Ник Перумов (Николай Данилович Перумов) родился 21 ноября 1963 года — российский писатель-фантаст. В данное время живет в Северной Каролине (США), где пишет свои книги, а также работает в научном институте по своей основной специальности — биолога.
В данное издание вошли избранные произведения автора.
Содержание:
Верное слово
Похитители душ
Империя превыше всего
Это слово ищу на земле
Я — невольник раздумья и чести,
Как печальная ищет во мгле
Память сердца пропавших без вести.
Летели за окнами пустынные поля, заброшенные дикие полустанки, маленькие провинциальные вокзальчики, где по платформе бродили дородные пёстроситцевые бабы с лотками домашнего печева.
Вихрастый парень в голубой соколке выглянул в окно, проводил глазами длинные лабазы станции, захлопал по карманам — не звякнет ли пара медячков.
— Володя, не будет копейки? Пирогов на станции возьму.
— Много ты разъешься на копейку, — усмехнулся его сосед по купе, угрюмый молодой человек, длинный, усатый и тщательно, волосок к волоску — в шестом-то часу утра — причёсанный. Смахнул с пиджака невидимую пылинку. — Только бы выпрашивать. Знаю ведь, что у тебя, Михась, денежки всегда есть. А ведёшь себя… Иногда признаться тошно, что я с тобой. И не скажешь, что ты маг дипломированный, один из лучших на курсе. Ведь мог вверх пойти. Что ты прилип к своему Потёмкину? Третий год в ассистентах. Думаешь, в аспирантуру возьмёт?
— И возьмёт, — насупился Михаил, — как место будет. Сейчас, сам понимаешь…
— Да я-то понимаю, — самодовольно провёл ладонью по усам Владимир. — То-то он тебя, без пяти минут аспиранта, в деревню отправил. Кур гонять.
— Так не меня одного, — огрызнулся Михаил.
Повисло молчание. Поезд шёл всё медленнее и, наконец, с глухим лязгом остановился у вокзала. Апрельское небо, влажное, синее до боли, отражалось в лужах талой воды. Мимо вагона прошёл рабочий, солнечные зайцы бросились из разбуженной лужи в окна купе.
Угрюмый Михаил вышел на платформу, размял в пальцах папиросу, закурил, глядя под ноги. Владимир выбрался следом, постоял рядом, покачиваясь на каблуках, но так и не придумал, как извиниться, и поднялся в тамбур.
— Кури. — Михаил протянул ему папиросу.
Ещё помолчали.
— Думаешь, не возьмёт меня в аспиранты Отец? — проговорил Михаил почти с отчаянием, обводя взглядом пустое здание вокзала. Словно в ответ ему на втором пути резко вскрикнул гудок пригородного поезда.
Оба вздрогнули. Нехороший знак.
— Может, и возьмёт, кто его разберёт. Декан — человек непростой. Нам про фронтовые его подвиги все уши прожужжали, но сдаётся мне, Мишаня, и осьмушки мы не знаем о том, как товарищ Потёмкин на фронте гидру фашистскую бил. Может, не такие, как ты, ему надобны в аспиранты?
— Это какие — такие? — обиделся за себя и научного руководителя Михаил.
— Простой ты, — спокойно рубанул Володя, затянулся и продолжил: — Прямой, как осиновая жердь. А в большой магии нужны другие: наблюдательные, осторожные. Такие, кто знает, где помолиться, а где и так постоять.
— Как ты, например, — уел товарища будущий потёмкинский аспирант.
— Ну, например, — величаво отмахнулся Володя. Видно было, что всё он давно для себя решил и дорогу свою в светлом будущем видел ясно. — Только не въедешь в большую магию с таким, как Отец. Да, силён, да, умён как бес, а выше декана не прыгнул. Моя ставка повернее твоей будет.
Проводница кашлянула в кулак за спиной магов, попросила занять места. Они погасили сигареты: Михаил — в залитой до краёв водой урне, Владимир — бросив в ближайшую лужу. Скорчившийся окурок поплыл в апрельской синеве между облаками.
— Вроде всё так ты говоришь. Твой посильнее Отца будет и, думаю, пострашнее. Одно слово, Кощей. Только вряд ли ты при нём дальше, чем до «кушать подано», дорастёшь, Володька. И без меня знаешь, какая у него свита — старого посола, и неслабого. На нас, магов от сохи, свысока смотрят, через губу разговаривают. Просил ведь ты отмазать тебя от этой деревенской идиллии. И что? Мелкая сошка — чёрная вошка ты для Кощея. Только и всего. Охота ли тебе копаться в чужом грязном исподнем с его соглядатаями? Разве не должны быть у мага чистые руки?
— Вот именно, — огрызнулся Владимир сердито, — должны. За этим Иннокентий Януарьевич и его товарищи и следят. И ты, не знаючи, не наговаривай и моих рук раньше времени не пачкай. Думаю, и у Отца, и у половины института рыльце в пушку. Маги магами, а, как латиняне древние говаривали, эраре хуманум эссе. Нет такого мага, человек ли, кто не споткнулся и в грязь не угодил. Но один очистился, а иному не отмыться никогда. И честнее службы, чем обезвредить тех, кто грязью имя революции и страны советской мажет, нет. Что хочешь мне говори!
Маги обиженно замолчали. Владимир сел к окошку, снова закурил, пуская дым верхом. Михаил вынул карты, разложил на столике, задумался, кусая карандаш.
Когда проводница заглянула в купе и предложила чаю, ей никто не ответил. Девушка постояла немного в дверях и ушла, пожав плечами.
У маленького деревянного вокзала городка Карманова их никто не встретил. Маги постояли на платформе, потом на привокзальной площади у запертого газетного киоска, покрутились, не зная, в какую сторону идти. Вправо и влево картина открывалась одна и та же: заросшие сиренями палисады, невысокие домики в один или два этажа, куры да собаки той особенной общероссийской породы, какая скоро выводится в небольших городках, где псов редко сажают на цепь, предоставляя полную свободу.
Раз или два кто-то забрехал на них из-под калитки. Курица кинула грязный ком на блестящие сапоги Володи, и он обругал её вполголоса, вызвав ещё один заливистый приступ лая из ближнего палисада.
Наконец маги отыскали на дальней улице бредущего с ночной смены старика, который указал им, где искать контору.
Председатель горисполкома сердито швырял сапогом комья грязи, перепачканный шофёр копался в заглохшем «уазике», непрерывно бранясь сердитым шёпотом. Маги представились, подписали документы. Оставили чемоданчики в исполкоме и, не желая задерживаться в захудалом Карманове и с явным намерением уехать вечерним поездом, отправились на место.
Стоит ли говорить, что к вечеру они не вернулись.
Председатель с дюжиной добровольцев с неделю или около того разыскивал чужаков в ближайших лесах, но не преуспел. Телеграммы в столицу давать не стал, а звонить побоялся — прибрал чемоданчики пропавших магов и самолично отвёз в Москву, в институт, из которого те прибыли.
— Что, взяли?.. Взяли, да?.. Пять девчат, пять девочек было всего, всего пятеро!.. А не прошли вы, никуда не прошли и сдохнете здесь, все сдохнете!..
— Угарова! Матюшин! Машка, Игорь, оглохли, что ли?
Машка обернулась первой. Она всегда реагировала на долю секунды раньше Игоря. И раньше, в детстве, когда умудрялась осалить его, едва игра начнётся, после чего Игорю приходилось гоняться за ней по двору, пока Машке самой не надоест бегать. И потом, на фронте, когда фриц уже выцеливал его из засады, но Машка успела выстрелить раньше. За тот фронтовой должок Игорь так и не рассчитался, — их развела война, его на Первый Украинский, её на Первый Белорусский — зато понакопил новых за время учёбы. То там Рыжая вытянет, то тут подскажет. Вот и сейчас оказалась быстрее — перехватила бегущего Фимку, выросла перед ним, не дав налететь на Игоря.
— Ефим, ты чего кричишь?
— Чего, чего! Декан срочно вызывает, вас обоих. Виктор Арнольдович сказал, немедля, мол, из-под земли, Ефим…
— Иди в баню, Фим, — оборвал Игорь, — честное слово, не до шуток. Ты-то уже отмучился. А нам ещё до распределения…
— Два пучка нервов и один холодный труп, если будешь куражиться, — саркастически подхватила Угарова. — Так что… ха-ха отменяется. В очереди стоим. Талоны на светлое завтра получать.
Стояли они вовсе не в очереди, а в холле второго этажа возле большого окна. Очередь была рядом, за поворотом коридора.
Возле одной из аудиторий, где на высоких массивных дверях красовалась начищенная бронзовая табличка «Государственная комиссия по распределению», в коридоре толпилось около сотни парней и девчат. Почти половина ребят — в несколько уже поношенной, хотя сегодня вычищенной и отглаженной военной форме, очень многие — с жёлтыми и красными нашивками за ранение на правой стороне груди и орденскими колодочками на левой. Остальные были в тёмно-синих двубортных костюмах с петлицами, явно форменного вида. И тут у многих виднелась россыпь наградных лент. Девчонки надели строгие, за колено, тёмные платья. И только те, кто не успел повоевать или не хотел вспоминать о том, что успел, оделись так, как велела погода, — в светлые пары и восьмиклинные платья, явно перешитые из чьих-то довоенных нарядов.
Форменное платье было и на стоявшей у окна Машке. Игорь был уверен: Угарова наденет другое — зелёное, цвета травы. Она ещё на фронте всё мечтала о том, как выучится и придёт на распределение в зелёном. Но, видимо, передумала. Кто её поймёт?..
За окном виднелись недавно подстриженные старые каштаны, скамейки, где уже рассаживались счастливцы, получившие распределение. Кто-то радостно размахивал руками, рисуя размашистыми жестами блестящую картину собственного будущего. Кто-то хмуро ковырял носком начищенного сапога пробившуюся между каменными плитами травку. Не повезло — не в секретный институт, не на самоновейший завод, а куда-нибудь в глубинку, поднимать сельское хозяйство или выковыривать из полей и готовящихся к осушению болот оставшуюся с войны смертоносную «память»: неразорвавшиеся снаряды, мины…
Машка отвернулась от окна. Уселась на подоконник. Игорь не мог оторвать взгляда от заполняющегося выпускниками двора.
— Я получил, — не утерпел Фимка, уж очень хотелось похвастаться. — В институте останусь, на кафедре непрямых и скрытых воздействий. А вам Арнольдыч как раз и велел передать, мол, за распределение надо поговорить. Так что давайте, давайте, ноги в руки и вперёд! Отец ждать не любит.
Виктор Арнольдыч, и правда, был из тех, кто ждать не умел. Да и где ему было научиться? — каждое слово его исполнялось мгновенно, потому что от одного укоризненно-печального взгляда декана всё внутри переворачивалось, и казалось, что ты не урок недоучил, не лекцию пропустил, а Родину предал. Он никогда не повышал голоса, со всеми был дружески ласков. И потому все звали декана просто Арнольдычем, а чаще — Отцом. Не по фамильярно-фронтовому «батей», который и от «губы» отмажет, и на что иное глаза закроет, коль дело знаешь, а именно Отцом. Строгим, но справедливым. Даже присказка имелась у старших курсов — «Бога побойся, Отца не позорь». Словно наделили декана особым даром, не то чтобы магическим — магов здесь на каждом углу хватало. Просто было в нём что-то, в добром мудром взгляде, в тембре голоса, от чего — попроси он что угодно — отдежурить лишний день, сгонять в город с документами, выучить за ночь новую тему и назавтра лекцию младшим курсам прочитать — хотелось тотчас броситься: выполнить, выдержать, оправдать.
— Идём, Игорёк. Девчонки! Света, Таня, очередь подержите? Арнольдычу мы зачем-то понадобились…
— Ещё б не понадобились, вы ему экзамены лучше всех сдали, — буркнула блондинистая Татьяна, холодно глядя на Машкину верхнюю пуговицу. Маша подобралась, готовая ответить колкостью.
— Не завидуй, Танюха, всё равно ты самая красивая девушка на курсе! — разрядил обстановку Игорь.
Машка фыркнула и зашагала по коридору. Игорёк насмешливо козырнул зарумянившейся Таньке и в два широких шага догнал подругу.
— Маш, ну не обращай внимания, — заговорил он, — ты лучшая. Все же знают, хотя кое-кому это и поперёк горла.
— Я не лучшая и в лучшие не набиваюсь, — отозвалась Машка, — я просто учить умею.
— Вот я и говорю — лучшая, — улыбнулся Игорь. — Не переживай так, ничего плохого Отец не скажет. Может, он нам что-то получше выбрал. Тебе — как надежде магической науки, а мне — как твоему главному прихвостню и прихлебателю.
Машка напряжённо улыбнулась. Отчего-то к Отцу она всегда шла с неохотой, хотя — Игорь знал — боготворила его, как и остальные на курсе. Но в том была вся Машка — не умевшая, как все.
В просторных, светлых коридорах сновали стайки студентов. Машкины каблуки чётко выбивали часовой звук из натёртого до блеска паркета. С портретов на стенах смотрели солидные академики и доктора наук. Игорь попытался представить себя на одном из этих портретов — нет, не получилось. Студентом, солдатом — мог, даже штатным магом в каком-нибудь небольшом городке, лучше на севере. Северная надбавка при их образовании — серьёзные деньги. Матери бы отсылал с братишками и сёстрами, по аттестату. А на портрете в альма-матер лучше смотрелась бы Рыжая. Хотя зря её прозвали Рыжей. Волосы у Машки были скорее цвета червонного трофейного золота. Был у Игоря раньше брегет, у мёртвого немецкого офицера взял. Девчонке одной подарил, когда с войны вернулся. Девчонка уже замужем та, а брегет Игорь помнил. Золотой, настоящий, с зелёным камнем.
Сейчас пожалел, что Машке не подарил. У неё на фронте волосы коротко острижены были и выгорели до рыжеватого, вот и не заметил, что цвет тот же. Только глаза у Машки не зелёные, а серые. Когда смотрит строго, кажется, что на грудь мраморную плиту положили. Этого взгляда многие боялись.
Ребята и девушки группками сновали туда и сюда, окунались в солнечные лучи, бившие сквозь высокие арчатые окна, словно купались в них; кудри девчат радостно светились.
Выпуск. Распределение. Молодые специалисты получают дипломы, нагрудные знаки и направления на работу — как писали в газетах, «во все концы нашей необъятной Родины». Строго, но по-родительски смотрел на весёлую молодую кутерьму бронзовый Сталин. Игорь бросил быстрый взгляд на фигуру вождя. Машка глаз не подняла, задумалась, ещё ниже опустила голову и прибавила шагу.
На календаре была пятница, двадцать второе июня тысяча девятьсот пятьдесят первого года.
Старинное здание в центре Москвы знавало всякие времена. Было оно построено как юнкерское училище, по последнему слову тогдашней техники: с огромными классами и амфитеатрами аудиторий, гимнастическими залами и неоглядным плацем. После революции юнкеров не стало, а вот иные преподаватели так и остались. Да и чего было б не остаться? Если дело своё знаешь, кто ж тебя тронет?
Девушка в синем и парень в офицерской форме торопливо шли по коридору. Игорь то и дело кивал кому-то из знакомых. Мраморная лестница с гипсовыми бюстами античных учёных и магов в нишах. Высокие белые ступени с едва различимыми розоватыми и серыми прожилками.
А если сбежать по этим, любому дворцу на зависть, ступеням до самого низа, распахнуть тяжеленные двери с бронзовыми ручками и завитками, чуть отойти и повернуться, — откроется скромная чёрная табличка. На первый взгляд обычная вывеска учрежденческая, каких тьма-тьмущая от Калининграда до Петропавловска-Камчатского и от Нарьян-Мара до Кушки. Однако, если прочесть красовавшиеся на табличке золотые буквы…
«Министерство высшего и среднего специального образования СССР. Московский ордена Трудового Красного Знамени институт гражданской и оборонной магии».
Они миновали парадную лестницу и теперь бежали через бывший плац. В двадцать первом году, едва кончилась Гражданская, здесь посадили парк — первые студенты и первые профессора, кого удалось собрать по всей матушке-России. Потом, правда, многие вернулись из эмиграции — и ученики, и преподаватели. Прошлое тут поминать было не принято. За тридцать лет деревья разрослись, поднялись высоко, роскошные кроны сплелись над дорожками — тут, конечно, постарался факультет растениеводства. На головы Маши и Игоря упала зелёная тень, защебетали птицы — если глаза закрыть, то кажется, словно ты в самом настоящем лесу.
Кабинет декана располагался в дальнем корпусе, рядом с ректорским. Здесь народу почти не было — оно и понятно, преподаватели на распределении.
Дверь в приёмную Виктора Арнольдовича Потёмкина, доктора магических наук, профессора, члена-корреспондента АН СССР, украшали вычурные бронзовые и каменные маски. В любом другом учреждении (ну, кроме министерств внутренних дел и государственной безопасности) это смотрелось бы дико. Но не здесь. Отец сам не жаловал этой вычурности и помпы, но менять ничего не велел, мол, так заведено. Нужны людям атрибуты власти и могущества — пусть будут. Истинная сила — она не в атрибутах.
Как всегда, маски взглянули на посетителей холодно и подозрительно. Как всегда, Маша с Игорем кивнули, прошептав слова-пропуск. Распахнулись тёмные дубовые створки.
Секретарша Нина Вейнгардовна ласково кивнула выпускникам:
— Заходите, заходите, Угарова. И ты, Матюшин. Как сапоги-то начистил!.. Виктор Арнольдович пока занят, вы…
Она не успела договорить. Одна из створок двери в кабинет Отца отворилась, и выпускники замерли, точно первоклашки, вызванные на ковёр к директору. И было от чего. Никак не ожидали они, что из кабинета декана выйдет… первый заместитель председателя Комитета госмагбезопасности Иннокентий Януарьевич Верховенский.
«И правда, Кощей. Как в сказке», — подумал про себя Матюшин и тотчас похолодел. Словно прочитав эти мысли, посетитель деканского кабинета глянул на него и едва заметно усмехнулся тонкими бледными губами. Холодно блеснули очочки на хрящеватом длинном носу.
— А, молодые кадры, — приветливо и чуть по-стариковски произнёс страшный гость. Но приветливость тотчас слетела с него, едва опустились уголки губ. Вид у старого мага стал надменный и брюзгливый.
— Изволите чаю, Иннокентий Януарьевич? — засуетилась перед гостем Нина Вейнгардовна.
— Изволю, голубушка, но в другой раз. Недосуг нынче, дела. Вот и к вам… — старик погладил длинными пальцами впалые щёки, — …по делу. За содействием, так сказать, к дорогому Виктору Арнольдовичу. Но и вы, верно, по делу и за содействием. — Губы старика дрогнули в улыбке. — Вот и торопитесь, друзья мои, торопитесь. Молодость, она скоро проходит, да-с.
Он вышел. Секретарша с облегчением выдохнула и опасливо покосилась на выпускников. Машка, казалось, так была поглощена какими-то своими мыслями, что даже не заметила этой небольшой сцены. Игорь решил тоже не подавать виду, что визит к декану жуткого мага из госбезопасности встревожил его. Мало ли в каких делах помогает правительству Отец. Кто знает, может, ждёт их сейчас особое задание и самим получится Родине послужить. Как на фронте.
— Проходите-проходите, — кивнула на приоткрытую створку двери кабинета Нина Вейнгардовна.
Проходя мимо зеркала, Маша, само собой, покосилась, взглянула и тотчас поморщилась, принявшись одёргивать и оправлять слишком длинное и свободное в груди платье.
Двойные двери. Не простые — из танковой брони. Ходили слухи, что эти броневые листы Арнольдыч, закончивший войну генерал-майором, велел снять с лично им уничтоженных в Берлине «королевских тигров», когда последние фрицы попытались вырваться из кольца. Но это, разумеется, были только слухи.
В кабинете царил полумрак. Окна тщательно зашторены, горит только зелёная лампа на просторном письменном столе. Стены отделаны морёным дубом, и по ним тоже развешаны бесчисленные талисманы и обереги. Создать универсальную защиту пока никак не удавалось.
Декан поднялся Маше и Игорю навстречу. Немолодой и погрузневший, лысоватый, с обгорелой левой щекой — фронтовая память, — он скорее напоминал провинциального счетовода, нежели заслуженного учёного, мага и профессора.
— Здравствуйте, ребята. — Он указал на длинный кожаный диван вдоль стены. — Садитесь. Как полагаете, зачем я вас вызвал?
Отец часто начинал разговор так, когда речь шла о неприятном. Вопрос хоть и был риторическим, но невольно в груди поднималось желание оправдаться — не важно, за что. Если уж Отец посадил тебя на диван и спрашивает, есть за что оправдываться.
— Фимка… То есть староста товарищ Кацман сказал, что насчёт распределения… — осторожно ответил Игорь, стараясь изгнать из памяти пренебрежительно-надменное лицо Верховенского. Ему очень хотелось пригладить не поддающиеся никакой расчёске вихры, но руки словно присохли, вытянутые по швам, как и положено при стойке «смирно».
— Вольно, Матюшин, — заметив, усмехнулся Виктор Арнольдович. Припадая на левую ногу, похромал к дивану. — Садитесь, садитесь. Разговор неофициальный. Хотя тебе, Игорь, за пару твоих шуток… — Он погрозил пальцем. — Одних мышей твоих вспомнить, к девушкам ночью на Восьмое марта запущенных…
Игорь сконфуженно уставился в пол. Щёки быстро заливало румянцем, зато от души отлегло. Будь разговор тяжёлым, не стал бы декан поминать тех мышей.
— Виктор Арнольдович, товарищ декан… — Маша осеклась, так и не договорив. Добрый, ласковый взгляд декана заставил её опустить глаза.
— Не о Гошкиных шалостях речь, — невесело улыбнулся Потёмкин. Вздохнул, поморщился, поудобнее передвинул больную ногу. — У меня для вас, ребята, есть персональное распределение.
— Персональное распределение? — только и смог пробормотать Игорь. Это был удел отличников, сталинских стипендиатов, а он — нормальный хорошист, и четвёрок поболее, чем одна. Диплом, правда, на пятёрку, но… Может, за компанию с Машкой решил Отец и его запихнуть в какое-нибудь индивидуальное «светлое будущее»?
— Персональное. Вы ведь одноклассники, одногодки, из города Карманова?
— Так точно, — вырвалось у Игоря привычно-военное.
— Вот именно. Вместе росли, вместе учились… — Декан пристально взглянул на них, и Машка тотчас покраснела, потянулась рукой поправить волосы, но остановила себя.
— Мы просто друзья, Виктор Арнольдович. Друзья с детства, с одной улицы…
— Это-то и хорошо, дорогие мои. Громких слов говорить не стану, просто скажу, что пришёл из города Карманова запрос… сразу на двух наших выпускников. Горсовет слёзно просит, в главке мне ответили — на ваше, товарищ Потёмкин, усмотрение. И я подумал о вас. Вы, Мария Игнатьевна, и вы, Игорь Дмитриевич, распределяетесь в распоряжение председателя Кармановского горисполкома.
Игорь ошарашенно посмотрел на Машку. Рыжая подняла глаза на декана, и тот не выдержал этого тяжёлого мраморно-серого взгляда. Поднялся, подошёл, остановился напротив Машки и Игоря.
— Что, удивлены? — словно объясняясь за своё решение, проговорил он, только к чему было объясняться, Игорь понять не мог. — Конечно, я бы тоже удивился. Не на стройки пятилетки, не на восстановление разрушенного, даже не на борьбу с той нечистью, что на наших западных границах бродит. Но в том-то и дело, что маги, они всюду нужны. В иных местах и без них справятся — инженеры, врачи, шахтёры или строители, хотя с чародеями, конечно, легче дело пойдёт; а есть места, где только маги и помогут. Что спросить хочешь, товарищ Угарова?
— Что же… что же там случилось, Виктор Арнольдович? В Карманове? И почему… мы?
— Не волнуйтесь, Машенька, ничего там не случилось, — с неожиданной теплотой в голосе заверил Арнольдыч. — Просто выпала такая возможность. Ни одного чародея там не осталось, ни в больнице, ни в милиции. Не говоря о сельхозотделе или горздраве. Вот они и просят, просят, а где ж на всех чародеев-то враз напасёшься? Городок мелкий, кто о нём помнит? Стройки и заводы волшебников требуют, министры, руководители главков у меня в приёмной сидят, дверьми, случается, хлопают, ругаются, мол, подавай, Потёмкин, специалистов! А только не зря я деканом стал и войну не зря прошагал от Бреста до Берлина, а потом ещё и в Порт-Артур заглянул; и партия мне не зря вот это вот дала, — он указал рукой на стену, где в простой рамке висела внушительного вида бумага с большим гербом наверху и золотым тиснением по краям. — Лично товарищ Сталин вручал. Каждому из наших деканов. Что, если видим мы некую неотложную необходимость, по собственному пониманию, то можем отказать и замам, и завам. Вот я и отказал. Поедете домой…
Машка как заворожённая смотрела туда, где висела заветная гербовая бумага, но, приглядевшись, Игорь понял, что смотрит она не на неё, а левее, где в тени на полке стояла маленькая карточка. Жёлтая и нечёткая с одного края. Видно, дрогнула рука у фотографа.
Со своего места Игорь не мог разобрать, что там, на карточке. И Машка не могла. Далеко, темновато в кабинете. Но Рыжая будто знала, кто на ней. И смотрела словно в последний раз.
Может, и правда, последний. Едва ли вернутся они в стены альма-матер. Останутся в своём Карманове… при сельхозотделе или горздраве.
— Ты что, Маш, расстроилась? — заметив её взгляд, спросил Виктор Арнольдыч, по-отечески тронул Машку за плечо. — Думала, по-другому сложится? Так ведь по-всякому бывает. Мало ли как мечтается…
— Я, когда поступала, думала, нужное что-нибудь сделать сумею, важное, настоящее. Ведь при горздраве можно и после медучилища остаться. А маги — они для другого, для подвига. — Машка покраснела и не смела встретиться глазами с сочувственным взглядом Отца.
— Подвиг, Машута, он разный бывает. — Декан подошёл к полочке и взял в руки снимок, на который совсем недавно смотрела Машка. — И не магия для него нужна. Нужна верность. Своей стране, своему делу. Иногда за эту верность кровью платят. Ты это хотела посмотреть?
Он протянул Машке фотокарточку. Надпись в самом уголке убористым аккуратным почерком: «23 июня 1941 года. В.А. от группы 7». На фото — девять девчонок. Все в форме. Новенькие кители, блестящие сапоги.
— Это они? «Серафимы» из седьмой? C вашей кафедры, Виктор Арнольдыч?
Декан кивнул, так и не посмотрев на снимок.
«Серафимы» — называли их потом в секретных сводках, а немцы прозвали «Чёрными ангелами». По правде, Серафимой была только одна. Староста. Сима Зиновьева, высокая, с толстой пшеничной косой и едва приметным волжским говором. Было две Оли, Колобова и Рощина. Колобова — худенькая и чернявая, Рощина — полногрудая, мягкая, с добрыми материнскими глазами. Была Леночка Солунь. Умница, трудяга, молчунья. Была Нелли Ишимова, которую на курсе за чёрные с поволокой глаза звали «грузинской княжной». Юля Рябоконь, большеглазая, веснушчатая, кудрявая, как весенняя ольха. Была Поленька Шарова — в метрике значилась как Пелагея, но с самого первого дня потребовала, чтобы называли её только Поленькой. Девчонки привыкли, преподаватели тоже. Виктор Арнольдыч тоже привык. Пусть будет Поленька. Нина Громова, спортсменка, бегунья. Сколько раз спрашивали её, отчего пошла в маги. В институт физкультуры и спорта взяли бы без малейшего сомнения, а в магический только с третьего раза поступила. И была Сашка Швец, бестолковая, смешливая, громкая.
О них на «Т»-факультете, факультете теоретиков, знали все. Их помнили заслуженные профессора, помнили учившиеся с ними студенты, сами ставшие сейчас, десять лет спустя, ассистентами и преподавателями. Были другие портреты «серафимов» — в институтском музее боевой славы. Парадные, политически грамотные, где — как и на всех парадных портретах — выглядели девчонки старше и суровей, как и положено погибшим за свою страну героям Советского Союза, а не вчерашним школьницам «ускоренного выпуска». На крошечной фотографии в кабинете декана были настоящие, не отретушированные войной молоденькие девчонки-маги, пока ещё больше «ангелы», чем безжалостные фронтовые «серафимы» первого военного года.
Из-за парт девчонки ушли сразу на фронт, угодив в самый ад лета сорок первого. Их не разделили, не разбросали, оставили вместе, образовав «спецгруппу».
Так родилась легенда о «Чёрных ангелах». Боевых магах, пожертвовавших всем, чтобы хоть ненадолго, но задержать рвавшиеся к Москве железные колонны вермахта. Три месяца страшной тенью висели они над наступавшими немцами — нападали на штабы и тылы. И там, где проносилась неуловимая девятка, не оставалось ничего живого, кроме редких счастливчиков, лишившихся рассудка от творившегося кошмара и не способных ничего рассказать даже лучшим дознавателям из Аненэрбе и Туле.
Три месяца Сима и её подруги наводили ужас на добрую половину немецкой группы «Центр». Три самых тяжких, страшных, кровавых месяца. Они были невидимы, вездесущи, неодолимы. Взорванные мосты, груды металлолома на месте стремительных танковых колонн, похищенные вместе с важнейшими приказами высопоставленные офицеры — список можно было длить и длить.
«Чёрные ангелы». «Серафимы». Красивое прозвище. Хоть и звучит как-то не по-советски…
Но не дождались «товарищи ангелы» Победы. Отряд пропал без вести в сентябре сорок первого. Говорили, что немцы, осатаневшие от неудач, каким-то образом ухитрились взять «серафимов» где-то в лесах под Смоленском. И расстреляли. Хотя — сумей они дотянуться до самого жуткого своего кошмара — верно, не стали бы просто стрелять. Припомнили бы каждую потерянную колонну, каждый развороченный мост… Полон такими красными мучениками, советскими ангелами, незримый иконостас прошедшей войны.
Но находились те, кто уверял: девчонки из седьмой группы не дались бы ни простому фрицу, ни даже их фронтовым магам. На пути их оказалось такое колдовство, что выстоять бы смог разве что сам Отец…
— Вы были с ними? — Машка умоляюще заглянула в глаза декану, надеясь, что он продолжит рассказ.
— Был, Машута, — проговорил он с гримасой боли. Видно, старая рана не позволяла декану так долго стоять на одном месте. Виктор Арнольдыч медленно прошёлся вдоль полок, растирая ладонью нывшее бедро. — Был почти до самого конца. Мы ж вместе из класса вышли. Я за них отвечал. Но — маги, ты знаешь, на войне везде нужны: вызвало командование, обсудить — не приказать, заметь, «обсудить» только! — переброску «серафимов» на новый участок, мол, здесь они работу свою уже сделали, ерунду только всякую подчистить, без тебя, товарищ Потёмкин, довершат. А когда вернулся — сказали, нет больше седьмой группы. Оставил, что называется, без отцова присмотра…
Декан замолчал. Понурился, глядя на старую фотографию. Игорь, уже давно вертевшийся как на иголках, наконец улучил момент и пихнул Машку локтем в бок: мол, чего прицепилась? Арнольдыч пожилой уже, живого места, считай, не осталось, а ты ему соль на рану сыплешь. Мало ли какое в войну бывало. Сама знаешь.
Машка сердито глянула на Игоря.
— Только девчонки мои не на подвиг шли, когда отсюда на передовую отправлялись. Подвигов из них никто не желал. Сашка замуж хотела. Сима — в аспирантуру поступить и преподавать здесь. Если бы не фрицы, не потребовалось бы им никакого героизма. И я только надеюсь, Маша, что магия тебе с Игорем не для геройства сгодится, а для работы. Нудной порою, скучной такой работы. Маги сейчас стране очень нужны. Предгорисполкома Карманова Скворцов Иван Степаныч, знакомец мой ещё по Гражданской, он вам скажет, что делать. Дипломы получили?
Молодые люди молча кивнули.
— Отлично. Вечер вам на сборы. Поезд в двадцать три пятнадцать с Курского. Купейный вагон. Вот билет… Вот плацкарта…
— Виктор Арнольдыч, а выписаться? А обходной лист? Сегодня ж пятница, поздно уже, — начал было Игорь.
— Обходной подпишете в учебной части у Нарышкиной, Марфа Сергеевна уже в курсе. — Снова став собранным, деловитым и по-отечески ласковым, Арнольдыч вернул карточку на полку. — С паспортами идите прямо в особый отдел, Федотов тоже всё знает. Много времени это у вас не займёт. Так, смотрим в пакет… направление… аккредитив на подъёмные, получите тотчас по приезде в Кармановском госбанке… правда, не раньше понедельника, конечно… с направлением вам сразу должны общежитие дать. Жаль, что вы у нас не женаты, так бы сразу в очередь на квартиру поставили…
— Да у нас же там семьи… родные… Вы не беспокойтесь, Виктор Арнольдович, без жилья не останемся! — заверил Игорь, которому всё ещё неудобно и как-то совестно было за Машкины расспросы о «Чёрных ангелах».
— Вы мои ученики, Матюшин, я за вас всегда беспокоиться буду. И… вот ещё.
Арнольдыч подошёл к Маше, вытянул из-за ворота серебряную цепочку с небольшим крестиком. Снял с себя и поманил Рыжую ближе, показав, чтобы нагнула голову и убрала волосы с шеи.
— Так я атеистка, Виктор Арнольдыч, — проговорила Машка. — Неужто вы в кресты верите?
— Ну-ка, дорогая моя Мария свет-Игнатьевна, не заставляй меня думать, что экзамен по символистической магии ты, чего доброго, со шпаргалкой сдавала! — Арнольдыч погрозил пальцем. — Историю креста как аттрактора забыла? Кто — и для чего! — его использовал, когда об Иисусе Христе никто и слыхом не слыхивал?
Маша немедленно покраснела. Игорь неловко завозился на диване — переживал за подругу.
— Что вы, Виктор Арнольдович… какие шпаргалки… Мы, советские студенты…
— А раз советские, так и отвечай — крест как оберег когда в могильниках первомагов встречаться начинает?
— Культура боевых топоров, примерно две тысячи лет до нашей эры, в могилах как мужчин, так и женщин, которых хоронили, в отличие от других, лицом вверх и вытянувшимися во весь рост, стали обнаруживать каменные кресты, которые… — ощутив себя в привычной стихии, Маша понеслась во весь опор.
— Молодец, молодец. — Виктор Арнольдович довольно улыбнулся. — Видишь, сама всё вспомнила. А ведь те первомаги, из примитивного общества, кое-что такое могли, что и мы, нынешние, предпринимаем только с великой осторожностью. Крест — это не только у православных или католиков. Сильный знак, древний. Ну-ка, аналогичная руна у скандинавов?..
Но молодого специалиста Марию Угарову, конечно же, так просто не поймаешь.
— Три крестообразных руны представляли собой совокупность…
Декан улыбнулся — как обычно, ласково и отечески.
— Очень хорошо, Маша. Вот и помни, что крест в руках талантливого мага — а ты талантлива, Мария, очень талантлива! — сильнейшее оружие. Считай это… отцовской заботой. Вы ведь мне все, ребята, как дети. За каждого душа болит. Да! Последнее… — Он взял со стола небольшую плотную карточку. — Здесь мой номер. Прямой. Если что случится — звоните. Мне непосредственно. Всё поняли? Но будем надеяться, что не пригодится.
Они только и смогли, что кивнуть. Машка, глядя на декана широко открытыми от изумления глазами, опустила крест за ворот. Игорь аккуратно спрятал карточку с номером в нагрудный карман.
Арнольдыч повернулся к ним спиной и, захромав к столу, махнул: идите, мол.
Обычно подписывать обходной лист — мука мученическая, особенно в фундаменталке. Непременно сыщется какой-нибудь талмуд, взятый впопыхах перед госами и напрочь забытый под столом. Однако на сей раз всё прошло на удивление гладко. Чопорная и строгая Нинель Николаевна лишь мельком взглянула на формуляры, сухо кивнула, не разжимая тонких губ, и поставила закорючку. Остальное и вовсе оказалось просто.
— Постарался Арнольдыч, нечего сказать.
Они стояли на крыльце общежития. Пока Игорь докуривал папиросу, поставив рядом оба их дешёвых фанерных чемоданчика, Машка, положа голову на руки, наблюдала, как мимо её лица проносятся облачка папиросного дыма.
— Я Нинели боялась до дрожи. Карандышева-то посеяла, оба тома, думала, она с меня живой кожу сдерёт…
— У меня то же, — Игорь выбросил окурок. — На лабах по общей магии за мной Геймгольц числился, я уж всю голову себе сломал, куда делся — не упомню. А тут к Михалычу пришли — у меня там чисто.
— Арнольдыч молодец, — с чувством сказала Маша. — Не даст Отец в обиду.
— Угу. Только вот зачем он нас в Карманов-то запихивает? Ну что нам там делать, Машк? Мы с тобой теоретики. Ты диплом ведь по Решетникову писала? Частное решение? Граница сред?
Машка кивнула, развернула барбариску и забросила за щёку.
— Зачем в Карманове специалист по частному решению общей системы уравнений Решетникова, описывающей тонкие и сверхтонкие взаимодействия при трансформации объектов на границе М-среды? Там лекари нужны, землеведы, агрономы. Погодники. Сыскари, в конце концов, если в милицию. А мы с тобой?
— Может, других не нашлось? — неуверенно предположила Маша.
— Ну да, не нашлось. Бумагу видела? И предписание… — Он достал из нагрудного кармана аккуратно сложенный листок. «Прибыть в распоряжение председателя Кармановского городского совета народных депутатов… товарища… не позже девяти ноль-ноль двадцать пятого июня…». Это в понедельник, значит, с утра явиться надо будет. Куда нас распределили-то? В горисполком? В горсовет? Зачем горсовету или даже исполкому два мага-теоретика?
— Да что ты ко мне привязался? Знаю я, что ли, — не выдержала Машка.
— Прости. — Игорь подхватил оба чемодана, свой и подруги. — Сердце не на месте. Не люблю, знаешь, такого. На фронте когда хорошо? Когда всё по уставу делать можно. А как самодеятельностью надо заниматься, так все знают, что дело табак. В сорок пятом, помню, уже на Одере мы стояли, Берлин видать было, меня только взводным назначили, а фрицы собрали откуда-то последних магов с танками да как вдарили по флангу армии. Разведка проморгала…
— Ага, меня ж тогда в Померанию от вас отправили. Восточнее, но говорили про вас, помню. Ещё думала всё, только бы ты жив остался. — Она опустила голову, слегка покраснела. — Надеялась, вдруг тебя перевели куда-нибудь внезапно, да хоть бы ранили легонько и в госпиталь упекли. Только бы тебя в той мясорубке не было. Не хочу вспоминать, Игорёш. Давай не будем.
Игорь кивнул. Помолчали немного, но невысказанная мысль будто жгла изнутри.
— Я просто сказать хотел, — заговорил он снова, — тогда вот тоже, всё спокойно, всё хорошо. Принимайте взвод, товарищ младший лейтенант, да акт не забудьте подписать. Сейчас не сорок первый, всё по порядку должно быть, по уставу. За недостающее распишитесь, подмахнёте не глядя, а потом головы не сносить за утрату, скажем, ДШК.
— Хороший взвод был, если «дэшки» имелись…
— Комбат запасливый оказался. Но я ж не к тому. Нутром чую, будет нам там пакет огурцов с иголками.
— Да ну тебя, — отмахнулась Машка. — Ничего не будет. Можно подумать, ты кармановских не знаешь. Будет работа, рутина… Хорошо хоть домой.
В поезде на Карманов купейный вагон оказался всего один. Народ попроще, женщины в цветастых платьях и платочках, мужички в потёртых пиджаках и кепках заполняли плацкартные вагоны. Маша с Игорем, при полном параде, сверкая новенькими белыми «поплавками» на правой стороне груди, протянули билеты дородной проводнице.
— О, товарищи маги! — улыбнулась та. — Только что выпустились?
— Так точно, — изжить военное Игорь никак не мог.
— До Карманова, значит… Утром рано приедем, полшестого. Я разбужу. Бельё постельное чтобы успели сдать.
Москва проводила тёплым моросящим дождиком. За окном мелькали редкие фонари, пронзительно-голубые в густом сыром сумраке. Тоскливый стон трогающейся машины, гудок. Поползли назад пути и стрелки, тёмные туши вагонов, зверообразные дизеля, заснувшие до утренней зари; а потом поезд вырвался за кольцевую железку, колёса стучали всё увереннее, всё быстрее, а за окнами быстро сгущалась темнота.
Машка успела переодеться и сейчас сидела, завернувшись в тонкое казённое одеяло, подтянув колени к груди. Игорь, словно заворожённый, замер, глядя в оконное стекло, где не было видно ничего, кроме его же собственного лица.
Как ни просила Машка не вспоминать прошлого, не получалось. Всплывали в голове бои, обрывки фронтовых разговоров. Серые, как на старых фотографиях, лица товарищей.
Игорь смотрел в окно, Машка — куда-то в угол, куда не падал свет лампы под потолком. Там затаилась, подрагивая в такт ходу поезда, треугольная тень от края верхней полки.
Несколько далёких огней мелькнули вдалеке. И скрылись за деревьями. И отчего-то обоим молодым людям вспомнилось, как фрицы подошли к Карманову.
Как же такое забудешь, ту жуткую осень не сотрёт даже победная весна. Когда рухнул фронт на севере и наши отступали на юге, Карманов остался… в стороне. Последних мобилизованных торопливо отправили куда-то в тыл, милиционеры появились на улицах с карабинами, а горком партии призвал всех «крепить нерушимый советский тыл». Даже противотанковые рвы стали было копать, но опоздали, потому что фрицы, нащупав брешь, устремились туда всеми силами, растекаясь, словно гной.
Немногие части, вырвавшиеся из кольца, отступали. Весь Карманов высыпал на улицы, когда на проспекте Ленина, в центре города, укатанном свежим асфальтом, а на западе за почтой превращавшемся в грунтовое шоссе, появились усталые солдаты.
Вид у них был совсем не бравый. Покрытые потом и пылью, многие с повязками, они торопливо принимались рыть окопы на самой окраине городка.
— Фрицы! Фрицы идут! На танках прут! Тьма-тьмущая!
К несчастью, особенных войск в Карманове как раз не случилось. Эшелоны простучали колесами, направляясь куда-то на юг, на станции они останавливались, лишь спеша утолить голод и жажду трудяг-паровозов, жадно глотавших из чёрного жерла водокачки да грузившихся углем.
На площади перед горкомом (там же, где горсовет и горисполком) собирались ополченцы: обещали выдать оружие. Увы, склады оказались заперты, и не просто на замок, а запечатаны какими-то хитрыми магическими скрепами, и, пока с ними возились, за рекой поднялись столбы пожаров.
Было тихо, накрапывал дождик. Стоял серенький осенний день, каких в конце сентября хватает по великой Руси, когда уже отошло погожее бабье лето. За речкой Карманкой тянулись заливные луга, за ними — лес, прорезанный рельсами, убегавшими на запад к Орлу. Оттуда к набрякшим тучам лениво и неспешно поднимались неподвижные столбы дыма.
— Михеевка… Михеевку жгут… — пронёсся по кармановским улочкам всеобщий вздох.
— И Маркино…
Пожарища вспыхивали по огромной дуге, продвигаясь всё дальше и дальше на юг и на север. Ветер дул с запада, он нёс гарь. И народ в Карманове, даже повесив на плечо старый карабин с ещё царскими вензелями, лет этак тридцать пролежавший в арсенале, смотрел на вздымающиеся дымы не то чтобы с растерянностью или страхом, но с каким-то странным неверием, словно ожидая, что вот-вот всё кончится. Наваждение сгинет, и это окажется лишь страшным сном.
Пронеслись над городом две пары самолётов, с заката на восход, но наши или немцы — сказать никто не мог, слишком высоко. Бомб, однако, никто не бросал, и общество решило, что точно наши. Немцы, никто не сомневался, бомбить стали бы сразу.
И отступавшие солдаты, и ополченцы — все высыпали на высокий левый берег Карманки. По закону природы восточным берегам положено быть отлогими, однако Карманов стоял на древнем, очень древнем холме с каменным, скалистым сердечником, и никакая река с ним справиться не могла.
Правда, и окопов настоящих было не вырыть.
Что будет, чего ждать — ополченцы не знали. Крутили в городском клубе «Боевой киносборник»: ну так там немцы по-русски говорят и даже с нашим оружием ходят.
Дорога на закат опустела. Наши все прошли, немцы не показывались. Кто из своих ранен, отстал — всё, сгинули.
Говорят, что такие дни запоминаются в мельчайших деталях. Каждое лицо, каждое слово, жест. Запах, цвет, дуновение ветра, летящие жёлтые листья — всё.
Однако ни Маша, ни Игорь, тогда, пятнадцатилетними, отчаянно пытаясь «добыть оружие», отчего-то не помнили командиров, гонявших их от моста. Не остались в памяти лица солдат-пулемётчиков, устроившихся за баррикадой из мешков с песком, — словно стёрло.
Осталось только ожидание. Жуткое и выматывающее, что хуже, если верить казённым писакам, любого боя.
Не запомнили тогдашние ребята-подростки и лица полкового мага, серого и шатающегося от усталости, что сидел на древнем валуне подле моста — валуне, что помнил, наверное, ещё дружины киевских да владимирских князей. Но зато в память врезалось: «Если прорвутся, Егорыч, конец всей армии, да что там армии — фронту», сказанное магом командиру полка, немолодому и грузному, с двумя майорскими «шпалами» в петлице. «Шпалы» они почему-то запомнили.
А ещё они запомнили шинель мага. Продрана в дюжине мест, словно рвали когти какого-то крупного зверя, перемазана глиной и выглядит так, что её не надели бы даже рыть окопы.
…А потом полковой маг отчего-то вскочил, вытягиваясь по стойке «смирно», несмотря на недоумённое майорское: «Михалыч, ты чего, эй?»
К ним подходил какой-то человек, но его Игорь с Машей не запомнили совершенно. Ни лица, ни фигуры, ни одежды, ни тем более звания. И вообще они как-то враз сообразили, что им вот сейчас же, немедленно, требуется быть в совершенно другом месте.
…Немцев ждали весь день, до вечера. Истомились, измучились. По гребню высокого берега, среди берёз и лип протянулись глубокие окопы и траншеи, улицы перегородили баррикадами. Окна ближайших к Карманке домов заложили мешками с песком, и теперь оттуда высовывались тупые рыла пулемётов: командир полка наконец нашёл место кармановским ополченцам. Город ждал.
Сентябрьская ночь выдалась холодной, лежалая листва пахла гнилью. Дождь лил не переставая, так, что в Карманке даже стала подниматься вода. Тьма скрыла дальние пожары, и лишь едва-едва можно было увидать сквозь непогоду багряное зарево.
Игорь с Машей вернулись домой. Отцы у обоих были в ополчении, спать никто не мог. Свет погасили — затемнение, приказ. Не брехали дворовые псы, забившись кто куда, кошки нахально лезли к хозяевам на колени, прижимались, словно прося защиты.
И вот тогда-то, в глухой полночный час, из мглы и хмари, из ветра и дождя родился долгий и мучительный, рвущий душу вой, даже не прилетевший — приползший откуда-то с залесных болот, к северо-западу от Карманова, где лежала сожжённая Михеевка.
Вой слышали все в городке, от мала до велика. И Игорь, и Маша в своих домах разом кинулись к окнам — но там не было ничего, кроме пронизываемой редкими стрелами дождя ночной темноты.
И у обоих заголосили младшие братишки с сестрёнками, запричитали матери — а вой повторился, прокатываясь валом, словно возвещая нисхождение чего-то неведомого, но неимоверно, неописуемо грозного и безжалостного.
Тот вой в Карманове запомнили очень надолго.
Кричали что-то на переднем краю, у моста вспыхнул огонь, однако ночь молчала, и немцы, засевшие там, во мраке, ничем не выдавали себя.
Никто в городке не сомкнул глаз до утра.
Серый рассвет вполз в Карманов робко и осторожно. Бойцы, которых комполка не стал держать под осенней моросью, переночевавшие наконец-то в тепле и сухости, заметно приободрились. Об услышанном ночью старались не говорить. Мало ли что там выть могло! В дальних лесах хватало всяких чуд. Правда, чтобы их увидеть, требовалось быть магом… но всё равно.
Весь следующий день они вновь ждали. Связь прервалась — верно, фрицы высадили парашютистов, и те перерезали провода, рации у полка не осталось, и даже маг ничего не мог добиться. Так и остались стоять, в полном соответствии с приказом. «Ни шагу назад!»
Но немцы не появились. А ночью жуткий вой повторился, только теперь он доносился куда глуше, словно отодвинувшись далеко на запад. Ближние к Карманову деревни догорели, дождь прибил к земле чёрный пепел, погасил последние красные огоньки тлеющих угольев, и всё замерло в мучительной немоте.
Врага защитники Карманова так и не дождались. На третий день связь починили, на трескучей мотоциклетке примчался посыльный из штаба корпуса, и полковой маг внезапно дотянулся аж до штаба армии. Ещё через день пришло подкрепление, и приободрившийся полк зашагал на запад, провожаемый слезами и благословениями.
…Так оно и закончилось.
Девять лет спустя выросшие Маша с Игорем возвращались домой.
Что случилось с немцами, и почему они не атаковали, так и осталось загадкой. И, может, из-за рассказанной деканом истории седьмой группы, а может — из-за сырости подступившей ночи, только обоим казалось, что ждёт впереди что-то недоброе. Таинственное и страшное, как тот далёкий ночной вой.
Улеглись, отвернувшись каждый к стене.
Спали. Под стук колёс и нечастые гудки паровоза. Оставались позади станции и разъезды, городки и городишки — старая ветка дороги шла по местам, где не случилось ни «гигантов первых пятилеток», ни даже «царских заводов».
В полшестого утра приехали.
Толстая проводница долго стучала в дверь — друзей подвели фронтовые привычки: когда можно спать, спи, покуда пушками не поднимут.
На низкую, посыпанную песком платформу кармановского вокзала пришлось прыгать чуть ли не на ходу, потому что проводница никак не могла найти одно из полотенец. Значки столичных магов, выпускников известного на всю страну института, её ничуть не пугали.
— Я фрицев во всех видах повидала! Порядок долж
Они разумели.
Вокзал — старый, жёлто-лимонный, с белыми колоннами, поддерживавшими треугольный фронтон, — тонул в зарослях цветущего жасмина. Под фронтоном тянулись белые же буквы — «КАРМАНОВЪ» и «ВОКЪЗАЛЪ», еще старые, поменять которые у горсовета никак не доходили руки. Слово «вокзал» и вовсе, видно, крепил какой-то шибкий грамотей, ибо поставил туда аж два «ера». Ошибка пережила и царских железнодорожных инспекторов, и советских ответработников.
— Хорошо…
Ага, хорошо. Тихо, безлюдно, хотя и суббота. Небо безоблачное, и день обещает выдаться жарким. Сейчас народ потянется на огороды — после войны вышла-таки льгота, стали прирезать земли, кто хотел. Где-то далеко, в конце платформы, маячили белая рубаха и белая же фуражка милиционера.
Машка что-то недовольно бурчала, то и дело одёргивая платье.
Автобусов в Карманове пока не завелось, хотя разговоры об этом ходили уже лет пять. Но разве ж советскому студен… то есть уже не студенту, молодому специалисту, приехавшему работать, это помеха?
На привокзальной площади пусто, два ларька — газетный и табачный — закрыты. От вокзала начинается проспект Ленина. Когда-то давно, до революции, главная городская улица упиралась в купеческие склады, их сломали, когда строили вокзал и прокладывали железку. С тех пор ходили слухи, что хозяин складов, купец Никитин, сказочно нажился на этой продаже, да только потом император Александр Третий — которого в новых, послевоенных учебниках уже именовали отнюдь не «кровавым тираном» или «оголтелым реакционером», а «выдающимся государственным деятелем, очень много сделавшим для развития России, несмотря на известную ограниченность взглядов как следствие буржуазно-царского происхождения» — приказал отправить на каторгу и тороватого купца, и жадного подрядчика.
Их сослали то ли на Сахалин, то ли на Чукотку, а вокзал остался.
Проспект Ленина. Громкое слово «проспект» досталось улице совсем недавно вместе с лоскутом серого асфальта посередь городка, а раньше называлась она Купеческой, а в народе просто «Никитинка». Давно нет купца Никитина. Но, став проспектом, центральная кармановская улица переменилась не слишком. Белый низ, тёмный верх. Оштукатуренные кирпичные стены первых этажей и деревянные вторых. Резные наличники, ставни, коньки, оставшиеся ещё с царских времён. Когда-то давно тут жили кармановские купцы, на первых этажах помещались лавки, потом их не стало, а после войны они вернулись снова, когда опять, словно при НЭПе, разрешили частную торговлю, кустарей, мелкие артели и прочее.
— О, смотри-ка, и Моисей Израилевич мастерскую открыл!
На фасаде красовалось: «Моисей Израилевич Цильман. Раскрой и пошив любой одежды. Одобрено обкомом партии!»
— Эх, и он в нэпманы подался… А такой славный дядька был… галифе мне, помню, сработал, всему батальону на зависть…
— А чего ж, он славным быть перестал, как мастерскую открыл? — поддела Машка. — Он же всегда шил, просто на квартире, частным порядком. А теперь всё как полагается.
— Не дело это всё равно, — упрямо пробурчал Игорь, опуская голову и понижая голос. — Мы коммунизм строим или что? Зачем революцию делали? Для чего буржуев прогоняли?
— Ой, ну только ты не начинай! Забубнил, как политрук на собрании. Плохой политрук.
— Маха, ну ты ж знаешь…
— Знаю! Знаю, что ни блузки, ни жакета приличного не достать было, не сшить толком! Таиться приходилось, по ночам к дяде Моисею с отрезом бегать! — Машка снова почти с ненавистью одёрнула платье.
— Ну, ладно, ладно, будет тебе, развоевалась, будто я Гитлер…
— А ты ерунду не говори! Товарищ Сталин сам разрешил, чтоб народу после войны полегче жилось!
— Товарищ Сталин добрый, о людях заботится, на жалобы отзывается, жалеет — а могли б и потерпеть, без модных жакетов-то. Не ими коммунизм строится!
— Ладно тебе, — только отмахнулась Машка. — Не знаешь ты, как девушка себя чувствует, если ни платья красивого, ни кофты, ни чулок, а всё больше ватники, штаны из брезентухи да сапоги с портянками. А вот товарищ Сталин понимает!
— Тебе коммунизм — или чулки? — рассердился Игорь.
— А при коммунизме они что, не нужны будут? — парировала Машка.
Игорь, в свою очередь, тоже махнул рукой и отвернулся.
Надулись. Так, надувшись, и добрались до родной Сиреневой улицы, что змеилась по высокому берегу над Карманкой. Стояли там перед самой войной построенные дома, простецкие, безо всяких выкрутасов, обшитые вагонкой и выкрашенные в желтовато-коричневый цвет. Палисаднички, сараи, тянущиеся почти к самому обрыву огороды, вечные лужи по обочинам, где пускали кораблики целые поколения ребятишек Сиреневой.
— Ну, по домам?
Игорь облегчённо вздохнул. Машка больше не сердилась.
— По домам.
Потом всё было как полагается.
— Ой, кто там?.. Кто? Иго… Игорёночка, сыночек!.. Машуля!.. Эй, вставайте все, Игорь приехал!.. Доча, а как же ты… Без телеграммы… У меня и полы не мыты… Ой, ох, радость-то какая…
— Мам, ну что ты… ну не плачь, мам, ну, пожалуйста, а то я тоже разревусь сейчас…
— Ох, Игорёчек, а что ж ты тут делать-то будешь? Как распределили? Сюда, к нам?.. Ох, горюшко…
— Мама, да что ты, я ж домой вернулся?
— Игорюля, я и радуюсь, только… Думала — выучишься, в люди выйдешь, в Москве жить станешь, как положено, чтобы всё как у людей; а в Карманове нашем, ну что тебе здесь делать?
— Да мам, ну что ты говоришь? Меня сюда сам декан наш, профессор Потёмкин направил, у него, мам, знаешь какая бумага! Раз он прислал, значит, надо.
— А аспирантура? Ты же хотел…
— Никуда она не денется, Виктор Арнольдович сказал — надо родному городу помочь!
— И без тебя б нашлось кому помогать…
— Мам, ну что ты, в самом деле!..
— Игорёна, я в здешней школе двадцать пять лет учу. И могу сказать, что…
— Ну, ма-ам, ну, не начинай снова. Можно мне ещё пирога, м-м?…
…Потом были и прибежавшие соседки, и соседские ребятишки, и ещё много кто.
А вот отцов не было. Были фотографии. Последние. Сорок третьего — на Машкином комоде. Сорок четвёртого — на полочке буфета Игоревой матери.
Суббота и воскресенье прошли, как и полагалось, в хлопотах по хозяйству: Игорь, голый до пояса, стучал молотком на крыше; Маша, натянув какие-то обноски, возилась с матерью и младшими в огороде, таскала воду, полола. Шли уже дальние соседи, с окрестных улиц; в маленьком Карманове отныне два своих собственных мага, да ещё и здесь родившихся! Не в секретных институтах где-то в Москве, где совсем другая жизнь, а тут, рядом, под боком — эвон, один молотком машет, другая с тяпкой на грядке.
И всё вроде бы хорошо, да что-то нехорошо, как в сказке про Мальчиша-Кибальчиша. Смутное что-то висело в воздухе, словно низкое облако, душно казалось не по погоде. Детвора бродила какая-то притихшая, никто не шалил, не носился с визгами, не карабкался по деревьям или по речному откосу, не плескался на тёплой отмели. Сидели вокруг матерей.
Вечером, когда наконец справились с дневными делами, и Игорь, и Маша, не сговариваясь, выбрались на кармановский обрыв. Закат выдался тусклый, солнце тонуло в тучах, заречные леса затянуло туманами. Прогудев на прощание, застучал по рельсам на западный берег скорый поезд, точки освещённых окон, могучая туша паровоза. Замелькали козодои, придвинулись сумерки, а двое молодых магов стояли рядом и молчали.
— Эх, будь я не теоретиком…
— …а практиком краткосрочного прогнозирования, сиречь гадания, — подхватила Машка.
— Не нравится мне Заречье. — Игорь вглядывался в сгущавшийся сумрак, быстро поглощавший луга и опушки.
— Мне тоже, — призналась Маша. — А чем — сказать не могу.
— Вот зачем здесь теоретики? — тоскливо осведомился Игорь. — На кой Отец нас сюда отправил? Здесь ни частные решения, ни даже общие не нужны.
Машка поправила воротничок платья, словно невзначай коснулась серебряной цепочки. Игорь заметил, что она нет-нет да тронет странный оберег Отца. Словно ответа спрашивает. А может — просто спокойнее оттого, что знаешь: декан лучше понимает, что к чему. Была бы серьёзная угроза — неужто не сказал бы.
…Так и разошлись, ничего не увидев, встревоженные и недовольные собой.
Но прошла ночь субботы, и воскресенье минуло, и не случилось ничего плохого. Игорь починил крышу, Маша управилась с огородом, во всех подробностях порассказали родным и соседям про московскую жизнь, «что там продают», и наутро, в понедельник, надев всё самое лучшее, нацепив награды, которые вообще-то в Карманове носить было не принято, только по большим праздникам, — отправились в горисполком. Маша всё в том же синем форменном платье, с белым «поплавком» институтского значка и орденом Красной Звезды на правой стороне груди и целой колодкой медалей слева, среди которых выделялась «За Отвагу» со старым пятибашенным танком, каких теперь уже и не бывает. Игорь в военной форме без погон, сапоги сверкают, и ордена в ряд — две «Славы», не хухры-мухры. «Жаль, война кончилась, третьего не успел получить», — мелькали порой тщеславные мысли. Игорь себя, конечно, одёргивал, мол, как это «жаль», сколько людей бы погибло зря! — а всё равно до конца прогнать не мог. Так хотелось собрать полный орденский прибор! Ведь не за так же их дают, не абы кому вешают!
Под горисполком пошло здание бывшей городской управы. Игорь помнил, как мама ворчала порой, что, мол, при царе и градоначальник, и полицмейстер, и земские выборные, и школьное начальство — все помещались в одном месте, всем двух этажей вполне хватало; а теперь и горкому партии своё, и горздраву, и отделу милиции, и горторгу с гортопом, и каких ещё только «горов» не напридумывают — всем отдельный дом подавай, да чтобы на главной улице!
— Документы. — Открылись двойные двери с бронзовыми ручками, и там за барьерчиком с пузатыми балясинами обнаружился молодой милиционер. Белая рубаха, ремень, портупея, кобура. Отродясь в исполкоме никакой охраны не водилось. Лицо незнакомое, молодое. Не воевал парень.
Игорь поймал себя, что смотрит на младшего сержанта с каким-то недоверием, лёгким, но тем не менее. Парень ведь не виноват, что опоздал родиться.
Маша первой протянула удостоверение. Не паспорт, как у обычных гражданских, а офицерскую книжку, пухлую, хорошей кожи, особое тиснение и краска, каким сноса нет.
Обычно удостоверение это («…присвоено воинское звание маг-старший лейтенант…») действовало на чинуш и постовых не хуже книжечки министерства госбезопасности. Младшему сержанту полагалось немедля встать по стойке «смирно» и отдать честь, однако тот лишь взглянул в документ совиным взглядом, сел, обмакнул перо и принялся медленно, неторопливо вписывать Машкины данные в здоровенную «Книгу посещений».
Пока вписывал, аж чуть высунув язык от усердия, Игорь невольно огляделся — вдруг ожила старая фронтовая привычка: «оказавшись в помещении, прежде всего головой крути, осмотри каждый угол, чтобы в спину внезапно не ударили».
Так и есть, вдруг подумалось. Невысокая дверь справа от парадной лестницы, приоткрыта — а там двое милиционеров, да не просто так, а с автоматами. И слева от той же лестницы, где бюро пропусков, — тоже двое постовых. Двое, к которым вышел третий, молодой и поджарый, с лейтенантскими погонами и явно не милицейской выправкой. Смотрят холодно, с невесть откуда взявшейся подозрительностью, словно это не горисполком маленького Карманова, даже не райцентра, а, самое меньшее, проходная сверхсекретного номерного института.
Игорь взглянул на подругу. Странное дело, считай — небывалое. Откуда — и для чего? — тут этакая охрана?
— Вижу, маги к вам сюда зачастили, — небрежно проговорил Игорь, опираясь о барьерчик и форсисто держа собственное удостоверение между указательным и средним пальцами. — Столько, что аж в книгу записывать приходится?
Сержантик не удостоил столичного гостя ни ответом, ни даже взглядом. Скрипел себе пером.
— Так мы пройдём? — Маша дождалась, пока Игорь раздражённо спрятал корочки в нагрудный карман.
— Пройдёте, пройдёте… в бюро пропусков вы пройдёте, — зло пробурчал милиционер, с ненавистью глядя на свежие строчки в своём гроссбухе, словно не в силах ждать, когда же наконец чернила высохнут окончательно и он сможет перевернуть страницу.
