске глаз, в священном огне любви и братства, который горел в нем и воспламенял всех.

— Сегодня все дозволено! Все можно! — декларировал он. — А почему бы и нет? Почему нельзя? Кто может нам запретить? Только мы сами… Не будем же себе запрещать. Будем свободны. Свободны, как никогда, — мы же не более, чем люди… Будем все влюбляться, друг в друга влюбляться! — кричал он. — Почему же нет? Кто может нам запретить?

Он тут же принялся выражать свою братскую любовь— со всеми целовался, но большей частью с женщинами… Он целовал и тех женщин, которых видел в первый раз. На него почему-то не сердились. Его не оскорбляли. Он все это делал так наивно, целомудренно, искренне, с такой радостью и добротой, что женщины с непринужденностью позволяли ему целовать себя, а мужья наблюдали и улыбались.

На Бухгольца Нодель действовал, как вино. Благодаря Ноделю, он стал ближе с мисс Фойрстер, благодаря Ноделю ему как-то дозволялось любить ее, мысленно целиком предаваться ей…

Он стоял в отдалении и горящими глазами любовался ею. В отсвете пылавших поленьев ее профиль, полузатененный, полуозаренный, был полон мягкой грусти, которая вконец растопила сердце Бухгольца. Он смотрел на нее с такой тоскливой нежностью, что слезы выступили на его глазах. Он хотел подойти, находиться вблизи нее, слышать ее дыхание, вдыхать ее запах, но не смел. Мисс Фойрстер с Двойрой сидели вдвоем у горящего камина и о чем-то доверительно говорили между собой. Его тянуло туда. Наконец он решился и с бьющимся сердцем, с дрожью в пальцах подошел… Он почувствовал запах гвоздики, шедший от груди мисс Изабелл.

— О чем вы говорите? — глупо улыбаясь, сказал он лишь затем, чтобы что-нибудь сказать.

— Не слушать! Тебе нельзя слушать! Ему можно слушать? — сказала мисс Фойрстер на своем характерном еврейском диалекте.

— Нет, — качала Двойра головой, улыбаясь ему, — видишь ли, не для тебя. Иди себе к твоим мужчинам. Здесь сидят женщины.

Бухгольц стоял, растерянный, словно его отхлестали, и не мог двинуться с места,

— Я хочу вам показать мою новую работу. Прошу вас, пойдемте ко мне, — сказал он, и весь его облик, глаза, рот выражали мольбу.

— С величайшим удовольствием, когда ты хочешь показывать?

— Сегодня, теперь, сейчас же… Через полчаса начнет светать — будет хорошее освещение.

— Конечно, непременно пойдем к тебе. Григорий! Подойди сюда, Григорий, — обратилась она к американцу, молча сидевшему в уголке и наблюдавшему, как Нодель целуется с женщинами. — Весь вечер я сегодня оставляю тебя одного, ты меня пригласил на «Найс тайм», а я невнимательна к тебе. Нечего сказать, прекрасную ты себе пару выискал. Всему виною Старый Свет… Когда мы с ними собираемся вместе, мне не нужны ваши. Мне с ними тепло, хорошо, а с вами, англосаксы, холодно, отчужденно, понимаешь? Здесь, собственно, я с теми, кому принадлежу, с Ноделем… Полюбуйся на него — разве он не чудо?

— Ол райт, Изабелл! — сказал американец и крепко пожал ей руку, что вызвало в Бухгольце сильнейшую зависть.

— Ты пойдешь со мной в его студию, ты должен увидеть его работы. Он большой художник, и я хочу, чтобы ты ему помог, слышишь?

— Ладно, как ты захочешь.

— О, дорогой старина Григорий. Бедняжка, ты выглядишь ягненком, попавшим в волчью стаю. Как ты себя чувствуешь?

— Я переживаю самую прекрасную пору моей жизни, Изабелл! — заверил американец, хотя по его лицу и по тому, как он держался, трудно было сделать такое заключение.

— Если так, иди в свой угол и кури там свою трубку, там Нодель повеселит вас, а мне еще нужно поболтать с этим маленьким чертенком, — она показала на Двойру, — когда подойдет время, я тебя позову.

И она опять уселась секретничать с Двойрой.