— Никаких пропусков раньше не надо было, — ворчал Игорь, пока они, наконец разобравшись с «ордерами на выдачу» и «литерами на проход», поднимались по широкой белой лестнице. Управа в Карманове построена была на совесть.
— Автоматчиков тут даже в войну не бывало, — вполголоса подхватила Маша.
— А и точно, слушай! — кивнул Игорь. — Стоял один дядя Петя, Пётр Иванович, так он ветеран ещё империалистической…
— С берданкой…
— Если не с фузеей из краеведческого музея!
Невольно вновь вспомнился Игорю цепкий нехороший взгляд Верховенского. Может, и правда творится что-то дурное в Карманове — и дурное это связано с магией и секретно. Официально магов сюда направить было нельзя, вот и «распределили» лучшую выпускницу Марию Угарову в родной Карманов, а с ней, за компанию, Игоря Матюшина, который в бою не раз доказал, что не растеряется, случись что. Может, не зря тот разговор про подвиг был в кабинете у Потёмкина — намекал на что-то декан…
Игорь одёрнул себя, мысленно отчитал за разыгравшуюся фантазию. «Это же Карманов, — напомнил он себе, — здесь пьяный механизатор выпьет и в чужой палисад въедет — уже событие. Какие здесь могут быть магические проблемы? Разве что нечисть древнюю кто-то ненароком разбудил. Нечего гадать — председатель всё растолкует. Стыдно же будет тебе, товарищ Матюшин, за эти магошпионские бредни».
Предгорисполкома Ивана Степановича Скворцова знали в Карманове все, от мала до велика. Был он свой, городской, отсюда ушёл воевать в Гражданскую, обратно вернулся молодым красным командиром: на плечах кожанка, на боку маузер именной, да только пришёл без правой ноги, отнятой по самое колено. Так и остался, вот уже тридцать лет тому; слыл человеком честным и простым, без пресловутого «комчванства». К Иван Степанычу шли всегда — за ордером на дрова, за доппитанием, чтобы позволили сделать пристройку… Лихо было долго. А потом, после тридцать пятого, как отменили «лишенчество», перестали жать «единоличников» с «некооперированными кустарями», стало легче. Ушли в прошлое «провизионки», прибавляли продуктов по карточкам, всё больше можно было купить просто на рынке, и Иван Степанович занимался теперь куда более интересными делами — жильё построить, дороги поправить, старый запущенный парк привести в порядок, маленький городской музей расширить…
Скворцов был невысок, кряжист, голову брил по моде еще двадцатых годов. В горкоме народ менялся едва ли не ежегодно, а председатель каждое утро, неизменно к восьми часам, летом и зимой, в жару и стужу, шагал на работу. Машиной он не пользовался, мол, «буржуйские это штучки». Разве только для официальности — если встретить с поезда какого важного гостя, или по срочному вызову. Да и «идти-то всего ничего». «Я с половиной Карманова здороваюсь, когда утром иду, а со второй — когда вечером возвращаюсь» — эти слова Ивана Степановича знали все в городе.
Маги поднялись по вытертым деревянным ступеням. За дверью, обитой видавшим виды дерматином, в приёмной толпились посетители. За последние годы ничего не переменилось, разве что бальзамины на подоконниках разрослись пышными кустами, заполнив зеленью оконные проёмы. Пожилая секретарша Валентина Ильинична улыбнулась, кивнула дружески.
— Здравствуйте, здравствуйте, Машенька, и ты, Игорь. Какие красавцы-то! Да не краснейте, красавцы и есть! Заходите, Иван Степанович ждёт. Подождите, товарищи, что вы шумите, не на базаре! — строго окоротила она возмутившихся из хвоста очереди. — Товарищи маги только из столицы. Будут у нас работать.
…Деревянный протез постукивал по полу. Предгорисполкома не любил сидеть, словно напоказ, мол, нипочём мне и это увечье. Скворцов постарел с тех пор, как они видели его последний раз, — морщины на бронзовом от загара лбу залегли глубже. Но председатель был из тех, кто от возраста не сутулится или горбится, а словно бы «даёт усадку» — Игорю показалось, что он будто стал чуть ниже ростом, приземистее, но шире и кряжистей, словно старался ещё основательнее утвердиться обеими ногами — здоровой и деревянной — на земле, которой отдал всю жизнь.
Остались позади «о, наконец-то, наконец, добро пожаловать! Игорь, ну вылитый отец. Эх, какой человек был… Земля ему пухом. Машенька, ты у меня, пожалуй, всю мужскую часть исполкома с ума сведёшь, невзирая на семейное положение!.. Ордера на комнаты в общежитии получите в жилотделе… Аккредитивы при вас? Валентина Ильинична, дорогуша, будь любезна, отправь в финотдел, пусть банк запросят, чтобы ребятам не мотаться зря… Какая ещё помощь нужна, товарищи?..»
Наконец выговорились. Обязательное было сказано, бумаги «пошли в работу». Игорь с Машей сидели у длинного стола, крытого зелёным сукном, а Скворцов вышагивал от стены к окну, от гипсового бюста Генералиссимуса до стойки с книгами.
— В общем, дело у вас, ребята, будет такое… — Иван Степанович погладил блестящую лысину, прошёлся вновь — тук-тук, тук-тук. Игорь невольно подался вперёд, втайне надеясь: вот оно, сейчас всё разъяснится. — Такое дело, говорю. Карманову без магов плохо, скверно тут у нас без магов. Работы-то непочатый край! Затеяли дорогу строить — бомбу выкопали, да не простую, с магической начинкой! Фрицева работа, будь они неладны… Пока сапёров вызывали, пока те сами чародея дельного нашли, неделю полгорода по окрестным сёлам держали: а вдруг рванёт! Потом эпизоотия началась, и тоже — ни одного мага толкового, в области даже сыскать не могли! Как осень — грипп, да злой такой, врачи не справляются, пятеро детишек померло, такие-то дела, во-от…
— Иван Степанович… товарищ Скворцов… — решился наконец Игорь, стараясь скрыть разочарованные нотки в голосе. — Мы с Маш… Мы с товарищем Угаровой тоже ведь не сапёры, не врачи. Даже не ветеринары. Мы теоретики.
— Ну и что ж, Игорь?
— У нас даже в дипломе это написано, «маг-теоретик».
— Ну, написано. А у меня вовсе никаких дипломов по карманам не валялось, когда с Гражданской вернулся, а партия сюда отправила. Никто у меня, товарищ Матюшин, не спрашивал, есть, мол, товарищ комполка, у тебя дипломы, нет ли. Партия сказала — надо, Скворцов! И я ответил «есть!». Вот и тебе партия тоже говорит «надо!». А ты мне про какие-то дипломы…
Игорь с Машей переглянулись.
— Мы лечить не умеем, Иван Степанович. Только в пределах базового курса. Самые азы. Вам не нас, вам с лечебного факультета надо было специалиста затребовать… — проговорила Маша. — И бомбы разряжать тоже.
— Что «тоже», товарищ Угарова?
— В пределах базового курса, товарищ Скворцов, — Маша стыдливо потупилась. — Ну, и чего с фронта запомнилось, только ведь там как… не по уставам, по жизни. Мы ж… теоретики, мы другое…
— Ага, Мария Игнатьевна! В пределах базового курса — но учили? Так? И на фронте, — он подмигнул, — когда не по уставам приходилось, а по жизни — так?
— Так…
— Значит, справитесь, — предгорисполкома решительно хлопнул по столу ладонью. — Я тоже институтов не кончал, и ничего, справляюсь пока. Ты, товарищ Угарова, в горздрав тогда, а ты, товарищ Матюшин, в отдел капитального и дорожного строительства. Давно бы их разделить, да всё никак фонды не выбью. На месте разберётесь, что делать. Да! Ставки на вас выделены, товарищ Потёмкин постарался — по девятьсот рублей, как магу-инспектору. Не так много, как вы бы, товарищи, в московских специнститутах получали, но уж чем богаты.
— Спасибо, Иван Степанович…
Девятьсот рублей в провинциальном Карманове были очень, очень приличными деньгами.
Игорь почти решился спросить, отчего, если всё так просто, в исполкоме милиция дежурит, но осёкся. Ну как спросит председатель, на чём основаны опасения Игоря — на том, что молоденький милиционер корочки магические без почтения принял? Что Игоря Матюшина, который в Карманове родился и вырос, в книжечку как гостя записал? Как бы не только чванливым дураком, но и трусом не выглядеть. А всего-то — посмотрел нехорошо на выпускников в приёмной Потёмкина страшный старик Верховенский. У него работа — так смотреть, чтобы простаки вроде Игоря начинали в каждой тени врага народа видеть. Не был никак связан визит старого мага с их распределением, мало ли в каких операциях могла понадобиться помощь Потёмкина службе госбезопасности. Игорь промолчал, решив приглядеться и разобраться.
— Так что, товарищи, Валентина моя вам сейчас направления сделает, я подпишу. По аккредитивам своим в кассе получить не забудьте!
— Ты что-нибудь поняла, Маха?
Рыжая помотала головой, вновь немилосердно одёргивая платье.
— Тебя в строительство, меня в горздрав… Нет, с чем-то простым мы, конечно, справимся, зачёты не зря сдавали, и сборы военные, и фронт, конечно же… Но…
— Но мы ж теоретики, Машка. — Игорь пожал плечами.
— Угу. Но, раз Родине мы здесь нужнее… — ядовито огрызнулась та.
— Давай по мороженому, а? А то как-то кисло после этого разговора. Словно недоговаривал нам товарищ Иван Степанович что-то. Точно не знал, куда нас девать.
— Почему это не знал? — несмотря ни на что, от мороженого Маша отказываться не собиралась. — Как раз знал. Всё заранее продумал. И ставки уже открыты.
Игорь только покачал головой. Утро понедельника выдалось волшебным, тёплым, нежарким, идти по тихой кармановской улочке было одно удовольствие. Смутная тень опасности съёжилась под солнечными лучами, заползла куда-то, позволив молодости взять своё. Игорь, щурясь, посмотрел в бьющую светом синеву неба.
— Тебе ведь сейчас на Кузнечную?
— Ага. А тебе к вокзалу, насколько помню.
Над крышами вспорхнули голуби, гонял кто-то из мальчишек, забывших о школе и забросивших книжки аж до самого сентября, который — кажется им сейчас — никогда не наступит, а так и будет лето, заросли, приятели, самодельные самокаты с подшипниками вместо колёс…
— Ну и как оно, товарищ Угарова?
Машка с несчастным видом сидела на лавочке возле калитки, по-детски задрав на скамейку ноги и обхватив колени руками.
Прошла уже неделя, как они приехали в Карманов. Июнь истекал: каплями утренних туманов, вечерними росами, отцветающим разнотравьем. Подкатывал июль, макушка лета, надвигалась жара, пора леек и вёдер. Огородная страда.
— Не видишь, что ли? — буркнула Маша, с преувеличенным вниманием разглядывая подол собственного платья.
— Вижу, — вздохнул Игорь. Сел рядом, шмякнув клеёнчатый портфель, набитый какими-то бумажками. Расстегнул ещё одну пуговицу клетчатой рубашки. — Мне тоже там делать нечего.
— Во-во. Я только какие-то сводки безумные вместе свожу, — пожаловалась Машка. — Свожу и складываю, складываю, складываю…
— Так ты ж теоретик. Ты своё частное решение вспомни! Сколько считать пришлось!
— Здесь, в горздраве, любая школьница с семью классами подсчитает, — фыркнула Маша. — Зачем меня учили шесть лет, зачем мне страна стипендию платила? Зачем Арнольдыч со мной мучился? С тем самым частным решением? Пока для воздушной среды тремя разными способами не вычислила, к защите не допускал…
— А как же «базовый курс»?
— Не пришлось, не пригодилось, — язвительно бросила Маша, туже натягивая подол на колени. — Ничего страшного — ни чумы тебе, ни тифа, ни хотя бы холеры по летнему времени. Тишь да гладь. Обычным врачам работы хватает, а мне… «Нет, товарищ Угарова, вы у нас, так сказать, стратегический резерв Верховного Командования. Вас ведь партия сюда прислала, так? Вот и сидите, где велено. Ведь если б в войну каждый воевал не там, где страна прикажет, а где хочется…» и всё такое прочее.
— Туго тебе пришлось.
— Да и тебе, судя по всему, не слаще, — ухмыльнулась она, кивнув на жалкого вида портфель. — Много ль бомб нашёл, много ль снарядов обезвредил? Или тоже, как и я, осваиваешь смежную профессию сметчика?
— Осваиваю. — Игорь вздохнул, полез за папиросами.
Помолчали. За домами звенели детские голоса, ребятня гоняла, забыв обо всём на свете.
— Зачем…
— Не начинай, Игорёха, и так тошно.
— Арнольдыч…
— Не знаю я, зачем он это сделал! — взорвалась Машка. Вскочила с лавочки, сжав кулачки. — Не знаю! Но очень, очень хотела б узнать! Сначала думала — умолчал что-то, секретность соблюдал. А теперь… Честное слово, ещё немного, и напишу ему, правда, напишу! Или позвоню! Потому как это разбазаривание, слышишь, разбазаривание! Сколько на нас денег потратили! Пятерых врачей выучить можно было б! А если нужен маг — так Отец мог любого из лечебников взять, никто б и не пикнул! А мы-то, мы-то здесь зачем?! Меня даже в больницу не пускают… и правильно делают, кстати. Ну, какой из меня лекарь? На фронте да, там могла первую помощь оказать, рану смертельную придержать, чтобы спасти успели… А тут-то… мастерство требуется, а опухоли я удалять не умею. Это особый талант нужен, сам знаешь, чтобы всё дочиста убрать! Да что там — шва толком не наложу!
— Не злись. Ну, Машк…
Машка опять уселась, зло одёрнув ни в чём не повинный подол.
— Мог Отец кого угодно сюда направить. Мог. А направил нас. Значит, так надо. Арнольдыч до генерала дослужился, всю войну прошёл, ордена на груди не поместятся, товарищ Сталин его знает и ценит — так неужто ж он такую глупость ни с того ни с сего учинил?
Утешал, а самому отчего-то не очень верилось. Накатила, не в первый раз уже за муторную скучную неделю, волна досады.
— Игорёха! До чего ж ты у меня правильный, аж сил нет порой! Я это сама всё знаю! Понял? Только мне от этого не легче. Не нужны мы здесь. Никому не нужны. — Серые Машкины глаза наполнились слезами обиды.
— Брось, Маха. Хоть лечебное дело нам и давали, что называется, «не выходя за пределы», но кое-что мы таки знаем. И умеем. А чего не умеем — так учебники есть. Закажем по абонементу, и…
— Умеем, — согласилась Маша. — Рваную рану закрыть, потерю крови остановить, пока до госпиталя не дотащат. В живот если попало опять же… да только нет здесь никаких ранений. А с рутиной врачи куда лучше справятся. Ну, если не эпидемия. Тут, говорю ж тебе, лечебник нужен, а не мы, теоретики.
Игорь только досадливо хмыкнул и затянулся.
— Отец не ошибается.
— Заладил сорока Якова одно про всякого. Он же не товарищ Сталин.
— Угу. Не в сложнейшем расчёте, не в планировании небывалого эксперимента ошибся — а в том, кого в маленький Карманов на работу послать?
— Ну что, что нам здесь делать? — вновь простонала Маша. — Когда нас на фронт отправляли, понятно было. Фрицы, всюду фрицы. А тут?
— Может, тоже фрицы имеются? Только мы их не видим? — выговорил Игорь одну из невероятных теорий, что перебирал в своей голове долгие часы, которые вынужден был проводить за бумажками.
— Какие, Игорёха, тут фрицы?! Семь лет как война кончилась! Уже вон в школу ребята пойдут, что её и не видели, даже младенцами! А так-то всё правильно. Страна, партия тебя послали — делай дело. И я готова! Так ведь дела-то нет!
— Дела нет… — протянул Игорь задумчиво, — а охрана у Иван Степаныча будь здоров…
— Может, от уголовников каких бережётся? От шпаны залётной? — робко предположила Маша и сама же с досадой махнула рукой. — Да нет, о чём я… шпана — им другое подавай…
Раздался треск мотоциклетки, и они оба разом повернулись.
Трофейный «БМВ» пылил по Сиреневой, за рулём — милиционер в белой рубахе. Ба! Старый знакомый, который у них документы в горисполкоме проверял.
— Товарищи маги! Товарищи!
— Что случилось? — Игорь и Маша дружно вскочили с лавочки.
— Иван Степаныч просили срочно в горисполком. Немедля.
— Да что произошло-то?!
— Не могу знать, товарищ Угарова, приказ имею только вас доставить. А уж остальное всё товарищ Скворцов сам скажет.
На сей раз обошлись без «ордеров» и «литеров на проход».
Тук-тук. Тук-тук по знакомому кабинету, от окна до гипсового бюста и от бюста до окна.
— Грибники у нас пропали. Шестеро. Бабы наши кармановские и два мужичка с ними — Пантелеймон Парфёнов да Сашка Кулик. Ушли за реку, и второй день нет. Лето тёплое, дождливое — грибы рано попёрли, хоть косой коси…
— Так милиция должна, — подобрался Игорь. — И людей всех поднять! Цепями прочёсывать!
Скворцов досадливо поморщился, погладил лысину.
— В область позвонить… армия поможет…
— У области своих потеряшек хватает, — предгорисполкома скривился, словно от зубной боли. — В общем, хотел, товарищи, вас попросить о помощи. Маги ведь в поиске сильны, правда?
— Мы… можем… — осторожно ответила Маша.
— Я и на базовый курс согласен, — мрачно усмехнулся Скворцов. — Только б дур этих найти. А то за реку попёрлись, там ведь болота сами знаете какие. Зима снежная выдалась, весна — мокрая, топи водою полны, там потонуть — легче лёгкого. Не хочу я людей без крайней нужды туда гнать, ещё ведь ухнет кто-нибудь — и поминай как звали. Можете, товарищи чародеи, что-нибудь сделать?
Игорь кивнул.
— Можем. Только фотографии пропавших нужны, вещи их какие-нибудь… и, как ни крути, самим туда лезть надо — издалека не подберёшься без усилителей, без аппаратуры…
— Отделение милиции с вами отправлю, — кивнул Иван Степанович. — Ребята все боевые, фронтовики. Есть разведчики бывшие. Что ещё вам, товарищи, надо?
— Снаряжение, — развела руками Машка. — А то в болото лезть, а я себе, смешно сказать, даже сапог не справила.
— Найдём, — Скворцов черкнул в блокноте. — Насчёт магических припасов не беспокойтесь — я сейчас комнату с НЗ вскрою. Никуда не уходите, товарищи, с поисковой операцией медлить нельзя.
Лезть в заречную чащу на ночь глядя никому не улыбалось, но делать было нечего. Людей спасать надо, и тут уж не до удобств. Отделение, выделенное Маше с Игорем, оказалось экипировано что надо, при автоматах, с парой больших армейских палаток, котлом, консервами, концентратами и прочим. Люди в нём оказались как раз те самые, из охраны горисполкома. Народ и впрямь бывалый, нашлись воевавшие в соседнем корпусе и в соседней армии. Лейтенант Морозов, командовавший милиционерами, в разведроте прошёл от Днепра до Берлина. Сам чёрт не брат.
И такие бравые ребята стоят, охраняют никому не нужный исполком в никому не нужном Карманове?
— Распоряжайтесь, товарищи маги. А мы поддержим.
Глядя на милиционеров, Игорь лишь удивлённо поднял бровь. Ну, ладно, охрана, может, у них свои уставы, им положено так стоять, при полном параде. Но в заречных-то лесах зачем автоматы? С кем воевать? Это ж тебе не западная граница, не Тернопольщина какая, где нечисть недобитая и впрямь по чащобам прячется. В здешних лесах в основном мелочь всякая — лешачки, кикиморы. Так на лешачка автомата не нужно. Будет сильно надоедать — кинь в него шишкой, и только пятки засверкают.
Машка с тоской посмотрела в быстро темнеющее небо. Они сошли с моста через Карманку. Вправо, к болотам, убегала неширокая тропка, известная всем городским грибникам, — отсюда начинался путь к заветным делянкам. Милиционеры держали фонари, на спине у одного — армейская радиостанция.
Ничего не пожалел товарищ Скворцов. Словно и впрямь их там бандиты ждут или, скажем, парашютисты-диверсанты. И ведь достал откуда-то!
— Сюда, — махнул рукой Игорь. — Фонари погасите, когда мы скажем.
Бдение над фотографиями пропавших не прошло даром. Были они где-то невдалеке, может, километров семь-восемь по прямой. Конечно, болотными тропами все пятнадцать выйдет, но на фронте, случалось, и по сорок за день топали, а потом ещё лопатами махали, окопы рыли.
— Идёмте. Потом кричать-аукать начнём. Сейчас-то рано ещё.
— А может, они нам навстречу выбираются? — резонно заметил лейтенант.
— Погоди шуметь. — Игорь резко вскинул руку, сжав кулак.
Лейтенанта-разведчика не требовалось учить.
Оба мага застыли на тропинке. Лес надвинулся, сжал кучку людей. Тёмные ели угрюмо нависали над тропой; жёлтые пятна фонариков метались по серому мху на стволах, по еловым лапам, густым и низким.
Люди переминались с ноги на ногу — волшебники что-то учуяли, не иначе.
— Кровь, — вполголоса сказала Маша.
Ветер крадучись пробирался меж старых дерев, ступал мягко, словно вор.
— Да, кровь, — откликнулся Игорь.
Каждый маг, что бывал на фронте, на передовой сразу после боя, знал этот запах. Запах, неощутимый для остальных, даже для служебных собак. Его звали «запахом крови», хотя, конечно, это было всего лишь красивым названием. И неважно, теоретик ты или практик, этот запах ты ни с чем не спутаешь.
— Какая кро… — начал было лейтенант и тотчас осёкся, потому что Машка резко пихнула его локтем в рёбра.
Самое разумное сейчас — конечно же, повернуть и вернуться назад утром, уже не отделением, а с батальоном. Но…
Но вдруг там ещё остались живые? И что случилось — нарвались на зверя? Или на кого-то хуже зверя?
И когда ещё окажется здесь этот самый батальон?
И случатся ли при нём достаточно сильные маги?
У корней ближайшей ели вспыхнула пара тёмно-багровых глаз. Машка судорожно всхлипнула, прижимая ладонь ко рту, чтобы не взвизгнуть.
Крупная чёрная кошка медленно вышла прямо в освещённый круг, на ней мгновенно скрестились лучи фонарей. Кое-кто из милиционеров попятился, кое-кто вскинул автомат.
— Не стрелять! — гаркнул Игорь.
— Вместе. — Маша мгновенно оказалась рядом.
«Народные наговоры» — основа основ, первый курс. Веками отшлифовывалось, и до сих пор нет ничего лучше деревенских оберегов, когда сталкиваешься с такими вот лесными существами.
— Как с семи холмов да семь ручьёв бегут, как семь сосен подле них стоят, как под теми соснами да трава растёт, одна на мир, друга на покой, третья на сон, четвёрта на хлеб, пята на соль, шеста на дружка, а седьма — та на путь, путь прямой, ты хозяйке скажи, что на мир мы тут, что и путь наш прям, хлеб да соль впереди, дело дельное, дело славное, людям на прибыток, лесу на покой…
Пальцы Маши сплетались и расплетались, творя жесты-обереги, Игорь присоединился с секундной задержкой. Кошка настороженно смотрела, однако не убегала.
— А ты нас мимо тех холмов, мимо сосен тех, мимо тех ручьёв прямо проведи, как хозяйка речь вела, всё исполни, соверши!
Кошка громко мяукнула. Повернулась и неспешно затрусила вперёд.
— За ней, — вполголоса бросил Игорь. — Зла нам не хотят. Хозяйкина кошь, она дорогу показывает…
— Хозяйкина? — напряжённо спросил лейтенант. — Я думал, рысь какая… А тут чёрная, как у ведьмы сказочной!
— Тихо! — оборвала Морозова Маша, первая бросаясь следом.
Кошка вела людей споро, но без лишней спешки. Выбирала места, где не требовалось пробиваться сквозь непролазный ельник. Под ногами захлюпало.
— Не сворачивать! Не отставать! Ни шага в сторону! — на бегу скомандовал Игорь.
— Почему, товарищ маг? — вновь не удержался лейтенант Морозов. — Места хоженые. Я и по темноте выйду. Чего тут не так?
— Кошь нас не просто так ведёт, — не поворачиваясь, объяснил Игорь. — Или до хозяйки, или опасные места обводит.
— А не к потерянным? Не к людям?
Ответила Маша, не останавливаясь, пальцы её всё время сплетались и расплетались.
— Не к ним. К хозяйке. Не бывало такого, чтобы лесная нечисть напрямую бы в поисках помогала. Против их природы такое. Хорошо, если вредить не станут.
— А откуда ж знаете, товарищ маг, что сейчас за этой тва… то есть кошкой следовать надо, а не бежать отсюда сломя голову?
— Знаю. — Маша последний раз скрутила пальцы невообразимым узлом и выдохнула, распуская. Потрясла ноющими кистями. — На то мы и маги-теоретики…
— Вот именно, — поддержал Игорь. — Я ж сказал — зла нам не хотят. Такая вот нелюдь намерения прятать не умеет. И маг, при соответствующих усилиях, вполне может установить с доста… Маш, что это?
Кошка замерла в пяти шагах от них, зашипела, выгибая спину, после чего резко взяла влево, обходя далёким кругом край мшистой болотины. Оттуда, справа, из-за непроницаемых во мраке зарослей, елового мелколесья, волнами катился холод. Неощутимый для остальных в отряде, но явственный для магов. Что-то захрустело, зачавкало, забулькало — и вмиг стихло, словно поняв, что обнаружено.
— Пятнадцать по Риману, — Машка застыла в классической позе, готовая бросить защитное заклятие — «левая ступня по оси движения, правая под углом тридцать семь — сорок градусов к оси, левая рука поднята до внятного ощущения контакта с исполнимой возможностью, плечи развёрнуты, голова…»
Существовали длиннейшие теоретические обоснования именно такой позиции, и на экзамене Маша даже сумела бы повторить основные выкладки; другое дело, что так и не объяснили, почему максимум достигается именно в этом положении…
— Девятнадцать с половиной по Чикитскому, — Игорь смотрел во тьму сквозь странным образом сложенные пальцы.
— Ничего из болотного раздела…
— И из лесного тоже…
— …подобных величин давать не может. Неизвестный науке вид, не иначе, Игорёха!
Кошка яростно зашипела, возвращаясь и на сей раз подходя к Маше почти вплотную. Шерсть встала дыбом, хвост трубой, спина выгнута.
— Сердится. Нельзя останавливаться, — тотчас же сорвался с места Игорь. — Запомните место, товарищ лейтенант! Потом сюда обязательно вернёмся.
— Ч-что там такое? — Лейтенанту было страшно, и, как все смелые, через многое прошедшие люди, он терпеть не мог признаваться себе в этом.
— Не знаю! Ни в какую категорию не укладывается. Слишком силён. Но…
— Словно придавлен чем-то, — на ходу бросила Машка. — И соваться туда сейчас нельзя.
— Обойдём, как кошь показывает, — закончил Игорь.
Лейтенант поколебался, однако кивнул.
— Ничего себе, — Игорь на ходу ожесточённо чёркал что-то в книжечке, несмотря на темноту. — Нипочём здесь такого быть не могло, пятнадцать по Риману и почти двадцать по Чикитскому, оно бы тут всё болото разнесло!
— Однако вот не разнесло. — Маша не отрывала взгляда от торопящейся вперёд кошки. — Говорю ж тебе, придавило мазурика чем-то. Держит крепко.
— Лесные небось сами его боятся. Эвон как шипит да спину гнёт!
— Может, спонтанная инкапсуляция с последующим высвобождением? Что здесь могло такое закуклиться?
— Вернёмся, я тетрадки полистаю, посмотрю. Только нам всё равно пропавших прежде всего найти надо. Вдруг помогут-таки лешаки? Ведь ведёт же нас куда-то, явно — к хозяйке!
— Хозяйка, может, чего и посоветует. Слышал я уже на Одере от бывалых — когда в Белоруссии партизанили, так лесные как раз частенько выручали. В другом, правда. А заблудившихся искать — говорил же, против их природы. Сами ведь водят, с пути сбивают. Где могут, помогут, давай за это спасибо скажем.
Жуткая болотина осталась позади. Мрак сгущался, на небе — ни звёзд, ни луны. Жёлтые лучи фонарей метались по непролазным зарослям, скрещиваясь на торопящейся кошке, то и дело оглядывавшейся назад, словно стремясь удостовериться, что люди по-прежнему следуют за ней.
Маша на ходу оборачивалась, Игорь видел оскаливавшиеся на миг зубы, ощущал словно толчок в грудь, — Рыжая ставила засечки с такой ловкостью и быстротой, что оставалось только завидовать белой завистью. Причём такие, чтобы нечисть не почувствовала.
Давно следовало бы остановиться, привести в действие заклятия поиска, однако кошь и не думала замедлять движение, и Маша с Игорем не смели от неё отстать.
…Дорога кончилась на крошечной полянке, со всех сторон окружённой мелким чахлым леском, с трудом тянувшимся вверх на глухом болоте. Вела сюда единственная сухая перемычка, дальше пути не было. Морозов попробовал шестом, и жердина, пробив слабый слой мха, ухнула в глубину.
Кошка крутнулась вокруг Машиных ног, мяукнула — и исчезла, словно растворившись во тьме.
— Привела на место. — Игорь озирался по сторонам.
— И что теперь? Хозяйка выйти должна? И которая у нее хозяйка? — Лейтенант Морозов как-то не шибко уверенно поправил «ППС».
— Может, выйдет. Тогда и узнаем. Может, нет. Ясно, что привели нас сюда не просто так. Отсюда поиск и начнём. — Игорь уже возился с заплечным мешком. — Разводи костёр, Маша.
— Раскомандовался! — огрызнулась та, но беззлобно.
— Я разведу, товарищи маги, — вызвался лейтенант Морозов. — Мне сподручнее.
Костёр у бывшего разведчика занялся с первой спички, горел ярко и ровно.
— Вас, товарищ лейтенант, на магические способности никогда не проверяли? — осведомилась Маша.
— Никак нет. А что?
— Уж больно огонь хорошо горит. Такое без природного таланта редко когда сделаешь.
— Ещё как сделаешь, — отмахнулся Морозов. — У меня во взводе рядовой был, Биймингалиев, так он без всяких способностей в любой дождь костёр разжечь мог. Проверяли его, проверяли, ничего не нашли, конечно же, — а он просто чабаном был, поневоле выучишься. Не всё, товарищи чародеи, магией объяснить можно. Да и не нужно.
— Странно вы говорите, товарищ…
— Оставь, Маш. Нашли время и место.
— Верно, — вздохнула Маша. — Ну что, большой поиск? По Уварову — Решетникову? До девяноста пяти в эпицентре?
— По Курчатову. — Игорь доставал из заплечного мешка какие-то скляночки и пузырьки. — Неприкосновенный запас Иван Степаныча в дело пускаем… До ста двадцати готовься довести, Маха.
Лейтенант и милиционеры внимали в почтительном молчании. Что за «девяносто пять»? Какие «сто двадцать»? Метров, килограмм, джоулей, вольт, ампер?
— Какие будут указания, товарищи маги? — осведомился лейтенант.
— Залечь вокруг, смотреть в оба. Будет что-то хрипеть, реветь, из болота словно бы выбираться — внимания не обращать. До нас они не дотянутся, мы обереги ставим. Вот только если мшаника заметите, стрелять немедля. Ему единственному все наши преграды нипочём. Давно их не было здесь, так что вряд ли. Но если то, что там, в болотине, то ли зреет, то ли заперто, его своим магическм фоном подняло — тогда может и явиться. Он ведь как медведь-шатун. Разбуженный не ко времени — злющий и голодный, мяса ищет, не разбираясь, кабанчик или разведчик. — Игорю хотелось как-то разрядить обстановку, но вышло не очень. Морозов только челюсти сжал.
— Мшаника, так точно. А… как он выглядит-то, мшаник этот?
— Как здоровенная гора мха, — просто ответила Маша. — В полтора человеческих роста. Посредине — пасть, зубы из острых сучьев. Не смотри, что деревянные, пополам перекусит и не поморщится. Но обычные пули против него действенны. Мне лет тринадцать было, когда один к Михеевке вышел, почти на крайние дома. Тогда магов в городе не было вовсе: те двое, что жили в Карманове, с фронта не вернулись. Одна стихийная ворожейка осталась, баба Нюра. Умница была. — Маша говорила тихо и серьёзно, не глядя на разведчиков. Они с Игорем разделили склянки и теперь готовились к поиску, разбрызгивая по мху зелья, вычерчивая знаки. Игорь работал молча, а Маша продолжала тихо говорить, словно воспоминания могли отвлечь поисковую команду от жутких мыслей. — Мужики тогда его от деревни отогнали ружьями, но мшаник сильно голодный был. Засел в овраге, заболотил его. Практически отрезал деревню. Я в Михеевке у тётки гостила, племянник мой, Коля, ещё совсем маленький был, месяца три от роду. Вот баба Нюра вбегает к нам. Хвать Кольку, выбежала на крыльцо — да как даст ему по заднице, крепко, от души. И рванула с ним в сторону оврага. Тётка за ней, я следом. Оказалось, детского плача мшаник не выносит. Но раз у нас с вами младенчика не припасено, придётся стрелять, если объявится.
— И на том спасибо, — хмуро сказал лейтенант. Но рассказ Маши подействовал на него успокаивающе. Не иначе, добавила Марья к вербальному потоку немного концентрирующего заклятья — и для поиска хорошо, и нервов меньше, а силы экономить — это не Машкино. Тень паники исчезла из глаз милиционеров, сменившись решимостью — уж не слабее младенчика Коли советская милиция.
— Сергеев, Фокин — налево, ваш сектор северный. Игрунов, Копейкин — направо, вам юг. Ориентиры… — Морозов бросил взгляд на болотную зелень, — тьфу, пропасть, какие тут ориентиры. Фокин!
— Я!
— Осветительные ракеты готовь.
— Есть!
— Будем надеяться, что не понадобятся. — Лейтенант повернулся к магам. — Вы уж постарайтесь, товарищи.
— Не могу обещать. — При свете костра Игорь отмерял стеклянной пипеткой какие-то разноцветные жидкости, аккуратно раскапывая их в плоские блюдца. — Когда по Курчатову большой поиск делаем, да ещё и до ста двадцати в эпицентре — почти всегда побочные эффекты… в гости заявляются. Бдительность должна быть на высоте, товарищ лейтенант.
— Бдительность у нас всегда на высоте. — Морозов мрачно глядел, как его люди деловито окапываются, ловко орудуя малыми сапёрными лопатками. Все дружно вспомнили фронтовой опыт. На крошечном болотном пятачке много не нароешь, ячейки воду начнут сосать, но так отчего-то спокойнее, словно танковой атаки ожидаешь.
Маги не ответили. Маша пятилась, раз за разом замыкая круг с пылающим костром в центре, пальцы пляшут, губы беззвучно шевелятся. Ничего особенного на первый взгляд, а присмотришься — оторопь берёт, потому что глаза у неё — белые, мёртвые, без зрачков и радужки.
Жест. Слово. Символ. Аттрактор. Замыкание на себя магического потока. Весь арсенал накопленного предками, осмысленного теоретиками и запечатлённого в формулах.
Игорь молча взмахнул рукой — мол, начали.
Конечно, они не настоящая команда, не матёрые поисковики-сыскари, что давно сработались и чувствуют друг друга на расстоянии без слов и чтения мыслей. В паре они оказывались всего ничего, на лабораторных да разок на полевом выезде. Поэтому, конечно же, Курчатов сразу пошёл вразнос: из расставленных блюдец выплёскивалось горящее масло, фитильки трещали и загибались.
Болото зашевелилось, вскипело под зелёным одеялом мха. Заворочалось в глубине что-то большое, грозное. Но маги не останавливались. Машка металась между огней, всплескивая тонкими руками. С её губ срывалось глухое бормотание, она шипела и вскрикивала, когда незримые потоки скручивались вокруг неё. Но Игорь успевал ослабить колдовские петли, давая возможность Рыжей снова и снова призывать того, кто силился укрыться в болотной глубине, кто видел и знает всё, случившееся на здешних топях.
Однако отозвался и кое-кто ещё. Спутать было невозможно — то самое чудище с пятнадцатью по Риману и почти двадцатью по Чикитскому, оставшееся было позади. Заворочалось, застонало на пределе слуха — и на мгновение показалось, что в этом мучительном, полном голодной ненависти зове послышались обрывки слов…
Глаза Маши видели сейчас не ночное болото, не чахлый лес и бучила, а рвущуюся к поверхности фигуру. Не чудовище, нет — человеческую фигуру, словно окутанную облаком подземного пламени. И она, эта фигура, поднималась к поверхности всё выше и увереннее.
А ещё чудились Маше, что тянется следом за болотным ужасом нечто вроде пары огненных же крыльев.
Шире, шире захват, глупая! Раздвигай воронку! В эпицентре уже сто десять, самое меньшее, конус заклятия не выдержит, никакие решетниковские модификации не помогут!
Вспышка. Машкины глаза на миг ослепли, слёзы хлынули потоком — петля почти затянулась. Игорь успел лишь в самый последний момент.
Но зато она разглядела. Разглядела то, чего они все так боялись увидеть.
Мёртвые человеческие тела в болотине, невдалеке от жуткой дёргающейся огненной твари.
— Сожрала-а-а… — вырвалось у Машки.
Резкий запах нашатыря. В свете от костра — лицо Игоря, губа закушена.
— Ох, Рыжая…
— А ты… испугался, что ли?.. Что я тебе, барышня? Нашла я, вот чего.
Какое-то время ушло, чтобы прийти в себя. Лейтенант Морозов и его люди выслушали известие в мрачном молчании.
— Вытаскивать надо, — закончила Маша.
— Вытаскивать?! Вы, товарищ маг, сами ж нам говорили, мол, не подходить ни на шаг!
— Это когда мы мимо шли, — пришёл на помощь Игорь. — Нельзя их там оставлять, даже до утра, если у твари пятнадцать по Риману.
— Чего «пятнадцать»? По какому Риману? — не выдержав, огрызнулся лейтенант. — И что такого страшного случится? Они ведь уже мёртвые!
— В том-то и дело, — ответила Маша таким замогильным голосом, что Морозову вдруг совершенно расхотелось спорить. Правда, ненадолго.
— Велика вероятность спонтанной денекротизации, — буркнул лейтенанту Игорь. — При такой-то локальной напряжённости…
Кто-то из милиционеров сдавленно прошипел сквозь зубы пару крепких слов. Лезть прямо в пасть болотной твари не хотелось никому.
— Так если опасно, надо в город вернуться и сапёрную команду вызвать. — Лейтенант оправился и, скрипнув зубами, упрямо настаивал на своём, не желая подвергать опасности своих молодцов. — Заминировать всё тут, да и…
— Повезло вам, лейтенант, — теперь нахмурился и Игорь. — Повезло, коль в войну ни разу не пробовали «заминировать» бестию с хотя бы десяткой римановской, не говоря уж о пятнадцати.
— А что? Мина есть мина. Тротил, он и в Африке тротил.
— Интересно, зачем тогда маги, если «тротил, он и в Африке»? — ядовито спросила у лейтенанта Маша. — Не получится ничего, товарищ Морозов. Только людей губить. Этот болотник твой тротил сожрёт и только облизнётся. Ему и снаряды, и бомбы — всё нипочём.
— Предел Корсакова, — вставил Игорь. — Десять целых и семьдесят четыре сотых по Риману.
— Ага. А когда пятнадцать, да ещё и девятнадцать с половиной по Чикитскому, что, в частности, показывает и вероятность стихийной денекротизации и анекротических явлений на свежих трупах, то ясно даже и ежу, что тела надо вытаскивать немедленно.
— Как? — не сдавался лейтенант.
— Кошками. Крючьями, — пожал плечами Игорь. — Вы, лейтенант, разведвзводом командовали, неужто я вас учить должен?
— Без команды я людей под такое не подведу. — Морозов упрямо нагнул голову.
— Мы с товарищем Угаровой — оба старшие лейтенанты, между прочим. — Глаза у Игоря блестели зло и упрямо. — Показать удостоверение?
— Не тебе мне приказы отдавать, — не опустил взгляда Морозов. — Доложу, куда следует, там решат. Игнатьев! Разворачивай рацию.
— Куда радировать собрались, м-м? — поинтересовалась Машка, словно невзначай оказавшись рядом с лейтенантом, прищурилась, сердито ли, игриво, не разобрать.
— Тебе не доложился! — рявкнул тот, совсем забыв былую почтительность. — Фокин! Ко мне!
Маша прицокнула языком.
— Трщ лейтенант? — подскочил рослый боец.
— Н-ничего, — с трудом открывая рот, вдруг ответил Морозов. — Не надо… докладывать. Выполняем… указание… товарища Угаровой…
Фокин, широкий в плечах, способный, наверное, поднять Машку одной рукой, вдруг тоже запнулся, взгляд его затуманился — на милиционера очень-очень пристально глядел Игорь.
Остальные бойцы, напрягшиеся было — кое-кто даже направил на магов оружие, — облегчённо завздыхали.
— Так-то оно лучше, — буркнул Игорь. Пот на его висках блестел россыпью, алой от пламени костра.
Маша ничего не ответила, только потянула воротничок, словно задыхалась.
Возвращались медленно, осторожно. Морозов тем не менее оправлялся — шагал всё увереннее и вопросов больше не задавал. Кое-кто из его людей с некоторым подозрением поглядывал на магов, но, наверное, никто из них не верил, что их лейтенанта может вот так влёгкую взять какая-то рыжая девчонка.
Откуда ни возьмись снова появилась кошка. На сей раз она даже мяукнула, почти приветливо, в упор глядя на Машу совсем не по-кошачьи красными глазами.
Болотина тем временем совсем успокоилась. Мрак сгустился, став почти чернильным.
— Как тут чего доставать? Не видно ж ни зги… — пробурчал Морозов, вновь становясь прежним. — Фокин, давай ракеты. Видишь, пригодились. Игрунов, берись за костёр. Товарищи маги, вы сказали, что тросы с кошками понадобятся?
Игорь кивнул.
— Мы поможем тянуть. Одной кошкой тут не справишься.
— Хорошо ещё, что недалеко от тропы, — подала голос Маша. — Игорёха, держи этого чудла. Я тела нащупаю. Эх, эх, пошли, что называется, по грибы…
— А остальные-то где? — мрачно осведомился лейтенант. — Не показал ваш поиск?
Игорь покачал головой.
— Если этих двоих вытащим — то и на след остальных выйдем, товарищ Морозов. Это уже куда проще, чем большой поиск, да ещё с таким чудом-юдом под боком.
— Здесь, — Маша зажмурилась, ткнув пальцем в чёрное блестящее окно воды среди вспухших, словно нарывы, моховых кочек. — Забрасывайте кошки. Игорёна, наводи. Я её держать стану.
— Её? — удивился Игорь.
— Это… она, — почему-то без тени сомнения, но чуть смущённо отозвалась Маша. — Я почувствовала.
Разведённый умелыми руками бывших армейских разведчиков костёр ярко пылал, горели специальные факелы — даже они нашлись в хозяйстве у рачительного Ивана Степановича Скворцова, непонятно, по каким фондам выбитые, по каким лимитам проведённые…
Теперь тела Маша видела как никогда отчётливо. Двое мужчин. Н-да, не иначе как баб до последнего прикрывали… Фронтовики небось…
Сверху спускались якоря-кошки, светились мягко-янтарно. Игорь работал филигранно. Именно наводил, аккуратно заводя лапы якорей куда следует.
А где ж чудовище-то? Не померещились же им пятнадцать по Риману и почти двадцать по Чикитскому?
«Не буди лихо, пока спит тихо», — успела она подумать, прежде чем перед глазами вспыхнуло новое солнце — магический удар был нанесён мастерски, по всем правилам. И тянул самое меньшее на десятку по всё тому же Риману. Чистая сила, без каких-либо изысков. То, что как раз и учили отбивать, что она впервые — по наитию — сделала ещё на фронте, как раз в Померании, когда вокруг всё рвалось и горело, а немцы шли в своё последнее, самое отчаянное контрнаступление.
Среди болотной тьмы и мглы, в глубине, под слоем застывшей воды, подо мхом, под кочками и корягами, под корнями низких сосёнок — шевельнулась, ожила и оконтурилась призрачным огнём человеческая фигура. Развела руки в стороны, оттолкнулась от дна и упрямо, неудержимо полезла вверх, словно отвечая на зов.
«Мама-мамочка, я ж её не удержу, — вдруг с ужасом поняла Маша. — Пятнадцать по Риману, во всей красе. Игорёха, чёрт, давай уж, тяните скорее, пока она не выбралась!»
Второй удар Машка уже не отбила — еле-еле отвела в сторону, краем сознания ощутив, как где-то там, среди болот, из чёрной воды, размётывая мох, коряги и кочки, к ночному небу рванулся столб испепеляющего пламени.
Сжалась, лихорадочно повторяя формулы, выстраивая защиту, хотя уже понимала — зря надеялась на свои восемнадцать, талант — талантом, а выучки маловато, опыта, пятнадцать по Риману ей не сдержать.
Но невесть откуда и невесть от кого вдруг подоспела подмога. На незримый огонь словно вмиг накинули узду, смиряя и поворачивая его поток. Маша на мгновение даже увидела тонкую серебристую нить, опутавшую бьющуюся под слоем мха фигуру. Вторую нить, третью. Такую нить Марии всего раз или два удалось самой выбросить. Один раз — всё там же, в Померании, а второй — на зачёте. Хотелось тогда перед Арнольдычем похвастаться. Эх и разозлился он. Оказалось, не метод это для советского мага. За подобные ниточки в такие места попасть можно… Неужто кто из фрицев неупокоенных помогает, из тех, кто в здешних болотах сгинул? Не похоже. Нити скрутили болотное страшилище крепко, но бережно. Убивать не хотели, только удержать.
Помогли — но кто? Не Игорь, это ясно — тот сейчас изо всех сил тянул из трясины оба тела.
Транс прервался. Она вновь стояла на тропе — хорошо, не опозорилась, не пришлось нашатырь нюхать. Дыхание срывалось, в глазах плавали, пульсируя, красные круги, спина вся вымокла, хоть рубашку выжимай.
Но зато на тропе, на краю болота, лежало рядом два тела. Над ними склонились Игорь и лейтенант.
— Нашли? — выдавила Маша.
— Нашли, — мрачно подтвердил Игорь, выпрямляясь и охлопывая себя по карманам. — Да только не тех.
— К-как не тех?
Маша на негнущихся ногах двинулась в сторону страшной находки. Тела были старые, не вчерашние, хоть болото и не дало времени и тлению поработать над ними. На одном мертвеце была тёмная от болотной жижи, порванная в нескольких местах голубая когда-то соколка. В прореху выпала хитрого плетения цепочка. Игорь поддел её кончиком перочинного ножа. Вытянул. На толстой цепочке болтался жестяной кругляш медальона, а рядом — перекрученное серебряное колечко, словно висело ещё что-то на груди мага, но сорвал его страшный противник. Даже — если приглядеться — заметен ожог на груди. Игорь осторожно заглянул за ворот второму мертвецу.
— Это маги, Маха. С жетонами, со смертными медальонами. Офицеры. Действующая армия… или милиция, пока не знаем. Ваши, лейтенант? — Он обернулся к Морозову. — Откуда они тут взялись?
— Не милиция это и не армия, — ответил глухо лейтенант. — Советские воины не стали бы бежать от опасности.
Он поддел сапогом одно тело, перевернул на живот.
Маша взглянула на трупы одним глазом, и её тотчас замутило. Замутило, хотя на фронте, казалось, навидалась всякого.
Спина у мёртвого мага была разворочена, наружу торчали обугленные осколки рёбер, словно кто-то садистски выламывал каждое из них.
— Михаил Мишарин. Владимир Мрынник. Личные номера, — Игорь держал в горсти медальоны. Оба светились тускло-янтарным светом, послушно ответив на прикосновение мага.
— Откуда они тут взялись? — беспомощно выдохнул Морозов.
— Это у тебя, лейтенант, лучше спросить, — бросил Игорь. — Самое большее — три недели прошло, ну, может, четыре, учитывая магию. Кто они? Откуда? Наши, кармановские, местные — или приезжие? А, лейтенант? Ты охраной в горисполкоме командуешь, через тебя все книги посещений проходят — были такие?
— Что пристал? — отвернулся Морозов, сердито сплюнул. — Никогда я этих молодчиков не видел. А кармановские, нет ли — не знаю. Город всё-таки, не деревня. Да и не здешний я, назначили полгода назад.
— Значит, живы наши-то? — подал голос один из бойцов, Фокин.
— Скорее всего, — кивнул Игорь. — Тела вынести надо, деваться некуда. А потом ещё… смотри, Маш, — он склонился над трупом.
Преодолевая дурноту, Маша вгляделась.
Веко покойника чуть заметно подёргивалось.
— Денекротизация в чистом виде. Уже началась, — прокомментировал Игорь. — Понимаешь, что делать надо?
Маша понимала. Недоожившие трупы нести в город, там, в морге, в особой комнате, проводить долгий, нудный, грязный и опасный ритуал. А потом хоронить — в бетонном гробу, потому что бывали случаи спонтанного денекроза уже очищенных, казалось бы, лучшими специалистами трупов.
А ещё это означало, что, по всем писаным инструкциям и по неписаным, но не менее жёстким законам сообщества магов, своих погибших надо было выносить немедленно, потому что их смерть могла обернуться куда большей бедой, чем, к примеру, неразыскание тех шестерых бедолаг, из-за которых всё и началось.
— Надо возвращаться, — выдохнул Игорь, вставая. Как показалось Маше — с отвращением к себе. — Мёртвых… обиходить. Доложить куда следует…
Доложить куда следует они и впрямь были обязаны. Отделения МГБ в Карманове не было, докладывать надлежало напрямую в область.
— Маш… Давай последний заход, а? Хоть бы только на «мёртвый-живой», без привязки к местности?
— Недопоиск…
— Ну да. Чтоб не с пустыми руками домой. И родне сказать, мол, живы, знаем точно.
— Давай. — Рыжая тряхнула волосами.
…И вновь им помогли. Болотная тварь дёрнулась раз, другой, почуяв творимое рядом чародейство, хоть и куда слабее, чем поиск по Курчатову, — и замерла, придавленная, словно бетонной плитой, чьим-то сильным и сложным колдовством. Сплетено было так тонко, что Игорь, похоже, так ничего и не заметил.
А люди ещё оставались живы. Заклятие отвечало на вопрос ясно и недвусмысленно.
— Хоть тут всё удалось, да, Маш?
— Угу. И не так далеко. До утра протянут. Во всяком случае, от жажды не умрут, хотя здешнюю воду пить… — Она покачала головой.
— Ничего, тут-то базовый курс наш и пригодится.
Бойцы лейтенанта Морозова тем временем сноровисто уложили тела погибших на носилки, благодаря усилиям Игоря не замечая, что у одного всё отчётливее дёргается веко, а второй уже приметно подёргивает указательным пальцем, и вся процессия двинулась прочь из недоброго леса.
Игорь шёл впереди, отыскивая путь по магическим меткам, сосредоточенный и суровый. Но где ему было почувствовать; а вот Машка никак не могла избавиться от ощущения, будто ей пристально смотрят в спину, словно решая, друг она или враг.
В горисполкоме, конечно же, никто не спал.
Иван Степанович Скворцов выскочил к ним навстречу — вместе с ещё несколькими незнакомыми в армейской и милицейской форме. Носилки с мертвецами тут же подхватили, загружая в невесть откуда взявшийся фургон: окошки в кузове закрашены белым. Милицейский чин с каменным лицом и погонами капитана подступил к вытянувшемуся по стойке «смирно» Морозову, что-то негромко, но очень жёстко бросил.
— Давайте за мной, — махнул рукою Скворцов ребятам.
— А… как же мёртвые…
— Успеете. Если надо, вам всё скажут и вызовут куда следует. — Деревяшка цокала по мраморным ступеням. — Рассказывайте пока всё по порядку: что там случилось, чего и как.
Маша с Игорем переглянулись. В тихом Карманове творилось что-то совершенно непонятное. Двое магов. Настоящих, с офицерскими жетонами, и Игорь готов был поклясться, что обе фамилии ему хоть и смутно, но знакомы.
— Садитесь. — Скворцов бухнул на стол три стакана с дымящимся чаем, придвинул тарелку с колбасой, явно из кооперативного ларька. «По сорок семь рублей кило», — машинально отметила Маша. — Не нашли наших-то, значит?
Игорь покачал головой.
— Но знаем, что живы. А точно определить не смогли, потому что…
— Иван Степанович! — вдруг перебила Маша. — Товарищ Скворцов! Мы тут… — она замолчала, набираясь смелости, — столкнулись кое с чем.
Председатель собирался было придвинуть Маше чай, но остановился, так и не коснувшись стакана.
— С чем? — ровным голосом переспросил он.
— Там, на болоте… Мы видели то, что убило магов, — выпалила Маша, так и впившись взглядом в лицо председателя: знает или нет.
— И что это? — неторопливо размешивая в стакане сахар, спросил Скворцов. Но сахарная заверть дёрнулась. Игорь бросил взгляд на побелевшие от напряжения пальцы председателя, сжавшие ложечку. «Молодец Марья, — подумал он про себя. — В точку, видно, попала. Что-то ему известно. Может, и не всё, но уж всяко больше, чем двум свежеиспеченным магам».
— Может, вы знаете, Иван Степаныч, — пошла ва-банк Машка, — что тут на болоте делается? Такое ни в одном определителе не найти! Никакая нечисть лесная или болотная под описание не подходит!
Ложечка в руке председателя мерно позвякивала. Он всё мешал и мешал свой чай, мешал и никак не мог остановиться.
— Вы… это самое… которое не из определителей… сами видели? Как выглядит-то?
— Мы… — начал было Игорь, намерившись рубануть прямо, без лишних слов, но Рыжая пнула его под столом, и он осёкся.
— Как выглядит? — Маша с прищуром смотрела на подобравшегося, напряжённого Скворцова. — На человека похоже, только… с крыльями, — вдруг добавила она по наитию.
Разумеется, о том, что существо выглядело так в диапазоне, доступном магическому зрению, товарищ Угарова умолчала. Игорь смолчал тоже, вторично получив по голени.
— Как человек? — растерялся Скворцов. — С крыльями? О боже мой… — вырвалось у него совсем недостойное твердокаменного коммуниста и бывшего красного командира, «проклятых попов» шашкой рубавшего.
— Как человек, — кивнула Маша. — С крыльями. Вы про это ничего не знаете, а, Иван Степанович?
Скворцов не ответил. Сидел, играя желваками на скулах и сжимая подстаканник.
— Что там на болоте? Кто двух магов-офицеров задрал и бросил? Не сожрал, как нечисти такого рода положено, а оставил. А, Иван Степанович? — Машка чувствовала, как закипает внутри злость. Пережитое давало о себе знать. Пальцы дрожали, живот свело. Знал Скворцов. Знал и смолчал. Да ещё и на болото отправил. А если бы она удара не сумела б отвести? Вырвала бы тварь им рёбра…
— Вы знали, что те двое магов в болота пошли, Иван Степанович?
Врать Скворцов умел плохо.
— Да откуда ж мне знать-то? Я простой исполкомовец, мне госбезопасность или, там, милиция не докладывают. Только если чего-то от города нужно, стены в отделении побелить или там… Я их лично никуда не посылал, начальник горотдела капитан Мальцев — вы его на дворе видели — тоже. — Председатель пожевал губами, собираясь с мыслями: — И вообще, дорогие мои…
— Вспомнил, — неожиданно проговорил Игорь. — Всё припоминал там, на болоте, отчего мне маги эти кажутся смутно знакомыми… И вспомнил сейчас: одного, Михаила, Виктор Арнольдович упоминал как-то, когда я его про аспирантуру спросил. Мол, талантливый маг места дожидается. Да, не для себя спросил, тебе. Мне-то куда… — отмахнулся он, заметив удивлённый Машкин взгляд, и продолжил: — И второго потом вспомнил, Владимира Мрынника. Фамилия смешная. С нашего факультета он, предвоенного выпуска. Сдвоенного, когда разом два последних курса выпускались. Я про них в многотиражке читал, когда к пятилетию Победы списки составляли, мол, ребята «Т-факультета» на фронтах Великой Отечественной. Маг-теоретик предотвращает диверсию… Видно, не первый раз вы магов в Карманов просили у института. Вы не только знали, что они прибыли в Карманов, — вы запрос посылали. Сперва на этих двоих, теперь вот на нас…
— Не просил… — оборвал его Скворцов. — Этих… не запрашивал. Сами прибыли, замеры какие-то делать. Сказали, посмотреть, не осталось ли с войны чего магического, опасного для мирного населения. Мне ведь не докладываются особо. Позвонили насчёт них из Москвы. Я встретил, до болота проводил. И помощь предлагал, так все гордые, корочками новыми трясут…
Игорь, собравшийся уже спросить, кто звонил и кем были подписаны сопроводительные документы, при этих словах потупился, вспомнил, как обидело его в первый день небрежное отношение молоденького милиционера к удостоверению мага.
— Значит, пошли на замеры, а наткнулись на что-то другое… — задумчиво проговорила Маша. — На что-то или на кого-то… Но вы ведь не знали этого, да? Признайте, надеялись вы, что мы тела отыщем, потому и снабдили так щедро из своего запаса. Видно, и правда, непростое дело, раз сразу нам не доверились, за бумажки посадили. Ждали удобного случая? А тут как раз грибники пропавшие подвернулись. Каждый год кто-нибудь да заплутает, не ново это для Карманова, но раньше магов на болото не посылали искать… Так что там может быть, Иван Степанович? Что вырвало рёбра двум талантливым сильным магам и едва не дотянулось до нас? Если и не знаете точно, хоть догадками поделитесь.
Председатель ссутулился, понизил голос, так что магам пришлось невольно придвинуться ближе, чтобы расслышать его слова:
— Понимаешь, Мария, тут такие обстоятельства, что всего не скажешь. Просто не могу сказать. Дело выходит сложное и не кармановского масштаба. Понимать должны, что есть вещи, о которых нам с вами лучше и не думать. Не нашего ума дела.
— Не нашего ума? — Машка едва не подскочила, ярость сдавила горло. — Куда уж нам. На болото к дряни какой-то послать — можно. Авось не задерёт. Но знать не положено. Вдруг да поймём.
— Маш, зря ты так, — начал было Игорь, — у Иван Степаныча приказ… наверное.
Скворцов молчал.
— Приказ? — набросилась Машка на Игоря. — Если бы приказ, наверху бы знали. Магов бы не прислали парой. Дивизия бы уже стояла…
— Молодец, — мрачно и зло сказал Скворцов. И замолчал.
— Значит, не расскажете? — проговорила Маша. Скворцов опустил глаза, но отрицательно качнул головой:
— Не могу, Марья, хоть режь. Секретное дело. Вы ж фронтовики, понимать должны, что я тут по рукам и ногам связан.
— Не можете, понимаю. Но поутру надо снова будет туда идти, — глядя искоса, закинула удочку Маша. — Те шестеро — они ведь где-то там, на болотах. Живые. Вытаскивать надо. Нарвутся милиционеры на это чудо… А вдруг там оно и не одно?
Скворцов пожал плечами, мол, сами знаете.
— В Москву сообщать надо, не иначе, — впившись взглядом в лицо председателя, сказал Игорь.
— Вы насчёт Москвы не думайте. Я ж всё-таки покамест председатель. Сообщу, кому следует. А вот пропавших в лесу найти — наша с вами первая задача.
Машка и Игорь, уже смирившиеся было с тем, что тайна так и останется тайной — с приказом не поспоришь, — с удивлением увидели, как бегают глаза председателя, как побелело его лицо при слове «Москва».
— Недоговариваете вы, товарищ председатель, — Игорь строго воззрился на смешавшегося Ивана Степановича. Умел Игорёха в свои годы быть, когда нужно, и суровым, и грозным, и про моральный долг человека и коммуниста напомнить. — Людей под угрозу ставите. Если в болотах такое сидит, и вы про это знали, обязаны были колючей проволокой всё оплести, чтобы и близко б никто не сунулся!
— Будешь ты меня, сопляк, учить, как о людях думать! Стыдить будешь? — прорычал Скворцов и добавил чуть теплее: — Или, может, ты, Маша? Вот такую тебя на руках нянчил. А теперь подросла Машура — и показания с меня снимать будет.
— Может, и буду! — Маша гневно сверкнула глазами. Тяжёлый, каменный взгляд словно ударил председателя. Тот чуть подался в сторону, переступил — чиркнул по полу под столом протез. — Меня партия не для того учила, чтобы я на безобразия глаза закрывала! Жалобы всюду писать стану, так и знайте,
— Должен узнать, как же! — взорвался председатель, вдруг вскакивая. Деревяшка яростно стукнула по ни в чём не повинному полу. Стаканом Иван Степанович грохнул об стол, чай выплеснулся на зелёное сукно. — Вот и пусть узнает! А обкомом ты меня, Угарова, не пугай. Ни в тридцать третьем, ни в тридцать седьмом, ни даже в сорок первом труса не праздновал, так что и теперь штаны не намочу. Больше «вышки» не дадут, дальше Колымы не отправят.
— Зря вы так, Иван Степанович, — постарался примирить всех Игорь. — Раз уж мы здесь, это уже «нашего ума дело». И вы правда… сказали б нам, как есть. О том, чем тут дело пахнет, мы потом с вами потолкуем. А заблудившихся всё равно искать надо, есть на болотах чудовище, нет ли. А поскольку оно там есть и двоих магов убило — надо искать как можно скорее. Прямо с утра, по свету. Только мы теперь с Ма… с товарищем Угаровой вдвоём пойдём. Нам автоматчики ни к чему.
— Ага, ни к чему, — кажется, Скворцов тоже искал возможности отступить, не теряя лица перед дерзкой рыжей девчонкой. — А если они ранены? Если идти не смогут? Если помощь срочно оказать потребуется? Или вы, как в «пределах базового курса», сумеете?
— Если надо, то сумеем, — Игорь не отвёл взгляд.
— Нет уж, — отмахнулся председатель. — Морозов вам тогда не помешал и теперь не помешает. А про магов этих — забудьте, как коммунистов прошу. Вы, что смогли, сделали. Теперь они не будут «без вести пропавшими» числиться.
— С ними поработать нужно. Там процессы… — вспомнила Маша подрагивающее веко мертвеца.
— Их кремировали уже, чтобы… в общем, во избежание. Отвезут родне пепел, всё одно, что цинковый гроб — глядеть не на что, зато похоронят по-человечески, семьи пенсии получат за утрату кормильца…
Маша вдруг приподнялась, в упор глядя на Скворцова и быстро складывая пальцы рук в странные фигуры. В просторном кабинете вдруг ощутимо запахло озоном.
— Э-э, Угарова! — предгорисполкома вдруг разом покрылся по́том. — Ты мне это брось! Ты что ж удумала, на меня, ответработника, со своей магией лезть?! Не знаешь, что за такое бывает?
— А меня тоже дальше Колымы не пошлют. — Машка от досады закусила губу. — Защита у вас хороша, а вот врёте вы, гражданин председатель, неумело. Вас даже на детский утренник Бабу-ягу играть бы не взяли. Вот и нам вы лжёте почём зря, за кресло боитесь, хоть и пыжитесь тут, хоть и храбритесь. Ладно, гражданин Скворцов, мы с товарищем Матюшиным уходим уже. Разговаривать с нами, сказать, как оно по правде было, вы не хотите. Что ж… на поиски мы всё равно пойдём.
Рыжая хотела сказать ещё что-то. Гнев так и клокотал в ней. Скворцов смотрел на них со странным выражением лица, в котором угадывались жалость, досада и… страх. Не за председательское место, даже не за жизнь боялся Скворцов. За что? И, главное, кого? Игорю вспомнилось бледное лицо старика Верховенского, нехорошая его улыбка — «к декану вашему за помощью и содействием» — и презрительное превосходство во взгляде выцветших глаз. Он схватил Машу за руку, сжал так, что она ойкнула и, выдернув ладонь из железной хватки Игоря, потёрла побелевшие пальцы.
— Не сердитесь, Иван Степанович, — Игорь примирительно развёл руками. — Но история и впрямь странная донельзя. Если секреты какие здесь есть, государственные, о которых и в столичных верхах не всем знать положено, — так ведь мы все, маги-выпускники, не просто гражданские специалисты, но и офицеры. И вместо паспортов у нас — офицерское удостоверение личности. И допуск на каждого из нас оформляли. Нам-то сказать вы всё можете. А, Иван Степанович?
На Скворцова было жалко смотреть. Председатель как-то враз сник, осунулся и постарел на добрый десяток лет. Сложись иначе, не стали бы они так мучить старика, всё-таки свой человек. Сколько лет всему Карманову поддержка и защита. Но тут — не о Карманове речь. Не только о Карманове.
— Эх, ребятки… Маша, не сверкай на меня глазами. Одно дело делаем, нам с вами тут ругаться не с руки. Не по-советски это, не по-коммунистически. Что в болотах у меня какие-то дурные дела творятся, я знал. Нет, люди до сих пор не пропадали. Грибники стали те места стороной обходить. Лешие опять же совсем с ума спрыгнули, по сараям в деревнях весной находят. Слыханное ли дело, чтобы лешак в дом лез.
— Мы такого ничего не слышали, — с сомнением протянул Игорь.
— Не успели просто… — Скворцов глядел в пол. — Опять же, бабий трёп — в него и в самом Карманове не все верили. Пошло это, дорогие мои, ещё с войны, с осени сорок первого. Вы вот знали, например, что товарищ Потёмкин, Виктор Арнольдович, был здесь в те дни, когда немцы к Карманову подступали? По глазам вижу — нет. Не знали… Бой тут был жаркий, только нам не видимый. Кто там сражался, как — врать не стану. Только остановили тогда фрицев на дальних подступах, такого шороху нагнали, что на нас они уже не полезли. Арнольдыч, помню, тогда вернулся, лица нет, сам чернее тучи.
Маша с Игорем все обратились в слух. Иван Степаныч тяжело сгорбился, подпёр ладонью голову, словно не осталось сил держать, и говорил негромко, хрипловато, обращаясь главным образом к зелёному сукну стола, потемневшему от разлитого чая.
— Я ж его давным-давно знаю, Витю… С восемнадцатого года, когда в одном эскадроне оказались… беляков вместе крошили… Лихо он воевал, ничего не боялся — ни пули, ни снаряда, ни заклятья… Хоть и крутенёк был, ох, крутенёк! Сабелькой любил помахать, после боя-то… По тем-то временам, пока Лев Давидович, главком тогдашний, в силах оставался, с рук не только что сходило, а и хвалили, и в пример ставили, и ордена вешали… Это сейчас по головке б не погладили, а если по правде — так и к стенке могли поставить… за эксцессы, как говорится, хе-хе…
Только вот не шибко задержался у нас Виктор Арнольдыч-то, приятель мой… Заметили его дар, в Москву с фронта отозвали. Институт окончил, потом Академию и в гору пошёл. Он — в гору, а я… в госпиталь, там ногу отрезали, и хорошо ещё, что только по колено. Ну, а потом уж сюда. Опять же другу Вите спасибо — хоть и молод был, а уже его отличали. Замолвил словечко… Что ж, говорю себе, товарищ коммунист Скворцов, будешь бороться за счастье трудового народа теперь тут, в родном Карманове. Кто ж мог подумать, что до нового нэпа доживём, мы, старые революционеры?! Впрочем, не про то я… про сорок первый речь…
Так вот, вернулся тогда Виктор сам не свой, снега белее, словно мальчик-кадет, впервые мёртвого увидевший. Трясло его всего, лицо до кости, почитай, сожжено, вместо бедра — кровавая каша, осколки костей торчат. Уж не знаю, как выдержал, как добрался — крепка, видать, его магия, не зря и генералом сделался, и профессором, и деканом… Вернулся и говорит, мол, Иван, немцев мы остановили, но ценой такой, что лучше бы про неё никому и не знать. Вот тут я прежнего Витю и вспомнил, красного кавалериста… Что-то знакомое проглянуло, хотя с другой стороны, конечно. Сделал он там что-то такое… за пределом, за чертой, словно двадцать лет назад, в Гражданскую, когда белую сволочь к Новороссийску гнали… Только тогда он лишь ухмылялся да саблю вытирал, а теперь словно ума лишился. «Ты, Иван, только не говори никому. А то и мне несдобровать, и тебе». Я ему: «А меня-то ты чего приплетаешь?» А он мне: «Твой городок, тебе ещё небось и орден повесят за героическую оборону, а мне теперь с таким жить, что лучше тебе, простой душе, о том и не задумываться». А у самого на глазах слёзы стоят.
Игорю и Маше казалось — весь мир сейчас исчез, остался только этот стол под зелёным сукном, дурацкий казённый графин с треснувшей пробкой да пятно от пролитого чая, — а над ними хрипло выкашливает, выворачивает наизнанку душу человек, молчавший целый десяток лет. И о чём молчавший!
— Короче, сказал Виктор, товарищ-полковник Потёмкин, — генерала-то ему уж много после дали, — что полегли в наших болотах самые лучшие маги, те, на кого столько надежд было, на кого впору молиться. Нас защищали. Защитить не смогли, только задержали зло. Запечатали, и для того, чтобы это зло остановить, пришлось такую магию в ход пустить, что, узнай о ней в Москве, Колыма курортом покажется. Осталась смертоносная колдовская дрянь там, на болоте: ни убрать, ни убить, ни усыпить. Мол, у немцев сильные маги там оказались. В общем, запечатал болото Витя, а мне сказал: ежели что случится — дать знать. Я ему: «О чём ты, какое «дам знать», война же!» А он усмехнулся только — помирать буду, ту усмешку вспомню, трупы ходячие веселее да живее усмехались — и говорит: ничего, мол, ты мне только напиши, вот номер полевой почты, а дальше письмо меня быстро найдёт. И сам приглядывать буду, говорит. За то, что я отныне погибшим должен, мне век не расплатиться.
Долго так оно всё и было. Немцев от Карманова отбросили, потом фронт встал, потом фрицы на Сталинград попёрли… Но то уже далеко от нас было. Жизнь своим чередом пошла, хоть и военным. Ну да нам не привыкать. Сперва-то я болота того боялся как огня, а потом смотрю — ничего там такого не делается, тишь да гладь, ну и стал забывать о нём. Других забот хватало. Шутка ли, вся война прошла — а ничего этакого у нас не приключилось. Я уж подумывать стал, не ошибся ли друг Виктор Арнольдыч, ведь столько лет минуло… Ан нет, не ошибся, чертяка, всё верно сказал. Слухи поползли… нехорошие. Но до поры до времени одни только слухи. Люди не пропадали, зла никакого не творилось, а в лесах у нас каких только чудес после войны не водилось. Даже некрофаги. Мелочи всё, ерунда сущая. Грибники, охотники жаловались, что даже самым бывалым мужикам внезапно так страшно становится на том болоте, что хоть беги. Потом ребята по весне в овине лешачка поймали, и кумушки раскудахтались, что не к добру, что-то из лесу нечисть мелкую гонит.
В общем, когда слухи стали уже и до меня добираться, позвонил я. Было у нас условлено, как весть подавать, ежели что… Он пообещал «человечков послать». Вот и послал. — Скворцов с горечью кивнул на окно, где давно воцарилась ночная тишь; спецмашина с двумя трупами давно уехала. — Они ушли и не вернулись. Сам я, старый дурак, беду привёл. Горе-то — лешие в деревне, грибники напуганные, что сунулся?! Два колдуна погибших — это уже беда. Оказалось, один из магов этих… МГБ его смертью заинтересовалось: приезжали сюда, спрашивали. Только следов никаких не осталось. Приехали они рано, на глаза никому не попались, сразу в лес отправились, там и пропали. Известно: взяли билет на поезд, что через Карманов идёт. А вещи их я тогда сам в Москву отвёз. Кремируют их — и уж никакой некромант ничего не выпытает у мёртвых. А вот у живых… Если узнают, где вы магов нашли, будут всё вокруг Карманова с лупой, с микроскопом разглядывать. Кто знает, что выйти может, если наткнутся на ту памятку с сорок первого года. Так я Вите и сказал, а он вот как ответил — вас прислал. — Председатель хрипло прокашлялся, залпом опрокинул в рот остывший чай. — Не знаю, почему. Видно, доверяет крепко. Знает, что разберётесь и не побежите докладывать… куда следует. На вас одна надежда. Я ведь не о себе. Родной дом, семьи свои защитить прошу. Ведь не чужие вы здесь. И Витя в вас не на пустом месте так верит…
В голосе председателя слышалась такая мольба, такая горечь и отчаяние, что Игорь покраснел и опустил глаза. Стыдно стало за старого фронтовика.
Маша зябко повела плечами. Чем-то жутким повеяло от рассказа председателя, жутким и замогильным — нет, не денекротизированными трупами, чем-то иным, ещё страшнее.
— И-иван Степанович… — Игорь тоже откашлялся, собираясь с мыслями. — Дело, конечно, непростое, но мы…
— «Козлик» мой внизу стоит, он вас и отвезёт по домам, — Скворцов тяжело поднялся, приволакивая протез. Скррр… скрррр… не слыхать больше бодрого постукивания. — Думайте. Я тут бессилен. Всё, что знал, выложил. Может, не зря верит в вас Потёмкин.
— Мы сперва в морг заедем. Мало одной кремации, чтобы мага упокоить, надо и другие оболочки разрушить и тонкое тело освободить. А завтра с утра пораньше грибников пойдём искать. Там, на болоте, и подумаем. В лесу всегда лучше думается, — тщательно выбирая слова, ответила Маша.
— Запретить не могу, — уныло сказал председатель. — И посылать тоже не могу. Сами решайте. Может, сумеете без шума управиться: у вас сила и знания, Арнольдыч хорошо натаскивает, а у меня — запасы кое-какие есть. В случае чего — могу и за ниточки нужные потянуть…
— Мы пойдём, — повторила Маша. — Только Виктору Арнольдовичу сообщить надо. Раз уж знаем теперь, что к чему, может, и он с нами по душам поговорит. Да хоть бы объяснил, почему сам до сих пор с этим не разобрался. У него же силища не в пример больше нашей.
— Сравнила, матушка, — пробормотал председатель. — За таким магом, как Виктор, — пригляд особый. А тут, сама видишь, дело непростое… Даже мимо города будет проезжать — тотчас два и два в МГБ сложат, тут же вспомнят магов, что уехали на кармановском поезде и сгинули. А тут издали, видно, не рассчитаешь. Я ему и замеры делал — есть кое-что из оборудования, что уж скрывать, скопидом я по этой части. Что с войны осталось, всё сберёг. Оказалось, в лаборатории такого не воспроизведёшь. Нужно на месте…
— И Отец нас, значит, прислал… — пробормотал Игорь, глядя в пол. — Теоретиков.
— Прислал, — кивнул председатель. — Значит, справитесь. Не ошибается он.
Вернувшись из морга, где они тщательно проверили кремированные останки на магический фон и совершили необходимые обряды упокоения, остаток ночи Игорь с Машей провели дома, заставляя себя если не уснуть, то хотя бы расслабиться — как на фронте перед боем. Пришлось повозиться, но процедура прошла на удивление штатно — от и до, как по прописям.
Придя домой, успокоили, как могли, родных. Мол, ничего страшного, пропавшие живы, просто добраться до них не так легко, в самые дебри забились, грибники неистовые. Осторожно поспрашивали, не слыхал ли кто чего про те места, — матери пожимали плечами: да, болтали бабы на базаре, что нечисть шалит, охотникам девушки полуодетые мерещатся, ну так они про это всегда болтали, образованному человеку во всё такое верить даже и неприлично. После войны много чего жуткого и странного по дебрям случалось, лешие и прочие обитатели во время боёв чуть с ума не сошли — чего ж теперь удивляться-то? И хотя случались после войны в заречных лесах трагедии, но случались они по причинам понятным, хоть и горьким, главным образом от не разорвавшихся вовремя мин или снарядов. Чтобы кто-то погиб, нечистью задранный, — нет, давно уже не бывало.
Скворцов встретил их возле горисполкома — подтянут, выбрит, освежён одеколоном. Собран. Вместо костюма с галстуком — полувоенный френч с портупеей, на ней — пистолетная кобура.
Не пустая.
Рядом вместе со своей командой вышагивал и лейтенант Морозов, и выглядел он — краше в гроб кладут. Ночью точно глаз не сомкнул, и это самое меньшее.
— Ну, удачи вам, ребята, — сердечно простился председатель. — Маша, Игорь, на два слова…
Вы не серчайте на меня, товарищи маги. Так уж вышло, — развёл он руками. — Помните, что я вам вчера говорил. Про товарищей наших, десять лет назад смерть геройскую принявших. За Родину, за народ трудовой… Думал я о том, что вы сказали, Машенька. Если и остался кто… Может, от фрицев гостинец, но если… из наших кто там, в болоте, не мёртвый… Не надо их имена полоскать. Что они за черту шагнули — так не нам их судить. Что немцы такого в ход не пустили — то их фашистское дело. А наши вот пустили. И победили! Хотя и сами полегли!
— А вы-то, Иван Степаныч, были знакомы с ними?
— Нет, Маша, не был, — вздохнул председатель.
— Хоть приблизительно узнать, что там было. Виктора Арнольдовича скоро никак не расспросить, а людей спасать надо. Не вспомнили вы ещё чего-нибудь, что нам бы помогло?
— Не говорили мы с Витей о таком. Может, не хотел лишний груз на меня валить, а может, думал, не пойму. Сказал лишь, что такое даже фашисты в ход пускать боялись, хотя и была у них в то время похожая разработка. Знаете, как с газами? В империалистическую-то, в первую германскую, травили друг друга без устали, а в Отечественную — уже нет. Больно газы страшными сделались. Глазом моргнуть не успеешь, а полстраны в кладбище обратится, твою собственную армию не исключая. Таскали мы всю войну противогазы, таскали, да, к счастью, обошлось всё. Так что… счастливо сходить, невредимыми вернуться. И пропавших найти!
— Найдём, товарищ председатель, — хмуро и решительно сказал Игорь, не глядя на Скворцова.
— Вот и славно. Это по-нашему, по-большевистски… Морозов! Готовы?
— Так точно, — хмуро бросил лейтенант. — Товарищ председатель! А может, всё-таки…
— Не может! — оборвал его Скворцов. — Всё, хватит время терять! В добрый путь. И возвращайтесь. Пожалуйста.
По знакомой тропе идти было проще. Прозрачный воздух звенел, что-то на тысячу тоненьких голосов пело и стрекотало в траве. Утро выдалось ясное, чудесное. Почти такое же, как второго мая, когда почти окончательно стихли выстрелы в Берлине и младший лейтенант Игорь Матюшин, расписавшись на рейхстаге, глазел на почерневшие от копоти Бранденбургские ворота.
Засечки, оставленные Машей, никуда не делись, так что нужное место отыскали без труда.
— Лешаки смотрят, — вполголоса проговорила Маша, вглядываясь в окружавшую их чащу.
Игорь молча кивнул. Лесная нечисть (или, вернее, нелюдь — особого вреда от леших не было, а порой удавалось и существенной помощи добиться) напряжённо ждала. Из-под еловых лап выглядывали самые мелкие и шустрые. Игорь шикнул на них, и лохматая мелочь бесшумно кинулась прочь. Кто-то с перепугу поднял зайца, и длинноухий стриганул по краю болота.
— Боятся топи, шантрапа.
— Правильно боятся, — кивнула Маша. — И нам туда соваться нужды никакой. Потерявшихся там нет, это точно. Едва ли они ночью бродили. Скорее пытались на одном месте отсидеться.
— Давай ещё разок по Курчатову пройдёмся. Только уже с поправками на эту тварь.
Обогнув по широкой дуге роковое болото, вышли на старое место. Чёрное кострище, оставшиеся мелкие окопчики. Лейтенант Морозов мрачно велел своим занимать позиции, отрезал, мол, у меня приказ.
Тщательно, не торопясь, ставили защиту. Четыре уровня, всё по учебнику, как положено. Прежде всего надлежало прикрыть милиционеров — как Игорь с Машей и предсказывали, проку от тех не было пока никакого. Магам творить заклятие, а значит — раскрываться. Тут излишняя защита может даже помешать — как тяжёлые доспехи рыцарям на льду Чудского озера.
Второй раз Курчатов шёл уже легче, хотя почти бессонная ночь и проведённый обряд над прахом погибших чародеев не могли не сказываться. Вновь забеспокоилась, забилась болотная тварь, но теперь уже Маша знала, как с ней справляться. «Ничего у тебя не получится, прости. Если ты от фашистов осталась, то радуйся, пока мы с тобой не покончили. Если ты наша, от того самого «заступления за черту», то… то прости, но покончить с тобой нам тоже придётся. Потом, как потерявшихся разыщем».
Спираль разматывалась; Игорь, как и прошлой ночью, умело скидывал норовившие захлестнуть Машину шею незримые петли. Болотная тварь притихла, сидела, прижавшись к самому дну, словно поняв, что дело пахнет керосином.
Обнаружились и лешаки — попрятавшиеся, затаившиеся за кочками и кустами, напряжённо ждущие исхода. Раскручивающееся заклятие словно высветляло весь лес, делая его цвета сепии, точно на старой-престарой фотографии. Отыскивалось всякое. Немецкая авиабомба, глубоко ушедшая в болотное дно, до сих пор сочащаяся чужой холодной магией; какой-то идол, додревнее городище, поглощённое жадной топью, — поиск по Курчатову не должен был бы являть ничего подобного, но привычные пределы и ограничения опрокидывались сегодня одно за другим.
Страха не было, его вытеснил азарт. Машу захлёстывал пьянящий, кружащий голову восторг — от собственного могущества, почти всесилия. Сейчас, вот сейчас, вот ещё чуть-чуточку — и пропавшие, наконец, проявятся, заклятие сработает, как ему и положено, они выберутся из леса… и всё станет хорошо. Совсем хорошо.
Захват спирали всё ширился. Маша словно парила над болотами и чащей, поднималась выше, выше, к самому солнцу. Ей казалось, что исходящая от неё сила пронзает всё вокруг лучами нестерпимого света, и перед этим сиянием не устоит никакое зло. Сейчас, сейчас, ещё немного, ещё совсем чуть-чуть…
В золотое солнечное сияние словно ворвалось иссиня-чёрное пушечное ядро. Плавно раскручивающаяся спираль соскочила, внутри Маши это отозвалось жутким режущим скрипом — железо по стеклу, патефонная иголка, с хрипом и визгом проехавшаяся поперёк грампластинки.
Чернота не допускала до себя её магию. Отталкивала, отпихивала, не давала хода. Там, внизу, за краем болота, за лесной завесой. И нечто, сопротивлявшееся ей так уверенно, было не одно.
Сознания Маша не потеряла, но ощущения были — словно от сильнейшего удара под дых. Согнувшись в три погибели, она повалилась на влажный мох.
— Маша! Что… — Игорь кинулся к ней. — Петля?! Петля, да?
Это была не петля, но у Маши получалось только хрипеть. Её собственная воля продолжала бороться, удерживая грозившее вот-вот пойти вразнос заклятье поиска.
Яркий день стремительно темнел — словно мраком наливался сам воздух; так бывает, если в стеклянный графин с водой опрокинуть целый пузырёк чернил.
Что-то хрипло крикнул Морозов; один из его людей полоснул очередью по вдруг зашевелившимся кустам, потом ещё и ещё. Вмиг расстрелял магазин, с бранью отбросил, лихорадочно пытаясь вставить новый.
Стали стрелять и остальные, без команды, кто куда. Лица белы от ужаса, рты раззявлены в беззвучном крике, — но ни Игорь, ни Маша никакого врага не видели.
— Вставай, Рыжая, вставай! Гляди, что творится-то!
По болоту, прямо к ним, струились тёмные ручейки невесть откуда взявшейся жижи, над ними поднимался белый парок. Над болотом пронёсся многоголосый стон. Маша вдруг услыхала беззвучное «Бегите!» и тотчас ощутила, как бросились наутёк наблюдавшие за ними лешаки; краем глаза успела заметить метнувшуюся чёрную кошку.
Наступал мрак, наступало ничто, и по сравнению с ним смерть действительно показалась бы просто мирным сном после трудного дня.
Первобытный ужас поднимался с самого дна сознания, память о временах, когда вот такими вот жуткими заклятиями первомаги расчищали место своим племенам. Расчищали, сами не понимая, чему открывают дорогу.
— Маха! Вместе!
— Ага! Давай, держи, петли все на тебе!
Трещала, ломаясь, их тщательно возведённая защита. Кто-то из морозовских милиционеров упал лицом вниз, обхватив голову руками, отбросив оружие; чернота наступала, всё ближе и ближе. Игорь сжал кулаки, лихорадочно выкрикивая слова формулы.
Маша ударила как на фронте, по-русски, наотмашь, раскрываясь и не щадя себя.
Удар словно в вату канул; ничего, ни отзвука, ни отголоска.
За деревьями мрак стягивался в тугие комки, словно коконы. Один, два, три… семь… восемь.
И каждый из них таил в себе такую силу, что даже и присниться не могла.
— Стой! Стой, дура! — вдруг вскрикнул Морозов. Игорь не успел его перехватить, не мог бросить на полуслове начатую фразу.
Лейтенант — не иначе разума лишился от страха — выскочил из своего укрытия и припустил в мокрый лес, прямо через топь, ловко перепрыгивая через чёрные ручейки; белый пар лизнул край формы, ткань немедленно задымилась.
Проклятье!
Игорь упустил очередную петлю заклятия. Машка хрипло вскрикнула и упала, по локоть погрузив руки в сырой болотный мох. Игорь, проклиная себя и лейтенанта, бросился к ней. Поднял. Глаза Машки, всё ещё затянутые бельмами, были широко открыты. И тут из её груди вырвался вой. Страшный, нечеловеческий. И от воспоминания о той ночи, когда Игорь слышал такой вой впервые, мурашки рванули по коже. Похолодели руки.
Однако мрак остановился. Ручейки темноты, более похожие на подбирающихся к добыче удавов, замерли, разливаясь иссиня-чёрными лужами среди болотного мха.
— Приведи её, и мы отпустим всех, — глубокий голос, низкий, сорвавшийся на хрип, не мог принадлежать Машке. Игорь тряхнул подругу. Она закашлялась, невидяще захлопала глазами.
— Игорь, что? Остановили их, да? А ты что же, петлю упустил, двоечник?
Игорь прижал подругу к груди.
— Лейтенант сбежал. На болото.
— Плохо, — Машка стиснула руками гудящую голову, потёрла глаза. — Потеряем. Тут дрянь какая-то. Не лесная, точно. Не нежить. Похожие на ту… на ту, что в болоте. Игорёш, не было такого в курсе, ни в базовом, ни в каком. Немного на оборонку похоже. Но для оборонки слишком человечное. Словно звал кто-то.
— Ты чужим голосом говорила, — прошептал Игорь.
— Что говорила? — пытаясь подняться, проговорила Рыжая.
— «Приведи её, и мы отпустим всех».
Машка села, погасила пальцами оставшиеся свечи.
— Кого? Кого, не сказала?
— Тебя, товарищ маг, — вместо Игоря ответил Морозов, выступив из сгустившегося сумрака. Кто-то из бойцов зажёг фонарь, направив луч на командира. Лейтенант шёл медленно, немного пошатываясь. Под глазами залегли густые тени, не лицо человеческое — голый череп. Тьма, однако, больше не сгущалась и не наступала. Маша поднялась, растирая горло.
— Отбились вроде…
— Знаешь что, товарищ лейтенант! — напустился было на Морозова Игорь. Приспичило, понимаешь, по болоту бегать, небось штаны от страха намочил, вояка хренов. А он, Игорь, из-за этого чуть Машку не угробил.
— Погоди-ка, — Маша неловко, слегка сгибаясь и морщась от боли, шагнула к Морозову. Провела рукой перед лицом — тот не отреагировал, тупо глядя прямо перед собой, — оттянула веко, заглянула в зрачок.
— Не видишь, что ли? Пятнадцать по Риману. — Она нахмурилась. — Но зато прямое воздействие. Вытянешь? Мне после Курчатки и всего остального руки сейчас не поднять.
— Ого! — Но удивляться времени не оставалось, Игорь уже укладывал Морозова наземь. Остальные бойцы, придя в себя, глядели на них с изумлением.
— Достали гады нашего лейтенанта. — Ощущая на себе их взгляды, Игорь сказал то же, что приходилось произносить множество раз на фронте. — Но ничего, вытянем. — Последние слова должны были звучать без тени сомнения. — А почему места оставили? За секторами кто наблюдать будет? А если мшаник?
Людей следовало занять. Хотя — если здесь пятнадцать по Риману можно в контакте получить, мшаник наверняка десятой дорогой это место обходит.
Маг положил руки на грудь лейтенанта. Тот продолжал шевелить губами, но Игорь вдруг с ужасом понял, что Морозов не дышит. Неужели не вытянуть?
Жест. Слово. Символ. Сплетённые в магический узел пальцы ударили в грудь бездыханного лейтенанта, Игорь торопился нащупать опутавшую Морозова удавку, нащупать и перерезать. Неведомая нечисть показала свою силу — вытянуть пятнадцать на прямом воздействии могли немногие из чародеев.
Удар, ещё удар. Игорь чувствовал, как горло сдавливают незримой петлёй, страх запульсировал в затылке алым. Через силу, заставляя себя дышать, втянул носом воздух, поднял руки и, выкрикнув формулу, ударил вновь. Губы Морозова замерли. Вот она, петля, вот нить, тянущаяся к заклинателю, — разорвать!
Игорь прошептал новую формулу — но удавка не поддалась. Что ж за нечисть такое наложить может?!
— Маш!
Рыжая, всё ещё держась за бок, словно после долгого бега, пришла на помощь, как и полагается другу. По-особенному сплетя пальцы, так, что они казались резиновыми, накрыла ладонью рот лейтенанту. Морозов рванулся у них в руках, словно тряпичная кукла, которую дёргает за ниточку кукловод. И обмяк.
Тяжело дыша, Игорь с Машкой взглянули друг на друга.
— Это не нечисть.
— Не нечисть это.
— Верные мысли приходят в умные головы одновременно.
— А кто ж тогда, Маха?
Рыжая покачала головой, отвернулась. Глаза у неё запали, вокруг залегла синева.
— Не знаю, Игорёха.
— Жить будет! — крикнул Игорь оцепеневшим бойцам. — И нам бы неплохо продержаться. А потому — никому с места не сходить! В болото — ни шагу!..
Они просто замерли в ожидании. Сгустившаяся средь бела дня тьма поглощала солнечный свет, вокруг царили предвечерние сумерки. Маша сидела, опустив голову, — второй поиск тоже кончился ничем. Людей они так и не нашли. А тут ещё это послание…
«Приведи её, и мы отпустим всех». — «Кого?» — «Тебя, товарищ маг».
Яснее и не скажешь.
Вот, значит, какое дело тут творилось, вот почему врал, крутил и изворачивался Скворцов. А Игорь-то, бедолага, похоже, так ни о чём и не догадывается…
Матюшин тем временем по-прежнему удерживал вокруг Морозова изолирующий наговор, через который едва различимыми импульсами пытался пробиться тот, кто в контакте давал пятнашку по Риману. На расстоянии было от силы семь. Лицо лейтенанта порозовело, теперь он дышал спокойно и ровно.
— Товарищ маг, — осторожно и тихо позвал кто-то из бойцов.
— Что? — отозвался Игорь.
— Я это… видел, кажись, что-то… — прошептали из полутьмы. — Девочку. Вроде как чернявая. На грузинку похожа. Она лейтенанта пальцем поманила, он и побежал.
— И что? — спросила Машка. — Раньше ты никак не мог сказать?
— Н-не смог. И это, думал, ушла она, — отозвался боец, — А она опять. Я глаза зажмурил. Смотреть боюсь, а она за кривой берёзой стояла. Стоит ещё?
Маги разом вгляделись в темноту. Но тут вместо чернявой девочки из-за кривой берёзы появились несколько растрёпанных баб в окровавленных рубашках, следом выползли на четвереньках двое мужичков. Бабы шли покачиваясь и тихо, обессиленно воя. Один из мужичков не дошёл. Ткнулся лицом в мох и замер; второй, шатаясь, нагнулся к нему, пытаясь поднять.
— Это ж пропащие! — вскрикнул кто-то. — Сюда, бабоньки, сюда!
Но те лишь слепо тыкались в разные стороны, выставив перед собой руки.
Вот тебе раз. Что ж, теперь понятно, что делать. И понятно, кто это сделал.
Маша встала. Боль в боку тотчас проснулась, напоминая о себе.
— Никому не двигаться! — гаркнул Игорь. — Они по топи идут, там под ногами вода одна!
Маша отчётливо видела наброшенное на потерявшихся поддерживающее заклятие. Наброшенное с небрежным шиком истинного мастера.
— Берите их. Игорь, отведёшь в город.
— Что?! — опешил товарищ. — С ума сошла, Машка?
Рыжая досадливо поморщилась.
— Ты ж видишь, какая тут силища. Людей над трясиной держит. Давайте, уходите, кому говорю! Я им нужна, только я. Видишь, людей сами отдают, добровольно? Значит, договоримся. Девчонка-то, она тут, отошла просто, ждёт, пока обменяемся. Я останусь, а ты всех из лесу выведешь. Засечки мои, надеюсь, целы. Болотная нежить Гореева-Нельчина не видит, а они… не станут вас держать, если я останусь. Таиться нечего, включай детектор, из темноты выберетесь, не могла она весь лес накрыть. А потом по тем же следам обратно.
В голосе Рыжей звучало прежнее фронтовое железо, как тогда, в первых боях, когда шли от Днепра и Березины к Висле, летом сорок четвёртого. И спорить с ней смысла не было.
— А ты как же? — Игорь старался уловить то, что почуяла Машка, но подруга всегда была талантливее, да и сил после работы с Морозовым осталось мало. Случись что — хватит только на самую простенькую защиту.
— Я дождусь. Не станут они меня убивать, — прошептала Машка. — Они через меня говорили, значит, с пятнадцатью-то по Риману в контакте и семёркой на дистанции, могли убить в любой момент. Но ждут, что мы с тобой из болота вытравим…
— Кто они? — переспросил Игорь, видя, как автоматчики, осторожно ступая по кочам, подтягивают к себе за руки бессмысленно воющих баб.
— Есть у меня подозреньице, Игорёша, вот и проверю, пока ты народ выведешь. Одно знаю точно — не заблудились бабы. Завёл их кто-то, потому что узнал, что мы с тобой в городе. Маг-теоретик им нужен. И, уж ты не сердись, я посильнее. А значит, и договориться легче. А теперь — иди-иди, товарищ Матюшин. Мороженое должен будешь.
Игорь не задавал вопросов. Не тратил время на бессмысленное «я тебя не оставлю». Кто-то должен был вывести людей. Он собрал всех и повёл по тускло светящимся во тьме магическим меткам.
Рыжая осталась одна. Потрогала серебряную цепочку на шее, вынула из-за ворота крестик и сжала в пальцах. Страх немного отступил, но тьма висела над болотом непроницаемым пологом. Лес, беззвучный и мрачный, молчал, словно ждал от неё первого шага.
Эх, кто ж знает, правильно поступила, нет ли. Понадеялась на себя, на догадку, но и в этом случае — может, зря с Игорем не пошла? Он хоть и не такой сильный маг, но зато человек правильный, честный, прямой, друг искренний и настоящий. Для него всегда только одна правда, один прямой путь. Маша, напротив, всегда сомневалась. Вот и сейчас — задумалась: права ли, что согласилась договориться со здешней нечистью? А может, и не нечистью, да и не здешней… Чего ждать от них — непонятно, но едва ли добра: людей морочат, Морозова едва не угробили, а уж о том, что с теми двумя магами сделали, и вспомнить гадко. Будь на месте Маши Татьяна, та, что за Игорем увивается, или ещё кто из девчонок с курса, не стали бы оставаться. Уж слишком страшно. Так и мерещатся в темноте тела магов с вывернутыми рёбрами. Но Машка не могла уйти. Не было для неё другого выхода. Маги магами, они сами себе такую работу выбрали и к опасностям, связанным с магическим ремеслом, готовы были. Вот люди простые — те ни в чём не виноваты. А раз местные оказались втянуты в магическую игру — надо действовать.
Маша заставила себя распрямиться. «Эх, слишком много сил растратила, брать тебя, товарищ Угарова, можно сейчас почти что голыми руками», — отругала себя мысленно Машка, с досадой одёрнула гимнастёрку. Повернулась лицом ко ждущему, залитому рукотворной тьмой болоту.
— Я тут. Я одна. Нелли?!
В воздухе медленно проявилась тонкая бесплотная фигурка. «Грузинская княжна», не касаясь тёмного бархата болота, двинулась к Машке; та поспешно зажмурилась, прощупывая пространство вокруг себя по Курчатову с поправкой на безветрие и прибывающую луну — сейчас хоть и день, а лунные фазы всё равно важны. Призрак скользил, не пытаясь зацепить её, как Морозова или баб-потеряшек.
Нелли приблизилась, зависла в луче света. Не человек, привидение. Точно такая, как на фото: новенький китель, аккуратные сапожки, причёска. На войну как на праздник уходила тогда седьмая группа…
Остановилась, зависла над мхом, слегка покачиваясь, словно на невидимых волнах. Машу окатило холодом.
— Ты знаешь, кем я была? — спросила Нелли, — Нелли Ишимова, согласно официальной версии, «павшая смертью храбрых в боях за свободу и независимость нашей Родины», — уже неплохо. А ещё что ты знаешь? Я, признаться, не верила, что вы в теории подкованы достаточно, до нужного уровня. Симка сказала, на поиск вас проверить. Мальчик при тебе хоть и хорош, да всё-таки слабоват, а ты — ничего. Умница.
— Так ты… мёртвая? — вырвалось у Маши.
— Я-то? — усмехнулась Нелли. — Не глупи, а то решу, что слишком рано тебя хвалить начала. Это наша форма… где мы больше всего на людей похожи. И я, и… остальные.
Остальные… само собой. Машка вздрогнула, оглянулась, ища глазами Серафиму, главную, старосту «героической седьмой». Но та не появлялась. Перед Машкой по-прежнему дрожала в воздухе бесплотная грузинка. И Маша невольно залюбовалась ею. Жалко стало, что такую чудесную красоту спрятала от живого мира в царстве теней страшная ночь сорок первого года. Нелли заметила её взгляд и, оскорблённая мелькнувшей в нём жалостью, метнула на Машу гневный взор.
— Арнольдыч натаскивал? — спросила надменно.
— Арнольдыч, — кивнула Рыжая.
— Кто ж ещё. Умная девочка. По Решетникову защищалась? Вижу по поиску. Хорошая формула. И применяла умело. Себя не ругай, мы ввосьмером едва тебе глаза отвести сумели.
И вновь волна смертельного холода — теперь со спины.
— Хватит беседовать, Нелька, долго нам этот мрак не удержать, — оборвал княжну гулкий хриплый голос. И в тот же миг над головой зашумели тёмные крылья.
Пробив завесу тьмы, одна за одной спускались с помрачённых небес «чёрные ангелы», «серафимы». Одна, две, три… семеро. Восьмая, Нелли, подняла руки к небу, сплетая знакомые Машке формулы. Жест. Слово. Символ. Огромные горгульи опустились на мох, словно говоря: «Вот какие мы на самом деле. Не призраки со старой фотокарточки, навек застывшие в дне двадцать третьего июня тысяча девятьсот сорок первого, а боевые маги, и в самом деле шагнувшие за предел».
— Ты знаешь, кто мы? — гулким скрипучим голосом спросила одна из новоприбывших.
Горгульи раскинули крылья, сплели кривые чёрные пальцы в заклинательных жестах. Тихий шёпот оборвался внезапно, и вой — многоголосый, страшный, мучительный — разорвал тишину. В воздухе запахло палёным пером и мясом. Горгульи менялись на глазах, однако обращались отнюдь не в призраков.
— Знаю, — полушёпотом отозвалась Машка, дождавшись, когда «серафимы» примут человеческий облик.
Впрочем,
— Это он прислал тебя? Он? Виктор? — судя по высокому росту, говорила сама староста седьмой группы, Сима Зиновьева. От её толстой пшеничной косы ничего не осталось. Обожжённое лицо искривилось в подобии улыбки.
— Нет, — ответила, не раздумывая, Машка, но замолчала и почему-то добавила: — Не знаю. И да, и нет, наверное. Но… вас только восемь. Где девятая? Если она хоть когтем тронет Игоря, я…
Преобразившиеся горгульи переглянулись, Сима отрицательно покачала головой.
— Девочка, что мы, фрицы, убивать безоружного мага, — отозвалась она. — Мы его не тронем, а Сашка… Сашки нет. Мы её в болоте заперли. Она оборачиваться перестала и тех двух магов заела. Мы заперли, а ты её чуть не выпустила… Так это не Виктор тебя прислал?
— Не совсем, — осторожно отозвалась Машка. — Специально не посылал, но в город нас распределил. В город, где нам и работы-то не нашлось.
— А про нас? Ничего не говорил? — не утерпела другая из «серафимов». Обожжённое, полуобугленное лицо болезненно сморщилось. — Не вспоминал?
Маша усилием воли погнала назад подступающие слёзы. Вспомнила, с какой неподдельной болью говорил Виктор Арнольдович о своих «ангелах».
— Вспоминал, — выдавила она, уже понимая, что невесть каким чудом выжившая седьмая группа вкладывала в это совсем другой смысл. — У него фотография ваша в кабинете, на самом видном месте… И говорил про вас, но…
— Но искать-помогать не посылал, — жёстко перебила Сима. Низким, по-настоящему «командирским» голосом.
— Не посылал, — призналась Маша, опуская голову. — Но он же не знает, что вы живы, что здесь! А так бы сам примчался, немедля, в тот же момент…
Лицо Серафимы исказила дикая сумасшедшая улыбка. Кто-то из девчонок захохотал — совершенно нечеловечески.
— Если б сам приехал, мы бы, пожалуй, передрались тут, решая, кто ему глотку перегрызёт, — проговорила одна из девушек, судя по росту и фигуре — Оля Колобова. — Вот славный вышел бы конец для группы-семь. А, девчата?
Маша растерянно глядела на «серафимов». Не призраки, не ангелы смерти, непобедимые горгульи — люди, они, как могли, попытались преобразиться обратно. Сошедшая с ума магия отомстила им жестоко — по обгоревшим телам струились ручейки сукровицы, даже дыхание причиняло «серафимам» нестерпимую боль. Но даже она казалась пустяковой по сравнению с той, что тлела мучительным жаром у каждой в душе. Маша почти физически ощущала её.
— Это он бросил нас здесь, Мария, — резко сказала Серафима, скрещивая на груди почерневшие руки. — Сначала сделал из нас ангелов смерти, а потом бросил.
Машка отшатнулась, продолжая прижимать руку к горлу. Крестик на груди накалился и, казалось, вот-вот прожжёт видавшую виды гимнастёрку.
«Это неправильно, невозможно! Это же Отец!..»
— Не может быть! — Она сжала кулаки. — Нет, он никогда бы не… Он хороший человек. Я знаю. Я у него училась, у него защищалась. Когда Отец о вас говорил, ему было больно, я видела. Он просто не знает, где вас искать, а как только мы ему скажем, он… он приедет, сразу приедет и поможет, честное слово, поможет!
Ответом стало лишь красноречивое молчание. «Серафимы» сошлись вместе, обступая Машу. На изуродованных огнём лицах — лишь кривые и злобные ухмылки. Как раз горгульям впору.
— Вы зовёте его Отцом, — проговорила наконец Сима, садясь. От влажного мха поднялись струйки пара. — А тогда, десять лет назад, мы звали Учителем. Или Виктором. Он сам так хотел. Чтобы — как старшего брата. Мы тоже у него учились. И доверяли ему так же, как вы с тем мальчиком, что ушёл, Игорем. И даже больше. А Сашка Швец просто любила его без памяти. Позови он — в огонь бы прыгнула. Хотя… Когда позвал, все прыгнули. Такой уж он человек.
— Потом началась война, — добавила Оля, вторая Оля, полненькая. Она не сумела перевоплотиться вполне, присела рядом с подругой, укрыв её обгоревшие плечи крылом, — мы ушли все вместе. Шутка ли, отряд магов. Пусть и девчонки. Но Виктор написал какие-то рапорты, добился, чтобы командование выслушало… И нас тогда, в июне, не раскидали по фронтам, как других. Дали шанс остаться вместе. Мы радовались до невозможности. Дурочки.
Сима кивнула, подхватывая:
— Первая чисто девичья спецгруппа… Мы ничего не боялись, в смерть не верили. Теперь вот — верим, да только она в нас, видно, разуверилась, — она невесело усмехнулась. — Начали под Борисовом в Белоруссии, пока ещё просто магами, не этими… не «чёрными ангелами». У нас получалось. Пришли первые победы. Первые раны. Но про раны мы не думали — фрицы вперёд пёрли, кто погибал, кто бежал, а кто и в плен… А мы побеждали! Учитель тогда говорил о долге и верности. Тебе он о верности тоже говорил?
Машка кивнула. Слёзы стояли в глазах. В горле ком.
— Немцы подошли к Смоленску. Мы держали Ярцевские высоты, коридор, им наши из окружения выходили. Драка была дикая, фрицы тоже не ботфортом трюфеля хлебали. Своих магов перебросили, и каких! Группы «Зигфрид» и «Бальмунг», слыхала о таких?
Маша только и смогла, что вновь кивнуть.
— Молодец, что знаешь… В общем, тяжело пришлось, насыпали перцу нам на хвосты по первости. В общем, дело — дрянь, коридор наши удерживают из последних сил, а у гансов и танки, и самолёты, и маги… Виктор сам из боёв не выходил, что правда, то правда, за спинами других не отсиживался… Короче говоря, вспомнили у нас об «ангелах»…
— Виктор вспомнил, — еле слышно прошептала «грузинская княжна» Нелли.
— Виктор вспомнил, а предложила Сашка. — Горечь и боль в голосе Симы резали верней ножа. — Он вроде как даже отговаривал по первости…
— Ага, отговаривал! — вскинулась другая девушка; с трудом, но Маша узнала в ней Юлю Рябоконь. — Как же! «Ох, девочки, нет, опасно это. Дорогу назад потерять можно…», а полминуты спустя: «Сорок второй полк отходит, подмоги просят. «Бальмунги» там, людей заживо жгут… Нет, конечно, «ангелов» нельзя, никак нельзя…» Так и взял на слабо, как детей!
— Сашка и предложила первая, и первая под трансформацию пошла. Она за один его ласковый взгляд готова была на всё. Когда оборачивались, больно было так, что не представить, пока не переживёшь. Орали, помнится, хуже, чем когда режут…
А потом пришла настоящая победа. «Зигфридов» перебросили — думали, только добить нас остаётся, одна группа справится. А мы вколотили хвалёных «бальмунгов» в землю, размазали. — Сима кровожадно ухмыльнулась, и остальные «серафимы» ответили. — Ну, и началось… Налетали по ночам. Рвали проклятых фрицев в куски. Они бежали, прятались, стреляли, а мы летели, рвали и кровь пили. Не пробуй кровь, девочка, её вкус надолго запоминается. Сколько лет прошло, а всё чувствуется, словно вчера. Нас тогда прозвали серафимами. Полтора месяца. Нашей тени боялись! Сети заговорённые фрицы вешали, дескать, не прорвутся…
— А мы прорывались! — Колобова по-мужски ударила кулаком в ладонь, полетели чёрные частички гари. — Сашка Швец всегда первая в небо… Мол, ничего, девчата, больно, но я сдюжу. И сдюжила, сдюжила ведь! Ревела потом от боли, но ничего, не сдавалась! Ну, и мы тут же следом… Сима ведёт, мы за ней. Эх… весело было.
И остальные «серафимы» смотрели сейчас словно сквозь Машу — они вернулись на свою войну, победоносную, но такую короткую…
Сима кашлянула — облачком пепла из лёгких.
— За Смоленском тогда их остановили, да ненадолго. Впрочем, ты, Мария, сама помнить должна.
Маша помнила.
— Когда пошли гансы на Москву со всех сторон — вот тут главное-то веселье и пошло. Ну, мы и потешились… от души. — От усмешки Симы по Машкиной спине стекал холодный пот. — Тогда она ещё оставалась у нас, эта душа… Хотя и свои, кто знал, уже начинали шарахаться.
— А потом весть пришла, — всё так же негромко сказала Нелли, — что собирают фрицы кулак здесь, к югу от Москвы, чтобы, значит, в бок нашим ударить. Прорвались, пошли на Карманов. Учи… Виктор нам тогда и говорит: «Все резервы фронта в бой брошены, все тыловики, кашевары, ездовые, штабные роты… а кармановскую дыру, кроме нас, затыкать всё равно некем. Есть там один ополовиненный полк, так немцы новых чародеев прислали, пройдут они сквозь наших и не заметят, что кто-то там и есть».
— К тому времени уже дело у нас плохо было, — заговорила Оля Рощина голосом, из которого так и не ушли до сих пор ни доброта, ни мягкость. — Как «бальмунгов» прикончили, Сашка с того дня полностью возвращаться и перестала… — Она опустила голову и замолчала, словно стыдясь чего-то — наверное, что не уберегла подругу.
— Верно, — кивнула Серафима, продолжая рассказ. — Это всё он, вкус крови. Поили демонов кровью, вот они и крепли. А Сашка — больше всех. Ради него, Виктора. За один его добрый взгляд. Сперва не обратилась, а потом… потом и вовсе перестала быть Сашкой. Потом Лена, Юлька и Оля не сумели сбросить крыло. Виктор был с нами всё время. Утешал, подбадривал, говорил, что нужно перетерпеть, мол, а потом, как станет полегче на фронте, вернёмся в институт. Там народ толковый, подумаем вместе… Подумали, нечего сказать! — Последние слова она почти что выплюнула, с настоящей подсердечной ненавистью.
— Виктор нас на последнее задание послал, — подхватила Рощина. — Дескать, выдохлись немцы, это у них последний шанс. Здесь, в этих болотах, сказал, прячется их новая группа, пожиже «зигфридов» или «бальмунгов», но тоже страшна. Надо, девочки, с ними покончить. Они тогда и Карманку перейти не дерзнут, а резервы наши сибирские уже на подходе.
— И ведь не соврал в этом… — эхом откликнулась Нелли.
— Не соврал, — кивнула Сима. — Сказал, надо просто фрицев здесь перебить и вернуться. Мол, в болотах они прячутся, думают, мы их там не достанем. Перебить и вернуться. А потом, говорит, нас с фронта отзовут, вернёмся на кафедру, будем разбираться. Сам с нами не пошёл, сказал, вызвали к командованию. Мол, вы же мои девочки, я на вас надеюсь, рассчитываю. И без меня справитесь.
— Справились, нечего сказать, — мрачно изрекла молчавшая до того девушка, похоже, Лена Солунь.
— Справились… — горько кивнула Сима. — Фрицы нам засаду подстроили. Не дураки были! А может, кто-то из «зигфридов» у них был в группе, или из «бальмунгов» выжил-таки кто-нибудь, надоумил, не знаю.
— Магов тех, что в болотах прятались, мы на тряпки порвали, — перебила Колобова. — Даже косточек не осталось…
— В общем, справились, как Виктор и говорил, — подхватила Юля Рябоконь. А на тёмном, наполовину покрытом антрацитовыми перьями лице жили одни глаза — большие, синие. На фотографии не было видно, насколько синие. — Всех перебили, а тех, кто после первого прохода нашего уцелел, — в болоте утопили.
— Пирозаряды, — бросила Рощина, и все разом замолчали. — И, кроме этого, ни одного выстрела. Зажигалки. Какие-то особые, да ещё и магией приправленные. И… заполыхало всё вокруг. Мы как раз в Михеевке были… Когда… трансформация пошла за пределом. Вам это должны были хорошо читать, ты поймёшь, Мария.
Машка поняла без объяснений. Не зря до Решетникова занималась Фокиным и теорией стихий Золотницкого — Джонса. Оборот «серафимов» Арнольдыч провёл по формуле для воздуха, температурный предел небольшой, для ночных вылетов норма, зато облегчает обратный ход. В огненной западне температурный режим оказался превышен, и…
— И, когда мы из огня таки вырвались, захотели вернуться — нетушки, баста. Оказалось, заперты. Больно было жутко. Метаморфоза при повышенных температурах — все системы шли вразнос. И знаешь, что было больнее всего, Мария? Вот это.
Юля провела рукой по груди. Там, раскаленный докрасна, вплавился в кожу серебряный крестик. Отцовская забота.
— Вижу, и у тебя такой. Маячок это. Только не по Курчатову заряжен. Так что знает Арнольдыч, где мы. И где ты сейчас — тоже знает. И не зря он прислал вас в этот Карманов. К нам прислал… Проверить, надёжно ли заперты его… «ангелы». — Рябоконь усмехнулась, досадливо подняла крыло, которое начало погружаться в болотную жижу.
— Как поняли, что заперты, сразу догадались: никто из здешних магов такого сделать не мог, — проговорила Поленька. — Это он. Виктор. Учитель!
— Не может быть, — упрямо сжав кулаки, повторила Маша. Слова точно не желали выговариваться, повисали на губах, грозя свалиться прямо в болотный мох. — Виктор Арнольдович… Отец… он не предатель! Да и с чего вы так уверены? Он вас погибшими считает! Знает, что на болоте остались — он и председателю нашему, Скворцову, это рассказывал! А «маячки» — так они, если и сигналят, так только о том, что вы тут, в топях! Где ж вам ещё быть, коль вы погибли?! Что ж до замков — вы всех сильных магов тогдашних наперечёт знали, как радистов, по «почерку»? Как оно всё было? Вы точно помните?
«Серафимы» расхохотались дружно, со злым удовольствием. Машу продрало ознобом. Нет, не хотела бы она встретиться с ними на узкой дорожке, да ещё и в темноте…
— Точно, точно, — отсмеявшись, бросила Серафима. — От сгоревшей Михеевки мы как раз к Карманову путь держали. Через вот это самое болото, будь оно проклято. И вдруг — как на стену налетели, да не просто так, а… ну, будто электротоком тебя бьёт, да так, что светиться начинаешь. И так скверно было, еле-еле из пламени выбрались, кто-то едва в воздухе держится, перья на лету горят и выпадают, не успевали новые отращивать — а тут стена, разряды, белые молнии! — не помнили, как в топь свалились. Попытались пешком выбраться — опять не выходит. А уж коль ты, Мария, про «почерк» вспомнила — так вот, «почерк» Виктора мы в этих замках и опознали. Мы-то с ним, не забывай, плечом к плечу три месяца на фронте. Там быстро всё узнаёшь и запоминаешь.
Машке очень хотелось выкрикнуть им в искажённые жуткими ожогами лица что-то убийственное, доказать, что они неправы, что всё это — чудовищная ошибка, что нет на них никаких «маячков» — зачем Отцу держать в собственном кабинете фотографию седьмой группы, если он их предал и бросил? Но все слова казались сейчас плоскими, глупыми и бессильными. Пустыми, сгоревшими, как и сами «чёрные ангелы».
— Вижу, что сказать хочешь, — проницательно заметила Серафима. — Спорить хочешь, убеждать, доказывать. Виктор для тебя много значит… Хоть и не столько, сколько для нас значил, и уж конечно, не то, что для Сашки.
— Она после ловушки-то окончательно облик человеческий и потеряла, — вздохнула добрая Оля Рощина. — Была Саша Швец, а тут вместо неё… мы-то, хоть и обгоревшие, не до конца обратившиеся, но всё-таки прежние. А она — нет.
— Умерла Сашка, — отрубила Серафима, взгляд её давил Машу, словно тяжёлый танк. — Нет её больше. Монстр болотный, чудовище. Что ж ты молчишь, Нина?
— Чудовище, — проговорила молчавшая до этого Громова. Она была самой крепкой, ширококостной из всех, но, казалось, съёжилась, ссутулившись, когда староста потребовала от неё сказать своё слово. — Она… хотела убить меня, когда я обратилась, а она… нет. Я… хотела помочь, пыталась. Но нет там больше Сашки, собственный демон её сожрал. Тот, которого она ради Арнольдыча выкормила.
— Есть! — выкрикнула Ленка, прижимая одну оставшуюся человеческой руку к груди. — Не умерла! Жива! Просто её вытащить нужно, спасти, обратить…
— Хватит, Солунь! — рявкнула Серафима. — Уймись! Говорено-переговорено всё, и всё, что можно, испробовано. А чем кончилось? Не будь нас рядом, не сумела бы Нина от Сашки убежать. Двоих магов кто загрёб, прежде чем мы даже «ой!» вскрикнуть не успели?!
Лена Солунь отвернулась, плечи её беззвучно вздрогнули. Оля Рощина с немым укором взглянула на суровую старосту, пересела, обнимая плачущую подругу.
— Всё равно, — Машка наконец обрела силы говорить. — Вас всех спасать надо. И её, в смысле — Сашу.
— Ещё одна идеалистка, — желчно усмехнулась Серафима. — И, кстати, сейчас у нас идеалистов таки прибавится.
— Это почему?!
— Да потому, Мария, что дружок твой сюда мчится сломя голову. Не чувствуешь его? Нет?
Машка обернулась.
— Нет! — завопил Игорь, тяжело дыша и вываливаясь из кустов. Тропу он потерял и сейчас бежал очертя голову прямиком через трясину. У Маши пресеклось дыхание — сейчас ведь ухнет… и поминай как звали, не вытащишь, не поддержишь…
Серафима сделала экономно-ленивое движение, Маша ощутила толчок чужой магии, магии «чёрного ангела», уже… не совсем человеческой. Игорь что-то учуял тоже, вскинул на миг голову, уставившись на кружок девушек. Шумно дыша, побежал дальше, упрямо и напролом через болото.
— Оставьте её, слышите?! Меня берите, если нужно!
Ну, конечно. Не мог лучший друг её вот так бросить. Примчался сломя голову обратно.
И Отец оставить девчонок не смог бы тоже!
— Меня! Меня возьмите!
«Серафимы» разом уставились на бегущего.
— А он милый, — проговорила Юлька. Улыбнулась всхлипывающая Лена Солунь.
Только сейчас Маша заметила в руке у Игоря «ТТ». Небось забрал у полубесчувственного Морозова.
Выстрел. Игорь не думал, он действовал.
Пуля ударила в скулу пухленькой Оле, высекла сноп искр и отскочила, как от танковой брони. Рана быстро затянулась, сверкнув язычком пламени. Оля только вздохнула и развела руками.
— Не торопись, мальчик, — властно проговорила Сима. Машка подумала, что из неё вышел бы хороший преподаватель: голос глубокий, звучный, хрипотца исчезла, как только облетели с плеч последние перья. — Убери оружие. Здесь фашистов нет.
— А кто тех двоих магов тогда?.. Если фашистов нету?!
Глаза у Серафимы опасно сузились.
— Не мы. Ни одна из здесь присутствующих. Спрячь пистолет. Им ты нас не напугаешь.
Игорь повиновался, хоть и с явной неохотой.
— Маш! Ты цела, Машка?!
— Хотела б я, чтобы за меня так кто-нибудь переживал. — Машке показалось, или в голосе синеглазой Юли прозвучала почти забытая ревность?
— Так вот, слушай, Мария, — Серафима менять тему решительно не желала. — Скажу тебе сейчас при всех, чего ещё никому не говорила. Даже им, — кивком указала она на остальных из седьмой группы.
Она помолчала, словно собираясь с силами.
— Я ж тогда не остановилась. Я след Виктора почуяла. И… через первый барьер пробилась, который остальных задержал. Догнала уже у последнего заслона. Я сильный маг, сильнее тебя, не в обиду будь сказано. Поэтому он меня старостой и назначил. Преграду сумела пробить, пока силы оставались, да и страх помог. Как представила, что останемся здесь навсегда, — так и прошла сквозь стену. Видно, могла ещё контролировать тогда свою формулу. Сама прошла, а других провести не смогла уже. Ну и… добралась до него. Он как раз замки запирал, да только меня тогда, наверное, весь ректорат, вместе взятый, остановить бы не смог.
Остальные «серафимы» все обратились в слух. Игорь недоумённо косился по сторонам.
— Зацепила я его, — с мёртвым выражением продолжала Сима. — В ногу попала. В грудь-то не решилась, не смогла… тогда. Сейчас-то уже б не дрогнула, а тогда… верила ещё, наверное, во что-то втайне, дура. Ну и лицо ему тогда попятнало. Думала, втащу за стену, заставлю снять… Дура, дура, дура и есть!
Девочки уставились на Симу так, словно видели впервые. Она опустила голову, закрыла глаза, надеясь остановить слёзы.
— Он стоит, бледный весь, за бедро держится, кровь хлещет, а сам мне: ты же понимаешь, Сима, у меня не хватит сил теперь. Я думал, всё по-другому будет. Но… вы сами уже не сумеете вернуться. Вы сейчас не люди, вы для остальных опасны. Просто продержитесь, я найду способ вас вытащить. Продержитесь, пока всё успокоится. Закончится война, уляжется шумиха… Давно она закончилась?
— Семь лет уже, — проговорил Игорь, стараясь оставаться между сидящей на кочке Машкой и «чёрными ангелами». Он то и дело поглядывал на подругу, словно хотел намекнуть ей, дать знак. Но Машка не смотрела в его сторону.
— Мы ждали. Потом перестали ждать. Попытались вытащить замки, но… сами знаете. Зачаровывал декан, генерал магических войск — нам близко не подойти.
— Даже с пятнашкой по Риману? — буркнул Игорь.
— Это у Нельки пятнадцать, — отозвалась Сима, — я могу девятнадцать. Но он — больше двадцати. Даже двадцать три, наверное, если с перепугу. А я, поверьте, сумела тогда его напугать. Вы замки видели. Вас кошка водила. Там, где кровью помечено, здесь, под ногами. Ещё место я укажу. Смотрите сами, сами решайте — кто их ставил и зачем.
Она замолчала, на миг уронив лицо в ладони. Почти человеческое лицо в почти человеческие ладони.
Но Серафима оставалась Серафимой, всё той же старостой седьмой группы. И заговорила вновь, прежним ровным голосом, словно и не замечая гробового молчания остальных «ангелов». Это был не укор, вопрос. Два вопроса. Первый: «И ты молчала?» И, сквозь него, второй: «И ты вернулась? Могла уйти, и вернулась?»
— Вот так мы здесь и оказались, — словно не замечая этого вопрошающего взгляда, продолжила Сима. — Сперва надеялись Сашку вытянуть, вернуть, но куда там! И верно, здесь маги посильнее нас нужны, а главное — расчёты правильные. Мы-то перед войной выпускались и тогда ещё слышали, что Решетников над теорией своей работает, может, сейчас и наработал чего?.. В общем, сидели мы тут и ждали. Потом… Сашу пришлось самим уже запирать. И то не до конца получилось, иначе те двое чародеев бы не погибли.
— Их, кстати, тоже Виктор Арнольдович посылал! — с пылом заявила Машка. — Втайне от начальства! Стал бы он это делать, если…
— Если что?! — оборвала её Серафима. — Они сюда не просто так явились, а «последствия боев убрать». Сделать замеры, по-быстрому рассчитать и почистить. Слышали мы их разговоры… Фронтовые маги, бывалые. Но самонадеянные слишком. Виктор и их обманул, наплёл с три короба, что на болотах «фон высокий, возможно, необезвреженные магические боеприпасы остались»! Мы то есть — последствия боёв, необезвреженные боеприпасы! Вот и искали они… не то, что нужно. По уму, померили бы, поискали, как вы, по хорошей формуле, и, не трогая, доложили, но плохая из них команда получилась, сработали вразнобой, да так, что Сашку не то что придавить — силой накачать умудрились, так что нам туго с ней пришлось. Почти как тогда, когда в первый раз её в трясину загоняли. Вот такие мы… «боеприпасы».
— А Сашу что же, на детский утренник посылать надо? — вдруг негромко сказал Игорь. — Она что — не зло? Она ведь и нас едва не…
Серафима осеклась. Другие девушки тоже глядели кто куда, лишь бы не в глаза молодому магу.
— Бойцы сейчас должны из леса выходить. Я их на тропу поставил, проверил, да и кошка снова там крутится, дорогу показывает. Фокин дельный малый, доведёт. — Игорь воспользовался паузой. — Дело сделано, Маш.
— Спасибо, — она нашла его пальцы, слегка сжала. — Ты молодец, Игорёха. Теперь вот только девчонок выручить…
— «Серафимов», — с непонятным выражением проговорил Игорь. — Вот, значит, в чём тут дело было, вот почему Скворцов так юлил!
— Их тут заперло, — Маша специально не сказала «запер» или даже «заперли». Неопределённо-безличное «заперло». Может, от природной аномалии какой.
— Не заперло! — взвилась Оля Колобова. — А запер, запер, слышишь, нет?!
— Если Виктор Арнольдович это и сделал, то нас-то зачем сюда отправлял?! — не сдавалась Маша. Игорь вертел головой, стараясь восстановить по обрывкам пропущенный разговор. Как понял, поражённо уставился на Машку.
— Не знаю, — развела руками Серафима, — зачем он вас послал. Может, полагал, что вы нас добьёте по-тихому, чтобы всё шито-крыто и никто ничего не узнал. А может, ему повод требовался. Чтобы не вы нас, а мы вас бы добили, руки ему развязали. Тогда можно зону особой опасности зачистить с дистанции, не разбирая, что к чему. А уж потом на пепелище пусть ищут, кто виноват.
— Если он такой негодяй, как ты его тут выставляешь, никаких поводов бы и не потребовалось.