Нодель между тем действительно творил невероятное. Он уже перецеловал всех девушек, потом устроил так, что другие их целовали. Перемешал все пары так, что они запутались — не знали, кто кому принадлежит… Нодель не переставал кричать на мужчин, на влюбленных, что они эгоисты, держатся частной собственности, лишают своих девушек «веселой поры». А может, ей хочется целоваться с другим парнем? Почему ты запрещаешь? Будь добр — пусть она целуется с тем, кого ее сердце желает. И таким образом, не желая того и не думая, он вызвал множество «трагедий». Теперь он втянул всех в пляску. Среди степенных англосаксов он был точно ртуть, носился как вихрь, довел до того, что даже холодному американцу Григорию пришлось исполнить с мадам Солейко дикий цыганский танец…

Бухгольца охватило лихорадочное желание как можно скорее привести всю компанию к себе в студию. Еще никогда в жизни так не хотелось ему, так не жгло его желание блеснуть перед кем-нибудь своей работой, как теперь перед мисс Фойрстер. Он хотел выиграть в ее глазах, чем-нибудь возвеличиться, похвастать самым большим, чем обладает, — своим искусством. Если бы это было возможно, он, кажется, в одно мгновение создал бы что-нибудь такое, что захватило бы ее, привело в восторг. И так как уже действительно занимался день, он потащил все общество к себе в студию, да и пора было — даже из цыганской харчевни их изгнали.

Бухгольц впереди всех нетерпеливо взбежал по лестнице к себе в студию. Все счастье своей будущей жизни он отдал бы в этот момент за то, чтобы возвыситься в глазах мисс Фойрстер. Он содрал тряпки с окна. В окно начал просачиваться странный серый свет — смешенье дня и ночи. Бухгольц одну за другой расставил свои скульптуры — «Самсона», «Адама», впереди была его новая работа «Мать». В серых сумерках раннего утра фигуры приобрели фантастический облик, контуры были расплывчаты, и казалось, что статуи плывут в потоке серых теней, которыми полнилась атмосфера студии, что они, словно сфинксы, поднимаются из туманных облаков. Поражая своей могучей силой, стоял «Самсон», смеясь и резвясь как ребенок; свои шесть пар рук простер ввысь мистический «Адам»; «Мать» со своеобразно вылепленными ногами, с бесстрашным вызывающим взглядом была как героиня, вставшая на чью-то защиту. И все они выглядели как боги, как старые боги, которым некогда поклонялись люди.

Бросалась в глаза смелость, лишенная колебаний бестрепетная твердость и первобытная сила художника, создавшего эти произведения, точно по божьему велению, — даже Мошкович и Фрейер теперь умолчали о своих прежних критических высказываниях. Нодель сразу же решительно заявил, что «это величайшие произведения двадцатого столетия» и что «они совершат революцию в искусстве». Холодный американец ничего не сказал, он только спросил Бухгольца, «что это за школа, классическая или модернистская?», — на что Бухгольц ничего не мог ответить. А мисс Фойрстер, которая долгое время молчала и разглядывала скульптуры с восхищенным пылающим лицом, подошла к Бухгольцу, взяла его за обе руки и сказала, крепко пожимая их:

— Ты великий художник, ты обладаешь первобытной силой, как бог.

Бухгольц молчал, только неотрывно смотрел на нее, впервые смотрел ей прямо в глаза. Нижняя губа у него дрожала от волнения, зубы стучали. Забывшись, он задержал ее руку в своей.

Мисс Фойрстер под его взглядом покраснела, отвела от него глаза и легко выдернула свои гладкие маленькие пальцы из его большой руки. Но Нодель, который все заметил, сказал:

— Поцелуйте его. Вы непременно должны его поцеловать. Он заслужил это… Он великий художник!

Мисс Фойрстер зарделась и со смехом сказала:

— Я вовсе не уверена, что он этого хочет…

— Вы же видите, что он сохнет по вас. — Нодель сдвинул их головы и продолжал настаивать: — Целуйте его, вы должны его целовать. Он заслужил это.

Бухгольц с упоением вдыхал запах, шедший от ее тела, запах гвоздики, и пьянел.

Оба они покраснели, чувствовали себя как юнцы, и сердца у них учащенно бились.

Мисс Фойрстер однако тотчас нашлась. Она отвернулась, подошла к Григорию и обняла его.

— Дорогой Григорий, ты должен это сделать. Ты обязан это совершить, ты обязан совершить это ради меня. Ты сделаешь хорошее, полезное дело.

— Ол райт, Изабелл, — сказал хладнокровно Григорий и достал записную книжку, — выдай мне эту «историю»…

Мисс Фойрстер уселась с ним рядом и раскрыла ему всю простоту и силу произведений Бухгольца.

— Ты не понимаешь, Изабелл, какой мне нужен материал. Ты дай мне «событие»… Сколько ему лет? — Он показал на Бухгольца. — Что он делал до этого?..

— Этот парень, — показал на Бухгольца Мошкович, — будучи голодным, не имея куска хлеба в доме, сбросил с лестницы мецената, предложившего ему компромисс— продать свое искусство за деньги, делать то, что ему, скульптору, не по сердцу.