— Он трус! Трус! — выкрикнула Колобова. — Всегда начальства боялся, всегда лебезил, всегда угождал! Чужое себе приписывал!
— Мы о таком не слышали. — В голосе Игоря тоже закипал гнев. — Наоборот. Когда Виктора Арнольдовича — для солидности — в соавторы статей звали, он всегда отказывался. Мол, я тут ни сном ни духом, а если какой совет и дал, так это ничего не значит, вы б и сами догадались.
— Дурак, — Колобова надвинулась на Игоря так, что его охватило жаром. — Виктор — он знает, когда надо позу благородную держать, а когда на коленках стоять и лбом об пол колотиться. Невелика доблесть имя своё со статьи снять, у него их и так сотни небось!
— Хватит, Оля! — поднялась Серафима, решительно положила руку на плечо Колобовой. — Так мы с места не сдвинемся. Виноват Виктор, нет, и вообще какого мнения эти двое — неважно. Нам выбраться надо. Слушайте меня, Мария, и ты, Игорь. Мы — седьмая группа. Мы — «чёрные ангелы». Лучшие, хоть и на год ускоренный выпуск. У вас, друзья мои, только один шанс уйти отсюда — если уберёте замки, если снимете барьер. Вы теоретики, не практики. Поисковое строите крепче, чем боевое и защиту, но строите по-фронтовому, широко, смазываете входной символ, значит, воевали. Реанимация в рамках базового курса — не сразу откачали своего лейтенанта. Нелли у нас по медицине лучшая — чаровала она, не умер бы, даже если б вы и не справились. А засечки ты, Мария, не совсем чисто поставила. Я рассмотрела — модифицировала чуть-чуть, на ходу, для скорости. Так что можешь головой не крутить, я сразу поняла — ты теоретик толковый, талантливый. Проверки все прошла чисто, иначе не стоило рисковать и показываться. Так что выбора у вас, ребята, нет. Либо все выйдем с этого болота, либо все останемся. Сама знаешь, девочка, хоть ты и сильная, но у нас восьмерых средний балл по мощности заклятья шестнадцать. А у вас с другом на двоих — не больше тринадцати. Подумайте.
— Угрожаешь? — набычился Игорь, не опуская взгляда. — Знаешь, тут и я скажу — правильно вас с такими-то мыслями тут закрыли. Вы для людей опасны!
— А ты бы что стал делать? — выкрикнула Юля, та самая, назвавшая Игоря «милым». — Сидеть и смерти ждать? С собой покончить? Так мы даже этого не можем! Наши заклятия нам самим повредить не в силах!
— Не угрожаю я. — Серафима спокойно выдержала взгляд Игоря, продолжила, взвешивая каждое слово: — Отроду не врала и сейчас не стану. Снимите замки — и никому не будет беды. Слово даю.
— А как мы эти замки-то снимем? — запальчиво начал Игорь. — Небось не бабушкина задвижка на буфете, где конфеты спрятаны!
— Она, — Серафима кивнула на Машу, — постарается. Если кто и сможет, так она. Если и не замки снять, то сделать так, чтобы не было больше нас на этом болоте…
Машка молча встала, шагнула к Симе («Стой! Ты куда?!» — вскинулся было Игорь), положила руку на плечо «ангелу». Враз окутало жаром от изменённой магией кожи, руку нестерпимо жгло, но Рыжая, сжав зубы, терпела и удерживала ладонь на плече своей предшественницы.
— Сима… милая… Если мы и снимем барьер, что вы станете делать там, за стеной? Мстить Потёмкину? Ну, хорошо, даже если вы его убьёте или замучаете, что с того? А если он таки не виноват? Если не мог ничего сделать — и сейчас не может? Война окончена, к прежней жизни возврата уже нет…
— Может, да, а может, и нет. — Юля Рябоконь смотрела твёрдо и решительно. — Пока мы живы, жива и надежда. Может, найдётся на земном шаре уголок, где живут твари и пострашнее нас, и никто их не трогает.
Маша не ответила. Да, «серафимы» были сильны, очень сильны. И трансформация, поневоле жуткая и причинявшая страдания, дала им тоже немало. Взять хоть те же три формы — призрачную, боевую и человеческую! Решетников в последней статье только-только подбирался к подобному для обычных магов и писал так сложно, что Машка при всём старании поняла немногое.
Но надежда… она и впрямь умирает последней.
— К делу, — кашлянула Серафима. — Ты берёшься или нет, Мария? Вытащите замки? Вы вдвоём должны справиться. А если не справитесь — тогда… езжайте к Виктору, пусть даст вам всё необходимое для тихой зачистки болота. Мы… не станем сопротивляться, если обещаешь, что всё будет кончено.
Машка вскинулась, собираясь возразить.
— Нам надо поговорить, — решительно вмешался Игорь. — Маша, на два слова?
— Тоже мне, секретчики-ракетчики, — усмехнулась староста седьмой. — Хотите, за вас всё скажу? Мол, с ума сошла, Маша, этаких страховидлов выпускать? А если они людей жрать начнут почём зря или убивать? А, Игорь? Ты об этом ведь сказать хотел? Что мы — чудовища, и самое место нам в этой тюрьме с невидимыми стенами, на гнилом болоте? А ещё лучше — воспользоваться щедрым предложением номер два и покончить с нами, как с фрицами, «убрать последствия боёв»? Но мы тут и так десятку отмотали уже. Даже больше, одиннадцать лет почти. Правосудие у нас в советской стране гуманное, такие сроки убийцам дают.
— А средь вас убийца и есть. Одна. Пока что, — не смутился Игорь. — Александра Швец, что с ней делать? Тоже на свободу? Как говорится, «с чистой совестью»? А кто за тех двоих ответит, а?
Но и Серафима оказалась не лыком шита.
— За тех двоих ответит Потёмкин Виктор Арнольдович. Его вина. Он их сюда послал, как ты говоришь. Неподготовленными, иначе не попались бы они Сашке так легко, и мы б успели что-то сделать.
— Да? — Игорь саркастически поднял бровь. — А если вы последуете за этой вашей Сашкой? Одна за одной? Не одно чудовище, а девять, и не запертые в болоте, а на свободе? А? Можете дать гарантию, товарищ Зиновьева?!
«Ангелы» возмущённо зашумели.
— Тихо! — прикрикнула Сима. — Ты каким местом слушал, товарищ чародей? Десять лет мы уже тут, а кроме Саши, все как были, так и остались! Остановились все процессы, понимаешь ты или нет? Даже Сашка несчастная дальше не превращается, хотя есть ещё куда. Нет, дорогие мои, отсюда мы выйдем или вместе, или не выйдет никто. Я сказала.
Игорь поглядел на Машку, и взгляд его, казалось, говорил: «Ты берёшь на себя Зиновьеву, я — остальных, и будь, что будет».
— Нет, — вслух ответила Маша. И, обращаясь уже к остальным «ангелам», сказала громко, чётко, словно на уроке:
— Чтобы вытащить замки, надо знать, как это сделать.
— Стойте! — Оля Рощина вдруг подняла крыло. — Слышите? Там, за лесом…
Миг спустя над кронами взлетели осветительные ракеты, едкий режущий свет пробивался даже сквозь сотканную «серафимами» завесу мрака.
— Так и знал, — выдохнул Игорь. — Не утерпел председатель, подмогу отправил.
Донёсся собачий лай, пока ещё относительно далёкий.
— Небось всю кармановскую милицию на ноги поднял, когда стало ясно, что мы не возвращаемся. Ну что, товарищи «чёрные ангелы», сами станете убивать или вашей Саше отдадите?
Симино лицо исказилось ненавистью.
— Не тебе о том судить, — прошипела она яростно. — И никого убивать мы не станем. Распугаем просто.
— А потом? Что потом?
— Что потом… — вскочившая было Серафима вновь села, плечи поникли. — Сказала я уже всё. Если никак нельзя нам отсюда выйти — убьёте. Сами или вызовете кого. Сколько ж ещё на болоте гнить-то можно? Если за тех двоих погибших ответить надо, так пусть уж меня лучше к высшей мере приговорят, нет моих сил больше… Мы убить себя не можем, верно Юлька сказала. Да-да, товарищ маг, не можем — и это при девятнадцати-то по Риману!
— Сима… — полушёпотом сказала Маша, порывисто обнимая «чёрного ангела». Та дёрнулась было и замерла, с изумлением глядя на девушку. — Мы вернёмся, Сима. Мы вернёмся, и я выведу вас. Мне кажется, я знаю, как. А сейчас нам надо уходить, пока Скворцов и впрямь сюда целую дивизию с боевыми магами не вызвал.
— Ты их отпускаешь? Обоих? Серафима! — выкрикнула Колобова, вскидывая кулак, словно готовая броситься на Машу с Игорем.
— Отпускаю, — Серафима не глядела на подругу. — Она не обманет. Она… как мы, Оль. Она вернётся.
— Вернёмся, — кивнула Маша. — Обязательно. Завтра, в крайнем случае послезавтра, когда успокоятся в городе. И вынем замки.
— Рехнулась ты, Угарова, — проговорил Игорь, как только Скворцов и главврач, доктор Мирцев, вышли из палаты и шаги их затихли в конце коридора. — Ты что, не понимаешь? Зиновьева сама ведь всё сказала! Это уже не «серафимы», не «чёрные ангелы», не фронтовая легенда. Это полусумасшедшие демоны! Ты как и на передовой не бывала, точно вчера родилась! Забыла, что с людьми война делает? И с одной из них уже сделала, кстати. Как с Александрой Швец поступить прикажешь, а? Ты эту нелюдь выпускать собралась!
— Я не знаю, Игоряш, честное слово. — Машка потрогала щедро залитую противоожоговой оливковой пеной щёку, придирчиво осмотрела повязку на руке. — Я только одно могу сказать: даже фрицев из плена поотпускали уже, предателям и пособникам, что из наших, прощение вышло. А Сима с девочками что ж, пожизненно? Лет на сто ещё, пока резервов магии хватит? Да за что же им такое? Сам посуди!
— А бешеных собак вообще пристреливают, — буркнул Игорь. — Хотя псы бедные ну совсем ни в чём не виноваты.
— Какие собаки? О чём ты? — рассердилась Маша. — Они герои!
— Герои, верно, — правдивый до мозга костей, Игорь никогда не отрицал очевидного. — Но… не мог Арнольдыч так поступить. Не мог, понимаешь! В толк не возьму, отчего ты в нём сомневаешься. Отца мы уже сколько лет знаем? Не такой он, чтобы «серафимов» бросать, мы ж оба слышали, как он про них говорил! Да как только узнает, что «ангелы» нашлись, — тотчас сюда примчится и уж что-нибудь придумает, будь уверена. А вот если ты ошибёшься, если выпустишь их, а «серафимы» кучу народу поубивают, — как думашь, что нам за это будет? За Кармановом и так уже госбезопасность приглядывает, из-за смерти магов. Может, из-за них Верховенский и приходил к Отцу, а тот запаниковал и за нами послал. Подумал, что не будет подозрительно, если мы, кармановские, в Карманов поедем работать. На нас вся вина будет, Машка, и никакие фронтовые заслуги, никакие добрые намерения не спасут. Да что там… как мы жить с этим сможем?! Так что давай дождёмся, пока Скворцов Отцу передаст про «серафимов»…
— То есть как — передаст? — недоумённо уставилась на него Машка. — Ты ему что, рассказал?
— Ну, да, хотя и не совсем, в общем, — смутившись, Игорь взял в руки перебинтованную Машкину ладонь. — И не рассказал, а доложил по форме. А он доложит выше. Арнольдыч его старый друг, Скворцов его известит, шурум-бурума не устраивая. А уж Отец точно найдёт выход, я не сомневаюсь.
— Простой ты, Игоряша, как полтинник. — Машка вскочила, вдевая ноги в туфли. — Думаешь, станут они Отцу отзваниваться, наивный! Никуда Скворцов звонить не будет, а просто доложит куда следует. Ты видел, как он трясся, когда про МГБ говорил? Ему своя рубашка ближе к телу. Ну и пришлют сюда команду, какую надо. Думаешь, пощадит Верховенский героев сорок первого? Болото зачистят, и конец «серафимам». А потом начнут разбирать и докапываться, как они там оказались. Ты этого добиваешься, что ли?
— Нет, — проворчал Игорь, краснея и опуская голову. — Не думай, мне их тоже жалко — и Симу, и девчонок, и Отца…
— Тогда самим Арнольдычу звонить надо. Он ведь тебе свой прямой номер оставлял, верно?
Телефонистка на почте долго возилась, принимая их вызов: в Москву из Карманова звонили нечасто. Забившись вдвоём в укромный уголок, маги минуту или две спорили, кому говорить. Наконец, когда девушка окликнула их, гордо объявив: «Москва, первая кабина, товарищи!» (первая кабина была и единственной) — Машка вырвала у Игоря трубку.
— Потёмкин у аппарата, — прорвался через треск и шёпот проводов голос Отца. — Слушаю вас.
— Виктор Арнольдыч, это Угарова, Маша, — затараторила Рыжая, словно кто-то в любой момент мог оборвать связь. — Мы здесь, в Карманове… Да-да, обжились. Виктор Арнольдыч, только я не потому, тут такое дело, тут… «серафимы» нашлись. Они на болоте. Заперты, понимаете? Магическими замками. Не знаю. Им помощь нужна, срочно!
Отец на том конце провода замолчал.
— Значит, нашлись… — проговорил, наконец. Сквозь помехи и шум интонацию было не разобрать. — Нашлись… А я-то, признаться… Ох, спасибо тебе, Маша, век помнить буду. Спасибо тебе, товарищ Угарова, от всего сердца спасибо. За вести. Ничего не говори больше сейчас, в лес не суйся. Ты и так всё сделала, что могла. Я приеду. Приеду и во всём разберусь. А главное — на болото ни ногой, понимаешь? Ни ты, ни Игорь… Ты — особенно. Девочкам вы не поможете, а навредить — очень даже легко, тут нужна группа лучших магов, со всех факультетов… Осторожность и предусмотрительность — прежде всего! Доступно?!
— Так точно, Виктор Арнольдович, — невольно в тон Игорю отрапортовала Маша. — Только… один вопрос, последний! Виктор Арнольдыч… А кто их там запер-то?
На другом конце провода раздался тяжёлый вздох. В ухо Маше что-то остро и неприятно кольнуло, словно декан пустил в ход какое-то тонкое, другим нечувствительное заклятье, закрываясь от любопытствующих без меры.
— Врать тебе не стану, товарищ Угарова. Я это сделал, для их же безопасности. Чтобы хоть какие-то шансы у них остались, понимаешь? По военному времени таких, как они, выходящих из-под контроля, могли без суда и следствия, военно-полевой комиссией… приговорить и приговор привести в исполнение. Вот и закрыл их там, и других убедил, что, мол, погибли, надеялся спасти, вернуть… когда соответствующие обстоятельства выйдут. Только не так просто всё оказалось, Машута. Не знал я, как им помочь. А теперь, раз они на вас вышли, на людей нападать стали, значит, всё, край, пора мне самому приезжать. Что, злы они там на меня небось? В клочья разорвать грозятся?
Новый укол, куда болезненнее первого. Машка не успела ответить.
— Как они там? Плохо? Трансформация всё идёт? — продолжил декан торопливым полушёпотом, так что Машке пришлось, чтобы разобрать слова, вдавить трубку в ухо.
— Остановилась трансформация. Стазис. И… мне кажется, вытащить их можно, — забормотала она неуверенно.
— Оставить, Мария, думать даже не смей! Не суйтесь с Игорем на болото. Приказ это! Всё поняли, товарищ Угарова? — совершенно иным, холодным и деловым тоном сказал декан. — Мои распоряжения — они вам с товарищем Матюшиным ясны?
— Да, — еле слышно ответила Машка, пока Игорь пытался прижаться к трубке у её уха и уловить хотя бы обрывок разговора.
— Ну, всё поняла? — Они вышли на улицу. Маша шла, едва передвигая ноги, в одно мгновение налившиеся невыносимой тяжестью, в висках стучали молоточками перепутанные обрывки мыслей: «Не было у Арнольдыча другого выхода! Прав он был во всем!»
— Э, Рыжая, ты чего?
— Помолчи, Игорёна.
— Ну, как скажешь. — Он пожал плечами.
— Иди, — Машка с неопределённым выражением махнула рукой, — отдыхай. Чует моё сердце…
— Что?
— Ничего. Отдыхай, товарищ Матюшин. Пока можно.
— Игорь, вставай! Игорь!
Он никак не мог понять, где находится. Потому что Машке в его общежитской комнате взяться было неоткуда, тем более ночью.
Но за плечо его трясла именно Рыжая и никто другой:
— Одевайся, Игоряш, там военные. И преподаватели из института. И…
— Откуда? Как? Почему? Так быстро? И Потёмкин тоже? Арнольдыч с ними? — Игорь сел на узкой койке.
— Нет, — зло отозвалась Машка. — Кощей! Собственной персоной!
— Может, что-то случилось? — засомневался Игорь, — Может, у него из-за нас теперь неприятности? Почему нас не позвали? И откуда ты всё знаешь?
Машка всхлипнула и отвернулась.
— Я полночи не спала, не могла просто. А потом вдруг как по голове стукнули — упала на подушку, и вижу — лес, болото, Карманку, наш городок… И вокзал, а на вокзале — огни, огни, огни, оцеплено всё, разгружается целый эшелон…
— Какой эшелон, что ты плетёшь?! Поезду от Москвы до Карманова полных семь часов тащиться! А ещё собрать всех надо, бумаги подписать, эшелон сформировать, вагоны получить, паровоз, чтобы «окно» предоставили…
— Тихо ты! — Машка швырнула Игорю на колени комок одежды, отвернулась к стене. — Одевайся. И слушай дальше. Я вскочила, штаны натянула — и на станцию. А там…
— Что, и впрямь эшелон? — Игорь прыгал на одной ноге, пытаясь попасть в штанину.
— Эшелон, — кивнула Рыжая. — И всё оцеплено, прямо как во сне.
— Экстрасенсорная прецепция, вариант…
— Сама знаю! Так вот, всюду часовые, охрана всюду, из теплушек солдаты высаживаются, из литерного вагона — маги. Меня не заметили. А я их узнала. И разговоры услыхала… Смотрю, профессор Преображенский, он у меня лабы вёл. Я к нему, мол, где Виктор Арнольдович? А он мне: ну что вы, Мария Игнатьевна, товарищ Потёмкин очень занят, к тому же серьёзно старая рана обострилась, ему сперва в ЦК на заседание, а потом в больницу; нас Иннокентий Януарьевич вызвал — консервировать «прорыв негативных энергий». А если не поддаётся консервации — ликвидировать. Ликвидировать прорыв, понимаешь?!
Игорь понимал.
— Не приехал Виктор Арнольдович. Не приехал Отец. — Маша вдруг всхлипнула. — Скорее, Гошенька, скорее; побежали!
— Куда?
Над Кармановом застыла глухая ночь — совсем как в тот раз, когда они только отправлялись на поиски. Отправлялись, даже не подозревая о «серафимах». А вокзал вспыхивал огнями, там перекликались паровозы, доносился нестройный гул.
— Быстро развернулись, — запыхалась Машка. — Бежим, Игорёха, они лес прочёсывать станут!
— И чего было Арнольдычу таиться? — всё равно пытался не верить Игорь. — Если всё равно кончилось так, как кончилось, истребительным полком с ротой боевых магов? Не дадут «серафимы» себя законсервировать, как пить дать. Так что останется с носом товарищ Верховенский, если хотел здесь накопать что-то на Отца или на кого-то ещё.
— Только кто сообщил ему? Скворцов? — перебила Маша. — А может — сам Арнольдыч? Он при разговоре меня словно магией какой-то глушил. И сказал — к болоту не подходить, затаиться…
— Если он признаваться не хотел, скрывал, что «серафимы» живы, — то что ж сейчас-то так запросто всё выложил?
— Да мало ли! — отмахнулась Рыжая. — Соврал. Про Симу и девочек ничего не сказал, наплёл, как Скворцову: дескать, какая-то фашистская некромантия пробудилась, бомба неразорвавшаяся сдетонировала и из болота чёрт знает что полезло. Мёртвые маги — лучшее тому подтверждение… Пепел в банке. А может, всё ещё проще: «серафимов» он боится куда больше, чем начальства. Любого.
— Так увидят все — Кощей, эти гвардионцы его бывшие из свиты, наши из института, тот же Преображенский — «чёрных ангелов», поймут, что их обманули…
— Думаю, ничего они не увидят, — горько шепнула Маша. — Попробуют консервацию, сунутся. Шарахнут по ним девчата, прикинувшись нечистью, чтоб напугать, — и напугают. Тогда военные оцепят лес и зачистят с безопасной дистанции. Прошло то время, когда с монстрами грудь на грудь сходились. Потёмкину все в институте верят, слово его — закон… Помнишь «Карпатскую аномалию» в пятидесятом? Её бы исследовать, неспешно и осторожно, а точно так же, бамс, истребительный полк ОсНаза, и пожалуйте бриться. «Потерь убитыми и ранеными не имеем». А что там такое было, как образовалось — так и не выяснили. Так и тут, боюсь, случится, если мы с тобой не поторопимся.
Ночь выдалась глухая и беззвёздная. Луна скрылась под толстым облачным одеялом, лежит и нежится.
Уже знакомой тропой бежалось легко. Даже слишком. Игорь всё удивлялся:
— А как же они тебя отпустили? И не задержали, и не попросили о помощи? Не мобилизовали на худой конец?
Машка не отвечала, только тянула за руку, боясь опоздать.
Уже за мостом, когда свернули в заболоченные леса, она вдруг сказала:
— Я тут считала вчера, считала… до посинения. Не получится замок вынуть. Знал Арнольдыч, что делал.
— Неудивительно, что знал. Только зачем мы тогда мчимся туда сломя голову?
— Увидишь, — отрезала Машка. Кажется, она уже пожалела, что проговорилась.
…Серафима ждала их одна, у самого первого замка. Отыскали его не сразу, по искажениям Машиных засечек — даже сама староста седьмой группы не смогла сразу точно определить, где что заложено.
— Давайте скорее, — бросила Зиновьева, когда они втроём стояли у вырезанного на мёртвой берёзе круга с точкой посередине.
— Ты не сомневаешься, что мы сумеем? — не выдержал Игорь.
— Ты — не сумеешь, — безжалостно отрезала Сима. — Мария — она да.
Игорь криво усмехнулся, стараясь не выдавать обиды.
— Серафима… А где остальные девушки? Где вся седьмая? И кто смотрит за Сашей?
«Чёрный ангел» пожала плечами, выдохнула облачко гари.
— Остальные готовятся. Нам солдат сдерживать и магов, когда полезут. Мы ж не звери, Машенька, кого-то за собой тянуть. Решение о трансформации сами принимали — по глупости детской, по недомыслию, но сами. Если узнают о нас — трибунал ждёт многих, кто нам приказы отдавал, не одного Виктора Арнольдовича. А позор… Мы с девчатами решили — аномалию отыграем. Если не получится у тебя, пусть накроют — и всё, баста, отмучаемся. А пока там моя группа театр разводит — действуйте. Времени у нас мало.
— А если не полезут? Если с дистанции? — опять не смолчал Игорь.
— Злишься? На себя злись, двоечник, — равнодушно ответила Серафима. — Не смогут они дистанционно, ног в болоте не замочив. Нет, чтобы с нами разобраться, им сюда лезть придётся. Не так-то просто с восемью «ангелами» справиться, особенно если мы в боевой форме.
Глаза у Маши сузились.
— Игорь не двоечник. Это раз. А во-вторых, не забывайте, Серафима Сергеевна, что десять лет и впрямь не зря прошло. Маги у нас до многого додумались, чего вам и не снилось, не в обиду будь сказано. А в-третьих… в-третьих, я тут подсчитала кое-что, кое-какие формулы вывела. Благо по диплому как раз частным случаем теории Решетникова занималась. Вы-то его не знаете, он в начале сороковых только азы сформулировал, а мы его уже вовсю изучали. На вот, смотри, коль разберёшься, — и Маша протянула Зиновьевой несколько мелко исписанных шестиэтажными формулами листков.
— «Коль разберёшься»?! — не на шутку обиделась староста седьмой группы. — Дай сюда, девочка! — Щелчок пальцами, вокруг глаз Серафимы на миг вспыхнуло фиолетовое гало. — Не забывай, у меня девятнадцать по Риману!
— Здесь не Риман важен, здесь мозги требуются. — В язвительности Маша ничуть не уступала «ангелу». — Вот, смотри, преобразование как раз для воздушной стихии. Пламя как фактор смещения… раскладываем в ряд, преобразовываем по Лейбницу, а потом…
— М-гм… — промычала Серафима, яростно растирая ладонью лоб. — Лейбниц, да, а потом? Что за функция?
— Решетниковская, третий тип. При вас этого ещё не было. Смотри, вот сюда, задано на всём пространстве магоопределения, но граничные условия не позволяют осуществить переход, матмодель как раз для вашего случая! Видишь?!
— Уг-гу… — Как Серафима ни храбрилась, но спрятать горькую растерянность до конца не удавалось. — Л-ловко, нечего сказать! Ну, а дальше-то что? Что дальше?
— Что дальше? На вывод глянь. Число это у нас уже числом Решетникова зовётся. Минимальная величина для единиц, осуществляющих переход. Смотри! Что видишь?!
Машка сейчас была поистине страшна. Словно вновь на фронте, поднимая в контратаку заколебавшуюся роту.
— Какое число видишь?!
Серафима потупилась, хрустнули судорожно сжатые пальцы.
— Девять…
— Девять вас должно быть. Девять. Не восемь и не десять, понятно?!
— Н-ну и что? Нас девять и есть…
— Ты считаешь, что Саша справится? Это ж не иголку с Кощеевой смертью сломать, это замок Потёмкина вытащить!
— Н-нуууу…
— Не «нууу», а сюда смотри! Вот что каждая из вас сделать должна! Вот это преобразование… и вот это… А трое — ещё и вот это.
У Симы вдруг сделался вид записной отличницы, внезапно не выучившей урока.
— Н-не понимаю, — призналась она. — Нас по-другому учили.
Игорь только сейчас смог заглянуть девчонкам через плечо. По страницам, едва различимым даже и при ночном зрении, бежали вереницы формул, заканчивающиеся в самом низу страницы размашистой цифрой «9», жирно обведённой и трижды подчёркнутой.
— Не потянет ваша Швец, — жестко бросила Маша. — Тут, как я уже сказала, не сила требуется, а ловкость и аккуратность. И знания. И холодная голова. Она это дать сможет?!
Серафима потупилась, руки её задрожали.
— Не сможет, — прошептала еле слышно.
— А нужен именно «серафим». Потому что внутреннюю настройку никак не сымитируешь. Магию не обманешь, Сима. Стой! Ты куда?
— Скажу девочкам… — всхлип, — скажу, чтобы не сопротивлялись. Пусть уж лучше свои прикончат, быстро выйдет и без мучений.
— Ты не дослушала. — Маша походила сейчас на «чёрного ангела» куда больше обожжённой, выдыхающей гарь Серафимы. — Выход есть.
Игорь и Серафима разом уставились на неё.
— Нет, — вдруг быстрым шёпотом зачастил Игорь. — Маш, с ума сошла, Рыжая, ты что, совсем рехнулась, сбрендила, головой стукнулась, опамятовала?!
— Прости, Игорёк. Так надо. Надо так, вот и всё.
— Я тебе в этом не помощник! Так и знай!
Он схватил её за плечи, рывком прижал.
— Маш, Маша, милая, я не хотел… я не мог…
— Игорёха! Мог бы и пораньше, — Маша не торопилась высвобождаться из внезапных объятий. — Всё будет хорошо. Я всё подсчитала. Если правильно сделаем, то…
Игорь почти оттолкнул её, закрыл лицо руками.
— Ну, Игорёчек. Ну, милый. Ну, пожалуйста. Ты ведь сам себе не простишь, если они из-за нас погибнут.
— Вы о чём, товарищи? — недоумевала Серафима.
— Она хочет стать одной из вас, — глухо, не отводя ладоней, сказал Игорь. — Девятым «серафимом». Тогда кольцо замкнётся. Заклятие сработает. Вы сможете снять замки. Вот только Сашка…
— Ты ведь за ней приглядишь, пока мы не вернёмся, правда, Игорёна? Ну, пожа-алуйста…
Молчание. Сима ошарашенно глядела то на Машу, то на Игоря.
— Он же тебя любит, дура! — вдруг вырвалось у неё. — Жизнь за тебя отдаст!
— Я знаю. — Теперь задрожал голос уже у Маши. — Только не сможет, «ангел» должен быть такой же, как Саша. Девушкой. Мужчина не сумеет.
Зиновьева схватилась за голову.
— Начинаем, — звеняще бросила Маша. — Сима, вели всем, чтобы сюда подтянулись. Боюсь, время у нас на исходе. Лес уже оцепили, верно.
— О матери подумай, Рыжая! — Игорь в упор глядел на Машу, не отводя взора.
— Я подумала. Я обо всём подумала. И даже письмо ей написала, и вещи собрала. И ещё напишу, когда всё закончится. Мол, прости, мамочка, уехала на стройки пятилетки, не жди скоро и не сердись. Буду писать. Целую, твоя дочь Мария. Давай, давай, Серафима, не тяни!
Игорь не мог ни уйти, ни смотреть. Но смотреть приходилось, потому что иначе пойдёт вразнос формула, и все Машкины мучения окажутся бесполезны.
Восемь «ангелов» стояли вокруг небольшого костерка, лишь едва-едва раздвигавшего тьму и почти не дававшего тепла. Восемь жутких чёрных горгулий — когти синеватой стали глубоко ушли в мох, жуткие головы повёрнуты к корчащейся возле костра нагой человеческой фигурке.
…когда Машка безо всякого стеснения стащила через голову последнюю рубаху, он понял — Рыжая уже не повернёт.
И она кричала. Кричала так, что кровь стыла в жилах, а по щекам Игоря сами бежали слёзы, «недостойные мужчины, коммуниста и офицера».
Заклятие трансформации. «Воздух», предельно опасное. Один хороший пожар, и… конечно, Машке не требуется пускать под откос фашистские эшелоны или громить их штабы, но, но, но…
Но как же режет сердце! Действительно, ножом режет, и никуда от этой боли не деться. Оставаться ей с тобой, Игорь Матюшин, русский, на фронте вступивший в ряды ВКП(б), образование высшее специальное, на всю оставшуюся жизнь.
Потому что ты не веришь, что Рыжая вернётся.
Первое, что она ощутила, придя в себя, — крылья. Огромные, могучие, способные легко оторвать от земли кажущееся невесомым тело. И невероятная мощь, словно одним глубоким вздохом она могла бы втянуть, вместить в себя если не всё небо, то ту его часть, что виднелась между вершинами деревьев. Стоило ей поднять глаза — и небо рвануло её к себе, заставив расправить крылья. Маша была к этому готова — усилием воли отвела глаза, закусила острым клыком губу. Во рту остался вкус крови, но к этому Машка привыкла. Труднее было справиться с головокружением — мысли путались, а при прорыве потребуется полная ясность сознания и сосредоточенность.
— О-ох…
— Маша! Машечка! — к ней разом бросились обе Оли, Нелли, Юля, Лена и Сима. Остальные наверняка бросились бы тоже, но им ещё до начала трансформации выпало удерживать ауру после наложения последнего заклятия и сдвинуться с места они не имели права.
— Маша, ты, ты… — Оля Рощина захлёбывалась слезами. Другие оказались покрепче, только едва не задушили в объятиях.
— Так, спокойно, спокойно, девочки! — первой пришла в себя староста. — Все слушаем Марью! Принимай командование группой, товарищ Угарова.
Тишина. Вмиг наступившая, мёртвая, давящая тишина. Только слышно было, как в своём болоте трудно ворочается придавленная неподъёмными невидимыми камнями Сашка. «Чёрный ангел», боевая машина смерти, придуманная товарищем Потёмкиным, двукратным лауреатом Сталинской премии — второй и первой степеней.
Зрение, слух, чутьё. Взлети она сейчас — и как на ладони откроются перед ней и Карманов, и речка, и мост с железной дорогой — и разворачивающееся вокруг болот оцепление.
— В-времени не теряем. — Она расправила крылья, вскинула голову. — Работаем, девочки, работаем!
…Первый замок поддался относительно легко. Но на это он и ставился — первый.
Со вторым пришлось повозиться, пока вынимали из топи. Сима действительно оказалась сильна настолько, что сумела в одиночку вытянуть замок к поверхности. Машка переломила деревянный щит с клеймом через колено, пока Игорь держал магический контур замкнутым на себя.
— Скорее, — торопила Машка, поминутно оглядываясь. Озирались и остальные «серафимы».
— Что такое, что?
— Оцепление закончено, все посты развёрнуты, — отозвалась Юля Рябоконь. — Сейчас начнут. А нам ещё третий замок открывать…
— Отвлечь их надо, — задумалась Серафима. — Лена, Нелли, Оля-первая! Вылет! Знаете, что делать. И помните — сразу обратно!
— Э, э, ты чего? — всполошился Игорь. — Там же наши друзья, коллеги. Вы тут совсем белены объелись все, что ли?!
— Не волнуйся, — усмехнулась Серафима. От неё так и несло жаром, словно от мартеновской печи.
— Как это — «не волнуйся»?! Мало нам Сашки?!
— Я послала, — Серафима по-прежнему усмехалась, но под усмешкой пряталась гримаса с трудом переносимой боли, — не самых умелых, а самых спокойных и рассудительных. Тех из нас, кто… кто дальше всего от Сашки. Убивать они никого не станут — если, конечно, там Потёмкина не окажется. Просто отвлекут военных, не дадут сразу нас накрыть, всех вместе. Пока их отгонят, пока попробуют разобраться, что и откуда нападает, пока решат, что делать… мы — снимем стену. А уж там «ангелов» не найдёт никто. Поможете — и обещаю, никаких жертв. Ни сейчас, ни после.
Игорь был существенно лучшего мнения о коллегах, но решил не спорить.
…Очень скоро, куда быстрее, чем можно было подумать, из-за леса послышались глухие взрывы, ночное небо озарилось вспышками. Игорь различил на слух воздействия по Карпову и Маршалу. Военные не жалели магических сил.
— У них там даже зенитки есть, — мрачно ухмыльнулась Оля Колобова.
— Уважают, видимо… — сквозь зубы процедила Нина Громова.
— Неважно, пусть бы только отвлекли. — Сима развернула крылья, одно движение — и она уже над деревьями. — Ага, возвращаются, вижу их… Молодцы какие, без демонов, по призракам отработали. Призраков после войны много шалит, на нашу седьмую не подумают. Мы за одиннадцать лет сами здесь семерых развеяли, чтоб не бродили, внимания не привлекали. Всё, давайте, последний замок, последний! — Староста уже почти кричала.
Рощина, Рябоконь и Солунь метеорами падали с тёмного неба, валились в мох, рыча от боли — какая-то неведомая ранее, верно — секретная, штука их задела, счастье ещё, что по касательной. Странно и дико было видеть огонь и чёрные перья на белесых бесплотных телах. Температура сбила пределы трансформации, и демоны рвались наружу, не давая «серафимам» прийти в себя после призрачного вылета.
— Скорее, девчонки!
— Идём! — прорычала Сима. Она попыталась сдержать крик, таща на себя замок, словно обломок собственной кости из раны, и не смогла. Упала на одно колено.
Игорь, не задумываясь, протянул ей руку. Стиснув зубы, вытерпел огненное рукопожатие.
— Последнее осталось, — Маша задыхалась. — Крестики! Игорь, тебе снимать придётся… и на себя…
— Я знаю. Я знаю, Рыжая.
Он не мог сейчас смотреть ни на кого, кроме Машки.
Даже горгульей она была красивее всех. Даже блондинки Танечки с их курса.
Только общими усилиями всей девятки сумели расцепить незримые блоки на цепочках с крестиками. Игорь расстегнул ворот, надев на шею раскалённый, покрытый корочками обгорелой плоти крест-маячок. Зарычал, стараясь не взвыть от боли.
— Первый пошёл, — проговорила Сима, неотрывно глядя на него.
— Пока на живом — будет работать, как раньше. Никто не заметит, что сигнал на полминуты пропал, — Машка ласково погладила друга по щеке, словно пытаясь передать ему немного собственной силы.
Третий замок едва держался. Сима отступила к кругу «ангелов», Машка и Игорь остались вдвоём над вытянутым из болотного укрывища замком.
Обычная глиняная плошка, а в ней горит свеча.
Она так и горела все эти годы, в глубинах топи, под водой…
Маша протянула плошку Игорю.
— Ломай, Игоряш.
— Уверена?
— Ломай, я уже всё. Знаешь… в Померании страшнее было. — Она слабо улыбнулась.
— А если они всё-таки захотят отомстить? — Игорь неотрывно смотрел на плошку со свечой. — И ты их не удержишь?
— Теперь это Отцова забота. — Машка сняла с шеи на глазах раскалявшийся крестик и опустила в центр замка. Сорвала всю горсть маячков с шеи Игоря. Жест. Слово. Символ.
Плошка словно взорвалась изнутри, осыпав их едкой пылью, совершенно не похожей на ту, что бывает, если разбить обычную глиняную посудину.
— Свободны! — выкрикнула Маша, поворачиваясь к восьмёрке «ангелов». — Все за мной! Все!
Девять кошмарных созданий, вынырнувших, казалось, из самой преисподней, взвились в ночное небо.
— Прощай! Прощай, Рыжая! — не выдержал Игорь.
— Не ерунди. — Голос горгульи прозвучал неожиданно нежно. — Я вернусь. Обещаю тебе. Честное комсомольское.
Военные покинули Карманов через неделю. После краткого боя, прочесав лес и болото, они все-таки наткнулись на мшаника, который едва не заел пару солдатиков. Ребята из МГБ покрутились ещё пару недель, заинтересовавшись внезапным отъездом одного из местных магов. Но Скворцов и Матюшин были на редкость убедительны, рассказывая, как переживала выпускница-отличница, что для неё в провинциальном городке нет достойного дела. И в отделе, где Маша работала, подтвердили — мучилась девка от безделья, стыдилась, что пользу не приносит, переживала, что не для того училась магии, чтобы бумажки перекладывать. Родители подтвердили — никто не верил, что останется талантливая колдунья Маша Угарова в захолустном Карманове. К концу третьей недели от беглой магички пришло письмо со станции Тында, с Байкало-Амурской магистрали. Труженицу БАМа осуждать не стали, тем более что председатель исполкома заверил, что и одного мага Карманову теперь, когда аномалия в лесу уничтожена, более чем достаточно, ни к чему сильного колдуна в провинции держать, если девушка на большую стройку рвётся.
Сашу Швец так и не нашли.
Военный эшелон уходил поздно вечером. Вокзал — старый, жёлто-лимонный, с белыми колоннами, поддерживавшими треугольный фронтон, — тонул в зарослях отцветшего жасмина. Высоко, прямо над белыми буквами «КАРМАНОВЪ» и «ВОКЪЗАЛЪ», за небольшой башенкой замерли чёрные крылатые тени. Едва поезд тронулся, они одна за другой спланировали на крышу и, вцепившись длинными когтями в край, распластались на ней, сделавшись совершенно невидимыми. Поезд отозвался тоскливым протяжным гудком и начал набирать скорость.
— Товарищ Матюшин! Игорь Дмитриевич!
— Да, Леночка, в чём дело?
— Тут к вам на приём… — пролепетала молоденькая секретарша, вчерашняя школьница. Игорь воззрился на девчонку с сожалением. Эх, молодость, молодость… Мечтает стать актрисой, поехала в Москву поступать, да не прошла по конкурсу.
— На приём? — удивился Игорь. Приёмные часы председателя Кармановского горисполкома товарища Матюшина давно истекли, но, помня всё хорошее, что осталось от ушедшего на покой Ивана Степановича Скворцова, махнул девушке: — Зови, коль пришли.
Леночка убежала, проворно цокая каблучками. Модница. Красивой жизни хочется. Эх, эх, не была ты, милая моя, на фронте, не знаешь, почём фунт лиха…
Игорь вздохнул, оглядывая привычный кабинет. После Скворцова он ничего не стал менять. Ветеран красной конницы каким-то образом, уже перед самой пенсией, сумел пробить в неведомых высоких сферах его, Игоря, назначение. Так вот он и трудился, «самый молодой из наших председателей, в магическом звании», как его постоянно именовал секретарь обкома, когда приезжала из Москвы очередная комиссия.
Иван Степанович Скворцов частенько заходил в гости. Он единственный, кому Игорь честно рассказал, что случилось в ту ночь.
— Грех на мне, — только и выдавил из себя тогдашний председатель, едва дослушав Игореву историю. — Грех на мне великий, до конца дней моих не отмолю…
— Иван Степанович! Вы же коммунист, советский человек, а тут — «отмолю»!
— Молодо-зелено, — отмахнулся Скворцов. — Поживёшь с моё, поймёшь… А пока… Игорь, Игорь! Ну, чем смогу, помогу. И матери Машиной, и тебе.
И помог.
«Шесть вечера на часах, — заметил про себя Игорь с неудовольствием. — Леночке домой пора. И что ж это за посетители такие, в конце официального рабочего дня?»
Рука нащупала в кармане пиджака последнее письмо от Рыжей, пришедшее с месяц назад. Отправлено из Оймякона. Ничего себе забрались «серафимы»…
— Ну, здравствуй, — сказал от двери донельзя знакомый, хоть и прерывающийся сейчас от волнения голос. — Я вернулась.
…Они с Машкой долго стояли, обнявшись. Нет, не целовались, просто замерли, крепко прижавшись друг к другу и не замечая исполненного жгучей ревности взгляда оцепеневшей на пороге Леночки.
У косяка же, скрестив руки и перекинув на грудь роскошную пшеничную косу, стояла ещё одна женщина, хоть и молодая, но явно постарше Рыжей. Она улыбалась чуть снисходительно, словно старшая в семье, радующаяся счастью любимой младшей сестрёнки.
— Иди, иди, Леночка.
— Да-а… я п-пойду… Игорь Дмитриевич…
— То-то сплетен завтра будет… — уткнувшись носом в шею Игоря, пробубнила Машка.
— Не будет, — откликнулась Серафима. Лёгкой походкой двинулась за девушкой. — Она всё забудет. Уж в чём-чём, а тут мы поднаторели.
— Господи, Машка… Хоть бы телеграмму прислала…
— Сюрприз с Симой сделать хотели. Прости, а? Простишь?
— Тебя-то? Конечно… — Он вдыхал её запах, жадно, не в силах оторваться. — А где остальные? Как… как оно всё было? Ты ж никаких деталей не писала, понятное дело, и почтовые штемпели наверняка меняла…
— Меняла, — кивнула Машка. — А «серафимы»… Мы их устроили всех. Кого куда.
— Погоди, а как же… — начал было Игорь.
— Как же мы снова люди? — Серафима вернулась, несколько бесцеремонно встала рядом. — Очень просто. Решила задачу Мария Игнатьевна, нашла общее, а не частное решение. Ше… почти семь лет искала. А последний год, как мы… обратно вернулись, помогала нам по стране устроиться. По самым разным местам.
— Оля Рощина в Севастополе, — радостно затараторила Маша, — две недели назад замуж за морского офицера вышла, Нина Громова — в Ленинграде, Нелли в Тбилиси поехала, у неё, оказывается, там и впрямь родня, Колобова в Ярославле, Поленька на Урале, но по Москве скучает жутко, может, и рванёт обратно, как с легендой обживётся. Юлька Рябоконь в Ставрополе. Ленка Солунь в Сталинграде. У всех всё хорошо. Только мы тебе это из памяти всё равно сотрём, товарищ Матюшин, я и у себя вычищу. Мало ли кто искать станет. А ты, я смотрю…
— Я тебя ждал.
— Я… знаю, — смутилась Машка и вдруг покраснела. — А мы вот… с Симой… сюда вернулись. Домой. Я уже у мамы побывала… Она и смеётся, и плачет, и шваброй меня отлупить хотела — всё сразу.
— Спасибо тебе, что за Сашкой приглядывал, — перебила раскрасневшуюся Машу Серафима. — Никто больше не погиб, ничего не случилось…
Игорь кивнул.
— Не благодарите, Серафима Сергеевна. Карманов — мой город, я за него отвечаю, — и добавил уже тише, не по-председательски: — Что же ты теперь делать станешь, Сима? Подашься ещё куда? Или тут останешься?
— Тут, но ненадолго. Признаться, не возвратилась бы сюда, если бы не Сашка. Насмотрелась я на ваши болота на много лет вперёд. И не скучала. Только слух прошёл, Игорь Дмитрич, что мелиораторов в ваши места хотят присылать. Болота кармановские в верхах кому-то покоя не дают, — глухо ответила Серафима, опуская взгляд.
— Был такой разговор, и не раз, — кивнул Игорь, всё ещё не в силах разжать руки и выпустить Машку из объятий. — Только я убедил, что не стоит. Мол, после устранения кармановской магической аномалии… — он усмехнулся, — ещё магическую зачистку провести надо. Плановую. А зачистки сейчас Арнольдыч наш подписывает. Он знает, что кармановское болото осушать — себе дороже.
— Может, он и знает, и обойдётся всё. Но Сашку всё равно надо оттуда вытащить. Достаточно она мучилась. Мне… плохо ещё на подъезде к Карманову стало, Игорь.
— Не знаю, надо ли, — отвернулся Матюшин. — Я ведь тоже к ней ходил часто, Серафима. Знаю, что там. Ненависти клубок, ненависти страшной. «Они ушли, а меня бросили». А последние года два и вовсе человеческого ничего не осталось. Зверь она теперь, страшный, озлобленный. Даже моих способностей хватило, чтобы понять. Как хотите, девчонки, а вернуть её никак не удастся. И раньше шансов мало было, а теперь вовсе нет.
Зиновьева дёрнулась, как от пощёчины.
— Значит, — хрипло проговорила она, — пора. Долги платить надо. Мне — платить, а вам — жить.
— Ну уж нет, Сим, столько лет бок о бок. Не для того я перьями обрастала, чтоб сейчас тебя оставить с этим один на один. Давно это уже не твое дело, а наше. И моё, и Игоря.
— Да уж, товарищ Зиновьева, — спокойно проговорил Игорь, уже не прежний неоперившийся маг — председатель, на практической работе выросший с тринадцати почти до пятнадцати по Риману, а ведь кто бы подумать мог. — За Сашей пойдём вместе. Я последние годы с нею был. Она уж меня знает. Ломать не станет. Я один с ней говорил, один держал в ней душу, пока можно было. Я петли наброшу, а вы… закончите всё.
Машка ласково посмотрела на него, едва заметно погладила по плечу, словно не веря, что вот он, здесь, рядом. Игорь накрыл ладонью её руку.
Сима странным, потемневшим взглядом посмотрела на эту спокойную широкую ладонь. На счастливые глаза подруги.
— Нет, — ответила тихо, но твёрдо. Так, чтобы не оставалось сомнений: она всё решила. — Тебе, Игорь, идти нельзя. На тебе сейчас весь Карманов. От тебя люди зависят. А Машке нельзя тем более. — Мария хотела возразить, но Сима остановила её движением руки. — Помолчи, Рыжая. Он тебя восемь лет ждал. Неужто у тебя совсем совести нет?
Машка прижалась к плечу Игоря, переплела его пальцы со своими, безмолвно отвечая на упрек Серафимы.
— Вот и решили, — отрезала та. — Не ходите. Я справлюсь. Только достань мне, председатель, кое-что из старых скворцовских запасов.
Сима положила лопату на траву, опустилась на колени и ткнулась лбом в холмик свежей земли.
— Прости меня, Саша, — прошептала она, вытирая непрестанно текущие слёзы. — Прости. И его прости.
Она не могла оставить Сашку на болоте. Слишком долго они все там находились. Слишком несправедливо было оставить её там и после смерти. Она вытянула — трудно ли, с теперь уже двадцатью по Риману — тело к поверхности топи; не жалея платья, по которому стекала с мёртвой подруги бурая болотная жижа, перенесла Сашку на холм за лесом. Туда, где было видно поле, мост и петляющую вдалеке ленту железнодорожных путей. Казалось, чтобы снова выйти после всего этого к людям, вернуться в сонный безмятежный Карманов, не хватит сил — ни физических, ни душевных. Словно не было ей больше места среди людей, среди живых. Сима, спотыкаясь, на ватных ногах побрела через поле, не разбирая дороги, перед глазами плавали бурые круги, а потом чьи-то знакомые руки подхватили её, заставив вынырнуть из тьмы.
А после был вокзал. Медленно полз через ночь московский поезд.
Дверь Сима открыла прежним словом-пропуском. До последнего не верила, что Виктор так и не поменял магический замок. Знать, надеялся на свою магическую выучку и силу, а может — не думал, что отважится кто-то с недобрым намерением заглянуть в самое сердце магической науки, где заговорено всё и запечатано и против человека, и против мага. Но для неё здесь достойной преграды нынче не осталось. А уж танковое железо бывшего «чёрного ангела» не остановит и подавно. Подалась массивная створка двери.
Виктор вздрогнул, когда она вошла. Вскочил, чиркнув по полу тяжёлым ботинком на искалеченной ноге. Но не решился сделать шаг навстречу.
— Здравствуй, Сима.
— И тебе не хворать, товарищ командир.
Сима окинула взглядом знакомый кабинет. Не так много изменилось и здесь. Те же тяжёлые зелёные портьеры, те же книжные полки, на которых за прошедшие годы заметно прибавилось научных трудов. Стена, сплошь увешанная гербовыми знаками благодарности советского государства декану Потёмкину. Сима молча миновала этот иконостас тщеславия, взяла в руки томик Решетникова. Улыбнувшись, поставила на место. Коснулась взглядом пожелтевшей фотографии. Протянула руку, но остановилась. На глазах блеснули слёзы.
Виктор Арнольдыч следил за ней пристальным, напряжённым взглядом, словно пытаясь отыскать в этой стройной высокой молодой женщине следы своей давней магической ошибки.
Сима подошла, перекинула косу через плечо. Прикоснулась ладонью к бледной как мел щеке Учителя. Словно решая: погладить или ударить.
Он постарел за эти годы — запали чёрные глаза, совсем поредели и побелели волосы. И в глазах стояла такая боль, такая горечь и такой страх, что Сима отвернулась. Так недолго снова пожалеть, снова поверить.
— Я убрала за тобой, Виктор Арнольдыч. Чист ты теперь перед всеми. Не осталось следа твоего «частного решения». И у меня одна просьба: не ищи девчонок. За всё, что было дурного, они с лихвой заплатили. Связей у тебя довольно, декан Потёмкин, вот и сделай так, чтобы дали им спокойно жить.
Виктор Арнольдыч кивнул, пристально глядя на Серафиму. Словно в любой момент ждал удара.
Она приблизилась и, не удержавшись, порывисто обняла его. Но тотчас, разозлившись на себя, отвернулась, бросила на стол искорёженный, чёрный Сашкин крестик и вышла, не прикрыв двери.
Когда захлёбывается ветер прогорклым дымом, сухой слюной, и мертвецами былых столетий опять бахвалится перегной. Невесть кому посылать угрозы, чертей контуженых звать на бис, всерьёз лелеять последний козырь — последний выстрел длиною в жизнь, смеяться танкам в стволы и траки — достанет сил ли? Красны бинты. Но с душ посыпались ржа и накипь в ладони выжженной пустоты. И ангел в каске смеётся рядом… но словно пеплом швырнёт в лицо, когда представит страна к наградам твою дивизию — семь бойцов.
Дорога, словно река, петляла между холмами, рисуя на пёстром платке июньского разнотравья мягкие петли и извивы. Плакучая ива у обочины, страдающая от жары так же, как и люди, сновавшие вокруг, опустила ветви к самой земле. Пахло выгоревшей травой, нагретой землёй — обычными запахами изнурённой жарою степи; пахло, впрочем, и чем-то ещё, кисло-неуловимым, неприятным, раздражающим.
Пахло бедой. Пахло смертью.
По степи рассыпалась цепочка людей. Кое-где застыли военного вида «газы»-полуторки, в неглубокой балочке притаилась защитного же цвета «эмка», невесть как пережившая все послевоенные годы.
Под ивой над раскинутым планшетом согнулся капитан в выгоревшей полевой форме. На пластиковых полукружьях один за другим появлялись непонятные символы, а на подсунутой под прозрачный целлулоид карте — кружки, ромбики и квадраты со стрелочками, словно офицер планировал настоящее наступление.
Он его и в самом деле планировал, только наступать должны были не танки и не стрелковые цепи, а поддерживать — отнюдь не артиллерия и не бомбардировщики.
Помимо планшета вроде тех, что используют зенитчики, перед офицером лежало и нечто, больше всего напоминавшее автомобильный щиток приборов с подрагивающими стрелками возле ничего не говорящих непосвящённому цифр. Капитан то наносил новые отметки на планшет, то хватался за раскрытый полевой блокнот, и тогда на желтоватых страницах стройными рядами выстраивались интегралы, дифференциалы и бесселевы функции пополам с совсем уж неведомыми закорючками, от которых сошёл бы с ума любой «нормальный» математик.
Движения капитана, быстрые, точные и скупые, выдавали немалый опыт. В глаза ему било солнце, он сердито щурился, однако не прекращал подсчётов.
Справа и слева от него в неглубоких окопчиках успели залечь автоматчики, правда, сами автоматы у них отнюдь не напоминали обычные армейские. Толстые ребристые стволы, пузатые резервуары тёмно-зелёного стекла там, где полагалось быть магазинам, серебристые насадки. Ещё дальше то тут, то там виднелись люди в форме, где пары, где по одному. Оружие в кобурах, но у всех в руках раскрытые полевые планшетки с карандашами.
Человек в синем полувоенном френче без погон и орденских планок тяжело выбрался из «эмки», заметно приволакивая ногу. Был он уже очень немолод, плотен, шёл с явным трудом, однако привычка к силе и власти чувствовалась сразу — в осанке, в посадке седой головы.
— Оставьте, Иван. — Он остановился за спиной капитана. Раздражённо дёрнул щекой, убедившись, что негде даже присесть. — Это уже значения не имеет, все подсчёты наши…
— Почему же, Виктор Арнольдович? — тоже неуставно, по имени-отчеству, отозвался капитан. — Щиты держат, все параметры согласно расчётным, Егоров и Михалев вперёд выдвинулись, новые замеры делают, там помех меньше…
— Периметр оцеплен? — перебил Потёмкин. Небрежным жестом отстранил капитана от карты, и тот поспешно отступил в сторону. Шутка ли, сам Отец, генерал-майор запаса, профессор, доктор магических наук, лауреат Сталинской премии, декан, и прочее, прочее, прочее.
— Конечно. — Он позволил себе лёгкую тень обиды в голосе. — Как же мы могли б не…
— Ты — нет, а остальные — могли, — буркнул Потёмкин. — Знаю я этих нынешних. Пороху не нюхали, думают, уставы и руководства не для них писаны… Дай-ка взгляну, что вы тут без меня намерили…
Он склонился над планшетом. С минуту вглядывался в мешанину синих и красных квадратиков с кружками, нахмурился, брови сошлись.
— Виктор Арнольдович… разрешите обратиться…
— Ну, чего тебе, Иван? — Потёмкин становился всё мрачнее и мрачнее. — Молодец… хорошо посчитал…
— Напряжённость спадает, вторичное излучение тоже. Уже почти в норме всё. Может, товарищ генерал, эвакуационную команду пора пускать? Живые ещё могли остаться. Я тут подумал, прикинул…
— А не стоило, Иван Сергеич, — раздражённо отозвался Потёмкин. Уродливый ожог на его лице налился от жары багровым, и казалось, мага вот-вот хватит удар. — Нечего тут думать. За периметр никому на шаг не соваться. Чтоб никакого геройства! Никаких команд. Сколько, говоришь, в эпицентре-то было?.. Спасать там уже некого. Дальше бы не пошло…
Он хотел добавить что-то ещё, но осёкся, бегло взглянул на карту. Среди красного и синего, векторов и диаграмм направленности, чёрные карандашные росчерки отмечали место положения тел.
— Ну, где там наш Ефремов с замерами? Сильно от твоих отличаются? И что по жертвам? — бросил Виктор Арнольдович, не отрывая взгляда от карты.
— Разрешите доложить? — Долговязый Ефремов почти бегом бросился к иве, едва капитан сделал ему знак рукой, мол, начальство требует.
— Отставить, — зло отмахнулся Арнольдыч. — Не на фронте, чай, Рома, тут тянуться не нужно. В одном министерстве работаем, в одном вузе преподаём. В войнушку не наигрался, что ли? Так тебе вот за этим периметром войнушка будет, не обрадуешься. Есть что доложить — докладывай.
— Извините, Отец, — смутился Ефремов. — По жертвам сперва. Известно немного. Шестнадцать человек. Студенты. Из отряда поискового. Ищут, что с войны осталось, — снаряды неразорвавшиеся, бомбы обезвреживают…
— Я знаю, чем занимаются поисковые отряды, — ядовито бросил Виктор Арнольдович.
— Виноват, — покраснел Ефремов. — Неплохие все ребята, работал с ними как-то пару раз. Дело знают, сапёрная подготовка на уровне. Правда, магов среди них толковых не было. Один наш, пятикурсник, ну, как обычно, чтобы не налететь случайно на что-нибудь этакое…
— По инструкции они не имеют права трогать объект, если с магической начинкой, — со всё большим раздражением закончил Потёмкин. — Знаю, Рома, знаю! Они обязаны были вешки выставить и сообщить куда следует. А тут что? Решили, что сами со всем справятся?! Шестнадцать трупов, ёкарный бабай… — Губы Виктора Арнольдовича сжались в белую линию.
— Видать, попалось им… что-то этакое… — На несчастного Рому Ефремова больно было смотреть.
— Этакое! — тяжело передразнил Потёмкин. — Твоё счастье, Ефремов, что я хоть и генерал-майор, а уже запаса. А то б уже… Ну, а намерили-то вы с Иваном что?!
Оба офицера переглянулись.
— Ничего не намерили, Виктор Арнольдович, — потупился капитан.
— Нет никакой остаточной магоактивности, — в тон подхватил Ефремов.
Потёмкин зло покачал головой. На скулах вздувались и разглаживались желваки.
— Что значит «магоактивности нет»? Что с первичной, что со вторичной?
— Вот, — Иван указал на разукрашенный значками и символами планшет. — Первичная диаграмма направленности. Наведённое излучение… Напряжённость спадает быстро, по экспоненте….
— Но лепестков несколько, — перебил его Рома.
— Несколько? — встрепенулся Потёмкин. — Три? Пять? Как у тяжёлого «фламмехексе»?
— Нет, Отец, — чуть помедлив, сказал Ефремов. — Мы увидели самое меньшее шесть. Совершенно… разнонаправленных. Словно тут целый склад сдетонировал. Самых разных боеприпасов. Немцы ведь бежали здесь в сорок четвёртом, бросали многое. Может, и…
Потёмкин сжал кулаки.
— Не может, — коротко бросил он. — Немцы именно что бежали. Не было у них времени что-то прятать. Склады остались бы в деревнях или в самом городке. К тому же трофейные команды здесь потом прошлись не раз и не два, просто так брошенное подобрали бы.
Наступило молчание.
— Шестнадцать человек, значит… — прокряхтел Потёмкин, яростно вцепляясь в собственный подбородок. — Магоактивности нет… Да, эти фонить уже не станут, — проговорил он и тотчас поднял на Ефремова цепкий холодный взгляд. — Маг с ними насколько хороший шёл? Раз наш студент, должна быть на него магометрия. Сколько?
— По Риману одиннадцать, — развёл руками Роман. — Слабоват. Может, и проглядел сюрприз-то. Он — проглядел, а вся группа — полегла…
— Может быть, — как-то слишком легко согласился Отец. — Так, Рома, Иван. С замерами мне всё ясно. Обойдите периметр, проверьте печати лишний раз. И чтобы ни одна живая душа к щитам ближе чем на пять метров не приближалась.
Потёмкин нетерпеливо взглянул на часы. Оба молодых мага переглянулись.
— С периметром всё в порядке, Виктор Арнольдович, — негромко сказал Иван. — Час назад проверял лично. А до этого Роман, а до этого…
Потёмкин кивнул, не слушая — невдалеке зафырчал мотор, из-за пригорочка вынырнула защитного цвета «Победа», неожиданно легко пробиравшаяся по бездорожью.
— Газ-Эм-семьдесят два, — со знанием дела сообщил Роман. — Оба моста ведущие, от «козлика», коробка ско…
— Достаточно, — поднял руку Потёмкин. — Ты, Рома, машины любишь едва ли не больше магии, но… Ждите здесь, я пошёл.
Тяжело приволакивая ногу, Виктор Арнольдович заковылял к машине. Дверца распахнулась, на выгоревшую траву поспешно выбрался сухой, худой, невысокий человечек в старомодном и совершенно неуместном здесь светлом летнем костюме, с потёртым кожаным портфелем. Вскинул голову, увидал Потёмкина и тотчас махнул ему рукой: жди, мол. Сам побежал по полю с удивительной для его лет резвостью, придерживая правой рукой шляпу.
Настоящий учёный не выйдет из дома без пиджака, галстука и шляпы.
Как при старом режиме.
Впрочем, Решетникову эти слабости прощались.
Они с Потёмкиным обнялись молча. Не здороваясь, не обменявшись и парой слов, склонились над картами и расчётами.
— Иван, Рома, периметр, — напомнил, не поднимая головы, Отец.
Младшие маги, недоумённо переглядываясь, отправились выполнять приказ.
Решетников расстегнул пряжки, из портфеля появилась пачка листов, исписанных летящим лёгким почерком — вдоль, поперёк, сбоку, снизу вверх, сверху вниз и зачастую даже одно поверх другого.
— Посчитал я тут немного, Витя… — Он положил шляпу, аккуратно промокнул платком лоб и очень короткий ёжик седых волос, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.
Виктор Арнольдович с тревогой смотрел, как его учитель перебирает бумаги.
Профессора, доктора наук и членкора Александра Евгеньевича Решетникова знали все маги. Знаменитый теоретик, по чьим книгам училось не одно поколение. Правда, за последние пять лет старый учёный сильно сдал, как, впрочем, и сам Потёмкин.
Виктору всё тяжелее было двигаться, правая нога почти не слушалась. Начали подводить глаза. Впрочем, и Александр Евгеньевич не мог похвастать хорошим зрением, листы с расчётами приходилось подносить к самым очкам с толстыми сильными линзами.
— Посчитал я тут немного, Витя… — повторил он, поднимая одну из страниц и протягивая Потёмкину. — Спасибо, что сразу дали всю телеметрию. Молодцы ваши ребята, шустры. Пока сюда добирались, видишь, сколько карандаша извёл… Только, как я понимаю, — он прищурился, — самое-то главное, конечно, в отчёт не вписано?
— Не вписано, учитель, — мрачно подтвердил Потёмкин.