— Вот это материал! Первоклассная история для первой полосы газеты, — произнес американец и впервые по-настоящему воодушевился, — голодный артист сбрасывает со всех ступенек мецената, не соглашаясь пойти ни на какой компромисс в ущерб своему искусству — вот это история!

Григорий уселся и стал лихорадочно записывать в свою книжку…

Когда они расходились, был уже день. Фрейер подошел к мисс Фойрстер и вдруг, ни с того ни с сего, спокойно сказал ей:

— Я не несу ответственности за все то, что он, — Фрейер показал на Ноделя, — творил весь вечер.

— Идиот! Я отвечаю. Я сам отвечаю за все! — ударял Нодель в свою тщедушную грудь.

Спустя несколько дней в воскресном номере одной из крупнейших нью-йоркских газет появилась статья о Бухгольце. Статья была больше посвящена жизни Бухгольца, чем его искусству, а заголовок тянулся над всей полосой: «Крупнейший нью-йоркский художник живет в неизвестности на чердаке». В статье было перечислено все, что Бухгольц делает, как он зарабатывает на жизнь днем, работая в прачечной на Ист-Сайде, а ночью лепит из глины свои великие художественные творения. Он не учился ни в какой школе, все делает по собственному побуждению, и его произведения отличаются невероятной первобытной силой. Само собой разумеется, статья не преминула сообщить и о том, как дельцами и меценатами были сделаны ему различные предложения и как он всех их выставил за дверь, хотя сам терпел голод и прибегал к тяжелому физическому труду, чтобы поддержать свое существование. А его молодая красивая жена — не было опущено и это — вынуждена работать на фабрике только потому, что деловые предложения шли вразрез с его художественными убеждениями. И при этом был подробно описан скандал с одним «дельцом», которого Бухгольц спустил со всех ступенек. Статья была иллюстрирована фотографиями Бухгольца, его студии и его работ. Этими фотографиями, кстати сказать, снабдила своего друга Григория мисс Фойрстер. «Самсон», занимавший всю длину газетной полосы, производил сильное впечатление. Остальные оттиски получились менее удачно — были расплывчаты. Заканчивалась статья призывом: «Кто поможет крупному американскому художнику получить известность, устроив выставку его высокохудожественных произведений?»

В тот же самый день Бухгольцу нанес визит директор «фламандских художественных галерей» мистер Дэйвидсон, визит, некогда обещанный Мошковичем. Это был худой, подвижный, небольшого роста еврей с крупной бриллиантовой шпилькой в галстуке. Все было точно так, как предрекал Мошкович, — мистер Дэйвидсон хотел «единым махом» скупить все произведения Бухгольца, не только те, что уже созданы им, но и те, которые он создаст в течение ближайших десяти лет. Говорил он о десятках тысяч долларов; говорил, что поведет Бухгольца в Белый дом, добьется расположения самого президента «Юнайтед стетс»; говорил, что Бухгольц получит заказы на бюсты от «Рокфеллера, Джейкоба Шифа и других крупных миллионеров». Тут же, сразу, вынул он контракт и предложил Бухгольцу подписать. Но мисс Фойрстер была настороже и наказала Бухгольцу не подписывать никаких бумаг, пообещав, что сама раздобудет для него подходящий людей.

Через несколько дней пришли другие, осматривали скульптуры Бухгольца, что-то шептали друг другу на ухо. Ему снова совали бумагу на подпись. Когда Бухгольц отказался, они ушли, и на некоторое время наступило затишье — больше никто с предложениями не являлся.

Прошла неделя, другая, и наконец пришла мисс Фойрстер в сопровождении одной леди и двух мужчин — в их числе был мистер Григорий, вызвавший всю эту шумиху. Они очень серьезно разглядывали скульптуры Бухгольца. Незнакомый американец оказался знаменитым критиком, знатоком искусств (мисс Фойрстер шепнула на ухо Бухгольцу, что это знаменитый мистер Дэйвис). Этот второй американец был так же неразговорчив, как и первый. Молча и долго разглядывал он скульптуры Бухгольца, ничего не говорил, и только при виде скульптуры Двойры («Матери», как ее назвал Бухгольц) его холодное лицо несколько потеплело, в глазах появился блеск. Свое восхищение этой работой он выразил тем, что из выкуренной трубки высыпал пепел и набил ее свежим табаком. Он долго и серьезно любовался статуей, разглядывал со всех сторон, и наконец, обратившись к незнакомой миссис — пожилой женщине с загорелым от солнца лицом (Бухгольц все удивлялся — как могло ее лицо зимой загореть под солнцем), сказал, что перед ними, без всякого сомнения, самостоятельный первоклассный талант своеобразной первобытной силы, обладающий могучим глубоким чувством и интуицией, но лишенный школы, незрелый, и по этой причине его сила зачастую находит грубое воплощение.

Потом он беседовал с Бухгольцем, расспрашивал, где он учился… Узнав, что Бухгольц, собственно, не посещал до этих пор никакой художественной школы, только учился недолго рисованию в вечерней школе еврейского просветительного учреждения, мистер Дэйвис снова обратился к пожилой леди:

— Немного Европы — Рима, Парижа — вот все, что этому молодому человеку нужно… Ему необходимо повидать, что другие сделали до него, — пусть ему всякий раз не кажется, что он открывает Америку. — Мистер Дэйвис дружески улыбался Бухгольцу.

— А что вы думаете о выставке этих его вещей? — мисс Фойрстер спросила мистера Дэйвиса так, как спрашивают врача о больном.

— Конечно, эти вещи — художественные произведения, особенно фигура девушки… Хотя в мужестве и вере у него недостатка нет, у него их, пожалуй, избыток… Немного больше сомнений, молодой человек! — обратился он к Бухгольцу. — Надо только, чтобы выставка не вскружила ему голову, — добродушно предостерег он Бухгольца.

Гости весьма сердечно распрощались с Бухгольцем и Двойрой. Пожилая леди с так рано загоревшим под солнцем лицом пожелала Бухгольцу счастья и, прощаясь, сказала ему, что «он должен быть благодарен мистеру Дэйвису за его добрые советы» и что «они подумают над тем, что можно для него сделать». Мистер Дэйвис тепло пожал ему руку и сказал:

— Америку еще предстоит открыть, ты в этом убедишься в Риме, в Флоренции, в Париже.

Бухгольц не понимал, что он имеет в виду. Но мисс Фойрстер, прощаясь с Двойрой, очень сердечно обняла ее и радостно шепнула на ухо:

— Плохие семь лет миновали, маленькая Двойра, теперь начинаются хорошие семь…

Бухгольц был всецело поглощен своей выставкой. Мисс Фойрстер много помогала ему. Он обо всем советовался с ней и поэтому, само собой разумеется, мало бывал дома и много с мисс Фойрстер, что представлялось Двойре очень естественным. Ведь мисс Фойрстер так много понимает в искусстве, сказала себе Двойра. В ней не было зависти к мисс Фойрстер. Признавая во всем ее превосходство, она слишком почтительно относилась к ней, чтобы подозревать что-либо или завидовать. Только себя корила Двойра, что не может Бухгольцу помочь, не может быть с ним все дни, как та, другая…

Само собой разумеется, Двойра не работала, как ни порывалась вернуться к работе. Да, она мечтала вернуться к работе, — во-первых, потому, что жизнь без работы представлялась ей скучной, а во-вторых, ей все не хотелось верить, что она вправе позволить себе не работать, ей казалось, что она бессмысленно проводит свои дни. Но Бухгольц устраивал такие скандалы, что ока не смела ни единым словом обмолвиться о своем желании вернуться на фабрику, избегала упоминать об этом.

— Мы ведь собираемся уехать. Как долго, ты думаешь, мы еще тут будем жить? Только до выставки. Надо готовиться к поездке, — неустанно втолковывал он ей.

И то ли Двойра не могла поверить в такое счастье, то ли какое-то предчувствие подсказывало ей это, но она знала, что с Бухгольцем не поедет — что-то непременно стрясется, и она словно ждала этого. Она боялась думать об этом, и уж во всяком случае то, что взаправду кончились ее трудовые дни и для нее начинается новая жизнь, — в ее представлении никак не укладывалось. А почему — она сама не знает. У нее не было никаких оснований сомневаться в намерениях Бухгольца или кого-нибудь в чем-либо подозревать. Отношение Бухгольца к мисс Фойрстер представлялось ей настолько естественным, что она сама, как и Бухгольц, питала к этой мисс чувство восторженного уважения и благодарности. Почему же ей так грустно? И почему это — сколько Бухгольц ни говорит о планах их совместной поездки в Европу, она не может поверить, что все это на самом деле сбудется, и вовсе не собирается заняться приготовлениями к путешествию? Словно бедность, в которой она жила до последнего дня, положила на нее свою тяжелую руку и сказала: «Я не выпущу тебя из моей власти…»

Дни безделья и ожиданья были для нее самыми отвратительными, — самыми злополучными. Бухгольц не понимал, что с ней. Он шагал, сияя под солнцем счастья, которое начало светить ему, а она, как плакальщица, сидела, тихая, молчаливая. Знакомая веселая улыбка, всегда так радовавшая его, исчезла с ее лица. Печальный отблеск этой улыбки светился теперь только на маленьких губах, словно сведенных для плача… А глаза ее в эти дни стали еще больше, блестели еще ярче, стали выразительней, чем всегда.