— Понятно, — покивал Решетников. — Пока орлы наши, Витя, ходят, давайте-ка присядем. Подумаем. За оперативность спасибо, конечно, только непонятно мне: вы-то, Витя, с чего насторожились? Что вас, друг мой, так напугало, что аж меня вызвонили? Кто тревогу поднял, кто наряд вызвал? Ясно ведь, что не сами студенты. Они, бедолаги, даже не поняли, что произошло. Слишком быстро всё случилось, если верить вот этому, — он кивнул на покрытый разноцветными значками планшет.
— Наблюдатель от министерства вызвал. Им первым пришло сообщение, решили сперва, что обычный подрыв. Местные тревогу подняли, когда ночью началось.
— И что же, отправили команду?
Потёмкин покачал головой.
— Наблюдатель, даром что младший лейтенант зелёный, сообразил. Первый же проход дал нестандартную диаграмму.
— Сетью Кибицкого? — уточнил Решетников.
Потёмкин слабо улыбнулся.
— Ну что вы, Александр Евгеньевич. Слишком многого вы хотите от провинциального лейтенантика, вчера из училища. Зондаж, по Стешиной. Самое простое, но и самое безотказ…
— Я знаю, что такое зондаж по Стешиной, — перебил Решетников. — Вы чему улыбаетесь, Витя?
— Да так, учитель. Только что так же вот Ефремова своего отчитывал. А теперь вы меня.
Старый профессор тоже улыбнулся — но одними губами.
— Это что! Погодите, как бы с Кощеем говорить не пришлось…
— С Кощеем? — вполголоса и невольно оглянувшись, проговорил Потёмкин. — Не поминайте всуе. Не ровён час…
— Да уж, Иннокентий Януарьевич может, — зябко передёрнул плечами Решетников. — Он как чует, где его меньше всего ждут. Вот уж точно, Кощей Бессмертный. Он ведь ещё меня учил. Тогда… при царе.
— Сколько ж ему? — наморщил лоб Виктор Арнольдович. — Девяносто? Девяносто пять?
— Девяносто шесть, к вашему сведению, — Решетников принялся протирать очки. — Девяносто шесть, и резвее многих.
— Да уж… — совсем тихо заметил Потёмкин. — Любит он напомнить, что «при дворе трёх императоров служил»… Уж про трёх, верно, преувеличивает, но…
— Нисколько, Витя. Трёх императоров, и не только. — Казалось, Решетников даже рад чуть отвлечься от текущего. — Служить начал при Александре Втором Освободителе, карьеру сделал при Александре Третьем Миротворце, а возглавил один из отделов, как это говорится, «охранки» уже при Николае Втором Кровавом…
— При Керенском Владимира Ильича арестовать пытался, говорят, — усмехнулся Виктор Арнольдович.
— Вот именно. Потом у белых служил, лютовал. Потом не слышно о нём было какое-то время, а уже в двадцать третьем, когда институт снова открывали, я его и встретил. Чуть не упал — стоит, в кителе новеньком, фуражка с околышком малиновым, орден боевого Красного Знамени на груди. Когда только получить успел! И «маузер» на пузе. Именной, от Феликса Эдмундовича. Зачем, спрашивается, нашему Кощеюшке «маузер»?
Потёмкин только фыркнул возмущённо.
— Ладно, — Решетников поморщился, с усилием потёр щёки, словно возвращая себя к реальности. — И в самом деле, не стоит лиха будить. Обратит на это Кощей внимание — век не отвяжемся, а если покажется упырю, что не так мы на него посмотрели, то и в виноватые выйдем запросто… Ладно, давайте-ка по делу, пока капитан ваш мешкает. Так что у нас дальше было?
— Что было… от наблюдателя пошло по инстанциям, а я…
— Ну, договаривайте, Витя, договаривайте, — поторопил Решетников.
— Сообщили мне, — выдавил наконец Виктор Арнольдович.
Решетников снял очки, повертел в руках, протёр лишний раз. Долго и тщательно устраивал их на носу, словно архиточный телескоп.
— Разумно, Витенька, очень разумно. Ученики ваши повсюду, я знаю. И Отцу своему верны.
— Так и ваши, Александр Евгеньевич, тоже, — развёл руками Потёмкин. — И вас тоже… во тьме неведения не оставляют, как видите.
— Вижу, Витя. То и ценю. Ну, а почему эти места вы, друг мой, под присмотром держите, можете даже и не говорить. «Зигфриды» тут полегли, если я ничего не путаю, при прорыве из Корсунь-Шевченковского котла. Вы ж тогда с группой их и останавливали, и орден за то получили… Всё верно?
— Верно, — глухо сказал Потёмкин. — Такое не забудешь. Вот и приглядывал.
Решетников кивнул, снова достал из кармана платок, провёл по лбу и бровям, но Виктор всё равно заметил странное выражение, мелькнувшее в глазах старика.
— В общем, примчались вы сюда, Витя, со всей спешностью. И ребят своих привезли. Хотел бы я знать, что вы там, в министерстве, им наплели, когда командировку подписывали. Впрочем, какая разница. — Он пожал плечами. — Что думаете? Данные сложные, но… всё бывает, в конце концов. Ну, так что же? Напишете, что детишки, мол, на магоснаряд напоролись? На наш или вражеский? — Решетников прищурился за толстыми стёклами очков, посмотрел на зелёный холм и перелесок за ним. На склоне в круге истоптанной зелени что-то темнело. К темному тянулся след из примятой травы. Видно, один из поисковиков какое-то время оставался жив и пытался ползти. — К тому же, похоже, не все там мгновенно погибли. Как раз для «снаряда» и сгодится.
— Вот что в отчёте напишу, то с вами и хотел обсудить, учитель.
— Вы, Витенька, меня в ваши игры не втягивайте, — тотчас же покачал головой Решетников. — Хотите, чтобы я помог, — говорите всё толком, в молчанку не играйте.
— Да я и не играю, — развёл руками Потёмкин. — Просто… снаряд… сами понимаете…
— Понимаю, Витенька, понимаю, — почти ласково сказал профессор. — Никакой это не снаряд, не мина, даже не этот, как его, «гефлюгелтен шрекен». Немцы его только на Сандомирском плацдарме впервые применили… И любой из главка, кто хоть что-нибудь в нашем деле смыслит, на это сразу же внимание обратит. Родилась у меня, признаться, пока сюда ехал, мысль, что это две пачки «хеллишен фледермаус», тандемом если. Но теперь вижу, что нет. Ну, так что же остаётся, Витя?
Потёмкин не отвечал.
— Думаете, «зигфриды»? — после паузы спросил старый маг глухо и зло. — Может, не уверены вы, голубчик, были, что добили их, потому и присматривали за округой? А, Витя? Не добили вы их тогда с Герасимовым — может такое быть? Чем их хлопнули-то, напомните?
— Не «зигфрид» это, Александр Евгеньевич, — чуть резче, чем следовало, ответил Потёмкин. — Во всяком случае, не они сами. После всего, чем мы их угостили… Если б уцелели, хоть как, хоть развоплощёнными — половину наших теорий надо в помойку выкидывать. А если уцелели ещё и в истинной плоти — так и вторую половину туда же. Уверен в этом. Потому и вас побеспокоил, что не понимаю, в чём тут дело, пасую. Если б выжили твари — то разве стали бы сидеть здесь, под Корсунем, в полях, шестнадцать лет? Не они это. Я всю ту нашу последовательность до сих пор назубок помню, ночью разбудите — отвечу, не запнусь.
— Не они это… — фыркнул Решетников, в упор глядя на своего успевшего состариться ученика. — Витенька, Витенька, гордыню-то умерьте, покорнейше вас прошу. Нам разобраться надо, что тут происходит, а не спесью мериться. Что последовательность помните — это хорошо, это правильно. Только не надо говорить с такой уверенностью — «не они». Всё, что угодно, может быть, пока не доказано обратное. Презумпция невиновности — она только в юриспруденции хороша, а у нас с вами, дружочек, всё как раз наоборот. Я на вашем месте, Витя, ничего наверняка утверждать бы не взялся. И тогда, в сорок четвёртом, не стоило заявлять громогласно, мол, положили мы «зигфридов» в землю, кто с мечом к нам придёт, и всё прочее.
— Мы их действительно положили, Александр Евгеньевич. Всё совпадало. Ни одна локация ничего не дала. — Потёмкин отвернулся, стараясь скрыть, как задевает его подозрение учителя. Кроме того, было ещё что-то, кроме обиды, — что-то, похожее на гнев, когда штатский, кабинетный, выговаривает боевому офицеру. Ещё и намекает: не солгал ли ты в бумажках шестнадцать лет назад, как солгал сейчас, написав в отчёте, что поисковики умерли мгновенно, а тут прямо на холме лежит парнишка, который метров десять прополз и метров пять травы укатал, пока в агонии бился. Решетников был гением, был его учителем, но никогда — никогда! — Александр Евгеньевич при всех его двадцати по Риману не выбирался дальше лаборатории, дальше Москвы. Не мог он знать, что было тогда, семнадцатого февраля сорок четвёртого, на этом холме под Стеблевом…
Решетников проницательно наблюдал за учеником с печально-понимающей полуулыбкой.
— Локации не дали, это верно, — кивнул он, словно не замечая раздражения и горечи Потёмкина. — Отчёт тогда у вас, Витя, получился на славу, чего уж там. Но, сдаётся мне, не до конца вы там всё изложили. Умолчали о чём-то. И я даже понимаю, почему.
— Да я никогда… — гневно начал было Виктор Арнольдович. — Неужели ж я за орден или, там, за чин…
— Витя, Витя, остыньте. Какие чины, какие ордена? Я хоть в Москве всю войну просидел, а что творилось, знаю. И помню, кто был тогда членом Военного совета фронта, кто работу вашу курировал, кто над душой стоял.
Потёмкин с досадой опустил голову, губы его плотно сжались.
— Кощеюшка наш драгоценный, — почти ласково проговорил Решетников. — Он, умелец наш ненаглядный. И чтец, и дел всяческих швец, и особого совещания игрец, как говорится. И в Военном совете, и в коллегии наркомата, и в особых тройках. На все руки мастер. И не напиши вы в докладе, что, мол, вооружившись теорией Ленина — Сталина, которая непобедима, потому что верна, одолели мы «зигфридов» и в землю навечно закопали, кто знает, что Иннокентий Януарьевич бы измыслил. А он бы измыслил, не сомневайтесь. Уж я-то знаю. Доводилось слышать, что он на других фронтах проделывал. Писал я, помнится, письма, не одно и не два, хороших магов от опалы — в лучшем случае! — спасти стараясь. Ну, что, прав я, Витя?
Решетников полез за пазуху, извлёк плоскую фляжку, аккуратно отвинтил крышечку, глотнул.
— А-ах… хорошо. Стар я стал, Витенька, стар, без лекарства не обхожусь, да ещё и по такой жаре…
Потёмкин мрачно молчал.
Был и впрямь Иннокентий Януарьевич в Военном совете фронта, был. И слушки о нём ходили действительно нехорошие. Да только, когда ты смерти каждый день в глаза смотришь, как-то… по-другому оно всё становится. Нет, ты не забываешься, помнишь, когда во весь голос нужно, а когда шёпотом, потому что не те герои, что глотку рвут, и даже не те, кто в полный рост в атаку поднимается, а те, у кого враги — убиты, а свои — живы.
Страшился ль он, Потёмкин, уже в ту пору орденоносец и в чинах немалых, жутковатого старика, словно и впрямь секрет бессмертия открывшего? И да, и нет. Скорее, опасался, как и все офицеры на фронте, а маги — в особенности. Но не до такой степени, чтобы отчёты и донесения фабриковать. Хватило с него «серафимов»: как их прикрывал по всем инстанциям, сколько бумаг лживых сочинить пришлось…
— Не боялся я его, учитель. Вот хотите — верьте, хотите — нет. Остерегался, как все, — это было. Но что «зигфридов» мы в землю вбили — не сомневался.
— Не сомневался, но… — тотчас подхватил Решетников.
— Не сомневался, но… — развёл руками Виктор Арнольдович, — …беспокоился. Жуткий бой был, такого за всю войну не припомню. И по всем законам, по всем формулам — полегли «зигфриды». А вот…
— Понимаю, Витя, — Решетников вздохнул почти сочувственно. — И всё-таки корю вас, друг мой. Потому как обязаны вы были сомнения свои, подозрения интуитивные, хоть никакими теориями и не подтверждённые, к делу подшить.
— Сомнения? К делу подшить? Вот тогда мне от Кощея бы и досталось…
— Верно, — снова вздохнул Александр Евгеньевич. — Не взвесишь это ни на каких весах, Витенька. Кто знает, как оно повернулось бы, вцепись в вас Кощей тогда мёртвой хваткой. Умён ведь, чертяка, умел под монастырь подвести, умел, комар носа не подточит… Кое-кого из его добычи мне спасти удалось, а кого-то никак было не спасти. Как же нам потом этих магов не хватало… И когда первую бомбу испытывали, а зажигания никак добиться не могли, и потом, когда носители на стартовых столах рвались… Вы вот небось про этих шестнадцать студентов думаете сейчас? А вы лучше о тех солдатах вспомните, что благодаря вам живы остались, домой вернулись.
Они оба умолкли, словно забыв, зачем встретились. Потёмкин невидящими глазами глядел на размашистые записи Решетникова, глядел — и не мог прочесть ни одной формулы. Умно говорит учитель, понимающе — а всё равно не понимает. И никогда не поймёт, сколько б ни пытался.
Не видел, как сработала формула Эрвина и как «зигфриды» адскими птицами рухнули на подходившие к Комаровке наши танки. Когти вспарывали броню, словно картон, машины вспыхивали одна за другой, и редко кто из экипажа успевал отбежать даже на дюжину шагов.
Вторым заходом, расправившись с целой танковой бригадой, «зигфриды» прошли над Шендеровкой. Потёмкин помнил, как взлетали одна за другой крыши, разламываясь в воздухе и падая вниз тучей огненных обломков. «Зигфриды» играючи подхватывали целые срубы, обрушивая их на защитников, расчищая дорогу идущим на прорыв из котла немцам.
Ничего этого искусный в речах Александр Евгеньевич не видел. Не видел он, как горел Сашка Полёвкин, когда заклинание, что они пустили против «зигфридов» при первой встрече, дало осечку и зацепило мага-наводчика.
— В общем, в целом и в частности — не горячитесь, Витя, дорогой мой, — Решетников снял очки, повертел в руках, щурясь. — Не горячитесь и на меня не обижайтесь. Ну, и необдуманных вещей вслух не говорите тоже. Хоть и маловероятно это — очень! — но могли «зигфриды» инкапсулироваться в качестве последней защитной меры, вполне могли тут пролежать в воронках, невидимые — и пять лет, и пятнадцать…
— Неужто мы бы об этом не подумали, учитель? — с горечью бросил Потёмкин. — За кого ж вы нас принимаете-то?
— Говорю же, Витя, не кипятитесь. Инкапсуляция инкапсуляции рознь, сами ведь знаете. Мы тогда едва первую ступень освоили, а Киршнер с Отто Ганом, хитрецы, уже второй вовсю манипулировали и к третьей подбирались. Мы про это тогда не знали, ни мы, ни союзники. И вам это узнать тоже негде было.
— Мы проверяли…
— Не сомневаюсь, Витя. Но, если они ушли тогда на третью ступень… их бы ничто не отыскало. Тогда не отыскало, я имею в виду, сами ведь знаете. Так что не злитесь, дорогой мой. А то по глазам вижу, о чём сейчас думаете, дескать, не понять мне, всю войну в институте просидевшему с бронью, что вы тогда с Герасимовым пережили. Понимаю, представьте себе, — Решетников вдруг резко выпрямился. — Если это «зигфриды» — сами знаете, что тут повторится. Поэтому нечего взорами на меня сверкать. Рассказывайте. Если не добили, знали это и скрыли — ответите по всей строгости, но сначала — выяснить надо, что здесь за аномалия. «Зигфриды», не «зигфриды», или просто с войны осталось что-то, чего мы ещё не знаем? Даже не «фледермаус» пресловутый, а какая-то интерполяция, наложение, невероятное сочетание? Если да, то отчего проснулось через столько лет? Ничего ведь исключать нельзя, мы просто права не имеем. «Зигфридов» отработаем по полной, но и кроме них надо всё прочее исследовать. Нет ли тут линз глубокого заложения? Может, новый спонтанный магоочаг назревает. Тогда надо искать, кто спровоцировал прорыв. А если старый ожил, тогда надо срочно отряд на магощиты ставить, да и архивы поднимать придётся. Много работы предстоит, Витя, поэтому не стоит за фронтовые воспоминания цепляться. Рассказывайте, пожалуйста, начистоту и по делу, как оно с «зигфридами» было. А то мы с вами, друг мой, всё ходим вокруг да около, а вперёд не двигаемся.
Потёмкин помолчал, невольно касаясь пальцами следа от ожога на лице. Рассказывать придётся — если он хочет, чтобы учитель и впрямь помог. И того, о чём он умолчал, много накопилось за прошедшие годы. Много попрятал скелетов по шкафам Потёмкин, и каждый так и норовил произвольно денекротизироваться — сперва Карманов, потом здесь, возле Стеблева… Не хотело умирать прошлое, не желало сдаваться без боя.
Но если о Корсунь-Шевченковской операции Решетников и остальное начальство: и военные, и маги, знали из отчётов почти всё, то о Карманове Потёмкин не решился рассказать правду даже наставнику. Хотел было, когда послал к учителю Машу Угарову с её работой по частному решению. Может, и стоило тогда. Кто знает, возможно, не пришлось бы сейчас стоять перед стариком и держать ответ за ошибки. Не за одни, так за другие.
Наконец, Виктор Арнольдович решился, в его глазах появился странный, холодный блеск. На предисловия время тратить не стал — захочет Александр Евгеньевич разбираться, куда там «Die erste Kolonne marschiert, die zweite Kolonne marschiert» — разберётся, сходит в спецхран, благо допуск позволяет, закажет соответствующее дело. Тогда, помнится, опрашивали всех, вплоть до случайно оказавшихся там рядовых и обозников, протоколировали абсолютно всё.
Потёмкин помолчал, перебирая бумаги. Потом отложил их, аккуратно выровняв, словно секунда промедления могла дать ему необходимую решимость, и заговорил, глядя вдаль, словно на невидимый экран, по которому проносились страшные картины конца войны.
— Немцы прорывались из кольца по трассе Стеблев — Шендеровка — Почапинцы и далее на Лысянку. Лысянку фрицы к тому времени уже взяли, танковый полк Беке обтекал её с севера. Изнутри наступали «Викинги» и «Валлония». Бои шли за хутора вдоль дороги. Меня с группой «Звезда» штаб Первого Украинского сразу же направил в Джуржинцы; почти одновременно Манштейн решился ввести в бой «зигфридов». Их перебросили четырнадцатого февраля. Юрген Вульф и боевая группа «Зигфрид» поступила в личное командование генерала Штеммермана, и разыграл он эту карту наилучшим образом. Они обеспечили отход боевой группы «Викинг». Они успевали везде. Когда группа Штеммермана пошла на прорыв от Стеблева на Лысянку, «зигфриды» захватили Хильки. До этого момента группа использовала только испытанные приёмы ведения боя. Семнадцатого они возникли в тылу нашей восьмидесятой танковой бригады. Когда увидел их, сперва подумал…
— Что именно подумали, Витенька? — необычно ласково подхватил Решетников, но Потёмкин лишь махнул рукой.
— Не важно уже, что, Александр Евгеньевич. Не сразу понял, что это они. Так-то мы знали, что на прорыв кольца брошен отряд сильных магов. Но не думал, что Вильгельм отважится дать приказ к трансформации — ситуация у фрицев, конечно, была критическая, однако они давили, могли вот-вот прорвать кольцо. Между Штеммерманом и их первой танковой дивизией в Лысянке и ближних хуторах оставалось семь километров всего. Трансформированные «зигфриды» запросто могли разметать нашу оборону в Джуржинцах, ополовинить третий танковый корпус — и прощай, окружение под Корсунь-Шевченковском. Видел я, Александр Евгеньевич, своими глазами видел, насколько они сильны. Навскидку все семнадцать, если не выше.
— Форма? — перебил Решетников, глядя остановившимся взглядом на залитое солнцем поле и тёмное пятно — тело мёртвого поисковика. Виктор знал, что старый маг видел сейчас то же, что видел он шестнадцать лет назад, и потому ответил чётко и по делу:
— Демоны.
— Крылатые, конечно же?
— Да.
— Так и думал, — зло проговорил Решетников. — Очень похожая формула, стало быть. Я работу Эрвина видел. Расчёты вроде бы правильные, он поначалу шёл по тому же пути, что и я, но потом замечтался, в сторону его повело, с дополнительными переменными начудил. И того хотел, и того, и ещё вот этого. Неплохая была задумка, хоть и пожиже нашей. Но после твоих «ночных ангелов» немцы за Эрвинову формулу в три пасти уцепились. Я потом пытался анализировать. Запрашивал документы, но немцы уверяют, что в архивах по Вульфу и его группе нет ничего. Не удивляюсь. Штеммерман сам был неплохим магом. Может, когда понял, что для прорыва им совсем малости не хватает, пошёл ва-банк. «Зигфриды» могли и не знать, какую формулу им дали. Как они действовали? Слаженно? По единому плану или каждый сам по себе? Нападали по одному или группой? Контроль был за ними?
Виктор Арнольдович потер затылок, словно пытаясь избавиться от тянущей боли, потом невольно снова скользнул рукой по обожжённой щеке.
— Атаковали группой. Несмотря на явную одержимость убийством, сохраняли строй до самого конца. Немцы, одно слово… Однако Штеммерман контроль за ними явно утрачивал — били-то они по-прежнему, как один кулак, а вот направление потеряли. Им бы на Джуржинцы навалиться, а они влево от них ушли, на Петровское. Штеммерман, надо сказать, до последнего держался, хоть и фриц. Эвакуироваться с командованием отказался, сам шёл в боевых порядках пехоты, пытался отозвать «зигфридов», очень настойчиво пытался. Ему б их посадить, чтобы обратно трансформировались, да только они уже вразнос пошли. Налетели на Петровское, закружились там… А расчисти они путь для «Викинга» и «Валлонии», дело б наше и вовсе кисло оказалось. Штеммерман их пытался развернуть, вызывал, требовал обратной трансформации, потом и закрытый магоканал бросил, открытым текстом всё шло. Тут-то Герасимов его и зацепил, зов этот, и мы расшифровали. Два или три раза «зигфриды» атаковали своих. Когда Вильгельм попытался их отозвать, один из демонов убил его, после чего группа полностью переподчинилась вожаку, по всей видимости, Юргену Вульфу. Я такое уже видел, поэтому среагировать удалось быстро. К тому же снегопад помог. На подходах к Новой Буде удалось их запереть.
Сами ведь знаете, Александр Евгеньевич, какие у формулы трансформации температурные рамки — шаг в сторону, и всё. Когда мы их накрыли, двое «зигфридов» успели сильно побиться, но большая часть отряда села-таки, начала обратную трансформацию. Но порог-то они давно превысили, раз в десять, а то и больше. Один прямо на месте умер, и десяти секунд не прошло, даже крылья не сбросил. Мои «серафимы» через три часа уже испытывали сильные боли и галлюцинации при обратной трансформации. Видимо, «зигфриды» были в воздухе более двух суток, а последние двадцать четыре часа — и без компенсирующей магической поддержки. Не говоря уж о возвращении в человеческий облик. Мы их накрыли сетью…
— Рюмина — Варшавского, конечно же, — уточнил Решетников.
— Ею, — кивнул Потёмкин. — Они попытались вырваться, сбросить оболочку. Смогли бы, нет ли — кто знает, но лейтенант Серёгин — головастый парень был, по глупости его Герасимов уже под самым Берлином потерял — догадался огнемётом их встретить. Перепад температур своё дело и сделал. Вот тогда-то мы с герасимовским отрядом их и запечатали. Моим замком. А потом, продолжая держать огнём в общей куче, с трёх сторон дали заклятьем Ясенева в сочетании, опять же, с моим собственным, двухсотметровым, против брони.
— Ясеневым? По снегу? — переспросил Решетников. — А в бумагах написал, что Гречиным бил! Я тебя чему шесть лет учил, Витька?! — Даже не пытаясь скрыть негодования, старик в чувствах перешёл на «ты». — Ясеневым — в феврале! Ладно, сам жив остался!
— Я ж не просто так, а под огнемёты, — возразил Арнольдыч. — Гречин засбоил на первом же подходе, наводчик сгорел заживо. Думал, с воздействием Гардта — Ищенко рискнуть, оно-то вернее, да только там для удара магогруппа нужна минимум с тремя не ниже двадцатки по Риману, а у меня все младше. Один Герасимов к девятнадцати подбирается. И так, и так думал, а в голове один Ясенев. Вот им и… В общем, вколотили «зигфридов» в землю, в кровавую кашу. Своих потерял двоих из-за отдачи от ясеневского заклятья.
— Гречин тебе одного стоил, — сухо напомнил Решетников.
— Гречина мне бы пришлось раз восемь в ход пустить. Прицел сбоил, не удержишь. Только если наводчиков одного за другим жечь. У меня людей столько не было, — резко отозвался Потёмкин. — Разве что самому героически полечь надо было, чтоб теперь не краснеть.
— Ладно, Витя, ладно, — сменил тон Решетников, похлопал Виктора по плечу. — Не кипятись. Твои парни возвращаются. Ни к чему, чтоб младшие офицеры видели, как начальство ругается. Мы же маги, у нас голова холодная должна быть всегда. Понял я, что по-другому нельзя было, без Ясенева. А вот почему Гречина в бумагах указал?
— Ну, как почему… — опустил голову Виктор Арнольдович. — Гречин-то эффективнее, этого не отнимешь…
— Испугался-таки Кощея, — покивал Решетников. — Людей ты, Витенька, пожалел, не пустил команду свою в распыл. А Кощей бы за Ясенева уцепился, тут и к гадалке не ходи.
— Ясенев мало чем хуже!
— Согласен. Мало чем. Но дельта всё ж имеется, зазорчик некоторый. Понимаю теперь твои опасения, друг мой, хорошо понимаю… — Решетников задумчиво потёр подбородок. — Надо это тоже подсчитать сейчас, хотя… нет, тут третья ступень инкапсуляции требуется, наложенная в здравом уме и трезвой памяти, а проделать там это некому было, да ещё с такой скоростью и точностью. Разве что… да нет, нет, чушь это, конечно же. — Профессор даже потряс головой. — В общем, верю я тебе, Витя, верю целиком и полностью. Если и правда был Ясенев прицельный — неоткуда тут у нас «зигфридам» взяться. После такого воздействия — неоткуда. Должно быть, что-то другое, и мне кажется, что есть у тебя на этот счёт мысли.
— Есть, Александр Евгеньевич, — нехотя отозвался Отец, — и не только мысли. Данные есть, которые я ни в один отчёт не включал. Думал, и не придётся, сам разберусь. Но, видимо, без помощи никак. Помните ли мой отчет о Кармановской операции? Хорошо. Забудьте всё до последнего слова…
Сердце молотом колотилось в груди. Кровь ударяла в висок, как волна прибоя. Ноги уже не выдерживали этого торопливого ритма, заплетались. Сапоги цеплялись за корни, затаившиеся в изумрудном мху. Правая нога внезапно провалилась в яму, полную чёрной гнилой воды. Редкий полог ряски разошёлся легко, и в тёмном зеркале болотной жижи тотчас отразилось бледное, злое лицо луны.
И даже не на мгновение, на сотую его долю мелькнул рядом другой — полупрозрачный, мертвенный лик. Искажённые черты расплылись и истаяли тотчас, оставив в антрацитовом зеркале лишь белесый лунный кругляш. Но и его скоро затянула растревоженная ряска.
Болото не пожелало отдавать нежданную добычу. Нога с каждым судорожным рывком погружалась всё глубже. Пришлось оставить топи сапог, по счастью, надетый впопыхах на босу ногу. Насмерть схваченный омутом, тот соскользнул легко. Голая пятка погрузилась в холодный мох, бурая болотная жижа забулькала, сочась между пальцами. Но даже холод не мог заставить двигаться быстрее.
На плечи будто навалилась невыносимая тяжесть. Что-то страшное неумолимо тянуло назад, словно невидимый кукловод, получивший в призрачные руки самые глубокие струны, натянутые от затылка к крестцу струны, рванул все их разом, укрощая непокорную марионетку.
Кукла подчинилась, опрокинулась на мох, хрипя и извиваясь в невидимом колдовском коконе. Страх парализовал её. Движения жертвы были не попытками освободиться, а всего лишь первыми рывками конвульсии. Тёмное ночное небо придвинулось, задышало жаром в лицо умирающему. И в этой душной тьме послышался ему резкий свист и шелест, словно резали на лоскуты ночной холодный воздух маховые перья больших крыльев.
Кровь запузырилась на губах упавшего. Он лежал навзничь, разметав безвольно руки, в одном сапоге, в разорванной рубахе; по щекам и подбородку всё текла и текла кровавая пена. Потом тело дёрнулось раз, другой, извиваясь. Босая нога несколько раз резко согнулась и выпрямилась, вырывая куски мха разбитыми пальцами. И всё стихло. Разом оборвалось дыхание ветра, замер лес, словно отодвинулся от края болота, поджав чёрные в ночи еловые лапы. Бездвижно распласталось среди моховых комьев тело. И только глубоко под ним — видно, поднималась вода сквозь ил и мёртвые корни — что-то вздохнуло, разочарованно, едва различимо. Но густая тишина тотчас поглотила и этот звук.
Виктор Арнольдович Потёмкин отложил перо, вздохнул, помассировал уставшие кисти. Чем выше забираешься по служебной лестнице, тем больше писать приходится.
Он подержал на вытянутых руках титульный лист, на именном бланке, с двухцветной печатью — красной и чёрной. Честное слово, на войне легче было — не требовалось столько бумаги изводить. А с годами, чем жизнь лучше, чем легче — тем больше требуется отчётов, справок, обзоров и тому подобного. Но так или иначе — очередная кипа исписанных страниц готова была отправиться к машинистке, и Виктор Арнольдович позволил себе, что называется, выдохнуть. И даже включить радио — полированный ящик «Юности» обычно просто стоял, собирая пыль, в углу.
Но тут, как полагается, зазвонил телефон.
И не простой.
Нет, не красный с гербом аппарат правительственной связи, не скромный бежевый внутреннего коммутатора и не чёрный — московской связи, довоенный ещё, с буквами на диске.
Белый телефон с эмблемой — щит с двумя скрещенными мечами.
Виктор зло сощурился. Кулаки сами сжались.
Вздёрнув подбородок, он решительно снял трубку.
— Потёмкин у аппарата.
— Здравствуйте, здравствуйте, Виктор Арнольдович, сударь мой. В добром ли здравии пребывать изволите? — раздался суховатый, чуть дребезжащий старческий голос, выговаривавший тем не менее слова очень отчётливо.
— Здравствуйте, товарищ первый заместитель председа…
— Ах, Виктор Арнольдович, ну вам ли со мной церемонии разводить? — развеселился голос на другом конце провода. — Помнится, мне ещё их высокопревосходительство генерал-фельдмаршал Милютин говаривал, мол, без чинов, Иннокентий, без чинов. Вот и мы с вами давайте, сударь мой. Договорились?
— Как вам будет благоугодно, Иннокентий Януарьевич, — проговорил Потёмкин. Ладонь сделалась влажной от пота, и Виктор зло сжал пальцы.
— Будет, будет вам смеяться над стариком, — благодушно усмехнулся Кощей. — «Благоугодно…»
— Я ведь тоже классическую гимназию заканчивал, Иннокентий Януарьевич.
— Знаю, — сообщила трубка. — Ну, а чтобы время рабочее, партией нам отмеренное для трудовых, сами понимаете, свершений, даром не тратить, сразу к делу перейду. Не уважили б вы меня, Виктор Арнольдович, не соблаговолили б сказать, когда удобно было б вам со мной поговорить немного?
— Иннокентий Януарьевич, для вас — в любой момент, — чужим голосом сказал Потёмкин.
— А раз в любой момент, то… как насчёт прямо сейчас? У вас ведь на сегодня ничего не назначено, я не ошибся?
— Совершенно точно. Вы, Иннокентий Януарьевич, поистине маг и волшебник, я-то и сам порой своего расписания не знаю…
— Ах, будет льстить, сударь мой, будет льстить, — дребезжаще рассмеялись за чёрной мембраной. — В общем, машина вас уже ждать должна, приезжайте, Виктор Арнольдович…
— С вещами? — неуклюже пошутил Потёмкин. Он просто не мог этого не сказать, не мог не показать, что не боится, несмотря ни на что.
— Виктор, голубчик, ну что ж вы так? Мы, конечно, органы порой и карательные, в силу печальной необходимости, но не только! Как учит нас ленинская партия и лично товарищ Никита Сергеевич, наш долг — помогать товарищам определиться в трудную минуту…
— Помилуйте, Иннокентий Януарьевич, у нас, слава богу, всё хорошо.
— А коль хорошо, сударь мой, так и ещё лучше! У нас, знаете ли, хватает ещё… отдельных недостатков… кое-где, у части ответственных товарищей, путающих зачастую личное с общественным…
Потёмкин молчал.
— В общем, приезжайте, голубчик, — после паузы закончил Кощей. — Дело серьёзное, государственной важности — и как раз государственной безопасности. Безопасности наших советских граждан…
— Разумеется, — сухо сказал Потёмкин. — Выезжаю немедленно.
На улице его ждала чёрная «Волга». Одинокий водитель в гражданском поспешно загасил «беломорину» и распахнул перед Потёмкиным дверцу.
— Прошу, товарищ генерал-майор.
— Запаса, — поправил Виктор Арнольдович.
— Так точно, — кивнул водитель. — Только генерал-майоров бывших не бывает…
Потёмкин не ответил. Молча сел, водитель захлопнул дверь.
За всю дорогу они не проронили ни слова.
Ехали, однако, не на Лубянку, а куда-то за город.
«В Кощеево царство», — хмуро подумал Потёмкин.
Почти так и оказалось.
Обитал генерал армии Иннокентий Януарьевич Верховенский в просторной, хоть и не шибко новой даче, далеко от шумной дороги, в глубине соснового бора. У ворот — автоматчики охраны, всё серьезно.
— Я провожу, — сказал водитель.
Потёмкин коротко кивнул.
Место было богато магией — и защитными оберегами, и дозорными, и ещё чем-то сугубо специальным, новым даже для Виктора.
Он усмехнулся про себя: «На испуг берёшь, Кощей? Да только не на того напал. Поглядим ещё, кто кого. Имей ты на меня что-то — не здесь бы мы с тобой разговаривали».
Кощей встретил Виктора совершенно по-домашнему, на веранде. Дымил старомодный самовар с трубой, накрыт был чайный стол, розетки с вареньями, какие-то плюшки, явно домашней выпечки, свежий, с пылу с жару, пирог. И сам Иннокентий Януарьевич облачён был в роскошный, но совершенно цивильный шлафрок.
Высокий, очень худой, он всегда держался прямо, не по годам, со старой выправкой. Породистое лицо не портили даже старческие веснушки. Острый подбородок, впалые щёки, бледные тонкие губы и по-молодому яркие глаза под густыми бровями.
И да, сильный, очень сильный маг — двадцать три по Риману, даже, может, двадцать четыре. Если не все двадцать пять. Всегда был силён Кощей, но с возрастом не только развил природный талант до максимума, но и придал своей магии собственный стиль, некую изощрённую элегантность.
— Виктор Арнольдович! — приветливо улыбнулся он. — Здравствуйте, здравствуйте, голубчик! Спасибо, уважили старика. Сами-то давно уж не мальчик, ногу вон приволакиваете, а на приглашение сразу отозвались. Спасибо, сударь мой, спасибо.
— Да за что ж спасибо, Иннокентий Януарьевич…
— Вот за всё и спасибо. Садитесь, не стойте, аки укор совести. Давайте чай пить. И пирог берите. Григорьевна у меня мастерица по части пирогов…
Потёмкин осторожно сел, сам презирая себя за эту осторожность.
— Потревожил я вас. — Кощей аккуратно пригубил чай, так же аккуратно поставил чашку — пальцы его не дрожали, несмотря на возраст. — Потревожил… Виктор Арнольдович, сударь мой… из-за корсунь-шевченковских событий.
«Так я и думал, — мелькнуло у Потёмкина. — Хитёр старый чёрт, сообразителен, цепок, ничего не упустит…»
— Рад буду помочь, — развёл он руками, всем видом демонстрируя полную готовность.
— Конечно, рады, как же иначе! Каждый советский человек рад Родине своей помочь, верно ведь, Виктор Арнольдович?
— Разумеется, — не моргнул глазом Потёмкин.
— Замечательно! Да вы чай-то пейте, пейте. Так вот, корсунские события, — Кощей потёр сухие сморщенные руки. — Трагедия, конечно, ужасная. Эхо войны… Сколько таких ещё сюрпризов земля таит? Наш с вами долг, Виктор Арнольдович, их все найти и обезвредить.
— Двух мнений быть не может, Иннокентий Януарьевич.
Кощей аккуратно снял старомодные очки, протёр, водрузил обратно. Пошелестел бумагами на столе. Привычка эта — общая у Верховенского и Решетникова — проявлялась у каждого из старых магов совершенно по-разному: Александр Евгеньевич протирал очки решительно, крепко, словно токарь, подтягивающий разболтавшуюся деталь в знакомом станке. Будто чувствовал в реальности какое-то «биение», какую-то неполадку, брак, который он, как маг, обязан был устранить и исправить. Иннокентий Януарьевич протирал свои круглые линзочки осторожно и словно бы предвкушающе. Так честолюбивая хозяйка протирает тончайшие бокалы и фарфоровые чашечки, чтобы запереть в «горке» перед приходом бедной родни, или как моет лапки уже севшая на край розетки с вареньем муха.
— Нечасто у нас такое случается, к счастью, Виктор Арнольдович, — тягуче проговорил Кощей. — А если и случается, то, как правило, по причинам хоть и печальным весьма, но вполне понятным. Неразорвавшийся боеприпас, чья-то неосторожность, самоуверенность — и вот вам, пожалуйста, жертвы, которых вполне могло и не быть. Но обычно мы хорошо понимаем, что послужило причиной. А вот корсунский случай… — Иннокентий Януарьевич покачал головой. — Совершенно ни на что не похоже. И по силе воздействия, и по последствиям. В нашем ведомстве такого рода инциденты сразу мне на стол ложатся. Да и вы, голубчик, не пожарная команда, не мотаетесь по Союзу, последствия подобных вещей устраняя. Если выехали на место сами… — Верховенский чуть выделил голосом это «сами», чуть иронично и в то же время холодно, — значит, и нашему ведомству стоит присмотреться. В общем, вы не удивитесь, Виктор Арнольдович, что дело это я взял на личный контроль. Докладываю непосредственно товарищу председателю Комитета. До ЦК дело дошло, вот ведь какая история, сударь мой…
Потёмкин вежливо кашлянул.
— Всё, чем могу быть полезен, Иннокентий Януарьевич. Однако обращаю ваше внимание, отчёт мы составили предельно подробный…
— Да, разумеется, голубчик, разумеется. Референты мои вдоль и поперёк его изучили. Генерал-майор Тульев — вы ведь знаете Михаила Станиславовича, конечно? — особое мнение составил. Ну, и у меня вопросы тоже появились. Интересует меня, само собой, возможная связь корсунской трагедии с фашистской группой боевых магов «Зигфрид»…
— Я подробно всё описал в отчёте, Иннокентий Януарьевич. И член-корреспондент Решетников там тоже руку приложил.
— Сашенька-то? Да, приложил, приложил, — заулыбался Кощей. — Приятно всегда на своего ученика посмотреть, как вырос, до каких высот поднялся, как Родине служит. Нет-нет, хороший отчёт, замечательный. Я его читал, конечно же, с карандашом в руках. Отличных магов наша родная партия вырастила, компетентных, грамотных. Ну, а если они порой небольшие ошибки и совершают, мы, старшие товарищи, их тогда и поправим в порядке дружеской критики, по-нашему, по-коммунистически. — Он заулыбался, показывая отличные, молодому впору, белые зубы.
Потёмкин не нашёлся, что сказать. Просто лишний раз развёл руками, мол, кто ж спорить может со старшими товарищами!
— Так вот, Виктор Арнольдович. Волнует меня в связи с «зигфридами», собственно, только один вопрос. Простите меня заранее, голубчик, если покажется он вам странным или даже бестактным… — Кощей вновь взял чашку, отпил чуть-чуть, поставил обратно. — В отчёте вы написали, что, цитирую, «трагические последствия вызваны наложением нескольких ранее не встречавшихся факторов, сочетания наличия неразорвавшихся боеприпасов предположительно таких-то и таких-то типов…», ну, это опустим для краткости… «и существующего до сих пор зацикленного эха разрушения «зигфридов» как следствие боевого воздействия по Гречину». Всё верно?
Потёмкин молча кивнул.
— Боеприпасы, правда, оказались какими-то поистине саморазрушающимися, — хихикнул Кощей, — ибо «собрать осколки либо иные остатки не представилось возможным». А вот с эхом хотелось бы подробностей.
— Подробностей… — Потёмкин придал лицу соответствующее моменту сосредоточенно-озабоченное выражение, прибавив к нему толику надлежащего внимания к «дружеской критике старшего товарища». — Вторичное и зацикленное эхо на месте уничтожения сильных боевых магических групп не редкость, Иннокентий Януарьевич. Я сам с этим сталкивался не раз. Операция «Искра» под Ленинградом в январе сорок третьего, когда блокаду прорывали, а фрицы туда «кондоров» кинули. Тогда мы тоже применили воздействие по Гречину…
— Вы, Виктор Арнольдович, просто мастер Гречина у нас, — усмехнулся Кощей.
— Спасибо, Иннокентий Януарьевич. Воздействие Ясенева при отрицательных температурах воздуха и наличии снежного покрова…
— Да, — кивнул Верховенский. — Знаю. Сталкивался тоже. Можно только в сочетании с локальным термическим воздействием, огнемётным, к примеру, или с направленными взрывами. Однако требует тонкой координации. И оставляет… последствия.
Потёмкин тоже кивнул, изо всех сил стараясь, чтобы это выглядело солидно, достойно и с необходимым уважением.
— Поэтому в зимних условиях к применению нами рекомендован Гречин. Несмотря на потенциальную опасность для мага-наводчика. И именно его мы использовали. Однако даже при Гречине немцы сумели, погибая, ответить координированным выбросом, умело его закольцевав. В результате место стало окончательно безопасным только в пятьдесят шестом году.
— Да, в пятьдесят шестом, — вздохнул Кощей. — Верно. Как вы всё это хорошо помните, Виктор Арнольдович, словно снова экзамен принимаю… А последнее оцепление в пятьдесят шестом при мне снимали, так что и я тот случай хорошо помню. Тогда это закольцовывание было немцами сделано намеренно.
— Верно. И мы его засекли. А вот под Прохоровкой, когда уложили «тамплиеров», закольцовывание возникло спонтанно. Его не сразу обнаружили. И… были жертвы. Но зачистили мы всё быстро, да и неудивительно — с трёх фронтов лучшие маги там собрались, а «тамплиеры» не те уже были, второй набор после Сталинграда…
— Коль Сталинград к слову пришёлся, можно и «Бертрана де Борна» упомянуть. — Казалось, Кощей прямо-таки лучился доброжелательностью.
— Совершенно верно, Иннокентий Януарьевич, — Потёмкин ощутил почву под ногами. — Группа «Бертран де Борн», как и «Кондор», после уничтожения оставила после себя рециркулирующее эхо, как они надеялись, могущее послужить миной заме…
— Замедленного действия, — вдруг сухо оборвал его Кощей. Морщинистый палец нацелился Потёмкину в грудь. — Что потребовало проведения соответствующих дезактивационных и кордонных мероприятий.
— Каковые и были проведены, Иннокентий Януарьевич. Другое дело, что под Корсунем при вторичном осмотре места боестолкновения никаких следов рециркулирующего эха обнаружено не было.
— Кто проводил осмотр? — сухо осведомился Верховенский. — Вы лично?
— Никак нет. Приказом командующего фронтом были переброшены под Умань. Осмотр проводил старший лейтенант Георгиевский, павший смертью храбрых на Сандомирском плацдарме…
— Павший смертью храбрых… — пожевал сухими губами Кащей. — Да. Мёртвые сраму не имут, но и подробностей у них уже не узнаешь. В большинстве случаев. — Верховенский нехорошо усмехнулся. — Полагаете, Георгиевский провёл операцию недостаточно тщательно?
— Всё возможно, — развёл руками Потёмкин. — Как уже сказал, нас перебросили…
— Да-да, под Умань. Я помню, — брюзгливо сказал Верховенский. — Однако в связи с этим возникает ещё один вопрос. Непосредственно связанный с первым. Давно хотел его вам задать, товарищ Потёмкин, и вот, наконец… — Он вздохнул. — С Корсунем нам ещё разбираться и разбираться, но отчёт ваш и впрямь хорош, послужит прекрасной отправной точкой. Однако меня интересует в этой связи тайна гибели ваших же «серафимов». Если более точно — место их гибели. Почему вы лично не проверили, учитывая корсунский случай, что оно вполне безопасно?
Потёмкину потребовалась вся воля, чтобы остаться бесстрастным, сохраняя прежний деловито-сосредоточенный вид.
— Иннокентий Януарьевич, позвольте ответить подробно. Для начала — с группой «Зигфрид». Да, его обследовал не я лично, а…
— А старший лейтенант Георгиевский был старшим лейтенантом только на бумаге, Виктор Арнольдович. Его произвели буквально на днях. Ещё за два месяца до Корсуня был он нововыпущенным младшим лейтенантом с ускоренных курсов, и только тяжёлые потери в зимнем наступлении привели к столь быстрому продвижению по службе. Магометрия на него осталась в архивах, он едва до одиннадцати дотягивал. И вы ему поручили осуществлять вторичный досмотр?
— Сожалею, — сухо сказал Потёмкин. — Георгиевский действительно был самым слабым в моей группе. Но под Уманью было очень горячо, мне требовались все лучшие люди, а вторичный осмотр… Вы же знаете, Иннокентий Януарьевич, подобного рода последствия — вторичное эхо и так далее — случаются далеко не всегда. Достаточно вспомнить и наших «финистов», и немецких «беовульфов». Не говоря уж о «парацельсах», «йотунах» и «фенрирах». Мы смели их всех, и ничего, никаких остаточных явлений.
— Слабаки они все были, эти ваши «парацельсы», — фыркнул вдруг Кощей, звякнув резко поставленной чашкой. — А уж про группу «Фенрир» можете мне не рассказывать, товарищ Потёмкин, я их лично укладывал.
— Л-лично, Иннокентий Яну…?
— Лично, сударь мой, лично! — перебив, насупился Верховенский. — Думаете, член Военного совета фронта только в штабе сидит, старые кости у буржуйки греет? Нет, сударь мой, и самому пришлось, да-с, самому! В архивах гляньте, коль не верите, что такой старый гриб, как я, мог семнадцать лет назад что-то там в окопах сотворить. Операция «Раевский», как раз перед Корсунем, декабрь сорок третьего. Сопляки они были, одно название, что сказочные волки. Мне потом и орден-то из рук товарища Сталина неловко принимать было. Накрыл их старым добрым Ясеневым со своими небольшими доводками, несколько зажигалок для температурной компенсации — и вуаля! Вся чёртова дюжина спеклась. Даже не квакнули. И да, никаких последствий. Но то — мальчишки, гитлеровский «сталинградский призыв», ускоренное обучение — и на фронт, на убой. А ваши, сударь мой, «зигфриды» — даже не волки, драконы настоящие. Элита довоенная, выпестованная, заботливо сохранённая, в котлах не бросаемая. Я ведь их основоположника знал, у кого Эрвин тот самый учился. Вольфрам фон дер Метц, граф, сам Бисмарк у него в приёмной сиживал, ждал, постучаться не решаясь. Это, голубчик, настоящая голубая кровь, от тамплиеров по прямой линии. И вы мне говорите, что никаких следов от них не осталось, никаких последствий вы тогда, в сорок четвёртом, не обнаружили?
— Никак нет, — отрапортовал Потёмкин, принимаясь «есть глазами начальство». Варианта «дурак» ещё никто не отменял. — Беглый осмотр места сразу после боестолкновения не выявил…
— Перестаньте, голубчик, перестаньте, — поморщился Кощей. — Ошиблись вы тогда, понимаю. Время военное, бой был страшный, потери тяжкие. Упустили, не проверили со всей чёткостью, поверхностно, если можно так выразиться, проверяли! На вторичный осмотр оставили явно некомпетентного молодого офицера. Это, товарищ Потёмкин, как минимум — халатность, члена нашей великой партии недостойная! Да и старшие товарищи вас тогда не проконтролировали, не поправили — это я про себя, если вы не поняли. Самокритику для настоящего коммуниста никто не отменял. Да и параметры Гречина вашего, скажем так, внушали доверие. Да вы не замирайте, сударь мой, пейте чай, пейте, самовар горячий. Время, как говорится, военное было. Не ошибается тот, кто ничего не делает.
Потёмкин машинально взял чашку, оказавшуюся наполненной горячим чаем, — а кто и когда её наполнил, он даже и не заметил.
— Но всё-таки место гибели «зигфридов» вы худо-бедно, но прочесали. Спустя рукава, прямо скажем, сударь мой, да-с, спустя рукава, но всё-таки. А «серафимы» во главе с весьма сильным магом товарищем Зиновьевой — сгинули в смоленских лесах бесследно. Так ведь по архивам выходит?
Виктор Арнольдович понурился, как бы в глубокой скорби.
— Всё так, Иннокентий Януарьевич. Погибли «ночные ангелы», до конца долг свой перед Родиной выполнили…
— Достаточно, Виктор Арнольдович, — холодно сказал Кощей, и глаза его опасно сузились. — Уж со мной дурака можете не валять. Мы с вами не на Политбюро. Там будете про выполнение долга перед Родиной рассказывать, Никите Сергеевичу наверняка понравится.
Он сплел сухие тонкие пальцы, нагнулся вперёд, словно кобра, гипнотизирующая добычу.
— Почему в деле «серафимов» столько пробелов? Почему так и не установлено точное место их гибели? Нам ведь доступны сейчас все трофейные документы немцев, вплоть до дивизионных журналов боевых действий. Почему не посланы соответствующие запросы? Почему нет вообще никаких привязок по местности, где действовали «ангелы» последние недели? Почему нет боевого приказа на их последнюю операцию? Почему нет точно сформулированного задания? Кто проводил инструктаж? Какие принимались меры безопасности? Ведь фактически вы оставили совершенно без внимания очень, очень опасное место, место потенциальной трагедии масштаба корсунской! Почему, почему всё это так вышло, а, сударь мой Виктор Арнольдович?! — Верховенский говорил сухо и отрывисто, не повышая голоса, но у Потёмкина аж в желудке заныло. — Это безответственность, товарищ Потёмкин. Самое меньшее — безответственность!
— Так ведь в той обстановке до бумажек ли нам было?! Приказы, бывало, вообще устно отдавались, прямо со связи. Писаря штабные в бой шли. Немцы пёрли, прорыв надо было затыкать…
— Прорыв затыкать надо было, несомненно. Но где конкретно вы его затыкали? Вы, именно вы и ваши «ангелы»?! — хлестнул вопросом Кощей. — В каком населённом пункте? В каком точно? Где соответствующие донесения? Хотя бы и задним числом составленные? Отчёты где? Ведь не простое дело, лучшая группа боевых магов погибла! Я смотрел — девушек наших надо было к Героям не посмертно представлять, а ещё за оршинское дело, в августе! Так где все материалы, Виктор Арнольдович, дорогой мой?
— В архиве Запфронта, где ж ещё?! — делано возмутился Потёмкин. — Я ж по поводу гибели группы, наверное, целый эшелон бумаг исписал! И в штаб армии, и в штаб фронта, и в ваше ведомство, дорогой Иннокентий Януарьевич, как сейчас помню, тоже особое отношение составлял! Вы ж наверняка его первым и прочли!
— Да-с, исписали, и да-с, прочитал! Что верно, то верно. И бумаги эшелон, и чернил цистерну извели. Да только толку от писанины вашей никакого, товарищ Потёмкин. Всё «по видимости», «можно заключить» да «позволяет предположить». Точное место их гибели — где?!
— Не знаю! — зло рубанул ладонью воздух Виктор. — Район поиска задавался «по обстановке, на усмотрение командира группы». Никакой информации о противнике не было, разведка отсутствовала как класс… А тут ещё, вдобавок, был срочно отозван в штаб фронта, а затем и в Ставку!
— Были, Виктор Арнольдович, были отозваны, — откашлялся Кощей. — Я проверял. Телефонограмма действительно имеется. Телефонограмма подлинная. Но вот что странно, сударь мой: немцы и впрямь наступают, целые дивизии наши в котлах, документы штабные сплошь и рядом какие утрачены, какие уже и прочитать невозможно, бумажки, на колене зачастую написанные. А вся эпопея ваша — в идеальном состоянии. И телефонограмма из Москвы, из Ставки, и запрос из штаба фронта, и прохождение через штаб армии со штабом корпуса. И ответ ваш. И командировочное удостоверение с отметками дорожных комендатур. Всё честь по чести, тыловиков оформлению документов в боевой обстановке учить по этому можно.
Потёмкин вновь развёл руками, мол, не моя то вина.
— Да-с, Виктор Арнольдович, задали вы нам задачу, — вздохнул Верховенский. — Мы потом посмотрели — «серафимы» были совокупно самой сильной нашей группой, погибшей за всю войну. Удивительно, правда?.. Хотя — почему удивительно? Сорок первый год, не берегли никого и ничего, элиту, племенной материал в бой бросали. Сильнее «ангелов» только те же «зигфриды» получаются. Встречались и у нас, и у немцев потом одиночно маги и выше уровнем, а чтобы средний показатель группы бы превысить — нет. Понимаете теперь, Виктор Арнольдович, почему меня это так волнует? Много лет после войны прошло, иных дел хватало и хватает, враг не дремлет, ни на миг не прекращает подрывную работу против Страны Советов… Ну, не морщитесь. Как писал товарищ Маяковский, «слова у нас, до самого главного, в привычку входят, ветшают, как платье». А враг-то он есть и подрывную работу — ведёт… так вот, простите старика, к чему бишь я? — Иннокентий Януарьевич сделал вид, что забыл. — Так вот, может, и не обратил бы я на это внимание, может, так и остались бы «серафимы» безвестно павшими героями, если бы не Корсунь. Если бы не посланьице от «зигфридов». Вот тут уж, извините-с, Виктор Арнольдович, я закрыть глаза на такое не мог. А если «ангелы» нам такое же пошлют? Или чего похуже, а? Вот почему вы, товарищ Потёмкин, об этом не думали, почему никаких мер не предпринимали? Пятнадцать лет после войны уж прошло, времени достаточно было!
— Товарищ Верховенский… — Потёмкин на миг прикрыл глаза. «Это как на фронте, — подумал он. — Концентрация — формирование — посылка — отзвук — коррекция — удар». — Иннокентий Януарьевич… я искал «серафимов». В архивах должны были мои запросы остаться. В центральный штаб партизанского движения запросы слал, командованию инженерных войск, в министерство строительства, в те главки, что вели восстановительные работы на Смоленщине… Нигде ничего, товарищ Верховенский. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал.
— Интересно-с, интересно-с. — Иннокентий Януарьевич обхватил подбородок тонкими аристократическими пальцами. — Запросов ваших не видел, врать не буду. Но в запросных книгах и книгах выдачи справок отметки должны были остаться… Продолжайте, товарищ Потёмкин.
— Вы мне что же, не верите, товарищ первый заместитель председателя Комитета государственной безопасности? Думаете, я вам тут врать буду? Я, коммунист ещё с Гражданской войны?! Посылал я эти запросы!
— Не горячитесь, Виктор Арнольдович, и не демонстрируйте мне тут свои обиды, будьте так любезны-с, — откинулся на спинку стула Кощей, сложил руки на скатерти, переплетя длинные пальцы. — Работа у меня такая, всех проверять. Бывает, человек за давностью лет уже и сам запамятовал, куда запросы слал. Уверяет, мол, запрашивал «Мостранс», а мы ему — да нет, дорогой, «Кузбассуголь». И бумажку ему на стол. Так что не обижайтесь, не обижайтесь. Значит, не пришло ничего по вашим запросам, так?
— Так, — опустил голову Потёмкин.
— И к какому же выводу вы пришли, Виктор Арнольдович?
— Что вывезли немцы «ангелов». Может, даже пленили. Но тела их, в отличие от тех же «зигфридов», на той земле не остались. Что, как вы понимаете, Иннокентий Януарьевич, существенно, на порядок примерно, уменьшает вероятность возникновения вторичных эффектов.
— Вот даже как, — сощурился Верховенский. — Интересно, товарищ Потёмкин, весьма интересно-с. Я так понимаю, очень было вам тяжело допустить даже тень мысли, что девушки наши к немцам в плен угодили? И, может, даже живы остались?
— Смертельно тяжело, — тихо выговорил Потёмкин. — Не хочу в это верить, мысль от себя гоню…
— И я тоже гоню, — неожиданно поддержал его Верховенский. — Отрицательные ответы, Виктор Арнольдович, это ещё не доказательство. Даже от партизан. Надо разбираться. По-нашему, по-коммунистически — тщательно, без оглядки на персоналии. Потому что еще одна Корсунь-Шевченковская аномалия нам не нужна, никак не нужна. С этой бы разобраться. В общем… — он вновь отпил чаю, — как я понял, на последнее задание «ангелы» ушли без вас. Прискорбно, товарищ Потёмкин, очень прискорбно. Потому что, как один из опытнейших и даровитейших наших магов…
— Спасибо, товарищ Верховенский.
— Это не комплимент, Виктор Арнольдович, а констатация факта. Впрочем, вопросы-то всё равно остаются. Как же так, товарищ Потёмкин, я, старик древний, покоя не нахожу, последние недели в архивную крысу превратился, понять пытаясь, что ж стряслось с «ангелами». И знаете что, Виктор Арнольдович? Ни-че-го я не понимаю, не могу дознаться. Молчат архивы. Невозможно понять ни как немцы их раскрыли, ни как перехватили, ни чем уничтожили. Боевая-то трансформация у них о-очень эффективная была, так, Виктор Арнольдович?
Потёмкин кивнул. По спине его стекал пот.
— И вот накрыли немцы наших героических девушек. Пали они в бою неравном, пропали без вести, так что и могил не осталось. Что именно случилось — совершенно неясно. Но что же вы предприняли? Может, после того, как фронт на запад откатился, поисковую операцию требовали провести? Может, лично на рекогносцировку в те края выезжали? Может, в вышестоящие инстанции писали, мол, требуется провести…
— Писал! Писал в инстанции! — перебил Кощея Виктор Арнольдович. — Говорили ж мы про это уже, Иннокентий Януарьевич! И в деле должны мои рапорты остаться! Не только в ЦШПД[1] писал, отнюдь нет! Всюду, куда только мог!
— Верно, верно, — с неопределённым выражением отмахнулся Верховенский. — Да не потейте вы так, товарищ Потёмкин, ясно дело, что остались ваши писания, где нужно, всюду остались. Не видел их пока, но не сомневаюсь. Обезопасили вы себя бумажками нужными, что есть, то есть. Но результаты-то каковы? Проверили по вашим рапортам несколько районов на Смоленщине, ничего не нашли, само собой. Но я, как вы понимаете, Виктор Арнольдович, успокоиться не мог. Как уже говорил, за всю войну не погибало у нас разом такой сильной группы. Не верил я и не верю в бесследное «ангелов» исчезновение. И что пленили их, извините, товарищ Потёмкин, поверить не могу тоже. Не могли Зиновьева и её подруги сгинуть бесследно, да ещё и в боевой трансформации. Землю вы, товарищ Потёмкин, должны были рыть, но где они погибли — дознаться. Не ссылаться на партизан, не теоретизировать зря, что, мол, немцы трупы вывезли. Дознаться обязаны были, проверить всё, чтобы точно уж никакого «эха». Если не сразу, так после войны, чёрт побери!
Верховенский разгорячился, даже ладонью по столу прихлопнул.
«Да, — подумал Потёмкин. — Здесь ты меня уел, Кощей. Обскакал на вороных. Но ничего, ничего, имей ты на меня хоть какой матерьяльчик — не здесь и не так бы ты со мной разговаривал…»
— В общем, так, — сухо сказал Иннокентий Януарьевич, переведя дух. — Дело о корсунской трагедии, как вы, возможно, знаете, взято на особый контроль Генеральной прокуратурой. Союзной, само собой, не Киевской. Председатель Комитета, где я имею честь состоять, лично поручил мне досконально разобраться и доложить куда следует. Так что, Виктор Арнольдович, давайте вместе восстанавливать все события того времени.
— Восстановить-то события можно, товарищ Верховенский. Вот только зачем? В тех местах за прошедшие почти двадцать лет всякое случалось. Немцы стояли, потом на запад фронт двинулся. Потом мы там почти каждую деревню, каждый мост отстраивали. Сапёры минные поля разминировали. Немецкие брошенные склады разгружали. И нигде, никогда — ничего!
— У Корсуня тоже «никогда» и «ничего», Виктор Арнольдович. Это не оправдание.
— Так что же вы предлагаете, Иннокентий Януарьевич? — с деланым отчаянием воздел руки Потёмкин. — Прочёсывать все леса от Орши до Ржева, от Великих Лук до Белгорода? На это ж целая армия понадобится! И времени — несколько лет!
Старый маг хитро прищурился.
— Само собой, Виктор Арнольдович, само собой. Партия учит нас бережно, по-хозяйски относиться к народному добру. А время, вы правы, это такое же добро, как хлеб, нефть или металл. Поэтому давайте ещё раз пройдёмся по датам и по местам. Что можем точно установить. Придётся нам восстановить маршрут и «ангелов», и ваш — когда дороги ваши разошлись. По дням. В ближайшее время, когда выдастся и у вас, и у меня минутка, сядем вместе у меня на службе, картами обложимся, я все копии донесений уже заказал. Отметим с вами весь боевой путь товарища Зиновьевой с остальными подругами. Я для верности и немецкие ЖБД все заказал, с переводом соответствующих мест. Гансы скрупулёзно тогда воевали, свои «зиги» в гроссбухи заносили дотошно. Может, кто-то что-то из них и заметил. Это раз. Ну, а «два» у нас, Виктор Арнольдович… — на тонких бескровных губах Верховенского играла змеиная полуулыбка, — на счёт «два» у нас будет разговор о пропавших без вести магах Мишарине и Мрыннике. Помните таких?
Потёмкин не дрогнул, глазом не моргнул. Хотя внутри всё сжалось, а спина вновь взмокла.
…Потому что именно после исчезновения этой пары решил отправить в Карманов Марию Угарову с Игорем Матюшиным. Отправил и угадал.
— Мишарин? Мрынник? Конечно, помню. Мои ученики, с моей кафедры, предвоенного выпуска. А кого я выпустил, так помню всех. Маги Центрального управления по Московскому округу. Талантливые ребята, да. Михаилу я надеялся место в аспирантуре выхлопотать. Перспективный был молодой человек. Что пропали они без вести уж лет десять тому как, я слышал, конечно. Но почему это вас вдруг заинтересовало, Иннокентий Януарьевич? Проследить боевой путь «ночных ангелов» — это я понимаю, помогу всем, чем только смогу. Может, и впрямь найдём место, где они погибли, памятник им поставим достойный…
Кощей глядел на него, нехорошо сощурившись, и Потёмкин осёкся.