Наступил большой день, день выставки. Газета, открывшая Бухгольца, была заинтересована в большом успехе выставки. Критик-искусствовед мистер Дейвис безусловно был в числе приверженцев Бухгольца. Благодаря этому на выставку явилось много публики. Выдающиеся люди, художники, поклонники искусств, эстеты, критики и просто интеллигенты — все жаждали увидеть новую крупную звезду, взошедшую над Ист-Сайдом. Были здесь и некоторые общественные деятели, политики Ист-Сайда, которые были не прочь сделать из выставки «доходное дело». Наконец, на своем вместительном автомобиле подъехал сам филантроп, давший Бухгольцу стипендию, в сопровождении секретаря и леди «сошл-воркер»[108]. Все уже знали, что миллионер посылает художника на два года за границу, пытались польстить миллионеру и были счастливы, если он отвечал им улыбкой.

Как всякая «новооткрытая звезда», Бухгольц еще не имел врагов, все были прекрасно расположены к новому художнику и старались перещеголять друг друга в выражении восторга.

Галерея была празднично декорирована пальмами и цветами, об этом позаботилась мисс Фойрстер. Среди пальм возвышался «Самсон» со своими могучими плечами, мускулистой спиной, крепкой грудью и наивным смеющимся лицом; затем стоял «Адам» со своими распростертыми руками, которым посетители пытались дать самые различные символические истолкования; за ним следовали другие, небольшие изваяния — головки, детали; а на переднем плане, установленная среди крупных хризантем, высилась «Мать», которая, казалось, выходит из цветов. Здесь, под обильным дневным светом, лившимся через стеклянную крышу, статуя обрела должную выразительность. Эта девушка со свободным дерзновенным лицом, которая теперь достаточно явственно выдавала свое сходство с Двойрой, с распущенными вьющимися волосами и выглядывающими из прядей волос большими глазами словно шагала, неся впереди себя свой небольшой, но тугой ядреный живот, остро выдававшийся, как у беременной… Зная о своей беременности, гордо несла она свой живот впереди себя… Глаза ее, открытые, глядели смело и независимо, точно она чем-то кичилась. Маленький рот был сжат, губы сведены в горестную гримасу, будто от предчувствия боли родовых схваток… И тут взгляд смотревшего падал на ее широко, дугой расставленные ноги — вот-вот выронит она ребенка… Само собой разумеется, всем больше нравился «Самсон» — он был понятен, но знатоки и критики говорили, что «Мать» — гениальное произведение. Так писали газеты, это доказывал и знаменитый критик-искусствовед мистер Дейвис. Все подолгу останавливались у этой фигуры и, боясь выдать свою некомпетентность, выражали свое восхищение и изумление.

Хозяйкой выставки была мисс Фойрстер. У нее это получалось естественно, как нечто само собой разумеющееся. Одетая в синее бархатное платье с глубоким вырезом, откуда брал начало темно-розовый свет, шедший от ее красивой полной груди, обнаженной небольшой шеи и прекрасной, гордой головы, гладко причесанной, с прямым и резко очерченным пробором. Обнаженные до плеч руки говорили о цветущей пышности тела. Китайские ножки в маленьких туфельках и светлых шелковых чулках легко двигались, когда она с чарующей улыбкой принимала гостей, водила их от скульптуры к скульптуре, где требовалось — объясняла и растолковывала, и где нужно было — молчала. Смущенного, молчаливого художника, который с бьющимся сердцем стоял, растерянный, в углу, не зная, куда девать свои большие руки (ему было неудобно в новом костюме, сегодня впервые надетом, и тесно в новых ботинках, из-за чего он непрерывно переступал с ноги на ногу), она вытаскивала из укромного уголка и представляла, кому следовало, и не представляла, кому не следовало… И когда филантроп выразил желание увидеть художника и пожелать ему счастья, мисс Фойрстер подвела Бухгольца к миллионеру, который стоял с мистером Дейвисом (он был провожатым богача по выставке), и сказала с многозначительной улыбкой:

— Вот это наш художник, гордость Ист-Сайда. — Великолепная улыбка, которой умеют улыбаться богачи, получилась у нее удивительно естественно, блестящие маленькие зубки сверкнули, и она кокетливо вскинула голову.

Бухгольц покраснел. Но чувствовал он в это время лишь обнаженную руку мисс Фойрстер в своей руке, вдыхал запах гвоздики, шедший от ее груди, и это значило сейчас для него больше, чем вся выставка вместе с миллионером-филантропом. Если бы можно было сбросить с себя эти тесные ботинки, думал он, и сорвать этот жесткий воротничок, который давит шею, было бы совсем хорошо, больше ничего бы и не нужно.

Филантроп подал ему руку, пожелал счастья и выразил надежду, что Бухгольц с пользой употребит время, которое проведет в Европе.

Бухгольц молчал, лишь кивал поддакивающе головой.

— Я буду всякий раз рад слышать о вашем прогрессе, — добавил миллионер.

Бухгольц молчал и продолжал поддакивающе кивать головой.

— А по возвращении вы найдете вашего «Самсона» в моих садах в Лонг-Бренче. Об этом распорядится мистер Дейвис. Вы, надеюсь, не будете этим огорчены.

Бухгольц смотрел на него, широко раскрыв глаза.

— Для мистера Бухгольца, для такого молодого художника, как он, несомненно большая честь — иметь свое произведение среди вашей прославленной коллекции, — растроганно ответила мисс Фойрстер. Бухгольц утвердительно кивал головой.

Миллионер подал скульптору руку, пожелал ему «бон вояж»[109] и покинул выставку.

Мисс Фойрстер оставила Бухгольца и подошла к репортерам, чтобы с восторгом рассказать им новости, и вскоре всему залу стало известно, что миллионер купил «Самсона» для своего сада в Лонг-Бренче. Новость эта вызвала большое удовлетворение среди посетителей выставки, все желали Бухгольцу счастья, а заодно желали кое-чего и мисс Фойрстер…

Мисс Фойрстер вернулась к Бухгольцу, который снова спрятался в свой уголок, и положила ему на плечо свои обнаженные легкие руки.

— Вы, кажется, родились в шелковой сорочке, Бухгольц, — сказала она с искренней радостью, — сразу же, на первой выставке, иметь такой успех!

Бухгольц словно бессознательно протянул ей руку, она охотно подала ему свою и растроганно сказала:

— Поздравляю вас от всей души. Верю, что вы все это истинно заслужили.

Бухгольц задержал ее маленькую руку в своей и смотрел на ее пальцы.

— Ваша душа поселилась на кончиках ваших пальцев, — сказал он, ободренный успехом.

Она осторожно, не спеша, вытащила свои маленькие прохладные пальцы из его теплой руки и покраснела.

Тут она вдруг заметила, как маленькая Двойра стоит, забившись в уголок, и смотрит на них. Она поспешно бросилась к ней:

— Где ты была? Я тебя все время разыскиваю!

Двойра, собственно, не хотела идти на выставку. Она предчувствовала, что испытает там только отчужденность и неловкость. Разве она не радовалась успеху Бухгольца? Разве она не ждала этого? Разве не надеялась? Не верила, что этот день наступит? А когда этот день пришел, ей хочется спрятаться от него. Но Бухгольц был с самого утра так взволнован и так просил ее прийти, что у нее не хватило духу отказать ему. Он чувствовал себя покинутым, потерянным, не знал, как все получится. Ему казалось, что выставка окажется страшным провалом, что люди, увидев его неуклюжую лепню, станут смеяться, тут только и станет видно, что он ничтожество. И хотя все зрители хвалили его работы, хотя и газеты уже писали о них, он все же не верил, что его работы действительно стоят похвал, что он не станет посмешищем в глазах людей. Он смотрел на Двойру. И она, почувствовав, что нужна ему, оделась — что бы ни случилось, она должна быть возле него. Она нарядилась, насколько это было возможно, надела новое черное шелковое платье, которое Бухгольц купил ей, повязала голову «цыганским» платком, который Бухгольц так любит, навешала на себя всяких ожерелий, причесала, насколько это удалось, свои густые локоны и пошла на выставку. Но, войдя в зал выставки, она увидела столько людей, столько важных лиц, что сразу же почувствовала себя здесь чужой и лишней. Бухгольца тут же оторвали от нее — он ведь обязан быть с этими «важными» лицами, а она забралась в уголок, чтобы никто ее не видел, и стояла там.

Она разглядывала мисс Фойрстер и видела, как та суетится, как красиво одета, как захвачена и живет выставкой Бухгольца, как принимает гостей, всем улыбается, настраивает всех на дружеский лад. Первое, что Двойра ощутила, это чувство благодарности. Ей думалось: почему она все это делает? Какая она добрая! Потом исподтишка подкралась и стала Двойру грызть зависть. И Двойре думалось: на что вообще понадобилась вся эта выставка? Ей припомнилась их прежняя жизнь, как она работала, а Бухгольц отдавал себя искусству. «Мы были бы счастливее без этого…» И досада брала — зачем вообще понадобилась эта затея?.. Но тут же, вспомнив о Бухгольце, спохватывалась и говорила себе: «Разве я могу спрятать Бухгольца для себя одной? Разве он сотворен для меня одной? Как я глупа!» Но с чувством зависти к мисс Фойрстер она не могла справиться. Да, она завидовала, завидовала тому, что мисс умеет так красиво одеваться, так складно говорить, любезничать, обходиться с людьми и столько помогать этим Бухгольцу. «А меня кто чему учил?» — говорила она и, вспоминая мир нищеты, из которого вышла, проникалась жалостью к себе.