Не мог Кощей знать, что именно он послал в Карманов Мишарина и Мрынника. Из архивов исчезли документы. Где-то сгорели, где-то их списали по ошибке, перепутав грифы; где-то, напротив, новые документы появились. Умница Скворцов, прилетевший в Москву через сутки после того, как маги не вернулись из лесу, запомнил всё, что Виктор наказал сделать, если отыщутся тела. Кремированные останки поднять и допросить не сумел и сам Кощей, хотя ходили слухи — пытался. Но Маша Угарова так хорошо разорвала связи оболочек, что до астральных тел погибших магов Верховенский со своими приближёнными так и не достучались.
— Почему я заинтересовался этим исчезновением, этими офицерами? Очень просто, Виктор Арнольдович, — подали мне помощники сводку по всем таинственным и необъяснимым происшествиям за последние семнадцать лет в тех краях, где могли исчезнуть ваши «ангелы». Работа адова была, скажу вам честно. Чего там только не случалось! Роман написать можно, никто не поверит, что строго документально всё… Однако, если ближе к делу, заинтересовала нас эта пара. Ведь никто ни до, ни после не отправлял двух боевых офицеров, магов, прошагавших от Москвы до Берлина, в такую рутинную командировку, я цитирую, «с целью проверки качества подготовки личного состава расквартированных в Смоленске, Калуге, Медыни и Малоярославце частей».
Странная командировка, Виктор Арнольдович, очень странная. Не так проверяют «качество подготовки», не в таком составе. И потом, несмотря на все неразорвавшиеся мины, бомбы и снаряды, не погибали там такие офицеры. Шесть лет после войны прошло как-никак. Мальчишки подорваться могли, а офицеры — уже нет.
Виктор Арнольдович, как мог хладнокровно, пожал плечами.
— Всё могло случиться, товарищ Верховенский. Могли они, на свой опыт полагаясь, попытаться что-то и впрямь разминировать. Могли натолкнуться на что-то, нечисть какую-нибудь, войной разбуженную. Сами ведь знаете, сколько мы порядок по лесам да болотам наводили, пока окончательно не навели.
— Разумно, товарищ Потёмкин, весьма разумно. Конечно, все человеческие поступки не предугадаешь. Поэтому во что-то одно упираться никак нельзя. Кто знает, может, то, на что наткнулись Мишарин и Мрынник на Смоленщине, за одиннадцать лет до того, когда сильнее и страшнее было, войной питаемое, стало причиной гибели вашей седьмой группы? А может — на останки героических наших «ангелов» маги и налетели. Может, отозвалось уже «эхо» ваших «серафимов», а мы с вами его проглядели, зачистили лес от аномалии и успокоились. Может, не хотел кто-то, чтобы мы… — Верховенский выделил голосом это «мы», с прищуром посмотрел на Потёмкина, словно пытаясь прочесть в его глазах подтверждение вины, — пропустили это «эхо». Всякое может быть. Потому и надеюсь я на вашу помощь и содействие. Ну как, договорились?
— Разумеется, — деревянным голосом сказал Потёмкин. — Бесспорно, Иннокентий Януарьевич.
— И последнее, Виктор Арнольдович… и так задержал я вас сильно, не серчайте уж на старика. Коммунист, вы сами знаете, это высокое звание. И негоже, чтобы на него… падала бы тень.
— Простите, товарищ Верховенский, но я…
— Нет, это вы меня простите, Виктор. По-дружески, можно сказать, по-отечески скажу вам… не хотелось бы, чтобы ваше персональное дело пришлось рассматривать, с формулировкой — «за бытовое разложение».
— Да о чём вы?! — Потёмкин аж привстал.
— Не горячитесь, Витя, не горячитесь. Я вас ни в чём не осуждаю, напротив, советую. Как старший товарищ. Все мы люди, ничто человеческое нам не чуждо. Но… скажите, гражданка, в вашей квартире проживающая… товарищ Иванова… Зинаида… Сергеевна…
— Она моя домработница, — сухо сказал Потёмкин. — Я как-никак профессор, завкафедрой и декан факультета. Стиркой-уборкой-глажкой мне времени заниматься нет.
— О чём речь, Витя, о чём речь! Вот только… Вы хорошо её прошлое изучили?
— Достаточно, — пожал плечами Потёмкин. — Родом из Псковской области. Родной город — Невель — сильно пострадал во время войны. Вся родня погибла.
— Да, да, это мы знаем… — задумчиво покивал Верховенский. — Родня погибла, документов никаких. И ЗАГС невельский сгорел, и партийный архив, и архив Наркомата нашего… и даже церковные книги.
— Познакомились с ней в кино, — прежним сухим голосом продолжал Потёмкин. — С тех пор она у меня работает. Вот и всё.
— Конечно, Виктор. Конечно. Простите старика, что не в свои дела лезу, но… коммунист бдительность ослаблять никогда не должен.
— Никогда не должен! — согласно кивнул Потёмкин.
Тот же водитель вёз его домой. Виктор Арнольдович молчал, глядя в окно и не видя ничего.
Древний паук, зажившийся на этом свете, похоже, вцепился в него всерьёз. Кощей умён, этого не отнимешь. Начнёт копать — и, если не вскроет сразу историю с Мишариным и Мрынником, то, во всяком случае, заметит несообразности. Другой бы пропустил, а он, скорее всего, заметит. Отыщет подтверждения тому, что магов послал в Карманов именно он, Потёмкин. Пусть пролезут маги Кощеевы вдоль и поперёк Кармановское болото — ничего не найдут, после зачистки до сих пор фон небольшой есть, мелких следов пребывания «серафимов» не заметить. Самих «ангелов» там давно нет. Живёт один в самом городе, но не станут столичные следователи каждого по расширенной формуле проверять, тем более — городских магов. Сашу Швец Сима упокоила и тело в другое место перенесла, где искать, и в голову не придёт. И всё же… слишком близко подошёл Кощей к Карманову. Может начать перебирать всех учеников Потёмкина, всех его выпускников. При Кощеевых-то возможностях большого труда не составит. И, конечно, увидит странное, более чем странное назначение двух молодых, подающих немалые надежды магов-теоретиков — Угаровой и Матюшина — в заштатный Карманов, где для них не было и быть не могло никакой достойной работы. Как, собственно говоря, оно всё и вышло.
Счастье ещё, что всё, всё связанное с «серафимами», завязано на него и него одного.
На него одного…
Коллеги, приятели, маги из Академии наук СССР, толпы благодарных выпускников и поклонников его исследовательского, экспериментаторского и педагогического таланта прощались с Виктором Арнольдовичем в институте. В большом светлом зале на втором этаже, где выстроились под флагами вдоль стен гипсовые бюсты профессоров и академиков, установили на двух лабораторных табуретах покрытый алым гроб. Отец лежал в нём белее гипсовых коллег, и кумачовое полотнище, скрывавшее его до середины груди, казалось снятым со стены флагом. Четверо солдатиков, изнемогая от духоты, стояли на карауле у тела. Бесконечная череда желающих попрощаться, всхлипывающих, суровых, отрешённых, текла через зал.
Люди толклись, вытянувшись колонной от парадной двери зала, осаживали злыми взглядами тех, кто пытался прорваться к мертвецу без очереди.
Сима невольно поискала взглядом в толпе своих. «Серафимов» там не было. Да и не могло быть. Никто из девчонок не решился бы снова оказаться в стенах альма-матер, где в зале боевой славы висели их портреты. Хотя прошло больше пятнадцати лет, все изменились — взяли своё и возраст, и годы на болоте под Кармановом, — а все-таки боязно было показаться в институте, встретиться с кем-то из бывших педагогов или однокурсников. Мёртвые не возвращаются. А если возвращаются… то всякий маг знает, как надлежит поступать в подобных случаях. Для всех «героическая седьмая» должна была остаться военной легендой.
Сима тоже за последние два года, что оставалась рядом с Виктором, ни разу так и не решилась зайти в институт. Только сегодня.
Она не подходила. Просто стояла чуть за колонной, чтобы видеть край гроба и профиль Виктора. Можно было остаться дома или дождаться подруг на кладбище, но Сима не могла потерять эти последние часы. Уже сегодня от Учителя останется только могильный холм. Поэтому Сима, не отрываясь, смотрела сейчас на его лицо, на заострившийся нос, на бледные губы, стараясь хоть на мгновение вернуть ощущение, что он рядом.
Это почти удалось. На секунду показалось, что Виктор жив. Что под красным полотнищем в гробу не он, а один из гипсовых профессоров, ради шутки снятый со своего постамента. Сима заплакала и отвернулась, но осталась стоять, пока толпа не поредела, не отпустили караул. Шесть молоденьких ассистентов с кафедры оборонной магии подняли на плечи гроб. Кто-то сгрёб в несколько больших охапок цветы. И зал опустел.
На похороны должны были ехать только самые близкие. Одно дело — покачать головой над гробом в красно-белом зале института, и совсем другое — тащиться на противоположный конец города на старое кладбище. На это мало кто решился. Желающих хватило лишь на то, чтобы заполнить первый и, частично, второй из трёх выделенных институтом автобусов. Сесть в катафалк не отважился никто, положили, что ехать с телом приличнее будет родным. Из родственников у Виктора осталась лишь старшая сестра Евдокия, трепетавшая учёности и величия брата и робевшая сама писать к нему. Жила она на Алтае — уехала с мужем, да после его смерти так и осталась с мужней семьёй. Сима изредка переписывалась с нею, посылала поздравительные карточки к праздникам и посылки. Написала и о том, что Виктора не стало. Но на похоронах Дусену, как любила называть себя Евдокия Арнольдовна, не ждала — она двенадцатью годами старше брата, едва ли соберётся в такую дорогу — с Алтая в Москву, да и не успеть ей. Сима без опаски вошла в двери катафалка, села в самый угол, в изголовье. Несколько раз поправила цветы и складки ткани.
— Можно? — вопрос застал её врасплох.
Она подняла голову, настороженно разглядывая высокую женщину в спортивном пиджаке, простой свободной юбке и туфлях без каблука.
— Нина? — в голосе прозвучало сомнение и недоверие, но Громова не обиделась, села рядом, сгребла левой рукой и прижала подругу к плечу.
— Здравствуй, товарищ староста, — проговорила она. — Держись, мать, не раскисай. Всякое бывало.
Сима кивнула, чувствуя, как снова подступают к глазам слёзы.
— Ну что, — оглянулся через плечо шофёр. — Поедем?
— Погоди, — ответила за Симу Громова, — ещё кое-кого подождём.
Они пришли почти одновременно. Коротко поприветствовали друг друга, садясь в катафалк. Молча и тесно сидели, глядя друг на друга, словно боясь опустить глаза на гроб, стоявший в ногах, но Сима была уверена — теперь все его простили. Даже те, что перестали писать ей, когда узнали, что она осталась с Виктором. Всё былое, страшное и мучительное, умерло вместе с Отцом. И вот-вот будет похоронено.
Институтские автобусы уже скрылись из виду. Катафалк, покачиваясь, миновал ворота института. Развернулся, притормозил, поджидая просвета в череде автомобилей, и в этот момент чья-то небольшая сухая ладонь дважды хлопнула по стеклу, а через мгновение невысокий старичок в толстых очках, шляпе пирожком и пиджаке, слишком плотном для жары бабьего лета, запрыгнул в дверь и уселся в ногах гроба.
— Приветствую, товарищи, — проговорил он ласково. — Чуть не опоздал. На прощание не успел, но Витю не проводить — этого я бы себе никогда не простил. Лучший мой ученик, талантище такой, какого этот институт не отыщет ещё лет пятьдесят. А вы, верно, учились у него?
«Серафимы» кивнули одновременно, так что на губах старика мелькнула печальная улыбка.
— Витина выучка, — заметил он, подвигаясь ближе. — Всегда в нём оставалась эта военная струнка. Вы какого года выпуск?
Кто-то опустил глаза, кто-то испуганно обратил взгляд на старосту.
— Тридцать девятого, — ответила за всех Сима. Не осерчают девчонки, что добавила им лишних тройку лет. Выбор невелик. В сорок первом они вместе с Виктором ушли на фронт, Отец вернулся в институт уже в сорок седьмом и только тогда набрал себе новую группу. На выпуск пятьдесят второго, Машин, они никак не походили — слишком хорошо были заметны следы времени, войны и проклятой формулы «ночных ангелов». Оставалось сказаться сороковым и тридцать девятым, чтобы у старичка-профессора не появилось желания спрашивать про выпуск сорок первого и легендарную седьмую группу.
— Воевали, как я погляжу? — деликатно кашлянув, проговорил старичок.
— А вы? — пошла в наступление Нина.
— А мне не довелось, — сокрушённо проговорил он. — Не отпустили. Под замок посадили и охрану приставили. Поверьте, много бы я отдал, чтобы уйти тогда на фронт вместе с Витей. Но не сложилось. А вы на каком воевали?
— На Степном, — буркнула Нина, отводя глаза, чтобы старичок не заметил в её взгляде мелькнувшей искры презрения к тыловой крысе. «Захотел бы, нашёл путь на передовую. Теперь все, кто в кабинетах пересидел, языками цокают, что повоевать не успели», — буркнула себе под нос Громова, но Лена Солунь толкнула её локтем. Нина насупилась и уставилась в окно, за которым проплывали пыльные ветви лип.
Симе досадно было, что такой разговор зашёл здесь, над гробом. От повисшей тишины и тяжести невысказанных слов воздух словно сгустился, и лицо Отца вовсе казалось восковым, ненастоящим. Не могла эта парафиновая кукла быть их Учителем. Не могло в этой оболочке не остаться ничего, что она так любила. След его злого и ироничного ума в складке у губ, отпечаток силы в изломе бровей — смерть словно стёрла всё, сделав лицо Виктора безразличным и жестоким. Сима не хотела запомнить его таким. Она перевела взгляд на старика-профессора, стараясь припомнить, где она видела его лицо. Но так и не смогла.
— Всегда он был такой, — задумчиво проговорил, словно ни к кому особенно не обращаясь, старенький профессор, — решительный. Говорят, узнал, что, возможно, нашли останки его любимой седьмой группы где-то на Смоленщине. Другой бы послал магов помладше разведать, зная, какой силищи была группа, дивизию б пригнал. Другой кто, но не Витя. Уж очень он их любил. Даже и мёртвых всё защитить пытался. Как раз пришёл ко мне перед той поездкой, посидел недолго. Словно прощался… — Старик смешно наморщил нос, словно стараясь удержать слёзы. — Сильно оказалось проклятье, что девчат героических погубило. Эх, Витя-Витя… Всегда ты был такой, если уверился, что прав, — очертя голову в омут прыгал…
— Да не один, — буркнула Юля Рябоконь, глядя в окно невидящим взглядом — лишь бы не на гроб и не на старичка, расчувствовавшегося так не к месту.
— Вот и умер ты, Витя, за других. Пусть ценой жизни, а нашёл…
— Кого? — удивлённо подняла глаза Сима. Все остальные встрепенулись, посмотрели на старика. На мгновение, всего на долю секунды показалось «серафимам», что профессор обманул их — не был ни старым, ни немощным, ни сентиментальным. Его голубые выцветшие глаза смотрели внимательно, мудро, понимающе.
— «Ночных ангелов» своих он нашёл, — проговорил старичок и вновь зашевелил носом, зашмыгал, приложил к глазам белоснежный платок. — Останков почти нет, говорят, но по магометрии ошибки быть не может. Отыскалась наша легендарная седьмая группа. Сколько лет… Кто ж знал, что для того, чтобы девчат по-человечески похоронить, нам тебя, Витя, схоронить придётся…
Он умолк, погрузившись в скорбь, лишь изредка сопел и промакивал платочком глаза.
Маша приехала на кладбище. Всё такая же золотистая и худенькая, только грустная и какая-то другая. Словно свет, что всегда горел у нее внутри, кто-то выключил. И от этого взгляд Рыжей стал тяжёлым и задумчивым. А может, одёрнула себя Сима, только показалось. Может, это отразились в глазах подруг кладбищенские тени, серые надгробия, холодный осенний лес.
Едва все выбрались из автобусов, пошёл мелкий дождь, земля под ногами пропиталась водой. Рабочие с трудом подняли мешковину, закрывавшую приготовленную могилу.
Потёмкина опустили в неё как-то слишком торопливо. Видно, могильщикам не терпелось спастись от дождя в сторожке, где у них остался горячий чайник и бутерброды с ливерной колбасой.
Сима не заметила, кто бросил первую горсть земли на гробовую крышку. Маги из руководства, коллеги спрятались под академическими чёрными зонтами. И земля всё летела и летела, скрывая лакированную поверхность последнего жилища того, кого она любила. Она тоже наклонилась, сомкнула пальцы вокруг комка влажной земли и с трудом разжала руку над могилой. Старик-профессор пристроился следом, произнёс пару общих и высокопарных фраз о служении Родине и науке, обнялся с каждым, кто не успел улизнуть, а потом быстро простился и поспешил в сторону кладбищенских ворот, словно торопясь успеть на уже отъезжающий институтский автобус.
— И что это был за дед? — наконец выразила общее недоумение Нина, которая всегда выбирала пусть и грубоватые, но самые точные слова.
— Профессор Решетников, — буднично произнесла Маша, всё ещё отчасти погружённая в свои мысли. — А может, академик уже. Не может он быть просто профессором с таким послужным списком.
— Тот самый? Александр Евгеньевич? Который учебники по оборонной магии написал? Я думала, он выше. Не может это быть тот Решетников. На портрете совсем другой, — донеслось со всех сторон.
— На портретах в институте и вы на себя не похожи, — отозвалась Маша. — Я вас по тем портретам ни за что бы не узнала. Надо было, чтобы «тот самый Решетников» выглядел и великим, и советским, — вот и нарисовали. Меня с ним Отец познакомил, когда я диплом начинала писать.
— Отец у него диссертацию писал, — подтвердила Сима. — Это Александр Евгеньевич нашу формулу вывел. Ту самую.
Заканчивать фразу не пришлось. Во всех взглядах сверкнуло багровым страшным пламенем воспоминание о «той самой» формуле, отразилась чёрная вода кармановского болота, антрацит ночного неба, разорванного вспышками и лучами прожекторов. Страх, незабытая боль, непрощенная обида.
«Серафимы» ещё постояли над могилой, глядя на груду венков с алыми лентами «от коллег», «от друзей», «от учеников». Сима так и не решилась выбрать надпись на венок, поэтому один был совсем без ленты — с жёлтыми ирисами. Такие ирисы они с Машей года три назад посадили на могиле Сашки.
Помолчали.
— Ну что, к тебе теперь? — спросил кто-то из подруг.
— Ко мне? — Староста впервые в жизни растерялась, не зная, что ответить. Последние два года у неё не было своего дома. Был дом Виктора, его работа, его жизнь. И теперь, когда она закончилась, Серафима не успела ещё задуматься о том, как быть дальше.
— Нет, давайте в наше кафе. В «Мороженое», — предложила Оля Рощина. И только теперь подруги с удивлением обратили внимание на то, что Ольга приехала одна. Оли, Рощина и Колобова, всегда были вдвоём, неразлучны и неразделимы. Какое-то время, пока обживались с легендами, пришлось пожить по разным городам, но не могли Оли долго быть порознь. Отчего теперь Рощина приехала на похороны Учителя одна, спросить никто не решился, а вот мысль о маленьком кафе, куда они в счастливые предвоенные годы заходили после занятий, оказалась неожиданно приятной для всех. Словно добрые воспоминания только и ждали удобного случая воскреснуть и напомнить о себе.
Тогда, на болоте и сразу после, «серафимы» чувствовали друг друга, как самих себя. И потом, кочуя по Союзу, пока Рыжая не отыскала почти невозможное решение, всегда знали, где кто и что с каждой. А потом, когда ужас перевоплощения остался позади, связь начала слабеть, а после и вовсе исчезла. И оказалось, что это больно — вдруг оказаться одной, без этой тянущей, словно кровавая пуповина, связи. Очень больно. Конечно, потом они привыкли. Всё-таки хорошего было несравнимо больше.
На краю леса уже слышались голоса. Кармановцы искали своих. Голоса были все мужские — низкое эхо окриков разносилось далеко в утреннем холодном воздухе, замирая над изумрудными холмиками болота. Времени оставалось слишком мало.
Маг подхватил мертвеца под мышки и поволок дальше от проклятого холма, вглубь, куда не доставали длинные медовые лучи осеннего солнца. Чахлые берёзы над болотом облетели первыми. Их листья, мелкие и блеклые, давно гнили среди болотного мха. Голые ветви цеплялись за одежду, но маг будто не чувствовал этого.
Он протащил тело через тощий березняк и, хлюпая сапогами в бурой жиже, выволок на открытое место. Казалось, его целью было большое окно топи — неровная прореха в ярко-зелёном бархате мха. Мертвец поместился бы туда легко, и через час-полтора вязкое нутро торфяника приняло бы бренные останки, скрыв от живых след преступления.
Но времени не было. Всё ближе перекликались за лесом кармановцы — бродили кругами, пока не решаясь забираться в проклятое болото.
Тяжело дыша, маг перевалил мертвеца на спину, развёл в стороны его уже костенеющие руки. Дрожащими пальцами вынул из-за пазухи склянку со свечой и мешочек, из которого кругом рассыпал вокруг трупа красноватый порошок. Огонёк, почти невидимый в сиянии утра, вспыхнул сразу, едва маг провёл рукой над свечкой. Откликаясь на этот зов, порошок, едва приметный в рыхлом моховом ковре, засветился.
Жест. Слово. Символ. Аттрактор. Давным-давно, ещё на студенческой скамье, доведённое до автоматизма. Теперь руки складываются сами, сами беззвучно шевелятся губы, произнося заклятие, воскрешая давнее и страшное. Те дни ада, куда теперь приходится возвращаться вновь и вновь, к сидящей глубоко в кости тайне, до которой нельзя допустить никого. Потому и не должны отыскать тело пришедшие на болото кармановцы.
Снова жест. Снова символ и привычная, но почти забытая за долгие годы мирного полусна вязь слов. Рывком вскипающая в крови сила: струящаяся во всём живом, сгущённая предками в звук, сплетённая теоретиками в слова заклятья и обкатанная на губах тысяч магов, стихийных колдунов древности и выпускников закрытых институтов.
Остаётся надеяться, что
Глаза мага, закрытые бельмами, были обращены к золотому утреннему небу, но обострённый до предела слух уловил далёкое дыхание трясины, выпускающей своего хозяина. Глубинный тяжёлый гул
Маг упал на колени, медленно приходя в себя после магического ритуала. Болото казалось тихим и спящим, но он уже знал, кто грядёт из его глубины на зов человека.
Мшаник вырос перед ним в одно мгновение могучим изумрудным утёсом, чудовищным смрадным слизнем, за века обросшим пластами торфа и зелёной травянистой шкурой. Громада нависла над магом, не обращая внимания на мёртвое тело. Покойник никуда не денется, а свежая кровь куда слаще холодного бурого студня в венах мертвеца.
Маг рванулся, откатываясь за кочку, на которую почти тотчас обрушилась могучая лапа хозяина болот. Пасть, заполненная тысячами мелких чёрных сучьев-зубов, распахнулась во всю ширь. Мага окатила волна смрадного дыхания. Он трясущейся рукой вытащил из кобуры пистолет и выстрелил. Пуля вырвала кусок мха, из-под него засочилась бурая жижа, но мшаник даже не покачнулся. Человек снова спустил курок. Послышался щелчок — осечка.
Тот, кто осмелился колдовать на болоте, в самом центре проклятой поляны, прикрыл глаза, готовясь к смерти. Пожалуй, даже радуясь ей, как избавлению от мучительной боли, что ежедневно причиняла кровоточащая рана прошлого.
Но тут мшаник заворочался, потеряв к нему интерес. Что-то другое привлекло внимание древнего монстра. Его пасть захлопнулась, чтобы открыться с другой стороны. Монстр с рёвом обрушился назад, на кого-то, невидимого магу. Может, кто-то из кармановцев, на беду, поторопился и вышел из лесу, не дождавшись товарищей?
Не думая о судьбе несчастного, маг вскочил на ноги и бросился прочь, проклиная себя, но не раскаиваясь в содеянном. Теперь, когда мшаник проснулся, все смерти спишут на него.
Бросив прощальный взгляд на могилу Виктора Арнольдовича, «серафимы» двинулись к воротам кладбища. Сима шла чуть позади. Ей хотелось видеть перед собой пёструю стайку подруг, от этого становилось спокойнее. Маша тоже поотстала и пошла рядом.
— Сим, ты как? Держишься?
Староста седьмой кивнула, чуть ускорив шаг. Ждала, что подруга заговорит о нём — Викторе, — о его последних днях, о том, как он ушёл. Приготовилась лгать с показным равнодушием. Но Маша не заметила её смятения.
— Сим, мне помощь твоя нужна. Я понимаю, сейчас надо с делами Виктора Арнольдовича всё решить, бумаги его разобрать. Это дело небыстрое, и я пойму, если ты откажешься. Но мне больше не к кому с этим пойти. Думала Отца просить, но… не успела. Поможешь?
— В чём дело-то? — начиная тревожиться, Сима удивлённо посмотрела на Машу. Не привиделись ей перемены в подруге. Никогда раньше Угарова не попросила бы так, не выбирая ситуации, на ходу. Видимо, случилось что-то и вправду не терпящее отлагательства.
— В кармановском болоте, — бросила Маша почти рассеянно. — Там опять… неспокойно. Люди пропадают. Чуть больше года назад одного нашли, поломанного. Я проверила, решила, от того нашего обряда что-то осталось или после зачистки, а бедняга зацепил. Почистили мы место. Потом ещё один, но не отыскали его. Зимой на болоте делать нечего, всё стихло. А летом опять — как ягоды пошли, наши в лес побежали, а там до той проклятой поляны… Двоих нашли мёртвыми, третьего ищем. Точно как в то лето, когда… мы познакомились. Только раньше на болоте были «серафимы». А теперь? Я к хозяйке пошла. Четыре часа меня кошка её по лесу таскала, а вывела на Сашкин холм. Сим, я тебя ни в чём не обвиняю, но… скажи честно, уверена ты, что Саши больше нет?
Староста бросила на подругу взгляд, полный гнева, обиды и такой боли, что Маша тотчас очнулась от своей задумчивости, вцепилась пальцами в запястье Симы и принялась просить прощения. Девчонки, те ещё могли бы такое сказать. Не было их в Карманове в тот день, когда оборвалась окончательно ниточка Сашиной жизни. Не они встретили еле передвигающую ноги, почерневшую от усталости и горя Симу на краю леса — Угарова встречала, почти тащила на себе домой, отпаивала водкой, а потом они вместе плакали. Как могла Маша после того дня засомневаться хоть на секунду, что Сима не упокоила бедную Сашу?
— А мшаник не мог? — спросила Сима, стараясь не подать виду, как задело её Машино подозрение. — Такая тварь за полминуты любого мясом наружу вывернет. Как-то к нам в круг кармановский один такой заполз, так мы с девчонками только втроём оглушили. Его Отцовы печати не держат, старинная силища этот мшаник. Я Виктору говорила — изучать его надо. Его формульная магия не берёт — только дословной надо бить. И чем грубее, тем действеннее. Еле за печати вытолкали. Может, мшаник и поломал кармановцев?
Они замедлили шаг. Идущие впереди «серафимы» по очереди оглядывались, но не решались торопить. За четыре года в институте и одиннадцать лет на болоте научились различать по лицу старосты, когда лучше не соваться — серьезное дело решается.
— Знаю я, как мшаник ломает, Сим. Почему год назад и не стала тревогу бить. Второго тела и по Курчатову не отыскали — точно, мшаник. С Игорем мы его дважды в болото загоняли. Так и прёт из леса на огороды. Те, что за вокзалом. Словно его кто гонит. Корову выпил у Седовых, одну шкуру оставил. Но в наших краях знают, как его отпугивать. Оглушить никак, устранить тоже не можем, вот и гоняем. Да и как его устранить, реликт такой. Его охранять надо, как магический след древности. Я бы его неолитом датировала. Магометрия очень сходная с теми сгустками, что Ноикето обнаружил на Хоккайдо в тридцатом. Не только ты мшаника изучать хотела. Я Отцу писала тоже, он и свои, и твои мысли мне изложил, мы с Игоряшкой покумекали — и вспомнили хороший пугач.
Сима вопросительно взглянула на подругу:
— Моцартом пугали? — высказала она давнюю свою задумку насчёт глушилки на мшаника.
— Моцартом?! — Маша усмехнулась. — Сим, я же кармановская, я не в консерватории, а в огороде выросла. Плачем детским мы его гоняем. Записали на плёнку, громкоговоритель приставляем и крутим, пока не уползёт. Но последнее время поддаётся всё хуже. Словно то, что у нас на болоте проснулось, даже мшаника напугать может.
Сотни вопросов зароились разом в голове Симы: каковы сроки активности? Сделали ли Матюшины магометрию и что намерили? Как обнаружили, что мшаник плача пугается? И кто засел в кармановской трясине, если не мшаник?
— Точно не Сашка, — успокоила сама себя Серафима. — По Сашке двойного Гречина дала, прямого, по связанной сетью Рюмина — Варшавского. После такого не могла Саша подняться. Среди живых надо искать. А если маг? Может, кто силой злоупотребил? — попыталась найти спасительную лазейку для растревоженных мыслей Сима.
— Маг? У нас в Карманове? Тут вариантов только два — я и Матюшин, — сухо отозвалась Маша. — Присылали нам двоих студентиков года полтора назад, но скучно им на кармановских топях показалось, бесперспективно. Мы и отпустили восвояси, не за шиворот же их держать? Немного пробуждения мшаника не дождались мальчишки. Так что выбор невелик.
— А если захожий кто?
— С магометрией в районе пятнадцати? — парировала Маша. — Исключено. Такого мага мы бы заметили сразу. Хотя бы след засекли, когда пропавших по Курчатову искали. Точно не маг. Но я тебе чем хочешь поклянусь — если бы не знала, что «серафимов» на болоте нет, решила бы, что наши. Уж больно похоже.
Пришедшая следом мысль хлестнула как плетью. Сима резко сбавила шаг, прижала ладонь ко лбу, словно пытаясь успокоить в одну секунду рассыпавшиеся мысли.
— Плохо? Голова? — бросилась к ней Маша. — Прости меня, Сим! Дура я какая! Только Отца похоронили, а я тебя так, с налёту. Скотина я бессердечная. Прости! Девчонки, подождите, Симе плохо!
Подруги тотчас окружили их, не обращая внимания на уверения Симы, что всё в порядке. Маша с Нелли наскоро наложили общеукрепляющее заклинание, благо, Ишимова последние пять лет работала в Тбилиси медсестрой в госпитале. Подхватили под руки, повели к автобусной остановке.
— Сосуды бы тебе заговорить у хорошего доктора, — покачала головой Нелли, — ведь не девочка уже.
— Да и в бабушки ещё рано, — усмехнулась Сима, удивляясь, отчего ноги стали будто ватными, а сердце всё никак не желает успокоиться и бухает в висках. Мысль, так ударившая её пару минут назад, засела где-то под ребром, не давая выдохнуть.
— Маш, давай мы с тобой всё ещё разок проговорим? Мне только отдышаться немного надо. Девчонкам тоже расскажи.
«Серафимы» встревоженно переглянулись.
— Я не могу сейчас. Вы в кафе идите, посидите там без меня. Я попозже приду, — замялась Маша.
Общую тревогу снова облекла в слова Нина:
— Случилось что?
— Мне к доктору на приём, — ответила Угарова нехотя и, видя, что общими словами успокоить подруг не получится, добавила, — к профессору Егорову.
— Так Егоров же… — начала Лена и тотчас заулыбалась, как все остальные. — Получилось? Ждёте?
— Обследования пока, — безжизненно отозвалась Маша. Улыбки погасли. Рыжая простилась быстро, неловко и выскочила из автобуса остановкой раньше. «Серафимы» замолчали, подавленные вновь навалившейся печалью, которая порой была слишком похожа на вину. Не реши Маша их спасти, может, и не опускала бы она теперь глаза, говоря о профессоре Егорове.
— Ничего, придёт — сама всё расскажет, — рассудительно подвела итог Нелли, приподняв тёмные брови. Стоящий рядом молодой человек покосился на неё, стараясь незаметно рассмотреть чернокосую южанку, к сорока не утратившую и капли своей экзотической красоты. Нелли гордо задрала подбородок и пересела поближе к подругам.
— Всё одна? — тихо спросила Оля, едва они вышли из автобуса. Она единственная из седьмой группы решилась создать семью. О детях речи быть не могло, но впустить в свою жизнь мужчину, тем более — не мага, решилась только Оля. Да и нельзя было представить её, полную, добрую, круглолицую, одинокой старой девой. Если изящная Нелли или тоненькая худощавая Лена Солунь и за сорок выглядели студентками, то Ольга и на первом курсе не была похожа на девчонку. «Мать сыра земля» — прозвали её остряки с курса. Не стали бы они так шутить, знай наперёд, что случится с легендарной седьмой группой. Не могла Ольга переломить свою природу. Ей нужен был очаг, семья, дом, мужчина. И в подругах надеялась увидеть отголосок того женского, чем жила сама.
— Конечно, одна, — отрезала Нелли. — Не ждать же каждый день, что формула аукнется и ты мужа во сне удавишь?
— Так на ночь можно и не оставаться, — бросила Поленька, приподнимая подведённую бровь. — Раз уж я с того проклятого болота вырвалась, неужели буду сама себя запирать? Ну уж нет. Спать можно одной, но жить… Жить надо так, чтоб кипело всё вокруг, чтобы вертелось, менялось. А если запереть себя в четырёх стенах, шарахаться всего, как пуганая ворона, так и будет вокруг всё то же кармановское болото. Оно мне ночами снится.
— И мне. Во сне чувствую, как плечи болят, и всё кажется, что крылья опять идут. Я на себя на ночь малую сеть по Комарову набрасываю, — попыталась смягчить резкость подруги Лена. — Я же в общежитии живу пока. Вот и подстраховываюсь.
— И я Комарова, — подхватила Юля Рябоконь. Время стёрло с её лица вечные веснушки, непослушные волосы туго закручены на затылке — от прежней смешливой Юльки не осталось и следа. На Симу она бросила взгляд лишь раз — когда вошла в автобус, идущий на кладбище. С той поры смотрела только на подруг. Видимо, держать зло на покойного учителя не получалось, но простить Симе, что та слишком легко забыла одиннадцать кармановских лет, смерть Саши и по первому зову осталась с Виктором, — этого Рябоконь, знать, так и не смогла.
«На меня Витя Рюмина набрасывал», — хотела поддержать разговор Сима, но осеклась. Резкое осознание того, что Виктора больше нет, ударило наотмашь — потемнело в глазах.
— Рюмина надо, — снова заговорила Рощина серьёзно, словно услышав мысли Симы.
Дождь перестал. Выглянувшее солнце тотчас высушило и накалило асфальт, заблестели витрины. Тягостная задумчивость, что давила на всех по дороге с кладбища, начала отступать. Стайка женщин двинулась к метро.
— А Варшавского не добавить? — хохотнула Нина. Работая локтями, она врезалась в толпу у входа в подземку. Девочки потянулись за ней, как небольшие лодочки за ледоколом. — Что мы тебе, демоны? Мудришь, Оль. Комарова за глаза хватит.
— Мало Комарова, — совсем тихо проговорила Оля, опустив глаза. — Ольге Колобовой не хватило. Хорошо, Володи, её жениха, рядом не было.
Расспрашивать было бесполезно. На эскалаторе прямо перед ними шумно спорили несколько молодых рабочих. Через минуту всё заглушил грохот подходящего состава.
В вагоне было слишком людно — горожане ехали по домам со смен. В разговоре повисла длинная, тяжкая пауза. Рассаживаясь за сдвинутыми вместе столиками в кафе, они всё ещё молчали.
— Что с Олей? — наконец спросила Сима, понимая, что остальные не решатся. — Формула?
Рощина кивнула, напряжённо стиснув пухлые руки.
— Она тоже Комарова набрасывала, — проговорила она. — На пару недель на Украину поехала. Отдохнуть хотела, меня звала. Но я отказалась, Серёжа мой заболел, я его дома сама заговаривала. Вот Ольга одна и поехала. Не знаю, что там произошло. Я только почувствовала, что она оборачивается. Вас-то я уж давно не чую, а с ней мы всегда как родные сёстры были. Я едва сама в метаморфозу не слетела. Скорее на вокзал, взяла билет — и за ней. А там уже Володя. За полчаса до меня приехал. Нам уже только тело показали, и то не сразу.
— И что? — спросила Сима. Тревога кольнула тонкой иглой. Странный тон был у Ольги. Сквозили в нём не только горе и тоска по подруге.
— Они не думали, что я маг дипломированный, попрощаться оставили, — продолжила Оля. — После спохватились, правда, но я уже по Чикитскому прошла. Потом сказали, что там очаг магоактивности открылся. Может, Ольга под поле попала, и формула дала о себе знать. Может, спасти кого хотела, сама в очаг полезла. Только не сумела она обратно перейти. Закрыли всё. Мне, понятно, правды рассказывать не велено было. Вот и сказали, что случайная жертва магической активности.
Рощина замолчала, словно не решаясь выговорить то, что два без малого месяца лежало у неё на сердце.
— Ну что? — одновременно спросили Сима и Нина. — По Чикитскому что нашла? Чем она себя?
— Нашла остатки фона от сетки Рюмина — Варшавского… след двойного Гречина. Затёртый. И… заклинание против брони.
Оля опустила глаза. Следом за ней уставились в пол Поленька и Юля.
— Не мог он, — ответила им Сима на невысказанное обвинение. В голосе против воли прозвенела мольба. Но Серафима тотчас справилась с собой. — Не мог. Я с ним два года рядом прожила. Не мог он. Витя умер за нас. В магическую аномалию влез, чтобы устроить обнаружение останков «серафимов». Он любил вас всех, а вы…
— Там его заклинание против брони было, Симка, — едва не плача, повторила Оля. — Кого ты ещё знаешь, кто мог бы с этим совладать?
— Да мало ли, полминистерства магии, — замотала головой староста.
— Да если и Виктор, — отрезала Нина, сердито глядя на Рощину. — Если не могла Оля вернуться, и я бы… Гречиным. Что лучше было бы? Чтобы она город ближайший выкосила?
— Или чтобы ей второй раз Кармановское болото устроили? — с вызовом бросила Поленька, скривив подкрашенные губки. — Я бы сама себе… и не только Гречина. Я бы Лазарева, да что там — Ясеневым бы сама себя…
— Он это с нами сделал, — не выдержала Юля. — Учитель нам Карманов устроил. Знал, как мы его любили, уболтал на трансформацию, а мы, дурочки, уши развесили. Родине послужить! А он нас запер. Может, пожалел потом, что в тот день не ударил? Не распорядись судьба по-другому, может, кто ещё из нас с затёртыми следами Гречина лежал бы уже в морге на столе.
— Не смей так говорить, Юля, не смей! Не мог Виктор такого сделать! — Сима не шелохнулась, только голос сорвался и зазвенел болезненно и высоко.
— Ты всегда его защищала, — горько ответила Рябоконь, вставая из-за стола. — В Кармановском болоте за одиннадцать лет ни разу не сказала, что могла его за печатями достать. Всегда ты его выгораживала, Сима. О мёртвых плохо не говорят, так я о живых скажу. Слишком ты его любила всегда. Больше совести, больше правды. Вот и сейчас на всё готова глаза закрывать. Не по пути нам с тобой дальше, товарищ староста. А ведь когда-то давно подругами были…
Юля поднялась так резко, что стул со стоном чиркнул металлическими ножками по кафельному полу кафе.
— Не бери в голову, Сим, — похлопала её по руке Лена. — Ведь не подозрение Юли тебя за больное задело. Ты лучше меня знаешь, что мог Виктор Арнольдович Олю нашу… обезвредить, если другого выхода не было. Что-то ещё есть, так?
— Есть, — нехотя отозвалась Серафима. — В Карманове опять… нехорошее творится. Маша придёт, сама расскажет.
Собираться долго не пришлось. Она окинула взглядом профессорскую квартиру Виктора. Его фотографии, его книги, его вещи. Не поднималась рука убрать. Поэтому Серафима взяла свой небольшой чемоданчик, в котором уже лежала смена белья — военная ещё привычка, — и принялась собирать свой немногочисленный скарб. Его оказалось совсем немного. Так и осталась гостьей с парой платьев в шкафу и фанерным чемоданчиком в углу. И где было обзавестись гардеробом? Выходила редко, опасаясь попасть на глаза знакомым, которые могли узнать старосту «героической седьмой». Серафима Сергеевна Зиновьева была в каждом букваре — та, прежняя. С открытым, прямым взглядом и пшеничной косой на груди — до пояса. Косу Сима хотела остричь, но не смогла, жалко стало. Оставила, но уж больше не носила по-девичьи, забирала в тугой узел. Удивительно быстро успокоилась непривычная к гневу и обиде душа, схлынула кармановская злоба, ненависть. Простить оказалось легче, чем забыть. Приходили во сне военные дни — они ко всем приходят. К кому Сталинград, к кому — блокадная зима, к кому — какой-нибудь неглубокий сырой окоп под безымянным украинским хутором. Симе снилось разорванное вспышками небо над Кармановом, грохот зениток, снился полёт, когда они все, как единая воля, обрушивались на врага. А потом приходила душная тьма болота и страх, что в следующий раз не сумеешь сбросить крылья, навсегда потеряешь себя в топком мареве созданного формулой полусна. Когда она кричала, обрывая руками с плеч незримые перья, Виктор будил её и долго держал в объятьях. Прощения просил.
Сима простила много раньше. В тот день, когда принесла Учителю Сашкин крестик. Бросила на стол, хлопнула дверью. Потом прислонилась к стене и заплакала, не чувствуя больше сил идти. Ощущение того, что всё прошло, прожито, похоронено, нахлынуло высокой волной, едва не сбивая с ног. Что высказано всё и отрезан широкий кровоточащий ломоть прошлого. Что отдан последний долг памяти и дружбы. Легко стало и пусто.
Она услышала его шаги — Виктор слишком припадал на раненую ногу, чтобы приблизиться бесшумно. Не стала отнимать руки от лица, не отодвинулась, не убежала. Просто пришло сознание того, что и он достаточно пережил, чтобы получить своё прощение. Не перед ней Учителю держать ответ, нет у неё права судить, но есть сила прощать.
— Куда ты теперь? — только и спросил Виктор, остановившись в шаге от бывшей ученицы. — Останешься?
— Зачем? — задала она наконец вопрос, что тлел в душе все эти годы. Вопрос, ответов на который было столько, что месяцы нужны — облечь в слова их все. Но Виктор нашёл тот, который заставил её остаться.
— Если ты не простишь, мне ничьего другого прощения не нужно.
…Зачарованная воспоминаниями, Серафима опустилась на стул, поставив на пол чемоданчик. Всё здесь напоминало о нём, и трудно было смириться с мыслью, что Вити больше нет. Сима, задумавшись, касалась пальцами затянутой зелёным сукном столешницы, блестящей медью лампы под плафоном матового белого стекла, письменного прибора, его бумаг, его карандашей. Карандаши у Учителя всегда были отточены так остро, что неосторожному гостю впору пораниться, но в квартире Потёмкина не было неосторожных гостей. Все были сплошь осторожные, говорили негромко и только по делу, распластав на зелёном сукне карты и расчёты. Сима слушала, стараясь не попадаться на глаза. А после Виктор всегда советовался с нею, и они за полночь вместе сидели над теми же картами, и Учитель слушал её внимательнее, чем своих высоких гостей.
Серафима настолько погрузилась в свои мысли, что внезапная трель дверного звонка заставила вздрогнуть, смахнуть со стола подставку с горстью карандашей. Сима торопливо подобрала их и кинулась открывать, но в последний момент засомневалась — надо ли? Оставить ключи у соседки — и в Карманов. Нечего теперь делать гостям в квартире профессора Потёмкина, потому что самого профессора больше нет. Пусть учатся жить без него.
Звонок ожил во второй раз и звенел чуть дольше и настойчивее, словно стоящий на пороге был уверен — ему откроют.
За дверью обнаружился тот самый невысокий старичок-профессор. Он церемонно склонил голову, держа в руке шляпу, и попросил позволения войти.
— День добрый, покорнейше прошу простить меня, что прежде не представился. Решетников, Александр Евгеньевич.
— Очень приятно, — отозвалась Сима, не торопясь представляться. Да и как тут представиться? Кем она была в жизни Виктора? Зинаидой Ивановой, домработницей. — Вам Виктор Арнольдович бумаги оставил? Давайте я поищу.
Она отвернулась, скрывая от проницательного и мудрого взгляда знаменитого мага своё замешательство. Прошла в кабинет.
— Может статься, и оставил. Виктор Арнольдович — он предусмотрительный был. Но вы не беспокойтесь, дорогая моя, я ведь старик. А старики никуда не торопятся. Разве вот чаю стакан, — Решетников улыбнулся ободряюще. Сима неловко повернулась к столу, где в ящике хранились подписанные аккуратным летящим почерком Учителя большие конверты с документами, которые нужно передать коллегам. Он словно всегда был готов уйти в любой миг. А может, чувствовал скорую смерть, как чувствуют некоторые сильные маги. Думала, как дать понять нежданному посетителю, что она торопится. Склонилась к столу и вскрикнула, наступив на закатившийся под стул карандаш. Прижала ладонь к губам.
— Ну что вы, Серафима Сергеевна, родная моя. Ведь я не враг вам, — Решетников деликатно поддержал её под локоть, и Сима взглянула на него с ужасом, который уже не могла скрыть.
— Так вы знаете?
— Знаю, товарищ Зиновьева, — спокойно проговорил Решетников. — Уже несколько месяцев знаю. Как ни старался Виктор от меня вас спрятать, а пришлось рассказать. — Профессор поправил и без того безупречный узел галстука. — Как же вы, бедная моя, выдержали всё это? Рад бы и за себя, и за Витю у вас прощения просить, но этим ничего не переменить. Не мне вам рассказывать, Серафима Сергеевна, какое время было. На что решались мы, чтобы Родину защитить. И если придётся вновь трудное решение принять — рука не дрогнет. Не жду, что за формулу мою вы меня извините.
— К чему тогда вспоминать о прошлом? — остановила его Серафима. — Былое мертво и похоронено. Или, может, вы хотите руководству про нас доложить? — высказала она внезапную догадку.
— Не хочу, — отозвался Решетников. Подошёл к заполненным книгами полкам, вытащил одну наугад. Усмехнулся сам себе — книга оказалась заново переплетённым учебником его авторства. Поставил на полку, взял следующую, словно не решалась в их разговоре судьба «героической седьмой». — Но не пришлось бы. Вы умница, Серафима Сергеевна. Виктор так о вас говорил, и сам я, человек пожилой, приходилось и преподавать, и в институтах различных работать — вижу, что вы — женщина умная и сильная. Иную рядом с Витей не мог бы представить. Потому и пришёл сюда поговорить. Не стану просить у вас адресов… ваших подруг. Даже спрашивать о них не стану. Верно, «героическую седьмую» я видел, не так ли?
Серафима кивнула, не видя необходимости скрывать.
— Внимательно я на вас, дорогая моя, посмотрел. Худшего ждал после Украины, но вижу, что не зря хвалил Виктор ту рыжую девочку, Машеньку Угарову с её дипломом. Нашла Марья верное слово.
Странная ревность кольнула Симу. Если бы не война, могла бы и она добиться такой похвалы. И силы, и таланта, и воли — всего хватало. Удачи недостало: вместо диплома пришлось защищать Родину, подтверждать полученные наспех знания не за кафедрой, а в небе над Кармановом.
— Хвалил Виктор Арнольдович Угарову, но о вас сказал больше — что вы мудрая, наблюдательная и сильная женщина. И что у вас справедливое сердце. Такие слова дорогого стоят. Потому и прошу вас, Серафима Сергеевна, будьте осторожны и внимательны. В том, что, случись дурное, вы поступите правильно, я не сомневаюсь ни минуты. Но памятью Витиной прошу: ни вы, никто другой из ваших подруг и близко не подходите к Карманову. Ваш учитель ценой жизни, и, признаюсь, не без моей помощи, увёл в сторону тех, кто… уж если взял след — не отвяжется. Свободны вы теперь, не станут искать, если сами себя не выдадите. Но то опасность внешняя и известная. Она не так страшна, как другая угроза. Приглядите за подругами, Серафима Сергеевна. Тут уже не ради Вити, ради памяти Ольги Андреевны Колобовой прошу. В том, что способны вы непростое решение принять, не сомневаюсь. Просто запомните, что Александр Евгеньевич Решетников жив ещё и умом цел. Если нужна будет моя помощь — скажите. Задолжал я вам за свою формулу, много задолжал.
Он поднялся, коротко и чопорно простился и вышел, просив не провожать. Серафима осталась стоять, вспоминая каждое слово в этом странном разговоре. Тут взгляд её упал на большие, тёмного дерева часы с белым, выпуклым, как глаз циклопа, циферблатом, что стояли на комоде. Серафима подхватила чемоданчик и принялась торопливо собираться.
Бабье лето согрело мягкой ладонью асфальт. Казалось, что гул поезда доносится словно через вату — глухо, издалека. Осталась позади оплавленная от последней солнечной ласки Москва. В купе было душно. А может, только казалось. Может, не жар уходящего лета сдавливал грудь, а страх, боль не позволяли вдохнуть судорожный яд воспоминаний. Не думали никогда, что придётся по своей воле вернуться в Карманов.
Кармановское болото снилось самыми тёмными и страшными ночами, приходило в горячечном бреду. Но никогда — никогда! — ни одна из «серафимов» не поминала при свете дня и по собственной воле те страшные дни.
И вот пришло время возвратиться.
Может, и к лучшему. Взглянуть в глаза былому страху, отпустить призраки прошлого. Пусть поздно — половина жизни позади, — но освободиться от тяжести вины и обиды, а уж тогда — прав старик Решетников — ноги их больше не будет в Карманове. Может, стоило раньше возвратиться, но не хватило сил ни у одной из оставшихся восьми. Сима всегда была самой сильной, и то — не вернулась, пока сам Карманов не позвал их, настойчиво и сурово, как зовёт к станку заводской гудок. Как зовёт боевая труба, звук которой, разметав в клочья самый сладкий сон, в одно мгновение вырвет тебя из постели, заставит одеться, пока горит тоненькая командирова спичка, и поставит в строй.
Сима бросила взгляд на лица подруг. На всех читалось одно: «Неужели снова?»
Неужели проснулось, заворочалось в Кармановском болоте прошлое? Потянулось смрадными щупальцами к их — нет, не счастью — покою. Простенькой, как ситцевое платье, мирной жизни.
Вагон покачивало из стороны в сторону, изредка встряхивая, так, что звякала ложечка в стакане Лены. Нина всегда вынимала ложку, как только размешает сахар в чае, а Сима и вовсе пила без сахара. Будь здесь Нелли, она попросила бы взамен стакана в подстаканнике с Кремлём кружку, а Поленька затребовала бы дольку лимона, а не окажись того — устроила выволочку мальчику-проводнику, а потом флиртовала бы с ним в тамбуре до самого Карманова. У Рощиной были бы бутерброды с маргарином и домашний варёный сахар, колотый неровными кусками. А Ольга Колобова ела бы этот сахар с таким хрустом, что остальные невольно чаще прихлёбывали чай.
Но Нелли предстояло ассистировать на нескольких сложных операциях. Новый главный хирург, присланный из министерства, оказался сильным магом и тотчас углядел Нелькины шестнадцать по Риману, а может — заметил её чёрные глаза и решил, что не дело магу такого порядка утки мыть. Отправил на курсы, а теперь и в операционную с собой решил брать.
— Ведь это шанс для меня, девчонки, людям помогать. Жизни спасать. Пока мы «серафимами» были, я стольких погубила, что они у меня на душе как жернов! — оправдывалась Ишимова, шагая возле вагонной двери, пока поезд набирал ход. — Вы не держите зла. Если поймете, что плохо в Карманове, телеграмму пришлите, и я тотчас… А так, ведь впервые за столько лет вот она, мечта…
Нелли растерянно посмотрела на свои ладони, словно видела в них уже спасённую своим даром жизнь, хотела сказать что-то ещё, но колёса стучали всё веселей. И вскоре тоненькая фигурка «грузинской княжны» на полупустом перроне стала не больше карандаша, потом — не крупнее спички, а после и вовсе скрылась из виду.
Остальные не пришли даже проводить. Поленька сразу сказала, что и к поезду кармановскому не приблизится, но обещала, что если понадобится узнать что-нибудь, сделает возможное и невозможное. И Серафима посочувствовала тем, кто встанет на пути у высоких Прасковьиных каблучков.
Юля, как вышла из кафе, вспылив, так больше и не давала о себе знать. Не простила. «Совесть и сердце ей судья», — решила для себя Сима и зла на подругу не держала. Во многом была Юля права. Все грехи за собой Сима признавала, первейший из которых — любовь к Виктору. И от неё даже сейчас, когда нет его, когда он в земле, она не сумела бы отступиться.
Оля Рощина поехала домой, к мужу.
— Вы уж простите, девчата, мне нынче есть что терять, — сказала она, теребя пальцами край косынки на полной груди. — Серёжа без меня никуда. Уж такой он у меня. А в Карманове… ну что там может плохого приключиться, если нас там уже нет… Да и… не могу я туда, без Оли…
Всех простили. Всё поняли. Поцеловались и обнялись на прощание. Обрубил кровоточащие нити былого родства гудок паровоза.
И теперь в купе их было трое. На салфетке стояли три стакана чаю. Лежала рядом Нинкина ложечка.
Решили ложиться, как только парнишка-проводник принёс постель. Несмотря на жару, бельё было влажным и пахло старостью. Но подруги наскоро, торопливо затолкали в наволочки тощие подушки и забрались на свои полки.
В вагоне погасили свет. Понемногу стих шум в соседних купе, и в конце концов воцарилась такая тишина, что, казалось, слышно, как точит всех троих одна и та же неотвязная страшная мысль.
— Неужели Сашка?! — выговорила наконец за всех Лена. — Думаешь, всё это время она была там?.. Живая?
— Нет. — Сима села на своей полке, стала шарить ногой под столиком, отыскивая туфли. — Не может её там быть! Другое это! Только не знаю, наше или исконное, кармановское. Помнишь, какой там мшаник крупный?
— Как не помнить, — усмехнулась Нина, ожесточённо взбивая подушку, которая от этого, казалось, стала ещё тоньше. — Хорошо, что он на нас вышел, пока мы ещё крылья не сбросили. Ну и попалили мы зелёному хвост!
— Думаешь, мшаник станет ни с того ни с сего людей ломать? Да ещё так… — не унималась Лена. — Уж очень на… наше похоже.
— Может быть. — Сима задумалась, позволяя мыслям нестись без пути в судорожной попытке отыскать ответ, который позволил бы унять страх, — если мшанику пришла пора почку выводить, он молодняк натаскивает. Вот и охотится. В Кармановском болоте фон всегда сильный был. И до нас…
Она уже готова была поверить в собственную идею, но Лена не дала ей договорить:
— Мшаник тел бы не оставил. Ты знаешь, он перемелет так, что по молекулам разберёт. А тут пять тел. И все наверху, даже в болото не затянуты. И изломаны, словно…
— …словно мы всё ещё там, — зло договорила Нина, вновь и вновь сминая подушку. — Хватит этих «если бы» да «кабы». Приедем, разберёмся.
Она кое-как скрутила из подушки валик, легла и развернулась к стене. Сима и Лена замолчали. Серафима посидела ещё немного, думая, не выйти ли в тамбур. Может, там прохладнее. Потом снова скинула туфли и забралась под простынку. Казалось, не получится даже закрыть глаза, но, утомлённые тревогами последних дней, через пару минут все спали. Сон, тяжёлый и тревожный, просочился под наглухо запертую дверь памяти, выступили из тьмы белые силуэты чахлых берёз на ясном антраците неба над Кармановским болотом.
Безусый проводник заглянул к ним разбудить. В густой утренней мгле поплыли за окнами далёкие огни первых окон, а после — вокзальные фонари Карманова. Вагон наполнился тенями, что стремительно перебегали с полки на полку, словно отыскивая кого-то.
На перроне их дожидался продрогший Матюшин: он курил, немилосердно сдавливая окурок побелевшими пальцами, возле зелёной председательской «Победы». За последние годы Игорь изменился. Может, семейная жизнь переменила его, может, председательское место, только сразу было видно, как он возмужал. Уже не вчерашний студент, синеглазый лейтенант, а крепкий хозяйственник, ответственный работник, образец коммуниста. Чистый когда-то лоб перечеркнули две глубокие морщины, залегли тени под глазами, и в этих тенях затаилась какая-то печальная усталость. Такая же, как в глазах у Маши. Может, и не показывал молодой председатель, как хотелось ему получить добрую весть от профессора Егорова, но мучительная тоска точила их обоих. Кто знает, не случись в жизни Маши и Игоря Кармановского болота и «частного решения», может, было бы всё иначе. Не копился бы в Машиной душе, переплавляясь в невыразимую тоску, избыток нерастраченной материнской любви. Игоря формулой не задело, может, и мог он дать сына или дочурку другой женщине. Но не таков Матюшин — он из тех, кто, однажды выбрав, от выбора и слова своего не отступается. И для любимой своей на всё пойдёт — в огонь, в тёмную болотную воду или на прохваченный ветром перрон.
— Зря ты, Игорь, уж мы-то не заблудимся. Хоть бы в машине подождал, не ахти какие гости, — со смешком попеняла ему Сима. — Хорошо, у Маши хватило толку дома остаться.
— Не хватило, я оставил, — усмехнулся в ответ Игорь, забрав у Лены её сумку. Нина своего заплечного мешка не отдала, а на нового кармановского председателя смотрела скорее настороженно. Игорь настаивать не стал. В машине ехали молча, благо было недалече, но идти пешком по пустынному гулкому городу, уже выстуженному осенью, не хотелось. За околицами качались на ветру золотые шары и отцветающие астры. Кое-где во дворах просыпались собаки, им вторили коровы — через час их выгонят из стойл в желтеющие поля за городской чертой. В поля, за которыми начинается проклятое болото.
— Новые жертвы есть? — не утерпела Сима.
— Есть, — отозвался Игорь сурово. — Пара молодая ходила на холм — поезд смотреть. Двое суток назад. Девчонка одна прибежала, до сих пор толку от неё добиться не можем. Твердит несуразицу какую-то. Заклятья на неё накладывали — вытрясли только, что парень остался на болоте, а ей бежать велел.
— Сам с поисковиками ходил?
Игорь кивнул, отвёл глаза. Мысль, что застала Симу врасплох на кладбище, так и вертелась на языке, просясь быть высказанной, но «Победа» уже остановилась у приземистого, крашенного бледно-жёлтой краской двухэтажного дома в два крыльца. Из правой двери выскочила Маша, простоволосая, в цветном ситцевом платье, и замахала рукой, чтобы скорей проходили в дом, не тревожили соседей.
Отряд поисковиков выходил на заре. До того предстояло многое обговорить, расспросить о прежних жертвах.
Жену с собой на болото Игорь брать отказался наотрез, как ни убеждала сама Маша, как ни подступали к нему Лена и Нина. Громова, хотя и поглядывала сперва настороженно, быстро смекнула, что председатель — человек прямой и честный, к тому, чему выучился в институте, за годы в Карманове прибавил своего, житейского, учась у жены и кармановской природы, щедрой на силу и древнюю исконную науку стихийного ведьмовства. Вернулся из столицы Игорь с тринадцатью по Риману. Матюшин нынешний все пятнадцать имел в запасе. Уж если он ничего на болоте не отыскал, тут не поисковик нужен, а теоретик. Магометрию надо пошаговую снимать и обсчитывать, след магический искать.
— Маше идти надо, — наконец проговорила Сима. — Ты уж прости, Игорь, но она посильнее тебя и… после того, что с нами было, особое чутьё у магов развивается. Девчонки вместе с ней пойдут, и присмотрят, и помогут. А у нас с тобой другое дело будет.
Игорь бранился, стучал кулаком по столу, но Серафима отозвала его в сторонку и прошептала что-то, от чего лицо председателя сделалось чёрным и страшным, а через мгновение словно все краски сошли с него. Матюшин потёр ладонями виски и махнул: делайте что хотите. Решено было, что поутру Маша и Нина отправятся с отрядами, Лена навестит в больнице уцелевшую девушку, а Сима и Игорь посмотрят в морге на тела последних убитых неведомым болотным монстром.
По дороге говорили о разном, обходя болезненную тему, осторожно, как медсестра, промывающая открытую рану. В морге пожилой врач коротко рассказал о результатах вскрытия, кликнул молоденького санитара, робеющего перед магом-председателем. Вдвоём они принесли два последних тела. Свежее — с ледника, и того, что отыскали ещё в прошлом году. Видно было, что бедняга успел полежать на кладбище, да только, как начали снова люди пропадать, потревожил его председатель, заставил покинуть последний приют и снова лечь на стол в прозекторской. Анатом и его помощник вышли, оставив начальство и его гостью наедине с мертвецами.
Игорь буднично перечислял, что нашёл при поиске магических следов по Чикитскому. Толком — почти ничего. Отыскал активное сильное воздействие мага не ниже четырнадцати. Заклятье не из известных, возможно, стихийное. Несмотря на то, что концентрация удара неплоха, выполнено воздействие непрофессионально — слишком прямолинейно, в лоб, без изящества, которое приобретается выучкой. Били с близкого расстояния, такого, что странно, как мог человек не заметить нападавшего и не попытался спасти свою жизнь.
— Думаешь, забрёл кто-то из стихийных магов? Может, прячется в Кармановском болоте? Преступник беглый? От страха мог стихийный ток силы открыться…
— Но не на четырнадцать по Риману, — отмёл версию Игорь. — Мшаник это. И в результатах вскрытия всё то же — позвоночник перемолот, внутренние органы в кашу. Мшаник и есть.
— Мшаник оболочку бы целой не оставил. Если б вы что после мшаника отыскали, не на носилках из лесу — в ведре бы принесли. На донышке. — Сима размяла пальцы, так что хрустнули суставы под резиновыми перчатками. В таких перчатках руки слушаются плохо, поэтому примериваться придётся дольше. С другой стороны — мёртвому всё равно, времени у него достаточно. — Маша говорила, ребят из института к вам присылали. Не могли они в Кармановском болоте заблудиться? Запаниковали, может, да и след там от… нас остался, фонить легонько от печатей Витиных ещё лет пятнадцать будет. Плюс от магоснарядов и заклятий при зачистке леса могло что-то остаться в нижнем слое. Не могли новички в магических токах заплутать?
— Да там мальчишки совсем, — отмахнулся Матюшин. — Чтоб в токах запутаться, и то опыт нужен. Они и заклятья-то сложнее заживляющего по Боткинской формуле на практике не применяли ни разу.