Сердце ее загорелось, глаза начали сверкать. Но она сдержалась и стала себе выговаривать: «Какая я нехорошая! Она так много помогает Бухгольцу; она добыла для него пособие; она устроила его выставку; она благожелательно располагает к нему людей. А я плохо отношусь к ней, дурно думаю о ней». Но чувству зависти, что сделать все это для Бухгольца смогла не она, а другая, этому чувству она никакого противодействия не могла в себе найти. Оно всецело овладело ею, она покраснела и со злостью кусала губы.

— Все это не нужно было… Не будь этого, для Бухгольца, может, было бы гораздо лучше, — пыталась она себя уговорить.

Но в душе она знала, что это не так, что Бухгольцу это нужно, что не может художник без этого жить. Она видела его раньше… И видит теперь, как он, словно ребенок, радуется предстоящей поездке в Европу. Как он дрожал, готовясь к выставке, думал о ней целые ночи! И тут неведомо откуда выплыла мысль, от которой она содрогнулась. «Ведь мисс Фойрстер была бы хорошей женой для Бухгольца. Она была бы ему подмогой в жизни. А я, чем я могу ему помочь? Что я могу для него сделать? Все, что я могла, я уже сделала. Теперь я ему уже не нужна, и он будет чувствовать себя несчастным со мной. Что я могу сказать ему об искусстве? Мисс Фойрстер так образованна, так много знает, так много может ему помочь, так много может для него сделать».

И помимо воли ей представилось, что Бухгольц не ее муж, а она не его жена, он — брат, близкий, близкий друг. Двойра думает о том, как сделать для него благо, и, сравнивая себя с мисс Фойрстер, приходит к заключению, что Бухгольцу лучше всего уехать в Европу с той, а не с ней… Мисс Фойрстер, с ее образованием, красотой, добротой, уменьем обходиться с людьми… Бухгольц будет так счастлив с ней.

«Боже, боже, что за мысли у меня, о чем я думаю! Нет, нет, это не так. Я нехорошая, дурная.

Это мой Бухгольц, и я не дам отнять его у меня. Я, я нашла его для себя, я увидела его, когда никто, никто его не видел. Он сам это сказал, сам… Без меня он будет несчастен… не сможет ничего делать. Он сам это сказал, сам». — Ее губы дрожали.

«А будет ли он вправду несчастен без меня, когда он будет с ней?» — эта мысль сверлила ее мозг, сердце сжималось.

В эту минуту она вдруг увидела мисс Фойрстер, та улыбалась ей так дружелюбно, что перед этой улыбкой растаяли все сомнения.

— Где ты была, маленькая Двойра? Я ведь сегодня совсем тебя не видела. Вы с Бухгольцем обязательно должны сегодня прийти ко мне. Я собираю общество, чтобы отпраздновать успех Бухгольца. Ты обязательно должна прийти, будут все наши друзья: Мошкович, Фрейер, еще я пригласила Ноделя и много новых друзей, которых Бухгольц должен знать.

В эту минуту она заметила появление в зале нового лица.

— Прости, маленькая Двойра, я должна Бухгольца представить этому господину. Он редактор газеты и может много сделать для Бухгольца. До свидания, до вечера! — Маленькими шажками она быстро удалилась и, подставив Бухгольцу свой обнаженный локоть, подвела его к новоприбывшему господину.

«Я на вечер к ней не пойду! — решила про себя Двойра. — Как это она его подхватила!..»

Ей стало грустно, хотя для этого не было никаких оснований, она незаметно исчезла из зала и вышла на улицу.

На вечер к мисс Фойрстер Двойра решила не идти. При этом она про себя загадала: если он тоже не пойдет и останется с ней дома, тогда — хорошо; если же нет… Она не знала, что будет. Поэтому, когда он попросил ее пойти с ним на встречу, которую мисс Фойрстер для него устраивает, Двойра решительно отказалась.

— Хаскл, я хочу, чтобы мы сегодняшний вечер были вместе, вместе и одни, чтобы никого не было, только мы, вместе и одни, как всегда, — тихо добавила она, — раз мы до этого дожили. Сегодняшний вечер — это…

Она не окончила фразу.

— Ты права, ты права, — Бухгольц при этом засветился, — сегодня мы таки должны быть одни, никого чтобы не было, только мы, вместе и одни.