Игорь встревоженно смотрел, как Сима обходит вокруг стола. Раз или два председатель даже сделал непроизвольное движение остановить гостью, но Сима, казалось, не замечала этого. Продолжила:
— Вы с Машей, когда в Карманов вернулись, тоже детьми ещё были. А какие сложные поиски проводили. Нас вытащили… Уж кому, да не тебе объяснять, на что способны юные-то, не закостенелые…
— Да не юные они — маленькие. Мы с Машей не только магами — мы боевыми офицерами в Карманов вернулись. У нас фронт был за плечами. Май победный. Эти — школьники, у Аристархова защищались, и оба по одиннадцать. Станут они в какой-то захолустный Карманов сильных магов посылать… А нас Отец учил. Виктор Арнольдович своё дело знает… Знал…
Игорь опустил голову, словно почувствовав, как полоснуло его последнее слово по сердцу собеседницы. Сима не позволила себе показать нахлынувшие чувства, поправила перчатки, приготовилась к воздействию. Хватило лёгкого касания, чтобы понять, что от работы со свежим трупом толку не будет. Почти без усилия Серафима различила перекрывающую почти всё магическое облако печать Виктора. Может, потому и мшаник не подобрал мертвеца, что того угораздило доползти до сломанной печати и умереть над нею. Удержать такая печать не может, но беды для мага-следователя наделает. После такого касания всё как на засвеченной плёнке — нечего и силы тратить.
Сима разочарованно отошла от свежего трупа и направилась к другому столу.
Уже зная по приготовлениям, что собирается делать Серафима, Матюшин отошёл в дальний угол и коротким словесным воздействием возвёл щит, чтобы не создавать работающему магу помех.
Жест. Слово… Серафима легко вспоминала верные движения. Прозекторская перед её глазами начала расплываться, теряя очертания. Цвета же, напротив, стали резче и ярче, проступили невидимые простым глазом оттенки сущего. Пронизанная токами исконной силы, материя хранила каждый отпечаток вмешательства. Хранила недолго, как сохраняет отпечаток ноги влажный песок перед тем, как его выровняет ладонь прибоя. Здесь, в морге, магические токи вокруг мертвецов текли размеренно и спокойно, не возмущаемые ни вторжением опытного колдуна, ни слепыми поисками стажёров. Сима тотчас увидела резкий росчерк поиска по Чикитскому. Игорь проходил трижды. В третий раз — со сменой заклятья-катализатора. Внимательно искал Матюшин. «Молодец, — подумала про себя Серафима. — Старательный, хоть в силе за женой ему и за всю жизнь не угнаться». Но после матюшинских поисков магокартина смерти напоминала тщательно иссечённый анатомом труп. Поисковые линии рассекали широкие потоки цвета — разновременные возмущения магического поля Земли. На границах заклятия и природного шлейфа цвета смешались, не позволяя проследить, нет ли изломанной линии, нет ли примеси, которая выведет на того, кто стал причиной смерти.
След человека был один. Матюшинский. Если и колдовал кто над трупом, только равный по силе новому кармановскому председателю. Сима медленно, тщательно проговаривая, произнесла катализирующую формулу и начала неторопливо стягивать круг, заставляя цветные пятна и линии над телом стать резче и чётче. Контуры, толстые, как жгуты, выступили перед ней в верхний слой. И Сима мысленным усилием начала снимать пласт за пластом.
Виктор часто бранил её за такую работу. Маг, убирающий временные пласты с запечатлёнными в них воздействиями, вредит и себе, и тем, кто будет искать после. Сил на такой поиск идёт много, маг слабее двадцати и жизнью может за такую попытку заплатить, а если что пропустишь — уже никто не найдёт. Если после Чикитского аура тела имела три широких, но чётких разрыва, то после снятия по пластам она будет не понятнее, чем перекрученная груда тряпок. Но Сима отчётливо понимала: кроме неё магов такого уровня в Карманове нет. Даже Маша, и та не потянет, а тем более теперь, когда её внутренние силы подорваны бедой. А след есть, там, внизу, под рубцами поиска по Чикитскому, в нижних временных пластах.
Она снимала один за другим, ощущая, как с каждым движением холодеют и немеют пальцы. Растворился, на мгновение повиснув синей взвесью, след Чикитского.
— Мшаника вижу, — проговорила Сима, надеясь, что голос прозвучал не только в её мыслях и Матюшин слышит её. Широкий боковой мазок мшаниковой магии, тёмный, опалесцирующий, с разводами стихийных включений, не был смертельным. Словно неолитический монстр прошёл мимо, опалив мертвеца своей силой, но есть не пожелал.
«Может, сыт был? — подумала про себя Сима. — Только не верю я в сытого мшаника. След ровный и широкий, нёс бы мшаник в себе почку — тогда обнаруживался бы раздвоенный, да и чёткости такой не жди. А мшаник без почки — всегда голоден».
Она подцепила лоскут древней магии болотного чудовища. Потянула, заглядывая вниз. Подкатила к горлу тошнота, одеревенели мышцы, так что едва не разжалась замершая в магическом жесте рука. Лоскут сорвался и лёг на место, но Серафима успела заметить под ним затёртый след зова. Не просто так мшаник прошёл над мёртвым телом — его кто-то разбудил и вызвал, а судя по тому, что мшаник не удостоил вниманием покойника, звавший не успел выставить защиту и хозяин болот избрал жертву по собственному почину.
«Может, перемолол уже мшаник нашего мага-злодея, — подумалось Симе. — Тогда и делу конец. Загоним старика обратно в его болото, подержим, пока не закуклится…»
Тошнота подкатывала снова и снова, холод сковал руки. Серафима чувствовала, как каждый снятый слой отбирает у неё силы. Какой заманчивой казалась мысль бросить всё, поверить в то, что неведомый убийца сам попался в собственную ловушку. Хотел при помощи хозяина леса замести следы и погиб. Но Игорь говорил, что тот парень, которого ищут сейчас Маша и Нина, пропал три дня назад, а след от мшаника старый. Значит, сумел избежать кары вызвавший кармановского старожила маг. А может, на парня разбуженный прошлой осенью мшаник и набрёл, а мага того уже нет давно?
От этой успокаивающей мысли руки стали будто ватные, налились невыносимой тяжестью. Но Серафима удержала их над исследуемым телом. Невольно закралась мысль — попросить помощи у Матюшина. Был он в наводчиках в войну, сумеет поток перенаправить. Сима уже разлепила губы, чтобы попросить у гулкой темноты справа, где прятался за магощитом Игорь, помощи, но гордость не позволила признаться в слабости. Как не позволила опустить руки.
Серафима потянула следующий слой, но не успела отбросить. Вспыхнуло огненным кольцом перед глазами воспоминание — Кармановское болото, боль, запах горелых перьев и, в последнее мгновение, — лицо Виктора. Ослепительной молнией памяти, казалось, прошило насквозь самую суть. Сима не услышала, как ахнул, бросаясь к ней, Матюшин, не почувствовала, как упали руки, подогнулись колени, как сама она оказалась на шершавом коричневом кафеле. Будто ослеплённая этой вспышкой, она слепо сморгнула раз, другой, с ожесточением потёрла глаза. Но перед внутренним взором раненым осколком знакомой магии всё стояло знакомое лицо. Витя. Не такой, каким был он последние годы — желчный старик с истерзанной совестью и обожжённым лицом. Память сохранила его другим, каким Сима увидела его на первой лекции по введению в оборонную магию. Весёлый и решительный, молодой ещё мужчина — волевой подбородок, глаза с серебристой искрой — в тёмно-сером пиджаке с белой полоской. Ещё мысль первая была: «как в кино». Но тогда он скорее не понравился ей, а в душу запал уже позже, когда, увлечённый лекцией, с горящим взором чертил на доске формулы, за каждой из которых счастье видел, не для себя — для Родины. За тем Виктором, с горящими глазами, пошла на фронт в сорок первом седьмая группа. А память, видишь, сохранила другое — полосатый пиджак, самоуверенный взгляд…
Сима с трудом заставила себя вынырнуть из магической дымки. Постепенно возвращалось зрение. Через марево проступили контуры прозекторской, встревоженное лицо Матюшина.
— Серафима Сергеевна! Сима! Жива ли?
Сима кивнула, но тревога не исчезла из глаз председателя:
— Ну что? Отыскала?
— Нет, — хрипло выдохнула Сима через едва шевелящиеся губы и с горечью заметила, как разгладились напряжённые морщинки на лице председателя.
Слабость не отпустила и к вечеру. Может, не позволяло восстановить растраченные при глубинном поиске силы мучительное чувство беды. Не грядущей и не минувшей — беды, что нависла над ними давным-давно и всё ещё преследовала седьмую группу чёрной крылатой тенью. Формула Решетникова. Думали, нашла Маша частное решение, стабильны новые «серафимы», и только память о пережитом не позволяет им ложиться спать без связывающего заклятья. Но нет, прав оказался Виктор — началось.
— А что, девчонки, фильма нынче никакого не привезли? — стараясь казаться беззаботной, спросила Сима.
— Сегодня «В квадрате Сорок пять» будет, — проговорила Маша. — Сходите. Игоряше понравился. Он про шпионов любит.
Председатель скривился с показной обидой, но притянул к себе жену и поцеловал в висок, окунувшись лицом в волну золотых кудряшек. Маша засмущалась и чопорно отстранила его, пока не заметили гости.
— Смотрела я этот «Сорок пятый квадрат», — фыркнула Нина.
— А я нет, — заметив выразительный взгляд Симы, проговорила Лена.
— Нам в Карманов новое кино почти не возят, — смущённо извинилась Маша. — Завтра вот «Весну на Заречной улице» показывать будут. Пойду смотреть.
— А ты ещё не видела? — обрадовалась Лена. — И я с тобой схожу.
— Да уж десять раз смотрено, — улыбнулся Игорь. — Просто жена у меня романтик.
Маша смутилась ещё больше, опустила голову, стараясь скрыть румянец.
— Что это вы, товарищ председатель, такое говорите, — вступила Нина. — Советскому человеку и положено в хорошее верить, а не шпионские глупости в кино смотреть…
Нина ещё возмущалась, пока подруги подталкивали её к двери. Наконец втроём вышли на крыльцо, оставив супругов одних. Нина ещё бурчала что-то о том, что не станет смотреть про пограничников, тем более что из Володи Зельдина, которого она обожала ещё со школьных лет, Вышинский диверсанта и предателя сделал. Так они прошли до перекрёстка, а потом Сима оборвала поток рассуждений Нины, указав подругам на обелиск, возле которого белела в сумерках пара скамеек.
— Посидим?
Сели, не сговариваясь, рядом. Нина молчала. Маша уже рассказала всё про поиски. В глубину леса маги с поисковиками не ходили. Тела кармановцы не нашли, зато «серафимы», проведя на двоих большой поиск по Курчатову, отыскали явственный след обедавшего мшаника. «Может, прав Игорь, болотный хозяин лютует? — с сомнением проговорила Маша, когда обсуждали они на председателевой кухне прошедший день. — Мало мы все-таки о местной исконной нежити знаем. Может, из института кого вызвать?» Эту мысль они отбросили сразу. Нельзя пока магам из института про Кармановское болото напоминать. Никому нельзя. Пока печати Виктора не зажили, пока существует вероятность эхо «серафимов» по Курчатову зацепить…
— У тебя что, Лен?
— Не видела ничего девочка, — вздохнула Лена. — И напугана сильно. Я старое вспомнила, провела разок по восстанавливающей формуле Семашко — Зимина. Вроде ничего, полегчало ей. Спать будет долго и крепко, когда проснётся, можно ещё раз порасспросить. Но, боюсь, большего не узнаем. Я с памяти её попробовала негатив снять — нет там ни болотного мшаника, ни мага нашего. Словно тень какая-то. Может, будь у неё хоть стихийное зрение, удалось бы нападавшего разглядеть. А так — зло в глубинном слое двигалось, парень, видно, почуял, а девочка только тень и сумела уловить.
— В глубинном слое? — засомневалась Нина. — Это ж какую силу надо иметь? От двенадцати, а то и от четырнадцати. Заблудший маг такого полёта в Карманове — странно. Может, вредитель, диверсант?
Нина сложила руки на груди, спасаясь от налетевшего холодного ветра.
— Диверсант, — усмехнулась Лена. Ветер сорвал с её головы косынку и бросил на глаза светлые волосы. — Вот отчего ты «В квадрате Сорок пять» смотреть не хотела. К чему? И так на каждом углу диверсанты мерещатся. Какой отсюда, из Карманова, из глуши, вред советскому государству может произойти. Курей передавят? Не стал бы диверсант, да ещё с такими умениями, как… у нас, к влюбленной парочке через глубокие слои подкрадываться.
Нина нахмурилась, не желая отвечать.
— Не диверсант это, — отозвалась Серафима. Решимость явственно обозначилась во всей её напряжённой фигуре. Надо было сказать девчатам, что она отыскала при поиске. Страшно, горько, а необходимо. — Я над телами поиск проводила. Свежее тело в печать попало — ничего не разобрать. А вот старое много мне рассказало.
Подруги затаили дыхание, по лицу старосты поняв, что дело плохо.
— Сперва я след мага нашла. Как ты и предполагала, Лена, на четырнадцать. Он мшаника разбудил. На мёртвое тело вызывал. Формула академическая. У нас в институте он учился. Видно, что хотел мертвеца болотному скормить, да едва сам не попался. Но убил не он. Там раньше след…
Сима перевела дух, где-то в глубине души надеясь, что вот сейчас догадаются подруги и выскажут сами страшную мысль. Тогда не придётся предавать многолетней дружбы горькой догадкой. Но обе молчали. Сима вдохнула глубоко, так что холодный воздух наполнил грудь, а по коже пролетел единым касанием озноб, и высказала:
— След «серафима». Формула Решетникова.
— Так, может, ещё кто по этой формуле оборачивался? Может, Виктор всё-таки рассказал о нас. Вот и решили, раз уж место такое, испытать ещё раз формулу здесь, в Кармановском болоте. Местные уже ничему не удивляются, помнят послевоенные годы, — предположила Нина.
— Может, Нина права? — ухватилась за соломинку Лена. — Нашим-то откуда здесь взяться. Все по Союзу рассеяны, кроме Марьи. Тем более маг опытный, пытался следы замести. Мало ли секретной работы ведётся по стране. Мы и после войны врагами окружены. Может, готовят нам смену. Вот скажи мне, отголосок Машиного частного решения там есть?
— Не разглядела, Леночка, не успела, — расстроилась Сима. — Сил не осталось. Как бросилась в руки решетниковская формула, так и не удержала пласт. Простите меня, девчата.
Сима едва не заплакала. Если бы не боль от ухода Виктора, не выпустила бы она пласта. Всё-таки сильный маг, на все Советы таких, как они с Машей, — сотни три. Зацепила формула Решетникова кровоточащую душевную рану, вот и не довела Сима поиска до конца. Теперь уж не повторить. После снятия пластов там все следы спутаны. Такой поиск один раз и в самом крайнем случае ведут. Понадеялась на себя, гордыня подвела. Упустила последнюю ниточку. Если бы знать точно, что не было там печати частного решения, найденного Машей, можно было бы не думать дурного о своих. Стыд и вина заставили Симу опустить голову.
Лена и Нина бросились утешать — каждая на свой лад. Громова — грубовато и простодушно, Солунь — молча поглаживая по руке и плечу.
— Может, и правда, новые «серафимы» стране нужны, — проговорила Сима наконец. — Но тогда испытания в Карманове без разрешения и ведома председателя не стали бы проводить. А Игорь знает, чего стоила нам формула. Она и его жизнь поломала. Было бы что на болоте, знал бы Матюшин и от жены не стал скрывать.
— Может, и знал, — бросила на подругу цепкий умный взгляд Лена. — Ты ведь сама видишь, что изменился Игорь. И сила его выросла. Вот он — маг на четырнадцать по Риману, который следы скрывал. Он и мшаника мог разбудить, чтобы кармановцы от болота подальше держались.
Сима и Лена переглянулись понимающе.
— Тогда бы и Марья знала, — нахмурилась Нина. — Не стала бы она нас звать. Но насчёт мужа её — ничего не скажу. Какой-то он смурной, странный, закрытый.
Новый порыв ветра заставил Нину замолчать. Закружило над сквериком облако жёлтых и коричневых листьев. В прореху меж облаков выглянула поднимающаяся ущербная луна, высветив серебристым лучом белый памятник — солдата в длинной шинели, с автоматом, зажатым в крепкой руке, — и надпись на пьедестале: «Безымянным героям». Все трое перевели взгляд на суровое лицо солдата. Памятник смотрел на подруг с молчаливой укоризной.
— Ну что вы, не стал бы от нас Игорь такое скрывать, — опомнилась первой Сима, тряхнула головой, отгоняя пугающие подозрения. — Он знает, что такое формула. Не понаслышке знает. Разве допустил бы, будь его воля, чтобы повторилось с кем-то другим Кармановское болото?! Не может такого быть. Не поверю я в такое. Если и делал что председатель, то только чтобы нас защитить.
— Не нас, — пробормотала Нина. — Мы-то ему что. Марью он защитить хотел. Что, если прав был Отец, и может пойти вразнос формула трансформации? Что, если Ольга там, на Украине, а Маша — здесь…
— Не говори! — хором остановили её подруги, хоть думали все об одном и том же.
— Пока не проверим всего, даже вслух такого не произноси, — прошептала Сима. — Маша нас спасла. Ценой своего счастья спасла, и если можем мы этот долг ей вернуть — вернём. Но сначала во всём разобраться надо. Очень похоже на то, что Игорь от жены подозрения отводит. Для того и мшаника растревожил. Может, и тело последнего бедолаги он на печать приволок, чтобы следов свежих не отыскать было.
— Но пока за руку не пойман — не вор, — подхватила Нина.
— Да, — согласилась Солунь. — С такими обвинениями к честному советскому человеку, да еще и на службе… Сперва надо всё разузнать. А может, всё же Саша ещё жива?
Сима отрицательно покачала головой, но пообещала на всякий случай посмотреть могилу. Это с органикой всё просто: умер человек, похоронили, разложилась плоть, медленно сгнили кости — и нет больше даже у земли воспоминания о нём. А магия, сила — она оболочка другого рода. Не наблюдал никто толком, что с магическим телом после смерти происходит. Будто бы иссякает оно, в землю уходит. Но наблюдали-то все за стихийными магами, а вот поглядеть после ухода за тем, куда девается сила мага профессионального, выученного, опытного, боевого, никто так и не отважился. А уж что с силовым полем мага решетниковская трансформация сделать может, вовсе никто не думал. Потому что формулу на себе испытали лишь единицы. И те никому об этом не скажут. Была бы их воля, сами постарались бы не вспоминать.
— Ты ведь с самого начала подумала, что Марья это? — резко спросила Нина. — Верить не хотела?
— Перестань, Нина, — вступилась Лена, поднимаясь со скамьи. Начал накрапывать мелкий дождь, то и дело налетающий порывами ветер бросал подругам в лицо мелкие капли. Оставаться на улице и мокнуть было глупо.
— Да, не хотела верить, — Сима не двинулась. — И сейчас не хочу.
Нина встала, поглубже запахнула пиджак, поправила юбку, смахнув с плотной шерсти влагу.
— Права Юля, всегда ты в людей больше веришь, чем они заслуживают, — обвинительно бросила Громова Симе в лицо. — Ведь парнишка только-только пропал. Знай мы точно, что это Маша, удержали бы её в городе, уговорили с нами поехать. Спасли бы жизнь ему, между прочим. А ты вместо этого её со мной на болото!
— В том-то и дело, Нина, что не знаем мы, — остановила Сима. — Не в том дело, во что мы верим и чего опасаемся. Если это Маша — наш долг ей помочь. А если придётся, если другого пути не будет — остановить.
— Да если бы ты… — снова заговорила Нина.
— Если бы да кабы, — остановила её Лена. — Сейчас не переменить. Чем бы мы были, если бы друг за друга не держались, подругам не верили? Ещё в сорок первом остались бы в каком-нибудь заснеженном поле. Может, и стоило Машу в городе задержать. Жаль, Сима, что ты мыслями своими сразу не поделилась. Мы бы хоть знали, на что внимание обратить здесь, в Карманове. А так — времени много потеряли. За Машей надо было приглядывать…
— Как по-твоему, что сейчас-то нам делать? — спросила Сима. Она, наконец, поднялась со скамейки, и подруги двинулись в сторону дома председателя. Дождь шёл всё сильнее, так что скоро пиджак Нины и вязаная кофта Симы промокли насквозь. Благоразумная Лена захватила плащ, но с её косынки капала вода.
— Думаю, надо узнать, что Машу к трансформации толкает. Даже если она и оборачивается — верно, не знает об этом, не помнит, как на людей нападает. Поэтому надо осторожно с ней. Мало, что ли, настрадалась?
— Значит, болото нужно проверить, — подхватила Нина. — Разные параметры поиска задать. Найти зоны активности, а потом, например, с поисковым отрядом, Машу по ним провести. И посмотреть, что станется. Если обратится она и контроль потеряет, мы втроём её удержать сумеем.
— За ней понаблюдать надо, — добавила Лена. — Наверняка ведь она что-то подозревает. Если о себе не знает, должна была заметить, что с мужем последние месяцы что-то не так …
«Может, и должна, — подумала Сима. — Я вот тоже должна была: понять, отчего Витя то и дело о «серафимах» спрашивал, адреса выпытывал; почувствовать, что Оли не стало и что Маша оборачивается. Но не почувствовала, не поняла…»
Не замечала напряжённой рассеянности, невольной жестокости любимого. Только сейчас, возвращаясь памятью к его последним дням, заметила, как он переменился. Может, он знал о Маше? Как всегда, хотел сам всё решить, как решил с Олей, но не успел? Не думал, что, заметая след «ночных ангелов», отвлекая внимание «нужных людей» от Кармановского болота, получит магическую рану, от которой не сумеет оправиться? А может, сам пошёл под смертельное заклятье, обрывая единственную ниточку, что могла привести к «серафимам», — свою жизнь, и одновременно давая шанс Симе собрать вместе подруг? Верил, что заметит Сима, если что-то не так, потому и рассказал всё своему учителю, старику Решетникову? Чтоб, случись плохое, вместе они… решили проблему направленным Гречиным с поддержкой потёмкинского заклятья против брони…
«Нет, не мог он сделать такого, — отогнала гадкие мысли Сима. — Ничего не знал. Иначе поделился бы».
Дождь пробрался под воротник. От холода застучали зубы. Выбоины на асфальте стремительно заполнялись бурлящей водой. Подруги бросились бегом к председательскому крыльцу. Нина положила ладонь на ручку двери, но Сима остановила её.
— Сделаем так, — проговорила она решительно. — Завтра я попрошу Игоря проводить меня на могилу Саши и всё там проверю. Правы вы, девчата, ничего упускать нельзя. А вы пойдёте с отрядом и поищете на болоте, что могло на Машу подействовать. Отметите вешками места, а потом проведём мы по ним Марью. Может, то и делу конец.
О том, каким может стать этот конец, думать не хотелось. Обидно было до слёз, что так несправедливо обошлась с ними судьба. Слишком многим пожертвовала Маша Угарова, поступив по совести восемь лет назад. Вот чем обернулась эта совесть. Чужая формула ударила по ней, и не единожды. Сперва — лишив радости материнства, а теперь и вовсе могла жизни стоить. Не заслужила такого Маша.
А кто заслужил? Оля Колобова? Девчонки, что ещё живы, только жизнь ли это — под вечной тенью кармановских лет? Да разве заслужила она сама, Сима, такую участь? Могла бы сейчас преподавать на факультете вместе с Виктором. Не случись всего этого, он ещё жил бы, верно. Да неужели не заслужили «серафимы» за свой подвиг — нет, не славы и почёта — хотя бы покоя и мира?! Разве не выкупили своей болью и кровью у вечности права жить?!
Казалось, те же мысли промелькнули в глазах замерших на пороге подруг. Но тут дверь под рукой Нины дёрнулась, так что Громова, потеряв равновесие, едва не рухнула в полутьму прихожей. На пороге появилась Маша.
— В окошко смотрю: стоят, мокнут, в дом не идут, — весело проговорила она и, ухватив стоявшую к ней ближе всех Нину, потянула в дом. — Секретничаете? Или боитесь нам с Игоряшей помешать? Не помешаете. Всё время наше, а гостям мёрзнуть на крыльце — это никуда не годится. Что люди о председателе скажут, если он магов столичных за дверью держит?
Маша рассмеялась собственной шутке.
— Так уж и столичных? — отозвалась с мягким смехом Лена. — А Сталинград мой чем хуже?
— Вот именно. — Маша дождалась, когда все войдут, и прикрыла дверь. — Таким магам под дождём не место. У меня как раз чайник закипел, отогреем вас.
— Может, по рюмочке? — предложил, появляясь в дверях, Игорь.
— Это можно, — потёрла ладони Нина, грубовато хохотнув, чтобы хозяева не приметили их напряжённых взглядов.
К восьми Лена и Нина, в штормовках и тёплых свитерах, уже стояли возле здания горисполкома, ожидая других участников поискового отряда. Подтянулись кармановские мужики, суровые, кутающиеся в куртки. То здесь, то там мелькали милицейские околыши. Игорь отправился на склад — выдать «серафимам» снаряжение, с которым они, в отличие от местных, могли управиться. Магические снаряды, глушащие печати и другие ценные запасы прежнего председателя, по счастью, были не слишком востребованы, однако нынче могли сильно пригодиться. Знай председатель, зачем идут в лес подруги его жены, не торопился бы снабдить их оружием. Кроме магического, и Лена, и Нина получили от Матюшина пистолеты Макарова. Ижевская машинка Лене по вкусу не пришлась, а вот Нина то и дело опускала руку в карман, проверяя, ощупывая рукоятку. Много лет в руках у «серафимов» не было оружия, а Нина всегда любила боевое. Даже там, на болоте, всё жалела свой «Тульский Токарев», что остался в расположении части вместе с одеждой и другими вещами трансформантов. Не позволяла формула взять с собой в демонический полёт ничего, вот и оказались они на болоте, вооружённые только своей магической силой, ею же грелись. Даже убить друг друга из жалости — не получалось. Нечем было. Тогда-то и жалела Громова свой «ТТ» образца тридцать третьего. И сейчас грела мысль: «Случись что, не с пустыми руками возвращаются девчата из «седьмой» на проклятое болото».
И всё же перехватывало горло от мысли, что опять придется проходить по тем же местам.
За город выехали чуть позже, чем предполагали. Мужчины — в кузове колхозного «ЗиЛа», женщины — в тряском милицейском «уазике». Там, где с широкой грунтовки уходила в сторону тропа к лесу, Матюшин разделил поисковиков на группы и ещё раз проинструктировал насчёт мшаника.
— Так у нас же, Игорь Дмитрич, маги при отряде. Чай, не дадут бабочки нам пропасть, — усмехнулся тот, что стоял по правую руку председателя и то и дело поглядывал на Нину.
— Вы, товарищ Ряполов, лучше бы про маршрут думали, — строго окоротил его Матюшин. — Пойдёте правым краем. И на магов наших, Иван Степанович, не надейтесь.
— Пра-ально, — подхватил кто-то. — Без баб как-нибудь.
— Без баб-то как-нибудь, а с бабой лучше, — отозвался Иван Степанович и тотчас зашагал к лесу, но не утерпел, оглянулся. Сверкнул озорной улыбкой, виновато развёл руками, заметив неодобрительный взгляд председателя: мол, как бабёнку не поддеть, коли есть за что.
Молоденький милиционер, что попал в ту же поисковую группу, что-то вполголоса выговаривал неуёмному балагуру — до них долетали лишь обрывки слов, но можно было разобрать и про столичных магов, почтительно называемых по имени-отчеству, и про стыдобищу, и про честь колхоза. Видно, проказник Ряполов и здесь нашёлся, что ответить, потому что милиционер, как ни силился сдержать улыбку, всё же рассмеялся по-детски звонко.
Лена невольно подумала, что похож этот весельчак Ряполов на артиста Рыбникова, только волосом потемнее да между передними зубами — щербинка. Оттого и вид такой насмешливый. Громова отворачивалась и всё поправляла косынку, да то и дело опускала руку в карман штормовки, где был «макаров».
«Не время ты выбрал, мил друг, чтобы мосты наводить, — с сожалением подумала Лена. — Может, и нужен Нинке такой вот щербатый Иван Степанович, чтобы раны старые залечить. Только сейчас у неё один страх да Кармановское болото в глазах».
— Не сердитесь на него, Нина Матвеевна, — примирительно проговорил Игорь, когда поисковики скрылись в лесу и на краю поля остались только председатель, пара «серафимов» да водитель «уазика», куривший возле своей машины. — Народ здесь добрый.
— С чего сердиться? — ответила ему Лена, видя, что Громова, погружённая в свои мысли, даже не слышит председателя. — Пошутил человек, на том ему спасибо. В такое утро хоть у кого-то на душе не пасмурно.
— Вот и славно, — тотчас согласился Игорь. — Справитесь тут? А то я обещал старосту вашу на памятный холм отвезти.
— Справимся, — отозвалась Лена. Громова стояла неподвижно, словно каменная, только билась на шее жилка. Не спускала взгляда с просвета между ветвями, в котором только что исчезла последняя горстка поисковиков.
— Может, вернуть кого из мужиков, чтобы вам одним не ходить?.. — снова засомневался Игорь и даже сложил пальцы, чтобы свистнуть, но Лена остановила его:
— Не надо, уж мы не девчата, Игоряш, не заблудимся. Что и было в этом лесу страшного, то твоя жена на волю выпустила. И мы её за это век будем благодарить. Ты лучше скажи, где кошку хозяйкину отыскать быстрей. Маша говорила, что поводила её в прошлый раз посланница леса. Может, с чужими магами захочет древесная душа поговорить и нас приведёт туда, куда надо. Тогда не придётся на старые места возвращаться.
Игорь достал карту и, сдвинув на сторону козырёк, начал чертить огрызком карандаша путь к месту, где чаще всего объявляется кошка хранительницы кармановского леса. Наконец Лена забрала карту и повернулась, чтобы идти.
— Елена Васильевна, — начал за её спиной председатель, но так и не выговорил то, что хотел. Лена простилась ещё раз, заверив, что худого не случится, дёрнула за рукав Нину. Та, словно очнувшись, хмуро помахала на прощание уже идущему к машине председателю, и подруги вошли в лес.
— Ты что это, Нинок? — спросила Солунь, когда они отошли уже достаточно далеко, и эхо донесло до них звук удаляющегося «уазика», на котором уехал Игорь. Нина немного расслабилась и уже не сжимала в кармане рукоятку «макарова». — Ты же с Машей ходила. Я думала, всё уже.
— Да мы в прошлый раз с другой стороны искали. Марья не захотела через холм идти, вот и отправились с тем отрядом, что через Карманку заходил. И к нашим местам она меня не повела. Пожалела, наверное. И тебе, верно, меня сейчас жаль? Думаешь, струсила Громова?
Нина потянула узел косынки, словно та мешала ей дышать.
— Жаль, — отозвалась Лена. — Будь моя воля, сама не сунулась бы и тебя не звала. Но нам с тобой, Нинка, долг отдать надо. И если прошлое ещё живо, если не похоронено вместе с Сашей, никто, кроме нас, с ним не справится.
Нина снова сунула руку в карман, но не ответила.
Они ныряли под широкие еловые лапы, отыскивая тропу между деревьями. Хрустели под ногой сухие ветки, вдалеке шныряли любопытные лешаки, совсем мелкие и молоденькие. Магов они не слишком боялись, а ближе не подходили, скорее, из природной осторожности. Видно, вывелись уже после того, как «ночные ангелы» покинули болото. Солнечные лучи прошивали кроны золотыми нитями. Покачивались где-то в чаще сосны, и их тоскливый стон далеко разносился в прохладном воздухе. Листья осин алели на хвое и прелой листве, как чей-то кровавый след. В россыпи осиновых медяков мелькнула пара рыжевато-коричневых шляпок. Лена не смогла побороть искушения — наклонилась и выкрутила из земли подосиновики. Наскоро почистила ножом белые как масло корни, которые тотчас порозовели, скоро наливаясь чернильной синевой.
«Выгнать бы из болота ту тварь, что людей губит, — мелькнула шальная мысль, — а потом напроситься с местными по грибы».
Раньше, девчонкой, Лена любила ходить по грибы. Но после того, как чудом удалось «серафимам» вырваться из заточения, лес больше не казался добрым. В его немолчном бормотании слышались лишь тревога и угроза. И потому стократ удивительно было Солунь, что в одночасье вернулось всё, как возвращается первая любовь. Лена с удивлением поняла, как не хватало ей всего этого: шороха листьев под ногами, хрустальной утренней прохлады, прелой сырости грибного леса.
Она тряхнула головой, отгоняя наваждение, положила грибы в пустой карман штормовки, спрятала за голенище нож и достала из кармана карту с пометками председателя. Нина шла впереди, решительно и быстро, словно в карте не нуждалась, и Лене стоило немалых усилий нагнать более выносливую подругу.
Они уже обсуждали между собой на ходу, кто возьмёт на себя ритуал вызова, когда справа от тропы мелькнула в осиннике чёрная лоснящаяся спинка. И через мгновение пара глаз, горящих багровым огнём, уставилась на незваных гостей из-под ветвей можжевельника. Кошка вышла из своего укрытия, зевнула, показав двойной ряд острых зубов. Болотное создание изучало их, раздумывая. У магов похолодели пальцы.
Пока «серафимы» томились на болоте, хозяйка леса ни разу не пыталась нарушить границу Отцовых печатей: может, не желала, а может — не могла. А вот кошка её наведывалась часто, но близко не подходила, кружила около, сверкая из темноты багровым взором.
Авось признает кошурка старых знакомых…
— Как с семи холмов да семь ручьев бегут, — прошептала Лена, выставляя вперёд руки, и пальцы сами начали переплетаться, развешивая в воздухе невидимые обереги; Нина выхватила «макаров» и держала на прицеле скалящуюся тварь, — как семь сосен подле них стоят, как под теми соснами да трава растёт, одна на мир, друга на покой, третья на сон, четвёрта на хлеб, пята на соль, шеста на дружка, а седьма — та на путь, путь прямой, ты хозяйке скажи, что на мир мы тут, что и путь наш прям, хлеб да соль впереди, дело дельное, дело славное, людям на прибыток, лесу на покой…
Наговорная магия, проверенная столетиями, и в этот раз не подвела. Кошка бесшумно скользнула под ноги Солунь, потёрлась о голенище сапога, словно приглашая следовать за собой. Потом провела острой чёрной мордой по колену Громовой. Читай, признала обеих своими, одной силой созданными. А одна наделённая колдовской силой тварь другой — не враг.
Кошка торопливо потрусила в глубь леса, ни разу не оглянувшись, поспевают ли за ней гости. Раз ей под лапы нырнула какая-то лесная мелюзга. Неосторожный лешачок или древесный гном, «серафимы» разглядеть не успели. Кошка подхватила несчастного за шкирку, тряхнула головой, и спинка бедняги переломилась, как сухой хвощ. Посланница лесной хозяйки выронила неподвижное тельце и юркнула под низкие лапы ели.
Громова, бранясь, двинулась за ней, прокладывая плечами путь в колкой мешанине ветвей. Солунь шла следом, едва успевая прикрывать рукой глаза. Ветки хлестали по лицу, норовя сорвать косынку.
— И нас на холм ведёт, — сердито проговорила Нина. — Знала я, знала, что не станет с нами хозяйка говорить. Поводит нас кошка, пока не вымотаемся, в насмешку, а потом всё на тот же холм Сашкин и выведет.
Лена ответить не могла, запыхалась, пытаясь угнаться за обеими — неутомимой провожатой и подругой, бормотание которой уже едва доносилось до слуха.
Лес кончился. Сперва иссяк сосняк, сменившись редким березняком, а потом и он вышел. Перед подругами открылась поляна, поросшая редким кустарником. Кошка беззвучно распахнула пасть, сверкнула глазами, словно досадуя на медлительность людей. Закрутилась возле одного из кустов, почти скрывшись в высокой траве, так что над пожелтевшим ковылём виднелся лишь её подрагивающий хвост.
Нина подбежала первой. Лена, держась рукой за бок, остановилась на краю поляны, пытаясь выровнять дыхание.
— Вот те на, — брякнула Громова, наклоняясь над чем-то. — Вот где мы тебя сыскали.
Когда Лена приблизилась, кошки уже простыл и след, а Нина, стоя на коленях, осматривала тело. Отыскался кармановский Ромео. Он был мёртв. И по тому, как искорёжено было тело безо всяких видимых ран, становилось ясно, что умер он давно и нехорошо. Словно кто со зла скручивал в узлы тряпичную куклу.
— Забрать его надо, — проговорила Нина. — Сейчас с тобой Курчатова разложим на живых, посмотрим, где кармановские поисковики бродят. Как думаешь, сумеешь их сюда вызвать? Уж больно не хочется мертвеца на своём горбу тащить.
— Посмотрим, — ответила Лена, присаживаясь на корточки. — Думаешь, могла такое Маша сделать?
Громова пожала плечами, развязала котомку и принялась доставать необходимое для поиска по Курчатову.
— Не торопись, Нин, — остановила Солунь. — Парню уж мы ничем не поможем, а вот магометрию снять надо. Может, очаг где-то поблизости или магический снаряд, печать какая-нибудь треснувшая? Если паренька изломал кто-то, похожий на нас, должен здесь быть катализатор трансформации.
Громова покачала головой:
— Думаешь, мы с тобой, с семнашкой по Риману, магопечать прошляпили? Да я б её за десять метров учуяла. И очаг дал бы себя знать. Вокруг него всегда пиявки какие-нибудь крутятся — духи слабенькие, кикиморы, что покрупнее. Те, кому из ничейного колдовского источника охота силы набраться. Видела ты хоть одну кикимору, пока мы через бурелом лезли?
Лена неохотно признала, что не заметила и следов. Только кикимор мог и мшаник распугать. Они болотного хозяина крепко не любят.
Нина, видимо, загорелась мыслью побыстрее убраться из леса, потому что начала готовить поиск по Курчатову, но Лена настояла на том, чтобы магометрию снимать вдвоём. Громова нехотя согласилась ассистировать.
Жест. Символ. Аттрактор. Вербальное воздействие.
Поляна поплыла перед глазами, превратившись в густую взвесь, поблескивающую антрацитом. Лена всегда завидовала девчонкам, которым дар позволял видеть магию в цвете. Для неё магопоток, из какой бы точки мира она ни погружалась в более глубокие слои силы, всегда оставался туманной бездной цвета ночного неба. Лена прикрыла глаза, вовсе исключая зрительные образы, вслушалась в глубинные токи волшебства. По привычке пошла кругом — с левой руки, с севера. Сначала она услышала лёгкое потрескивание пары или тройки магоснарядов. Небольших — трансформацию таким не запустить, но мага или человека покалечить может. Пометила для себя, где искать, чтобы обезвредить. Уловила отзвук ещё тлеющей во мхах на ближнем краю болота печати учителя, той, что сломал Матюшин. Даже бессильная, она давала заметный фон, шипела. Солунь различала отчётливые пузыри на поверхности потока, которые лопались, едва она пыталась вслушаться. Лена пошла восточнее. Откуда-то со стороны донеслись приглушённые голоса, молодые: разговаривали юноша и девушка. Несчастные влюблённые, одного из которых они только что отыскали. А ещё дальше, в той стороне, где прорезают лес рельсы, отдалённое, едва слышное погромыхивание — словно приближается товарный поезд, но идёт он не от Орла, а откуда-то из земных недр, и в гудении его колёс звучит какое-то слово, одно-единственное, повторяющееся всё быстрее. Лена почувствовала, как заложило уши. Незримый поезд накрыл гуляющих. В глубинных слоях раздался крик, который можно было бы счесть человеческим, не будь слышавший его маг одним из тех, кто знал, каким должно быть горло, чтобы из него родился этот мучительный яростный зов. «Серафим»!
Сердце трепыхнулось, будто ударившись в подъязычную кость. Солунь крепче переплела пальцы, заставляя отпечатавшуюся на магопотоке картинку повториться. Ещё символ, аттрактор, вербализация прямого и направленного действия. Снова голоса, гул незримого поезда, крик. И слово. Единственное слово, которое повторялось все быстрее и быстрее.
Лене показалось, что оно вибрирует у неё в позвоночнике. Что кто-то тянется к ней, тянет за это проникшее в плоть слово, будто за нить. Вот! Вот то, что могло побудить трансформацию!
Лена потянулась туда, ловя призрак, пытаясь захватить новым поисковым заклятьем поверх стандартной магометрии. По памяти пробормотала формулу Самойлова, удвоила символ.
Словно через глубокую воду до неё доносился какой-то тревожащий звук. Лена отмахнулась, раз, другой. Но тут что-то вырвало её из потока, заставив с невыразимой скоростью ринуться в привычный мир. Осыпались незримые обереги, и сквозь антрацит проступила реальность. Нина с расширенными от ужаса глазами трясла её за плечо.
— Ленка, болотом пахнет, убираться надо! Давай, давай! — тормошила её Громова.
В этом Нинке можно было верить. Лена всегда слушала поток, а Нина буквально чуяла, да и посильнее была подруга, что скрывать.
Теперь, приходя в себя, Лена и сама почувствовала приближение чуждой магии, скорее не злой, а древней.
— Бери за руки, — выдохнула Лена, поднимаясь на дрожащие ноги, и ухватила мёртвое тело за лодыжки.
— Леночка, миленькая, не глупи. Побежали! Тут же…
Громова не договорила. Её глаза переместились с лица подруги куда-то к ней за спину. Громова выхватила «макаров» и выстрелила. Раз, другой.
Лена не стала оборачиваться, рванула, сперва на четвереньках, а потом с трудом поднявшись, к зарослям. Гнилое дыхание поднявшегося мшаника заглушило все запахи. За спиной ещё раз или два выстрелила Нина, догнала подругу, дёрнула за руку, путаясь в штормовке, вытащила из её кармана второй «ПМ». Яростно бранясь, выстрелила снова и снова.
Лена попыталась бежать, но после усиленной магометрии ноги слушались плохо. Да что там, она всегда уступала Нинке физически. У Громовой после стометровки даже дыхание не собьётся, а Солунь всегда прибегала любой кросс последней, и то доползала до финиша исключительно благодаря Симе Зиновьевой, которая полдороги тащила её за руку, лишь бы Лену не заставили пересдавать норматив.
Поскользнувшись на влажных листьях, Лена покатилась кубарем, едва успев прикрыть руками голову. Сумка отлетела в сторону.
Нина бросилась к ней. Оглянулась на бегу. Замешательство длилось всего секунду. Пока мозг Нины обсчитывал шансы на двоих, инстинкт взял своё. Громова метнулась в лесную чащу, а смрадная болотная туша мшаника двинулась в сторону Лены. Она зажмурилась. Может, Нина бегала лучше, но в знании специфики древних форм Солунь могла поспорить и с самой старостой, да что там — с Учителем. Не зря защищалась по магической палеонтологии. Работу свою, очаговое проявление ископаемых стихийных форм, помнила до сих пор хорошо. И не питала ложной надежды, что удастся выжить. Мшаник сперва разорвёт. В этом он всё-таки зверь, магический хищник. Потом подберёт куски и перемелет, разбирая на молекулы, которые тотчас сквасит и разложит, восстанавливая свою массу, потраченную в погоне за жертвой. Это будет с телом, но болотный хозяин охотится не ради мяса. И рвёт-то на части просто затем, чтобы подранок не ускользнул. Добивает сразу, потому что даже в мёртвом теле ещё какое-то время теплится та капля силы, что породила его, заставила соединиться разум и органическую оболочку. В каждом есть она, эта капля магического правещества, из которого строится само волшебство. Некая первичная магоматерия, которая в обычном человеке так и остаётся невызревшей, а у магов разрастается и кристаллизуется в дар. Её-то и ищет мшаник, бросаясь на людей. Он, конечно, и падалью не побрезгует — движение сжигает массу. Чтобы двигаться достаточно быстро, мшанику нужно постоянно расти. Когда возможностей роста нет, мшаник засыпает, закукливается, чтобы не тратить себя на поиск добычи. Но этот последнее время сыт. Вот почему медлительный обычно болотный монстр сумел так близко подобраться в неродной своей среде — по земле, а не по болоту. Почуял мага.
Всё это промелькнуло в голове у Лены, пока она шарила по траве, надеясь найти хоть что-то, чтобы бросить в широкую пасть мшаника. Не спастись, нет, спасения она не ждала. Просто затем, чтобы не сдаться.
Грохнул выстрел, другой, третий. Мшаник задрожал, гулко булькнуло что-то в его теле. Моховую гору прошила очередь, ещё одна. Лена, успевшая отползти на шаг, дрожащими руками подтащила к себе сумку, выхватила глушилку для тварей, рванула чеку и бросила магогранату в распахнутую пасть монстра. Он заколебался на мгновение и опал с тяжёлым стоном, плеснув по сторонам болотной жижей.
— Напугали вы меня, Леночка Васильевна. — Солунь увидела перед собой шальную щербатую улыбку Ряполова. — А может, и он… Ну и тварища, мать твою. То есть — вашу. Ох… и струхнул я…
Ряполов сел рядом на траву, поскрёб макушку пятернёй и покачал головой:
— Хорошо, автомат у ментуши нашего выпросил. Прямо идём по лесу, а я сердцем чую — сюда надо бежать. Дурное что-то делается с нашими бабочками.
«Не сердцем, — хотела сказать Солунь. — Ничего не подсказало бы тебе сердце, не начни Громова поиск по Курчатову с зовом. А ведь просила, пока я магометрию не проведу и в магопотоке не осмотрюсь, не звать поисковиков. Хорошо, не послушалась».
А сказала:
— Вот, грибы раздавила. Жалко.
Выбивая дробь зубами, вытащила из кармана штормовки крошки рыжих шляпок. Ряполов в одно мгновение перестал улыбаться, ударил её по руке, так что остатки грибов полетели на землю:
— Эх и дура-баба, к чертям болотным грибы твои, — и, крепко прижав к себе трясущуюся как в ознобе магичку, прошептал: — Жива. Я уж думал, не успею… Ещё бы в одну тварь стрельнуть… А я думал, добрая баба… Вот оно как бывает, Леночка Васильевна. Ошибаются люди друг в друге.
«Ошибаются», — подумала Лена, закрыла глаза. Пережитый страх вовсе лишил её сил, так что половину дороги до грунтовки, где ждал поисковиков «ЗиЛ», Ряполов нёс её на руках или буквально тащил на себе, заставляя передвигать неслушающиеся ноги.
Нина сидела, раскачиваясь и обняв себя руками, на краю леса, у старой берёзы. Увидев Ивана Степановича с его ношей, она сделала попытку подняться, в глазах блеснула радость. Но Громова тотчас опустила голову.
Ряполов забрался в кабину «ЗиЛа». Благо Карманов — та же большая деревня, и ключей из зажигания шофёр не вынул. Правильно, мало ли кому понадобится срочно в город — отыщется пропавший живой, раненый. Пока шофёра докличешься, помрёт человек.
Иван Степанович положил Лену на сиденье и завёл мотор, с мстительной радостью представляя, как рванёт с места, не позволив второй магичке забраться в кузов. Но та даже не шелохнулась — так и осталась сидеть у берёзы, обхватив себя за плечи.
«Скорая» остановилась у белых колонн главного корпуса больницы. Николай Николаевич тотчас выскочил на раскалённый солнцем асфальт, требуя провести его к пациентам. С магическими травмами нельзя терять ни минуты, поэтому знаменитого хирурга и известного на весь мир исследователя последствий магических травм привезли в Подмосковье вертолётом, встретили на «Скорой» и с сиренами доставили в госпиталь реабилитации пострадавших от магических катаклизмов.
Нелли начальник отказаться от поездки не позволил. По обыкновению ворча, он объявил, что для такого мага работа в госпитале станет хорошей ступенькой вверх, а ему необходим мудрый и опытный помощник.
— Вы ведь фронтовик, Нелли Геворговна? — спросил он грозно.
— Но откуда… — опешила она, однако начальник только махнул рукой.
— Не стану я чудесами дедукции вас развлекать. Вижу, что фронтовик. Значит, от вида пациента, которому магией все кости растворило, а он ещё жив, в обморок не упадёте. Думаю, навидались на фронте всякого. Такая помощница, Нелли, на вес золота. Так что права отказаться у вас нет. Поедете со мною. Людей будем спасать.
В вертолёте болтало. Гул, проникший, казалось, в самые глубокие уголки мозга, не смолк, даже когда они пересели в машину «Скорой помощи» и на сумасшедшей скорости пронеслись в госпиталь. Благо дороги оставалось на полчаса, иначе в больницу они рисковали приехать не врачами, а пациентами, так Николай Николаевич торопил шофёра. Бедолага не мог ослушаться мирового светила и гнал на пределе возможного.
Нелли не слышала своих шагов. Может, натертый до блеска мраморный пол госпитального вестибюля поглотил их, мгновенно раздробив на тысячу бесшумных отголосков, потерявшихся среди белоснежных лестниц и кадок с разлапистыми пальмами. А может, вертолётный гул в висках всё ещё похищал часть звуков.
Николай Николаевич почти бегом рванул по коридору в реанимацию. В госпитале он бывал, здесь всё было знакомо хирургу. А Нелли замешкалась. Никто не удосужился обратить внимание на медсестру. Она заглянула в одну дверь, другую. Смутившись от недоумённых взглядов больных, поспешила по коридору, пока не вышла к очередной розе белоснежных лестниц и не остановилась, не зная, куда идти.
— Давайте, давайте, что вы встали! — раздался властный голос. — Бегом в машину. Вертолёты уже на площадках! Следующую смену пора забирать.
Нелли сама не ответила бы, почему повиновалась высокому мужчине в форме капитана. Было мгновение, когда что-то в его интонации, манере отдавать приказы напомнило Учителя. Она выскочила на крыльцо вместе с другой медсестричкой и запрыгнула в машину. Вновь головокружительная гонка, вертолёт. Медсестричка попыталась выяснить, что делает в госпитале незнакомая коллега, но Нелли, уже овладев собой, ответила ей, что прибыла с профессором Чижовым. Девушка глянула на Нелли недоверчиво, но, видимо, решила, что такими вещами не шутят, и её настороженность сменилась восхищением.
Ещё в небе Нелли почувствовала, что что-то не так. Она ощутила приближение магии — почувствовала, казалось, самим существом, кожей, нутром. Надеясь, что медсестричка не слишком сильный маг, Нелли провела магометрию по сокращённой цветовой формуле. Это была любимая формула их старосты — Сима вообще воспринимала магию в цвете. А Нелли, если бы её попросили определить, какой из показателей магического спектра ей ближе, назвала бы температуру. Может, благодаря такой своей особенности она меньше всех из девчат пострадала от температурных перепадов формулы. Магия и так то жгла её, то обдавала ледяным холодом. Врачебная магия была прохладной, как горная река, льдистый хрусталь её токов струился сквозь пальцы, не раня ни тела, ни сердца. А тут чувствовалась магия боевая, страшная, горячая. Точнее, не сама магия, а её след — словно огненный нарыв прорвался, выплеснув лаву. Поиск дал отчётливые шесть погасших очагов. И совсем рядом с ними глубинным ультрамарином зрели под землёй новые.
Вертолёт начал опускаться в отдалении от опасной территории. Нелли почувствовала, как от страха пересохло во рту. Формула была знакомая, слишком знакомая. Как могли её девчата попасться здесь, на Украине, как их могли за какие-то считаные дни сбить здесь в кучу, заставив трансформироваться, запечатать в глубине? Как могла проблема в Карманове привести их сюда? Сима, Маша, Лена, Нина… Кто ещё? Оля? Юля? Поленька?
Лихорадочно придумывая, как бы пробиться к месту прорыва магии и выяснить, кто из девчат попался в ловушку военных, Нелли выскочила из вертолёта, пригибаясь, побежала вслед за второй медсестрой.
— Принимайте, — буркнул полевой хирург, стараясь не смотреть на носилки. — Подпитка магощита. Третий уровень. Время контакта — два часа четырнадцать минут. Магический ожог правой и левой кисти и предплечья. Болевой шок. Блокирован воздействием профессора Виноградова, кости укреплены вербализацией по Пирогову.
Нелли почти не прислушивалась к тому, что говорит хирург, — медсестричка торопливо строчила в блокноте анамнез морби. Однако упоминание вербализации по Пирогову вывело её из задумчивости. Нелли склонилась над раненым, осмотрела кисти.
— Отчего вы ограничились Пироговым? Почему не обработали наговорами? Вы же понимаете, что теперь ни один хирург пироговского крепления без вреда для нервных окончаний не снимет. Вы же советский человек! Как можно так?
— Да кто вы, собственно… — начал хирург, но девушка-медсестра одними губами произнесла: «это ассистентка Чижова», и хирург умолк.
Нелли потребовала ножницы. Протянула руку, не оглядываясь, как делал Николай Николаевич. Кто-то вложил ножницы в руку, и Нелли быстро разрезала рукава выше локтя, обнажила руки пациента.
— Сами Пирогова вербализовали?
— Младший лейтенант Сизов! — прикрикнул хирург.
— Я только на правую Пирогова прямо вербализовал, — оправдываясь, проблеял лейтенант за плечом Нелли. Видимо, он и подал ножницы. — А на левую я наговор сделал. Потихонечку. Уж больно скверная рука, вот-вот кость сыпаться начнёт.
— Вы молодец, младший лейтенант, — похвалила парня Нелли. — Хоть вы и в поле, быстро надо работать, только торопливость порой человеку жизни стоит.
Наговор был наложен скверно, но всё-таки дал некоторую подушку, и укрепляющая вербализация не слишком задела мягкие ткани и нервы. Наложенный впрямую на правую Пирогов дал закономерный результат — кисть отливала сливовым, предплечье напоминало сплошной синяк, из-под которого проглядывала чернота магической травмы.
Нелли применила охлаждающее, так что пальцы немели от прикосновения к ледяной коже раненого, вырвала из рук медсестрички химический карандаш и принялась ровными строчками покрывать кожу пациента рунами.
— Тоже мне, ассистентка Чижова! — фыркнул хирург. — Контрастные руны! У него же кожа полопается, и хорошо, если только кожа. Как держит вас Чижов, головотяпку? На обгоревшую конечность — разогревающее сочетание рун, да ещё такое.
— Пирогова вашего разогнать, — резко ответила Нина. — Если вы заметили, любезный, я руны на максимальное охлаждение делаю.
— Дальше ему часов шесть, а то и восемь массажа постоянного нужно. А мы тут в поле, массироваться некогда. — В голосе хирурга послышались нотки обиды и стыда.
— Ничего, массаж начнём на борту. — Нелли махнула военным, мол, заносите раненого в вертолёт. — До скорого свидания, товарищи.
Она не выпускала из рук кисти пациента, всю дорогу продолжая массаж. Левая, наговорённая, поддавалась легко. Правая при посадке начала кровоточить — руны рвали истончившуюся кожу, но Нелли, сосредоточившись, наложила воздушные бинты по так называемому «калмыцкому» методу, не снимая охлаждающего заклятья.
— Где вы были, Нелли Геворговна?! — сердито накинулся на неё Николай Николаевич, но тотчас, переведя взгляд на раненого, умолк и принялся растирать ловкими белыми пальцами левую руку, пока Нелли делала массаж правой.
— Как же вы на фронте командование слушали, Нелли, если вот так прыгнули в вертолёт и улетели? Нехорошо, — Николай Николаевич сердито фыркнул, но Нелли сразу почувствовала, что он больше не сердится.
— Вы ж мне сами велели людей спасать, — улыбнулась она.
— Хотите сказать, вы за столько километров почувствовали, что человеку на обугленную кость без наговора Пирогова ляпнули? Вот уж не поверю. В операционную! — крикнул Чижов подоспевшим санитарам и, снова обернувшись к Нелли, шепнул: — Умница, но безответственная женщина. Просто безобразие. А этот офицер просто обязан на вас жениться. Потому что вы, милочка, своим безответственным поведением ему руку спасли. Привези мне его с кривым пироговским воздействием на голую кость — я бы не магией, а пилкой уже работал.
— А можно мне за следующим раненым снова с ними лететь? — решительно попросила Нелли, надеясь, что это будет не слишком скоро и она успеет придумать, как выяснить, кто из девчат попался в ловушку.
Матюшин остановил «Победу» на самом краю леса. Сима помнила, как проделала тот же путь пешком в день, когда не стало Саши. Сдавило тисками сердце. Игорь бросил взгляд на свою спутницу и тотчас встревоженно подхватил под руку.
— Серафима Сергеевна, присесть? Болит что?
— Ничего, Игорь, ничего, — отмахнулась Сима. — Сашу вспомнила.
— Мы её тоже каждый год с Машенькой поминаем, — тихо проговорил председатель. Они неторопливо шли вдоль узкой полосы леса, что ручейком вливалась в зелёное море заповедной кармановской чащи. Болото скрывалось в глубине, и от него до холма было с полчаса ходу. Тогда, вытянув из трясины Сашино тело, Сима в какой-то момент обессиленно подумала, что надо бы оставить его там, среди мха. Там быстрее приберёт его в бездонные закрома природа. От Саши и так почти ничего не осталось — худенький полудемон, обтянутый обугленной кожей. В этом жалком искалеченном существе никто не узнал бы прежней смешливой девочки. Обгорели русые волосы, белки слились с радужкой — словно вся глазница была заполнена янтарём. Даже мёртвая, Саша смотрела глазами демона. Не сумела, не смогла побороть в себе нечеловеческое. Первая сдалась формуле. Может, потому, что оказалась слабее остальных девчат: в отличницах не ходила, да и в лекциях у неё всегда было больше рисунков, чем записей. А может, осталась Сашка единственной жертвой формулы по той же причине, почему вернулась Сима отдать Учителю её крест, — любила. Сима знала, как можно было так любить его — больше гордости, больше совести, больше самой себя. Но Сашка — та любила больше жизни.
За эту любовь, связавшую их как сестёр, и не могла Серафима оставить Сашу там, на болоте. В проклятом месте, отнявшем будущее «героической седьмой». Хотелось — напоследок — дать Сашке, нет… хорошо, не ей, так хоть той её части, что ещё не рассталась с телом — душой ли назови её, астральным телом или сгустком праматерии, — хотелось дать хоть один глоток покоя. Поэтому Сима и похоронила её на холме. Шарахнула с раскрытой руки боевым в землю, так что мощный широкий луч вырвал дёрн и выжег на темени холма глубокий лаз, похожий на лисью нору. Опустила туда тело, забросала землёй и долго сидела — ждала, когда кончатся слёзы…
— Вам-то к чему на проклятое место ходить? — спросила Серафима, поднимая глаза на спутника. Игорь замялся, подыскивая верные слова.
— Так ведь… и наш это день. Вы тогда Машу мне вернули, а когда вы в лес ушли, мы и решили всё между собой, — смущённо проговорил Матюшин. — Вот и поминаю каждый год день, когда она… — он бросил взгляд на холм, — … умерла, а мне заново жить судьба позволила.
— Романтик ты, Игорь Дмитрич, — улыбнулась Сима. — Даже не знаю, кому из вас больше повезло. Знаю, что Маша за тебя готова жизнь отдать…
Матюшин опустил голову.
— …а ты, чтобы уберечь её, готов на всё… Скажем, мшаника из болота вызвать…
— И это знаете?! — резко обернулся Матюшин.
— Знаю, — отозвалась Сима, взяла замершего в нерешительности председателя за руку и потянула к холму. — След твой увидела, когда мертвеца смотрела. Так что скрываться от меня уже поздно. Не стану говорить, что на твоей совести — сам знаешь.
— Осуждаете меня, Серафима Сергеевна? — глухо спросил Матюшин.
— Мне ли? — невесело усмехнулась Сима. — Юля наша, вон, считает, что я саму себя и всех девчат предала, когда Витю простила. Может, и так. Поэтому пожалеть я тебя могу, а осуждать не стану. Давай лучше попробуем теперь, товарищ председатель, начистоту поговорить. Расскажи, как началось всё? Отчего ты решил, что это Маша людей на болоте губит?
Матюшин остановился, немного не дойдя до развилки дороги — один рыжий песчаный рукав тянулся дальше в глубь березняка, второй сворачивал к холму, сплошь покрытому пожелтевшими листочками земляники.
— Там всё началось, — проговорил он, глядя себе под ноги. — Может, слышали, в прошлом году пассажирский на этом участке пути с рельсов сошёл?
Сима покачала головой. Виктор всегда следил за тем, что происходит в Карманове. Она думала, случись что тревожащее, Учитель отреагирует. Видимо, крушение поезда его не насторожило. А самой Симе казалось достаточно того, что пишут ей «серафимы». О крушении Маша не писала. И ясно, отчего.
— Когда состав с рельсов сошёл, мы здесь были. На этом холме. — Игорь потёр ладонью шею, так что на загорелой коже остались красные полосы. — Маша хотела принести цветов на Сашину могилу. Мы их на вершину холма положили, сели, ждали поезда. Машенька ещё девчонкой любила ходить на поезд смотреть. А потом… Я даже ахнуть не успел, Серафима Сергеевна. Скрежет, визг, свист какой-то. Вагоны повалились на полном ходу. Грохот. И тут только вижу, Машенька моя пальцы сплетает. Горелым запахло, платье у неё на плечах лопнуло, перья чёрные пробиваться стали. Я кинулся к ней, но она только крикнула: «Не трогай! Людей надо спасти!» Пока я через поле бежал, всё уже кончено было. Маша поезд остановила, три вагона в одиночку подняла и удержала. Где магией, где демонской силой. Я бежал — думал, сердце от страха выпрыгнет. Как же я в тот миг боялся, что она не сумеет обратно вернуться…
Матюшин спрятал лицо в ладони, так что следующей фразы Сима не расслышала. Переспрашивать не стала — подошла к Игорю, притянула его голову к себе на плечо и обняла, позволив спрятать нежданные слёзы.
Как же долго пришлось этому мужчине, честному и прямому, как подросток, держать в себе свои тревоги: страх за жену, бессильное отчаяние от невозможности помочь, жгучий стыд и неизбывное чувство вины, что приходится скрывать следы преступления, смотреть в глаза родным тех, кто погиб на болоте.
— Не мог я иначе, Серафима Сергеевна, — проговорил, наконец, председатель, справившись с собой. — Все те годы, что её не было рядом… Когда я не знал, жива ли моя Рыжая, что с ней, человек ли она… За все эти годы понял я только одно — что, если она вернётся, больше не отпущу. Всю вину на себя возьму! До последней капли. Только бы защитить её.
Игорь отвернулся, замер, глядя больным взором в синеющею даль. Туда, где полз по мосту неторопливый товарняк. Зелёные цистерны сытой тлёй плыли по рельсам, меж ними то и дело попадались синие, большие и тяжёлые, как грозовые тучи.
— Как узнал-то ты, что это она? Видел что-то? — собравшись с силами, стала выспрашивать Сима.