Она молчала. Через минуту он вспомнил:

— Как же все-таки быть с мисс Фойрстер? Она ведь ждет нас, ради нас пригласила гостей.

— Мы можем послать ей телеграмму, что плохо чувствуем себя. Напиши, что я больна и ты не можешь меня оставить, — сказала она.

— Хорошо, пошлю телеграмму или письмецо с посыльным. Напишу, что ты плохо себя чувствуешь, или придумаю иной предлог, чтобы она не обиделась, или, знаешь что, напишу, что получил неожиданное приглашение к миллионеру. А? Сегодняшний вечер мы оба будем вместе, и будет у нас праздник для нас одних, не так ли? Будем вспоминать о старых добрых временах. — Он поцеловал ее в голову.

Минуту спустя:

— Она не обидится, как ты думаешь, а?

— Если напишешь, что я больна и ты не можешь меня оставить, она не обидится.

— Хорошо, так и напишу, ты права. Сегодняшний вечер мы останемся одни. Вместе поужинаем в хорошем ресторане. Никого не будет, только мы одни.

Немного позднее он произнес:

— Знаешь, что я придумал? Я им покажу, что ты, одна ты все это сделала, и тебе я благодарен больше, чем кому бы то ни было. Надень свой красивый цыганский платок, нацепи сережки, и пойдем туда. Повеселимся. Они же будут ждать нас. Будет мистер Григорий, написавший статью, и еще другие. Нельзя их оскорблять. И мисс Фойрстер окажется в глупом положении. Нет, на этот раз придется пойти туда. Как-нибудь в другой раз мы будем одни.

— Нет, Хаскл, я в самом деле не могу идти. Если хочешь, иди один. Я останусь дома.

— Без тебя я не иду, — твердо сказал Хаскл и уселся возле нее.

Но когда подошло назначенное время, Бухгольца охватило такое смятение, такая печаль, такая тоска защемила сердце… Ему так хотелось быть на вечере у мисс Фойрстер, еще раз видеть ее в голубом бархатном платье или, может быть, в другом наряде, что его мучительную тоску можно было разглядеть у него на лице. Двойра увидела его страдания, угадала его желание и, как всегда, не будучи в силах остаться равнодушной к мукам Бухгольца, прониклась жалостью к нему. Он, страдающий, выглядел в ее глазах беспомощным ребенком, и ей невыносимы были его муки. Как ни больно было ей самой, его боль терзала ее сильнее, и она ему предложила:

— Хаскл, я ведь вижу, что ты хочешь пойти туда, доставь мне удовольствие — иди! Я останусь дома.

— Идем со мной, прошу тебя, идем со мной!

— На что я тебе нужна?

— Я хочу тебя показать им. Я хочу всем показать, что ты сегодня героиня дня.

— Я не могу идти, поверь мне, не могу идти.

— Почему ты не хочешь сделать это ради меня? Именно сегодня, когда я так счастлив, ты хочешь омрачить мой праздник.

Теперь она уже хотела, чтобы он во что бы то ни стало пошел на эту встречу.

— Молю тебя, Хаскл, иди! Ты мне сделаешь большое одолжение, если один пойдешь. У меня так болит голова, что я решила прилечь.

— Идем со мной! Прошу тебя, идем со мной, — как ребенок, упрашивал он ее.

Но как его по-детски умоляющий голос ни раздирал ее сердце, Двойра в этом не могла ему уступить. Она про себя твердо решила не идти.

— Хаскл, заклинаю тебя, ты обязан, идти, некрасиво будет перед людьми, если ты не придешь. Мисс Фойрстер так много сделала для тебя, ты не можешь ее обидеть, ты не должен ее обидеть. Ока исключительно для тебя устроила праздник и пригласила гостей — ты обязан идти, и не мешкая.

— И ты не будешь сердиться?

— Почему мне сердиться? Потому, что ты идешь к мисс Фойрстер? Ты говоришь, как ребенок.

— Я сейчас же вернусь. Недолго побуду там и сразу же приду домой. Ты сегодня так красива, Двойра, жизнь моя! — Он целовал ее.

— Пойдем, я поправлю тебе галстук. У тебя такой растрепанный вид. — Она поправила ему галстук и привела в порядок его волосы.

Бухгольц спешил, он боялся явиться слишком поздно.

— Погоди, возьми эти цветы. — Она подала ему фиалки, которые Бухгольц купил ей по дороге к выставке. — Передай их мисс Фойрстер и попроси у нее прощения от моего имени. Скажи, что я не могла прийти и очень прошу извинить меня.

— Я ей скажу. — С цветами в руке Бухгольц поспешно вышел из дому.