— Да поначалу не видел ничего, — грустно покачал головой Матюшин. — Мы же стольких врачей уже объездили. Говорили, что Машу на фронте магическим снарядом зацепило. Надеялись ещё поначалу, но и в столице говорили, что последствия такой магической травмы — они навсегда. Не будет у нас детей. Маша сначала крепилась, да и я тоже старался виду не подавать, но потом, когда тот поезд случился, будто пролегло между нами это. Словно река под тонким льдом — сделать бы шаг навстречу, а страшно этот хрупкий мостик совсем сломать. А тут ещё люди пропадать начали, а Маша уходить стала куда-то. Говорила, кино смотреть. Я с ней не навязывался, чувствовал, что надо ей побыть одной, с поисковыми отрядами в лесу пропадал. Но как-то передвижная кинобудка на подъезде к городу сломалась, я за механиками «ЗиЛ» посылал тогда. Не было киносеанса, а Маша вернулась как обычно, словно из кино. Рассказывать стала, как фильм ей понравился…
Серафиме невыносимо было слушать, как рвёт себе сердце воспоминаниями кармановский председатель, но она не остановила Игоря, потому что память эта нужна была им сейчас как воздух. Чем больше информации будет в руках у магов, тем выше шанс спасти Машу, да и других вместе с нею.
— Я сперва подумал, что разлюбила она меня, — горько вздохнул Игорь. — Даже следить за нею думал. Не стал. Стыдно это — настолько родной душе не доверять. Только каждый её уход был — как ножом по живому. Вот и запомнил я всё. Сопоставил — и понял: слишком уж часто совпадает Машенькино «кино» с исчезновениями людей. А потом я тело нашёл и сразу след «ангела» разглядел…
Такое отчаяние отразилось в глазах председателя, что Сима не вытерпела:
— Перестань, Игоряш, не мучай себя. И так знаю. Ты мшаника разбудил… — Игорь кивнул, подтверждая. — И мертвеца ему скормил. У Маши пытался узнать, куда она ходит?
— Пытался, — отвёл глаза Игорь. — Обиняком, чтобы подозрений моих не выдать. Порой мне кажется, она и сама не знает, что оборачивается. Идёт-то в кино, а по дороге… Не могу я её по пути перехватить. Демона я один не удержу и… — Игорь устало опустил плечи, — не могу я ей сказать, что она людей убивает. Она и так себя замучила, что виновата передо мной, раз детей дать не может. Да, на войне мы убивали, только там враги были, а здесь свои, кармановские, кого с детства знаем.
— А не думал ты, что не Маша это? — высказала Серафима с замиранием сердца, что грохотало, казалось, громче идущего мимо поезда.
— Как — не Маша?! — Краски сползли с лица председателя. Видно, помутилось в глазах, потому что он покачнулся, а потом опустился на корточки.
— Ну что ты, Игоряш? — перепугалась Сима, бросилась к нему, попыталась поднять и тотчас почувствовала, что прихватило сердце.
На этот раз пришлось уже Игорю, всё ещё белому как полотно, подхватить старосту «героической седьмой» и перенести на холм.
— Вы что же это говорите, Серафима Сергеевна? — прошептал он дрожащими губами, когда вернулась способность говорить. — Как «не Маша»? Кто это ещё может быть?
Сима не сумела побороть слабости и, свернувшись, боком прилегла на траву.
— А если это кто-то другой? — проговорила она. — Скажем, не могут в Карманове… других «серафимов» тренировать? Ведь знал бы ты об этом, Игорь, случись такое?
Ярость вернула Матюшину силы. Он вскочил.
— Знал бы? Я, Серафима Сергеевна, здесь с рождения каждый куст и каждый дом знаю. Если бы появились в лесу новые «ночные ангелы» — неужели бы я проморгал?!
Резкий гудок поезда заставил их вздрогнуть. Острым кольнуло сердце. Сима хотела прижать руку к груди, но словно приросшая к земле ладонь не слушалась. Страх захлестнул Серафиму, расползаясь по мышцам судорогой.
И тут она почувствовала магический захват. Даже не захват в том понимании, что вкладывают в это слово маги-практики. Скорее — неумелую или неловкую попытку накинуть призывающую петлю. Тело отказалось подчиниться хозяйке, и Сима с ужасом почувствовала, что кто-то пытается, почуяв слабость, взять над ней верх. Но самым странным и пугающим было то, что за этим колдовским нападением Сима не почувствовала человека. Она легко считывала токи стихийной магии, обрывки вполне профессиональных заклятий, но отчего-то применены они были как-то нелепо, словно тот или то, что их использовало, шло ощупью, забыв истинное назначение воздействий и символов. И логика эта не была логикой мага, человека. Это словно были чистые токи исконной силы, которые кто-то нечаянно наделил волей. Эта чуждая, непостижимая воля и стучалась сейчас в разум Серафимы, ломая её саму в попытке подчинить себе. Сима почувствовала резкую боль, знакомую, некогда почти привычную. Выгибало суставы, сдавливало мышцы и органы. Память тотчас участливо воскресила перед глазами тот вечер, когда это было впервые.
Виктор не пытался помочь, но вся его напряжённая фигура говорила о том, что Отец в любую минуту готов остановить процесс трансформации блокирующим или парализующим заклинанием. В первый раз оборачиваться в открытом поле было боязно. Одно дело — описание в учебнике, и совсем другое — практическая трансформация, когда не знаешь, чего ждать от собственной силы. Как пройдут по телу магические токи? Сумеешь ли выдержать боль, не поддаться страху?
Они заперлись изнутри в полуразрушенном зернохранилище. Покатая крыша в нескольких местах провалилась. В проломах виднелось темнеющее небо. Несмотря на приказ Виктора рассредоточиться на безопасном расстоянии друг от друга, отходить от остальных в тёмную гулкую пустоту зернохранилища было страшно. Постепенно девчата подчинились, отделяясь по одной от группки стоящих вокруг Отца. Сперва староста — как самая сознательная. Сима помнила, как гулко раздавались её шаги, когда смолкли голоса подруг. Как хотелось броситься назад, схватить Учителя за руку и, прижав эту руку к дрожащим губам, попросить ещё немного повременить с формулой. Но фрицы наступали на пятки, и казалось, каждая минута может решить ход войны.
За Симой последовала Юля, потом обе Оли, которые всё же остались друг от друга чуть ближе, чем предписывали нормы безопасности при трансформации. Поленька, фыркнув, отошла последней, когда поняла, что Сашка так и останется рядом с Учителем. Они сняли форму, оставшись дрожать в одних сорочках.
Виктор Арнольдович запечатал магическими замками двери, закрыл сетью Рюмина — Варшавского прорехи в крыше, заставил ещё раз повторить последовательность и отдал приказ к началу трансформации.
Первая вспышка боли почти оглушила, так что Сима не помнила, как сумела устоять на ногах. Слышала, как с криком упала за спиной Юля, задёргалась на земле в конвульсиях. Но мысль броситься на помощь подруге тотчас погасла, когда Серафиму с головой накрыла вторая волна. Руки сами бросились вперёд, переплелись пальцы. Запрокинув голову, Сима вдохнула глубоко и резко, чтобы хоть на секунду унять боль. И на выдохе, с мучительным горловым стоном, начала проговаривать второе заклинание Санина, боясь только одного — не вовремя сделать паузу, когда на санинскую разработку нужно будет наложить вербализацию, разработанную Решетниковым. Сырую, не опробованную ни разу.
Учитель рассказал ей. Не мог держать в себе. Вызвал и объяснил, что формула едва держится, но другого выхода нет. Оставил за ней право рассказать девчатам или скрыть от подруг опасность перехода.
И в миг, когда кости вывернуло из суставов, перестраивая человеческое в демоново, Сима малодушно пожалела, что не рассказала, не позволила отговорить Учителя от этого отчаянного шага.
В горло плеснуло огнём. Казалось, остановилось пронзённое невыносимой болью сердце, но тотчас застучало вновь, разгоняя по венам небывалую, невозможную силу. Боль ушла — словно невидимая рука перекрыла страданию ход по нервам. Мышцы под чёрным оперением налились мощью, а грудь наполнилась непостижимой дикарской радостью, так что Серафима, не сдержавшись, вскинула руки — нет, крылья — к небу, видному в прорехи крыши, и издала пронзительный крик, перешедший в воинственный клёкот.
Тотчас почувствовала, как потянуло к земле сильное, удвоенное заклинание контроля, а потом пробились в оглушенный эндорфинами мозг мысленные позывные Учителя. Виктор прокладывал канал к изменённому сознанию своей группы.
— «Серафимы»! Вызывает база. Девочки! Сима! Вызывает база!
Сима с трудом сконцентрировалась на зазвучавшем в голове голосе Учителя. Он был здесь, рядом, в паре шагов, заманчиво было высказать вслух, не используя ментального канала. Пророкотать рычащим голосом гарпии: «Говорит Зиновьева. Трансформацию прошла успешно. Обозначьте цель».
Вместо этого она потянулась мыслями, преодолевая внутреннее сопротивление новой демонической сущности, не желавшей подчиняться никому, кроме инстинктов да токов стихийной магии, и транслировала:
— Младший лейтенант Зиновьева Серафима. К вылету готова. Контроль над оболочкой полный.
Благодаря новым способностям и в полутьме зернохранилища увидела, как удовлетворённо блеснули глаза Учителя, мелькнула на его плотно сжатых губах едва приметная улыбка. Уловила отголоски рапортов остальных девчат.
— Младший лейтенант Зиновьева, принимайте командование группой. — Голос Учителя металлическим шариком упал куда-то в солнечное сплетение. И тотчас посыпались ментальные запросы от группы: «Первый к вылету готов», «Второй готов»…
Первый вылет, не боевой. Несколько минут над круглой крышей зернохранилища — проверить контроль над новым телом и его возможности, наладить общение по ментальному каналу друг с другом и «базой». Виктор Арнольдович снял сеть с прорех в крыше, и «серафимы» ринулись туда, в небо, в полыхающую дальними пожарами ночь, к едва затеплившимся звёздам. Разошлись, перестроились, не ломая порядка. А новое тело просило расправить крылья и нестись с ведьмовским верезгом над ночными сёлами к наливающейся луне.
После первого же вызова с земли все чётко зашли на посадку, выстроившись перед воротами хранилища, где ждал Виктор. Сима помнила, как тяжело давалось дыхание — сердце буквально выпрыгивало из груди от жажды полёта и убийства, но Учитель шёл перед рядом подрагивающих от нетерпения фурий, словно они всё ещё были его ученицами, облачёнными не в иссиня-чёрные перья, а в форменные кители. Неторопливо и обстоятельно объяснил задачу, напомнил географию и схему удара.
«Серафимы» держались на месте, лишь Поленька нетерпеливо скребла когтями землю — так сильна была потребность вновь подняться в небо.
И только в последнюю минуту выдержка отказала Виктору. Он остановился против Симы и замершей по правую руку от неё Саши. Сквозь багровые отсветы в собственных зрачках Серафима видела, как исказилось его лицо, словно приказ приносил командиру физическую боль. Одним рывком он обнял обеих, прижав жуткие морды демонов к своим плечам. Отстранился, оглядел невозмутимо строй трансформантов и проговорил холодно и ровно:
— Вернитесь.
«Вернитесь, вернитесь, вернитесь…» — голос Виктора, такой родной, наполнил сердце тоской и болью. Его голос.
— Витя, ты?! — невольно выдохнула Сима, чувствуя, как выворачивает суставы знакомой болью. — Ведь не может такого быть… Ведь ты…
Даже в мыслях не получилось выговорить, словно что-то глубоко внутри всё ещё не хотело верить, что его больше нет.
«Вернитесь!» — выкрикнул на пределе слуха какой-то другой, незнакомый, полный тоски и страха голос. И гул поезда накрыл Симу с головой. Сердце колотилось в бешеном ритме, словно гнало не кровь, а бесконечные фронтовые эшелоны.
— Серафима Сергеевна, вернитесь! Вернитесь!
Сима почувствовала, как кто-то подхватил её и перенёс вниз, к подножию холма, чья-то широкая ладонь ударила по щеке, оцарапав кожу. Игорь тотчас принялся извиняться, в его голосе слышалось облегчение — жива. Рокот поезда, мгновение назад грохотавший в голове, схлынул куда-то вниз, ушёл в траву, в прохладную землю.
— Что случилось-то, Серафима Сергеевна? Сердце прихватило? Думал сперва, приступ у вас. Что, магоснаряд проглядели? Уж вроде бы всё перемерили, я сам весь лес прошёл — чисто должно здесь быть.
— Нечисто, Игорь, — едва проговорила Сима. — Захват это был. Стихийный и какой-то… неправильный. Говоришь, вы тут с Машей часто сидите? За это время не пытался к тебе никто в разум и тело влезть? А она? Ничего не говорила?
Председатель покачал головой:
— Да ничего не было. Сидели. Вспоминали. А после крушения поезда, когда Машенька обернулась, всё и началось…
— Значит, тогда и захватила она Машу. Уцепилась за что-то, как в моей памяти — за Виктора… — пробормотала Сима. Игорь не расслышал, но, глянув в лицо, переспрашивать не стал. Подхватил под руки, повёл к машине. И только когда они остановились около крыльца председателева дома и Игорь открыл дверцу «Победы», выпуская Симу, он, на мгновение замешкавшись, спросил тихо:
— Саша?
Серафима кивнула, виновато опустив глаза, но поговорить им не удалось. За деревьями раздался дальний вскрик клаксона. Шум голосов и двигателя. Сима и Игорь повернули головы в сторону, откуда доносились тревожащие звуки, и не заметили, как тихо отворилась дверь и на крыльцо выскользнула Лена. Бледная, комкающая в дрожащих пальцах головной платок. Сима вздрогнула, когда подруга за её спиной внезапно заговорила:
— Там поиск вернулся. Мы парня нашли. Только уже мёртвого, — Лена спустилась с крыльца. — И следы кое-какие отыскали. Обговорить бы.
Председатель бросил быстрый взгляд на «серафимов», потом снова обернулся туда, откуда доносились голоса.
— А там отчего тогда шумят? Случилось что?
— На мшаника налетели, — глухо ответила Лена.
— Нина? Цела? — в один голос воскликнули Игорь и Сима. Лена кивнула и пошла в сторону площади.
— А Машута моя где? — забеспокоился председатель.
— Не знаю, — ровным бесцветным голосом отозвалась Лена. — С нами её не было.
— …пусть манатки свои собирает и валит обратно. Потому что, если ещё увижу паскуду эту, не отвечаю я за себя! — Ряполов цыкнул слюной сквозь щербину между зубами. Нина стояла за его спиной, пытаясь поглубже повязать платок поверх пунцовых щек.
— Не твоя на то воля, Иван Степанович, — отрезал Игорь. — Товарищ Седова останется в Карманове столько, сколько нужно, чтобы люди перестали пропадать. И о том, что случилось в лесу, ты будешь молчать. Маги между собой сами разберутся.
Игорь не стал спрашивать о виновных на улице. Разогнал мужиков, что бранили Ряполова, уведшего без спросу машину, на которой прибыли поисковики, да забравшего с собой чужое оружие. Увёл злого и хмурого Ивана Степановича в свой кабинет. Следом, хоть её и не звали, сама проследовала Нина, «товарищ Седова». Сперва Ряполов молчал и отвечать отказывался. А потом — словно прорвало балагура. Столько горечи и пережитого страха выплеснулось в его словах, что председатель не стал перебивать, только слушал. Время от времени Нина поднимала глаза, словно желая вставить слово, но молчала.
— Да какой она маг?! — сердился Ряполов. — Маг — он герой, силой отмеченный. Хранитель, заступник. Она же, эта фифа столичная, подругу свою в лесу мшанику в пасть бросила. Убежала, хвост поджав.
Громова не выдержала. Выскочила за дверь.
— Поделом ей, гадине, — бросил вслед Ряполов, скрестив на груди руки.
— Ты, Иван Степанович, и близко не знаешь, сколько эти маги в войну пережили. Ты страху такого не видал, какого они натерпелись, боли такой представить себе не можешь, — напустился на мужика Игорь, понимая, что стоит промолчать, прогнать Ряполова и со всех ног рвануть домой к «серафимам». Нет, не к ним — посмотреть, вернулась ли Маша. Но злость и отвращение, читавшиеся в глазах городского балагура, заставили председателя говорить.
— Ты хоть понимаешь, что вот эта фифа столичная, которую ты сейчас обидел, девчонкой, школьницей почти, на фронт ушла?
— Так и я фронтовик, — буркнул Ряполов. — Вон, рука-то левая не гнётся.
— Магом ушла. За нашу победу в такое оборачивалась, что и вспомнить нельзя. Против танков шла. Такой страх, Иван Степанович, он как твоя рана. У тебя рука не сгибается, а у неё этим страхом так душа изодрана, что нам с тобой и не представить.
— Так у той, другой, что она в лесу бросила, верно, тоже. Только Леночка Васильевна, кажется мне, спину бы не показала, хотя вон какая хрупкая. Как девчонка почти…
Тут уж Игорю крыть было нечем. Он хотел уже признать правоту разъярённого поисковика, как тот сам переменился в лице, словно осознав что-то, до того скрытое.
— Ладно, председатель, понимаю я всё, — проговорил он, криво и щербато улыбаясь. — Если стану про случай этот в лесу трепать, и Леночке Васильне от того нехорошо выйдет. Это всё ж таки, значит, подруга её фронтовая. Обе ведь они маги героические, так ли я тебя, Игорь Дмитрич, понимаю?
Председатель кивнул.
— Значит, промолчу. Потому как Леночке Васильне я дурного сделать никогда не хочу. Я таких смелых баб, Игорь Дмитрич, ни разу в жизни не видал. Сама-то — с фигу, тоненькая, как мизинец. А когда мшаник на неё пёр, себя не потеряла.
— Вот и славно. — Игорь похлопал механизатора по плечу, подталкивая к двери. — Иди, Иван Степанович, иди. И молчи. Там, где маги работают, надо осторожно. Лишнее слово — и паника в городе начнётся.
Нину председатель перехватил уже на крыльце. «Серафимы», поглощённые разговором, даже не заметили, как она прошла к себе, затолкала наскоро в чемоданчик свои рубашки и выскочила вон, надеясь, что успеет на московский поезд.
— Куда это вы, Нина Матвеевна? — проговорил Матюшин холодно. Нина не подняла на него глаз, пробормотала:
— Домой мне нужно. Срочно.
Игорь пропустил её, позволив соскочить с крылечка и торопливым шагом пройти мимо себя, и только когда Нина уже повернулась спиной и двинулась в сторону вокзала, бросил едва слышно:
— Снова трусите, товарищ Громова? Подругу в лесу бросили — это не самая страшная трусость. Кармановское болото из всех нас душу выпило. А вот что сейчас в глаза боевым товарищам посмотреть боитесь — это… нехорошо это, гражданка Седова. Очень нехорошо.
Этого «гражданка Седова» Нина не выдержала. Всхлипнула, закрыла лицо рукавом и бросилась обратно в дом, уронив чемодан у забора, через который перегибались поникшие мальвы. Игорь подобрал поклажу и вошёл, напряжённо вслушиваясь. С облегчением выдохнул, когда услышал доносящийся из кухни голос жены.
— Не может её там быть! — решительно не хотела верить подругам Маша. — Я сотню раз на этом холме сидела. Игорь не даст соврать — не было там долгие годы ничего. Убила ты её, Сима!
— Тогда только ты остаёшься, — резко прозвучал от двери хрипловатый голос Нины. Серафима и Маша обернулись к ней. Громова на мгновение замерла в дверях, ждала, пока поднимет голову Солунь, похлопает по кушетке рядом с собой — садись, мол. Игорь подошёл ближе, остановился за едва прикрытой застеклённой дверью, что была — от любопытных глаз — завешена строчёной шторкой. Громова подошла к столу, продолжая говорить:
— Говорю тебе, Маша, мы с Леной тело видели. Не болотный хозяин его убил, точно. «Серафим» или очень похожий трансформант. Но я только внешне оценивала, магометрию Лена проводила.
Сима обернулась к Солунь. Лена низко опустила голову, так что свет неяркой лампочки под зелёным абажуром никак не мог дотянуться до её лица. Оно оставалось в мягкой тени, и от этого слова прозвучали тихо и страшно:
— Точно «серафим». Больше скажу, Сашка там, — проговорила Солунь. — Сначала я тоже подумала, что не она. Потому что Саша хоть и непутёвая была, а в базовых формулах никогда не путалась. А тут непонятная каша какая-то из стихийных воздействий и обрывки формульные. Я Курчатова упрощённого распознала и Савинова без трёх последних переменных. А вместо них… слово одно.
Лена ещё ниже опустила голову, словно это невысказанное слово давило на неё невыносимой тяжестью.
— Вернитесь, — проговорила Сима.
Лена удивлённо вскинула голову. Вся её напряжённая фигура словно спрашивала: «Как? Откуда узнала?».
— Помните, девчата, — проговорила староста, невесело улыбаясь, — когда мы в тот первый воздушный бой после трансформации уходили, Витя… Виктор Арнольдович так сказал. Мне это его «Вернитесь» тогда по живому на изменённое сознание раскалённым клеймом легло. Когда на болоте совсем тяжело приходилось и крылья сбросить сил не было, я тоже про себя всё твердила: «Вернитесь, вернитесь, вернитесь!» — Сима говорила всё громче, в раздражении ударила ладонью по столу, так что подскочила вазочка с печеньем, звякнула ложечка в чашке Маши. — Он тогда мне и Сашке почти на ухо шепнул. Может, и она перед смертью за это прощание цеплялась. Вспомни, не кричал ли чего твой Игоряша такого в тот день, когда ты поезд подняла?
Игорь замер за дверью, боясь выдать своё присутствие.
— Нет, не кричал, — сокрушённо произнесла Маша. — Я виновата. Он за мной побежал, а я ему что-то и крикнула. Вроде бы как раз «вернись».
— Вот на растревоженную Сашку и легло. Когда ты, Маша, оборачивалась по формуле решетниковской, её… то, что осталось от неё, полем и зацепило. А потом… Вы не хуже меня знаете, как слово для мага важно. Как легко на одно-единственное слово целую магическую цепь завязать. Видимо, оно и разбудило Сашу.
— Тогда зачем ей людей убивать? — возмутилась Нина. — Думаешь, она всё ещё… на войне? Последний приказ выполняет?
Громова наконец подсела к столу. Маша, напротив, вскочила и принялась мерить шагами комнату.
— Но если это Сашка, то кто тогда мшаника разбудил? Кто тела уродовал, чтобы я следа «серафима» не нашла? Может, кто-то её нарочно поднял? Формулу нашу до ума пытается довести?
— Если и пытается, то не здесь, — едва слышно пробормотала смущённая собственной вспышкой ярости Серафима, поглядывая на часы. Длинные позеленевшие цепочки с гирьками в форме еловых шишек тянулись вдоль стены рельсами, скрываясь под громадой дореволюционных ходиков. В часах сдвинулись шестерёнки, цепочки скрипнули. Голос Симы прозвучал не громче этого шороха.
— Не знаю, что и думать, девчата, — Маша прижала ладони к горящим щекам. — Неужели я мага чужого проворонила?! Ведь кто-то под самым носом моим след Сашкин затирал!
Серафимы смотрели на подругу с любовью и жалостью, и председатель не мог больше выдержать повисшей в комнате тишины. Вышел из своего укрытия, решительно шагнул к жене, но Серафима встала на его пути, приложила палец к губам: не время сейчас для раскаяния, может, и не придётся каяться.
В этот момент весь смысл собственных слов дошёл до Маши. Она вцепилась руками в плечи и испуганно посмотрела на мужа:
— Но ведь если там, на холме у болота, Саша, тогда нам придётся в Москву сообщить?
Все понимали, чем закончится для председателя вмешательство столичных магов. Да и не только для него. Придётся рассказать правду о «героической седьмой». Предать память Виктора. Разрушить будущее «серафимов». А ведь только всё готово было успокоиться. Забылось прежнее, затянулось дёрном лет, сквозь который уже начала пробиваться молодая травка новой жизни. На днях в столице с почестями «останки ночных ангелов» захоронят. Рассказать сейчас о «серафимах» — это вернуться обратно, в Кармановское болото. Стать объектом исследований магов, которые ещё вчера сидели за партами под твоим собственным портретом. Не говоря уж о том, какую статью отыщут для Матюшина военные юристы, какой грязью обольют имя Потёмкина…
— Москве сообщать не будем, — твёрдо заявила Нина. — Справимся. Если Сима одна Сашу не сумела добить, вместе сумеем. Так?
Солунь кивнула:
— Может, девчонок вызвать? — предложила она. — Всё-таки всех нас касается.
Сима не торопилась с ответом.
— Думаю, сказать всё-таки стоит, — заговорила она, наконец. — Маша сумела формулу победить, нашла верное слово — но только для живых. Не успели мы Сашу спасти, только и убить её совсем, упокоить то, что осталось от неё, мы не сможем. Ни сил, ни знаний у нас не хватит, девочки. Я многое за два года услышала и увидела благодаря Вите. Страшные вещи после войны остались — и в земле, и в небе, и в людях. Непростые порой решения магам приходилось принимать. Поверьте мне: с тем, чем стала наша Сашка, нам не справиться — ни втроём, ни вчетвером, ни всей группой.
— Машу я к Кармановскому болоту на пушечный выстрел не подпущу, — перебил её Матюшин. Сима кивнула, подтверждая его правоту.
— Поэтому и предлагаю, — она подождала, пока Нина перекипит возмущением и сядет к столу, — попросить о помощи.
— Военных? — зло усмехнулась Нина. — Забыла, как они нас хотели вместе на болоте накрыть? Или наших, из университета? Таких, как Виктор? Думаешь, кто-то из них нам способен помочь? Двоих вон посылали уже. Сашка их сломала, даже пальцев сплести не успели. Сопляки они против нас и нашей формулы.
— Вот именно, — продолжила Сима, переждав, — формулы. Профессора Решетникова надо звать. Он нашу формулу разрабатывал. Он и поможет Сашку упокоить.
Идею не поддержал никто. Мысль о том, что настолько высоко взлетевший в военных и магических кругах человек, как Решетников, узнает о том, что «серафимы» живы, испугала всех. Когда же Сима обмолвилась, что старому магу и так известно о Кармановском болоте, голоса тотчас стихли. Четыре пары глаз с удивлением и осуждением уставились на Серафиму.
— И ты молчала? — проговорила Лена. — К тебе приходил сам Решетников, рассказал, что знает о нас, и ты даже не подумала всех предупредить? Оля
— Ольгу Учитель убил, — бросила Нина. — Не в том дело. Отчего ты, Симка, считаешь, что ты беречь нас должна, за нас всё решать? Уж давно ты не староста! Сколько раз ты за нас решала? Сколько раз ради Виктора Арнольдыча нас предавала? А теперь ещё это. Решетников. Да лучше сразу танки и миномёты вызови!
— Он о нас много месяцев знал, — возразила Сима. — И прежде всего, обо мне. Верно, реши он от «серафимов» избавляться, начал бы с меня, да подождал, пока вы на похороны приедете, как к Виктору собрались. Прощенья он у меня просил в тот день, как мы в Карманов уехали, за формулу. Как хотите, а я ему верю…
— Ты и Учителю верила, когда он нас на болоте запер, — пробормотала Нина.
— Моя вера, Нина, Кармановским болотом воспитана, — резко ответила Сима. — Я с пустым рукавом руки не подаю. От Вити остались бумаги, которые заинтересуют Решетникова. Поможет он нам с Сашей — я бумаги ему отдам по нашей формуле и всё то, что Виктор за эти годы по ней сделал. А не поможет, те же бумаги на нужный стол лягут. И мокрого места от профессора не останется, уж поверьте. Я ведь, Нина, так и осталась вашей старостой. Берегла и беречь буду.
— Выручать надо, выручать! — Нелли с трудом сдерживалась, заставляя руки спокойно лежать на столе. В сестринской сидели две незнакомые медсестрички, пили чай после дежурства, о чём они не забыли сообщить Нелли раза три или четыре: вдруг ассистентка Чижова скажет своему начальнику, что в госпитале сёстры бездельничают? Нелли сидела у окна, положив перед собой медкарту пациента, и думала, думала, думала. Отправиться за другими пострадавшими магами Николай Николаевич ей не позволил — отправился сам, а помощнице поручил наблюдать за прооперированными.
Трое магов посильнее, поступивших до их приезда, уже шли на поправку. Благодаря Николаю Николаевичу старший лейтенант Рыжов избежал ампутации — не зря бросился хирург из вертолёта в операционную, буквально вынул руку мага-наводчика из-под пилы. Лейтенант Круглов лишился обеих кистей. Нелли осталось лишь заговорить небольшой очаг воспаления на правом предплечье, с которым не сумели справиться местные специалисты. Верно, и сам Чижов бы не справился, а Нелли, воспользовавшись тем, что медсёстры увели соседей Круглова на процедуры, применила изменённый наговор, который они с Серафимой путём проб и ошибок составили на третий год заточения под Кармановом. Тогда случилась особенно холодная зима, и у Поленьки, которая с трудом переносила обратную трансформацию при низких температурах, то и дело появлялись гнойные язвы на месте выхода крыльев. Воздействие по Мортону давало хорошее обезболивание, но настолько обессиливало лечащего, что после него Сима едва сама не погибла при спонтанной трансформации, не сумев справиться с болевым шоком. Магия врачевания у Нелли всегда шла лучше остальных предметов, и они с Симой несколько ночей просидели под самыми печатями, вычерчивая на снегу формулу за формулой, пытаясь соединить Мортоновское воздействие с формулой Иноземцева для неинвазивного вытягивания абсцессов.
Нелли старательно замаскировала изменённую формулу под общеизвестного Иноземцева — Клюева так, что отличия заметил только Чижов. Ему Нелли, не моргнув глазом, солгала, что укрепила формулу одним из малоизвестных грузинских наговоров.
Ни Круглов, ни Рыжов особого ухода не требовали, их перевели в общую палату, а капитан Семёнов, оказавшийся неплохим магом, быстро выучил нужные слова и магические воздействия производил сам, выбираясь из палаты только на процедуры. Но медсёстры поговаривали, что Семёнов активно учится сам себе делать уколы, уже освоил внутримышечные, но пока никак не выучится делать внутривенные и ставить капельницы, так что в госпитале его держит только глюконат кальция. Как только совладает с внутривенными — тотчас выпишется. Уж больно хочет вернуться в строй.
Круглова — невысокого, полноватого, с отчаянием в блеклых глазах — Нелли жалела. Не утерпела и позвонила его бывшей жене, телефон которой отыскался в карте — записанный карандашом на угол и пересечённый крупным знаком вопроса. Громогласная, обмотанная бусами супруга явилась через сутки и уж больше не уезжала — поселилась в гостинице недалеко от госпиталя и днями просиживала у постели бывшего мужа, и отчаяние во взгляде Круглова заметно таяло.
Бледного худощавого Рыжова жалеть было трудно — он капризничал и ругался с персоналом, как подросток, которого не пускают гулять.
Статный целеустремлённый Семёнов нравился Нелли. К своему статусу «больного» он относился с пренебрежительной брезгливостью, лечение в госпитале терпел как унизительную, но необходимую проверку и изо всех сил старался всё делать сам. Временами богатырь Семёнов многозначительно поглядывал на Нелли, но за время работы в больницах красавица-медсестра в совершенстве изучила науку избегания излишнего внимания больных и коллег.
Нелли было нужно одно — как следует подумать. Найти способ добраться до закрытой зоны, откуда поступали пострадавшие, и спасти подруг. Она была уверена — под Стеблевом томились запертые «серафимы», причём им не давали принять человеческий облик. Стоит девчатам отчаяться — и они уже не смогут трансформироваться обратно. Может, этого и добиваются мучители — чтобы «неудобные» маги из «героической седьмой» окончательно стали демонами. Уничтожив демонов, законов не нарушишь, напротив, совершишь героический поступок. А вот убить магов-трансформантов, которые всё ещё пытаются стать людьми, — это преступление в глазах мирового магического сообщества.
Нелли билась над задачей не один день, но никак не находила выхода. Единственным местом, где можно было спокойно подумать, оставалась палата капитана Волкова. Того самого капитана, с чьих рук Нелли снимала вербализацию по Пирогову. Руки Волкова требовали многочасового массажа, и медсёстры были рады, когда ассистентка знаменитого Чижова вызвалась сама ухаживать за пациентом.
Она сидела в полутьме палаты, разминая ледяными пальцами руки так и не пришедшего в сознание пациента, и с отчаянием понимала, что ничего не может сделать для подруг. Как всегда по окончании массажа, Нелли прошептала обезболивающий наговор, который в институте отчего-то называли «поволжским», но едва прозвучало последнее слово, как пациент застонал, словно пытаясь проснуться от тяжёлого сна, и заговорил… по-немецки.
Нелли пожалела, что рядом нет Симы — Зиновьева читала и говорила на немецком легко, словно на родном, а вот Нелли он всегда давался с трудом. Она попыталась запомнить сказанное, вколола пациенту обезболивающее и вышла, в дверях едва не столкнувшись с капитаном Семёновым.
— Вы знаете немецкий? — спросила она, с удовольствием заметив, как удивился её вопросу «капитан Совершенство».
— Что-то случилось, Нелли Геворговна?
— Сможете перевести? — И Нелли шёпотом повторила то, что минуту назад услышала от раненого Волкова.
Однако Семёнов не стал переводить. Он буквально втолкнул медсестру в палату, из которой она только что вышла, вошёл следом и торопливо прикрыл дверь.
— Откуда у вас эта информация? Это секретные данные, — Семёнов придвинулся ближе. Он нависал над Нелли как скала, но женщина гордо подняла подбородок, нимало не смутившись.
— Это только что сказал мне мой пациент, — ровным голосом произнесла она. — Я плохо знаю немецкий язык. Долгие годы не имела практики, но постаралась запомнить слово в слово. Это как-то связано с закрытой зоной? Кажется, в этой фразе было что-то про «милую Хильду» и ещё «конец». Остальное я не сумела перевести. У капитана Волкова есть семья в Германии?
— Капитан Волков — надёжный человек, товарищ Горская, — ледяным голосом бросил Семёнов. — А вы — слишком любопытная женщина. Я вынужден взять с вас подписку о неразглашении информации, которую вы получили и, возможно, получите от капитана Волкова, пока он без сознания. С этого дня при капитане останетесь только вы. После того, как Роман Родионович придёт в себя, вам проведут магохимическую чистку памяти. Мне жаль.
Нелли с удивлением заметила, что Семёнов бледен и напуган. Что же такого было в этой «милой Хильде», что из-за неё медсестре предстояло добровольно пройти чистку памяти?
— Давайте сделаем так, товарищ капитан, — проговорила она решительно, понимая, что в такой ситуации есть лишь один шанс ухватить удачу за хвост. — Позвоните своему начальству и попросите, чтобы передали профессору Решетникову привет от товарища… Ишимовой, подруги товарища Зиновьевой. Скажите, что товарищ Ишимова просит для меня, Нелли Горской, допуск к информации по магоочагу под Стеблевом. Я буду очень удивлена, если не получу этого допуска.
Семёнов прищурился, недоверчиво вгляделся в лицо тоненькой черноволосой медсестры, державшейся с ним гордо и почти надменно, как княгиня.
— А вы, оказывается, не так просты, Нелли Геворговна, — проговорил он сухо, но уже не враждебно. — Хорошее прикрытие вы себе выбрали — ассистентка знаменитого профессора. Ходите везде, с больными разговариваете, с персоналом, слушаете. Никто вас не замечает…
Нелли рассмеялась. Суровый Семёнов тоже невольно улыбнулся, но тотчас спрятал улыбку.
— Не делайте из меня шпиона, товарищ Семёнов, я всего лишь медсестра. Просто мне кажется, что я могу оказаться полезной не только здесь, в госпитале, но и там, в поле. Как я понимаю, там нужны сильные маги. А у меня… — Нелли засомневалась мгновение, — шестнадцать по Риману.
Семёнов приподнял бровь, словно говоря: ну-ну, простая медсестра. Развернулся на каблуках, подошёл к двери, оглянулся, приложил палец к губам.
— Запомнили, товарищ Семёнов? — удивляясь собственной отчаянной дерзости, проговорила Нелли. — Ишимова, друг товарища Зиновьевой.
Семёнов фыркнул и вышел. В палате снова воцарилась полутьма. Нелли обхватила руками плечи, стараясь выровнять дыхание и справиться с нахлынувшей волной страха. Что, если Семёнов начнёт копать глубже и раскроет её? Если через день или два она окажется в Стеблевском котле вместе с остальными?
Нелли стянула с головы белую шапочку, вынула шпильки, позволив косе чёрной змеёй спуститься по плечу. Запустила пальцы в волосы, массируя гудящую от переживаний и недостатка сна голову. Волосы рассыпались, упали на лицо, превратив для неё вечерний полумрак палаты в ночь, поэтому она едва не подпрыгнула, когда услышала рядом тихий глухой голос.
— Красивые у вас волосы, Нелли Геворговна, — прошептал Волков. Капитан приподнялся, но тотчас уронил голову на подушку. — Нет, слабоват ещё, — сказал он сам себе.
— Как давно вы в сознании? Как себя чувствуете? — бросилась к пациенту Нелли, на ходу забирая волосы под шапочку.
— Руки болят ужасно, — пожаловался Волков и тотчас усмехнулся, превозмогая боль: — Не по-мужски жаловаться как-то, но вы же врач. Или всё-таки шпион, раз Сашка Семёнов на вас так вызверился?
— Много вы успели услышать? — испуганно спросила Нелли.
Волков покачал головой, зажмурился, не сумев сдержать тихого стона.
— Да я тут всё плаваю… То вынырну, то снова — как в омут. Слышал, как вы хирурга ругали, как бранились с Сашкой здесь, в темноте, как Света Кате про жениха рассказывала. Слышал даже, как сам знаменитый Чижов мне жениться на вас велел, потому что вы мне руку спасли… Только нужен ли такой чудесной красавице этакий калека…
Волков попытался рассмеяться, но тотчас скривился от боли. Нелли открыла дверь в коридор и крикнула в сторону поста, что пациент пришёл в сознание. Уже через мгновение палата наполнилась светом, шумом голосов. А «грузинская княжна» выскользнула в коридор, прижала ладони к пылающим щекам.
Решетников приехал не поездом. По всему, добираться ему пришлось долго, минуя столицу. Когда Сима отправилась на коммутатор звонить профессору, с московского номера сперва переключили на Киев, а после — на захудалую полевую станцию, помехи на которой не могли заглушить даже магические фильтры. Видно, профессор работал на каком-то секретном объекте, и дело было важное, раз такого человека, при его статусе и возрасте, вытащили из кабинета куда-то в украинские хутора.
«Ми-второй», рубя винтами прохладный воздух, опустился на зеленевшее озимыми поле недалеко за вокзалом. Встречать профессора отправились только Сима и Игорь. Остальные «серафимы» остались дома. Маша — готовиться к визиту важного гостя, Громова и Солунь — выгадать хоть полчаса перед встречей, решить, как быть, что говорить, как вести себя с человеком, чья теория стоила им одиннадцати лет, да что там — всей жизни.
Решетников легко для своих лет спрыгнул на землю, пригибаясь, подошёл к встречающим. Коротко, как равному, пожал председателю руку, поклонился Симе, улыбнулся отечески, церемонно приподнял шляпу.
— Ну, вот и свиделись, Серафима Сергеевна, — проговорил он. — И о вас, товарищ Матюшин, наслышан. С супругой вашей приходилось работать — способная девочка. Подумать только, довела до ума мою формулу! Молодец, Машенька, молодчина. А сама отчего не пришла? Сердита на меня?
— Готовится, — смущённо отозвался Игорь. — Пироги поставила, чтобы к приходу горячие были, с пылу с жару.
— Пироги — это хорошо. — Александр Евгеньевич рассмеялся тихим добрым смехом, так что, не знай Игорь и Серафима, что он за человек, легко приняли бы своего гостя за добродушного старика-мага, которому можно без утайки рассказать обо всём. Игорь уже открыл рот, чтобы продолжить разговор, но Сима тихо потянула его за рукав — и председатель промолчал.
Заговорить о деле пришло время позже, когда лучащийся дедовской добротой Решетников церемонно выпил чаю, похвалил Машины пирожки, председателев быт, здоровый вид хозяйки и её гостий. Только потом Александр Евгеньевич позволил себе расслабиться. Его лицо, мгновение назад покрытое лучами морщинок, преобразилось. Глаза, по-стариковски голубые, приобрели глубину, взгляд стал цепким и холодным, даже горбинка носа, казалось, стала чуть заметнее.
— Рассказала мне всё Серафима Сергеевна, товарищи, — проговорил он сухо. — Молодцы, что квадрат на болоте огородили. Понимаю, щитов у вас нет, масштаб хозяйства не тот. Но и охранные заклятия, укреплённые Витиной формулой против брони, — неплохая придумка. Отдельное спасибо, что сами не полезли. Гордыня — она, матушки мои, смертный грех.
Громова фыркнула и отвернулась. Лена посмотрела на профессора строго, в глазах её промелькнула едва различимая тень осуждения.
— А теперь так же, без гордыни, послушайте, что я вам сейчас скажу, — проговорил Решетников, и его слова повисли в тишине ледяной тяжестью. — Не Кармановское болото сейчас наша проблема…
— Как — не болото? — рассердилась Нина. — Оно нам жизни едва не стоило. Тогда! Нынче! А вы нас уверять станете, что это всё пустое? Выдумки бабьи, по-вашему?
— Знаете ли вы, товарищ Громова, что многие вещества в больших дозах яд, а в малых — лекарство? Знаете, должна была вас Галина Васильевна учить, Липовцева. Понимаю я, товарищи маги, что вам, всей группе вашей, да и Вите это болото жизнь отравило. И то, что выжили вы и не сломались, — не государства заслуга, не магов из Министерства обороны. Выжили вы сами, держались друг за дружку, как только советские люди умеют держаться. Заслуги вашей и боли, как и своей вины перед вами, я не умаляю. Но вы, уж простите за прямоту — я человек старой закалки, юлить не хочу, — вы только десяток бойцов. Пусть и магов. Хороших магов. Вам Кармановское болото и формула едва жизни не стоили, а для страны могут стать лекарством от хвори, которая, дай ей волю, Украину сожрёт, а потом дальше пойдёт гулять по советской земле.
Серафимы недоумённо переглянулись, не понимая, о чём толкует старик-профессор. Решетников неторопливо встал, прошёл в прихожую к своему большому саквояжу, достал оттуда какие-то свёртки и перенёс на стол.
Маша и Лена торопливо принялись убирать чашки и пироги. Громова сняла скатерть, выскочила с ней на крыльцо — стряхнуть крошки — и тотчас вернулась, чтобы не пропустить ни слова.
Решетников уже раскладывал на блестящей полированной столешнице бумаги, карты, снимки. Не будь собравшиеся в комнате магами, ничего не сказали бы им фотографии. Чистое поле с кое-где потоптанной травой да парой тёмных бугорков — словно лежит кто-то ничком на пригорке. В правом углу виден военмаг, погон не разглядеть — зерно на снимке крупное, и лица-то не узнаешь. Зато очень хорошо видна поза — переплетённые пальцы, напряжённые плечи. Наводчик держит замораживающее заклинание. И на чёрно-белом снимке видно, что руки у наводчика уже тёмные, гематома одна. Значит, держит несколько часов. От такого кости выгорают до локтя. Маг уже инвалид, хоть, может быть, ещё чувствует руки. При таком цвете ладоней ясно, что, как только ток магии прекратится, гангрена ему обеспечена. Остановить гангрену от магической травмы почти невозможно. Будет ампутация обеих рук.
На другом снимке врачи грузили в вертолёт маг-лейтенанта. Лицо — маска тёмного воска. Остановившийся взгляд широко открытых глаз устремлён в одну точку — словно даже сейчас, при смерти, он пытается отдать магическому расчёту остатки своей силы. Над лейтенантом склонилась черноволосая сестра милосердия. Нелли. Девчата узнали её тотчас, но постарались не подать виду — может, не признал в простой медсестре Решетников девчонку из «героической седьмой».
— Что там?
Первой нарушила молчание Сима. Не могла она больше смотреть на тёмные руки уже обречённого наводчика.
— Это под Стеблевом. Корсунь-Шевченковский котёл помните? — проговорил профессор. — Вам, Серафима Сергеевна, да и вам, — Решетников бросил взгляд на Лену, перевёл на Нину, что по-прежнему держалась в стороне от подруг, — это ничего не скажет. А вот Маша и Игорь вспомнят. Такие битвы надо помнить.
— Я помню, — тихо выдохнула Сима. — Витя рассказывал.
Сердце кольнула тупая боль.
— А рассказывал он вам о боевой группе «Зигфрид»? — Сима вздрогнула, слова старого учёного резанули по живому. Сколько ещё солгал ей Витя?
— По глазам вижу, не рассказывал, — продолжил профессор. — А стоило. Потому что не только у вас, и у немцев было своё Кармановское болото. Юрген Вольф и его бойцы прошли через почти такую же формулу. Они не смогли провести обратную трансформацию. Когда Виктор сумел их остановить, это уже была дикая стая демонов, которые рвали чужих и своих.
— Но ведь он их уничтожил? — спросила Лена, и её голос от волнения прозвучал совсем тонко, сорвался. — Если бы он их запер, как нас… За столько лет они сошли бы с ума. Это так, да? Сумели сломать печати, и теперь вы пытаетесь их сдержать?
— Хотите демонов с демонами стравить? Думаете, раз Ольга не сдержалась, то и мы перьями обрастём по первому зову? — оборвала подругу Нина, зло глянув на старого мага. — Думаете Сашку на нашу помощь с фрицами обменять. Так знайте, я больше под формулу не пойду. Заставить вы меня не сможете, я в сорок первом умерла, долг Родине отдала с запасом! — выкрикнула она отчаянно.
Повисла неловкая тишина.
— Заставлять не буду, Нина, — ответил ей профессор, снял очки, протёр клетчатым платком. Неторопливо сложил его и убрал в карман. — Понимаю, через что вам пришлось пройти. Но выслушать прошу до конца. А уж там и решите. Витя «зигфридов» не запирал. Вас он сохранить хотел, потому и оставил на годы в Карманове. Как видите, живы почти все, пусть и не сам он придумал, как вас вытащить. Машенька помогла. А по немцам били со всей силы. Сами знаете, что такое бесконтрольный демон. Только стихийные демоны, они по Риману на сколько тянут, а, дипломированные маги?
— Не до экзаменов сейчас, Александр Евгеньевич, — буркнул угрюмо молчавший Игорь.
— Верно… — начал было расстроенный Решетников, осознав неуместность своей шутки, но его перебила напряжённо глядевшая на карту Серафима:
— Стихийный демон в природе наращивает до десяти единиц по Риману, при взаимодействии с магическим снарядом или усилителем внутренних токов мощность повышается до одиннадцати-двенадцати. При блокировании разнонаправленными заклятьями Ковалёва и Вернадского даёт двух-трёхсекундный маговзрыв до пятнадцати единиц по Риману с зоной поражения до ста метров, после чего погибает с остаточным возмущением потоков магии до четырёх часов.
— Умница, Серафима Сергеевна, — рассмеялся Решетников. — Тебя бы да за кафедру. Именно. Пятнадцать в максимуме. И то на три секунды. А тут демоны-трансформанты не ниже семнадцати. Умений-то ведь не выколотишь формулой — бесконтрольные маги демонической силы в группе в шесть голов? Что думаете? Как скоро они выдохнутся, если снять щиты?
— Никогда, — одновременно выдохнули Маша и Игорь.
— Они живы? — удивлённо спросила Лена.
— Сколько вы продержите? — мрачно проговорила Сима, кивнув на фото.
Решетников не ответил никому.
— Ведь вы были уверены, Серафима Сергеевна, что мертва ваша Саша? — Сима кивнула. — А теперь она людей убивает. Так и там. Перебили «зигфридов» бойцы Виктора Арнольдовича, а смотри-ка ты, через столько лет демоны несколько человек в кровавую кашу смололи, кожи не порвав. Лежит человек, вроде целый, а как мешок с фаршем. Мы поставили щиты…
— На живую? — охнула Лена.
— На живую, — кивнул коротко Решетников. — Две недели держим.
— Сколько потеряли?
— Двенадцать военных. Четверо в коме, восемь с истощением в больнице — ложку сами поднять не могут. Пока справляемся.
Сима посмотрела на учёного с жалостью. По его лицу, по ссутулившимся плечам было понятно — он знает, что щит скоро некому будет держать. Рано или поздно у советской страны просто кончатся сильные маги. Может, соседи поймут, чем грозят восставшие «зигфриды» всему миру, и пришлют кого-то. На смерть пришлют. Однако рано или поздно мёртвые фрицы вырвутся из своей клетки… и после них останется пустыня и реки крови.
— Так почему не шарахнуть по ним тем же, чем Учитель тогда? Зачем вы магов губите? — резко бросила Нина.
— Потому что всё, что можно было в них убить, — уже мертво, так ведь, Александр Евгеньевич? — заговорила Серафима.
Один раз она почувствовала Сашку на кургане — и того было достаточно. Не человек это был. Кто? Может, и не пристало дипломированному магу такие слова произносить, только других не находилось. Не человек, а словно… душа заблудшая. Словно в последней вспышке, после которой приходит смерть, выплеснулось то, что самую суть составляло. Последнее чувство, последняя воля, последнее слово. А магия, она ведь у обычных людей как водичка в теле течёт — не останавливается. У развитого и обученного колдуна, да ещё и военного, поле силы киселём сгущается. Видно, до предела свернула формула магические токи в трансформантах, вот и получился магический слепок этого последнего мгновения. Не Сашка — отпечаток этот, магическая отливка таится в Кармановском болоте. Страдает от пустоты, жаждет наполниться живой энергией.
— Что ж вы замолчали, Серафима Сергеевна? — оборвал её мысли Решетников. Сима с трудом очнулась от раздумий, с удивлением заметила, что сидит, уставившись в отсвет лампы на столешнице, а все в комнате напряжённо смотрят на неё.
— Не «зигфриды» поднялись под Стеблевом, — заговорила Сима, стараясь выбрать верные слова. Страшно было не суметь донести до товарищей то, что она поняла сейчас. — Ведь не исследовали никогда, что с магией после смерти колдуна происходит.
— Исследовали, — отозвался Решетников. — Возвращается в мировой поток в течение сорока дней.
— Это да, — отмахнулась Сима. — Но то у стихийных магов. Ведь не станете отрицать, что маг боевой, обученный — дело другое. Вон Игорь — с тринадцати до пятнадцати дорос. Думаете, у него структура внутренней магии такая же, как у самородка из деревни, который и заклинать толком не умеет? А уж таких, как мы с девчатами, — и вовсе никто не изучал. Саша меня на холме зацепила. Лена солгать не даст — не человек то, что людей в болоте ломает. Это словно… в асфальт свежий кто наступил. Или помните, в Помпеях? Археолог, который придумал заливать гипс в пустоты с останками…
— Фьорелли, — подсказал профессор.
— Верно, — Серафима чувствовала, как дрожат от волнения руки, сцепила их в замок и сжала коленями. — И Саша, и эти фрицы — они словно отпечаток, только не в лаве, а в магии, что наша формула сгущает до предела. Если кто из нас умрёт, крылья не сбросив, под активной формулой, тоже через какое-то время вот так… оживёт.
— Тем более вы меня под трансформацию не притащите, — буркнула Нина.
Серафима не обратила внимания на её слова. Продолжила:
— Думаю, как Сашу унять, я знаю, только мне помощь будет нужна. Ваша, Александр Евгеньевич, и Маши. Мне рассчитать надо будет кое-что по пределам трансформации. А ещё щит не повредит, если вразнос пойдёт. Вытянете щит, девчонки?
Лена и Нина кивнули: первая — уверенно, резко, вторая — едва склонила голову. Председатель сделал шаг к Симе, видно, хотел сказать, что и он тоже подержит магозащиту, но Маша едва приметным движением удержала мужа за рукав.
— Так что она тогда людей ломает? Никто из убитых кармановцев на Отца не был похож. — В голосе Маши послышалось сомнение. — И почему тогда так долго спала, а тут проснулась?
— Ты уж прости, Машенька, — проговорила Серафима тихо. — Только ты могла её разбудить. Точнее, формула наша. До этого и поиски проводили, и маги проходили — не трогало её. Но ты на холме трансформацию провела, чтобы успеть к поезду, что с рельсов сошёл, и разбудила. От знакомой магии Саша проснулась, попыталась тебя зацепить, но не успела — ты на выручку людям в поезде бросилась. Игорь, по счастью, за тобой. А уж проснувшись, Саша кого попало хватала. Пыталась тело обрести и за Виктором отправиться, только всё не маги ей попадались. Не выдерживало такого гостя тело обычного человека. Не знаю только, отчего она Игоря не попыталась прихватить, когда он от трупов избавлялся. Маг вроде бы, по уровню близкий…
Серафима не договорила, но осеклась слишком поздно. Ведь сама же не дала Матюшину признаться, а теперь нечаянно выдала. Маша вскрикнула, бледнея, зажала рот ладонью и обессиленно опустилась на стул.
— Ты? — Она с болезненной печалью посмотрела на мужа. — Ты тела скрывал? И мшаника ты разбудил?
— Я, Машенька, — проговорил он осипшим от вины голосом, закашлялся, пытаясь прочистить горло. Ничего не вышло. Игорь стоял в дверях, непроизвольно то сжимая руки в кулаки, то растопыривая немеющие от напряжения пальцы. — И скрывал всё. И мшаника разбудил. Когда подумал, что… — Матюшин повернулся к жене, хотел обнять ту, ради которой готов был на всё. Но Маша отшатнулась, отступила на шаг. Он безвольно опустил руки, тихо добавил: — Родная моя. Знаю, знаю теперь, что не ты это была. как увидел, что «серафима» след, так подумал — Машенька. Не мог я тебя опять потерять. Жизни без тебя мне нет… Спрашивать не стану, куда ты ходила все эти вечера. Пусть другой, это не важно мне. Я тебе всё прощу, только останься…
Матюшин опустился на колени, сжал ладонями холодные Машины пальцы.
— Чайник надо поставить, — шепнула Лена в сторону и выскочила за двери. Решетников выскользнул следом, бормоча что-то о помощи с чашками. Смущённая Нина смотрела в окно, не решаясь пошевелиться. Только Сима, последними словами браня себя, что проговорилась, так и сидела, не шелохнувшись, смотрела на стоящего на коленях Игоря. И сердце кровью плакало. Не сумел Виктор встать на колени, когда уговаривал её остаться, — больная нога не слушалась, — но говорил с тем же жаром, что и Матюшин. С любовью говорил. С любовью, которой больше не будет, потому что больше нет его. И будь сейчас шанс, сама упала бы Сима на колени, умоляла бы вернуться, остаться, обещая забыть ложь и предательство, — лишь бы почувствовать ещё раз его ладонь, что гладит по волосам, услышать голос.
— Другой? — оборвала мужа Маша, всхлипнула: — Разве мне нужен кто-то кроме тебя?
— Тогда куда ты ходила?! — Игорь вскочил на ноги и принялся мерить шагами комнату. Пользуясь мгновением Машиного замешательства, Нина проскочила от окна к двери, дёрнув за собой Серафиму, выволокла в прихожую. В дверь кухни видно было, как профессор и Лена сидят по разные стороны столика, глядя не друг на друга, а на не желавший закипать чайник. По их напряжённым позам сразу становилось ясно: каждый старается не пропустить ни слова, доносящегося из комнаты.
Нина не стала хитрить — прижалась к стене у двери, слушала. Сима остановилась рядом с ней. Хотелось вернуться в комнату, но что-то подсказывало: права Нина, пусть поговорят с глазу на глаз. У остальных достаточно хороший слух, чтобы не смущать супругов, но не пропустить ни слова. Сейчас вся информация на вес золота.
Сперва слышны были лишь шаги Игоря. Видно, Маша не знала, что сказать. Наконец она заговорила, так тихо, что Громовой пришлось придвинуться к самой створке двери.
— Я… — Маша замялась, мучительно выбирая слова, — я к бабке ходила.
Шаги Игоря остановились.
— Марья, — донеслось из-за двери, — что за чушь! К бабке! Какой бабке?
— Бабке Алевтине, в Заречье, — прошептала Маша смущённо, едва не плача от стыда. — Слух прошёл, что она… неродящих заговаривает. Ну, я и пошла… посмотреть, что к чему. Думала, стихийная магичка, а она даже и не маг вовсе… травами всякими лечит, разминает узлы недужные…
Маша смущённо замолчала.
— Ну какие узлы?! Ты дипломированный маг! — воскликнул председатель насмешливо и горько. — Тебе научный атеизм Евгений Лазаревич преподавал! А ты про какие-то узлы и травки. Ересь ведь, Маш, ересь и бред! Ведь ты советский человек, офицер боевой — и к бабке?! Тебя лучшие маги лечили, профессора, доктора наук. Думаешь, бабка нам поможет?! Не меньше тебя я хочу, чтобы у нас был ребёнок. Я не хочу, чтобы какие-то шарлатанки завлекали тебя пустой надеждой. Чтобы ноги твоей больше у этой Алевтины не было! Слышишь!
— Я доченьку хочу, — пробормотала Рыжая, всхлипывая совсем по-детски.
— Маш, — шепнул Матюшин, и в голосе его было столько боли, что Сима снова обругала себя за привычку думать вслух. — Давай сиротку из дома малютки возьмём? Что хочешь сделаю, только брось ты глупость эту. Не сумеет нам никакая бабка помочь. Антинаучно это всё, Машенька, и жестоко. Мучает тебя твоя Алевтина зря. Не смей больше ходить! Только сердце рвать и себя обманывать.
— Может, и обманывать, — шмыгнула носом Маша. — Только… вроде как… получилось.
— Да откуда тебе знать?.. — заговорил председатель и осёкся. — То есть… получилось у неё? У тебя… у нас…
— Пару недель погодить ещё хотела, — извиняясь, пробормотала Маша смущённо. — И Егоров говорит, что не иначе… чудо. Антинаучное, да, только мне всё равно. Если получится, я Алевтине Сафроновне ножки поцелую, наплевав на весь научный атеизм, хоть бы и сам Евгений Лазаревич меня стыдил.
— Чудо ты мое антинаучное, — прошептал Матюшин охрипшим голосом. — Что ж ты мне не говорила? Ведь я сто раз за тебя умереть готов.
— Не надо за меня умирать, — отмахнулась Маша. — Как я одна ребёнка поднимать буду?
Дальше слов уж и вовсе было не разобрать. Только всхлипывания Маши да неясные шорохи. Тень на двери дёрнулась и замерла клубком — видно, Игорь присел на Серафимин стул, притянул на руки жену, и теперь Матюшины сидели, обнявшись, переживая каждый своё потрясение. Слышалось лишь неясное бормотание Маши: «…не хотела говорить…», «…к Егорову…», «…не думала…», прерываемое тихим монотонным голосом председателя, твердившего «прости».
Громова уже почти сунула нос в дверь, желая знать, что же всё-таки происходит. Сима даже протянула руку, чтобы удержать её, но обе едва не подпрыгнули, когда за спиной раздался настойчивый стук в дверь.
Нина виновато метнулась к двери, распахнула её, но тотчас шагнула назад, махнув рукой: ты, мол, разговаривай. Серафима вышла на крыльцо, под которым переминался с ноги на ногу мужчина. В руках он мял видавший виды картуз. Волосы, гладко причёсанные с левой стороны, над правым ухом торчали перепелиным крылом. Лицо пришедшего показалось Симе знакомым. «Верно, — поняла она мгновением позже, — на артиста Рыбникова похож». Кармановский Рыбников прокашлялся, запустил пятерню в волосы — Серафиме тотчас стало ясно, откуда взялась его странная причёска.
— Вы к кому? — спросила она, догадываясь, что бедолага так и не решится заговорить первым.
— Так, это… Елена Васильна дома? — хрипло выдавил в ответ «народный артист».
— Здесь Елена Васильевна, — улыбнулась Серафима и посторонилась, предлагая гостю войти.
— Так я это… — Гость постарался взять себя в руки. Отрекомендовался уверенно, честь по чести, но приметно робея перед столичным магом: — Иван Степанович Ряполов. Колхозный техник.
— Серафима Сергеевна, — представилась Сима. — А Елена Васильевна вас знает?
— Знает. Мы с нею в поисковой группе вместе были. Я её домой привёз. Шёл мимо, думаю, загляну, узнаю, здорова ли…
Уверенность возвращалась к Ряполову со сказочной быстротой. Говорил он всё бойчее, мятый картуз сунул в карман. За спиной у Серафимы в полутьме коридорчика поблескивало зеркалом старое трюмо. Увидев себя в отражении, техник усмехнулся, пригладил волосы.
— Что же вы мне не сказали, что я этаким Терёхой? — рассмеялся он. — Хорош проведчик.
Его добродушное веселье невольно передалось и Симе. Стало понятно, отчего так рвались Игорь и Маша в свой Карманов. В городе, где такие люди живут, и работать, и детей растить привольней.
Из кухни выглянула Лена, вспыхнула, заметив техника. Засуетилась, не решаясь пригласить к чаю — сама гостья. Ряполов вновь растерял смелость. Поминутно откашливаясь и бросая опасливые взгляды на старика-профессора, колдующего над заварочным чайником, всё же выдавил из себя, что хотел бы пригласить «уважаемую Елену Васильну» в кино. Не дожидаясь, пока Лена с перепугу брякнет, что смотрела, Сима подхватила подругу под руку и буквально вытолкала за двери, приговаривая, что ничего важного она не пропустит, а развеяться очень нужно.
— Так а дело как же? — испуганным шёпотом проговорила Лена, обернувшись на крыльце.
Сима махнула рукой.
— Маше с Игорем не до нас нынче. Дадим им время. А я пока с профессором переговорю. Он маг сильный и опытный, учёный большой. Вдруг скажет, что идея моя ничего не стоит — так что мне вас тревожить. Погуляй, Лена. Мало нам в жизни гулялось. Вот и не трусь. На танки немецкие шла, а тут вдруг заробела, — Сима тихо рассмеялась. — Напугал тебя техник своими вихрами да астрами.
Ряполов, и правда, успел уже спуститься с крыльца, взять оставленный на скамеечке лохматый букет белых астр, поникших и слипшихся от дождевой влаги. Тряхнул, жмурясь от попавших в лицо брызг, и неуклюже спрятал цветы за спину.
Лена по-девичьи спрыгнула с крыльца, едва касаясь ступенек. Опустила глаза, принимая мокрый букет. Густой синий вечер остро пах дождём, влажной землёй и травой.
— Ты хоть раз посмотрела её, «Весну на Заречной улице»? — раздался за спиной голос Игоря. Видимо, Маша отрицательно покачала головой, потому что председатель добавил: — Ничего, вместе посмотрим. — Матюшины прошли из комнаты в кухню, извинялись долго и улыбчиво, так что Сима молчала, не желая напоминать о беде. Вспомнились тёмные руки наводчика. Совесть заставила сделать шаг, выйти на свет из тьмы коридора, позвать профессора.
— Может, пройдёмся, Александр Евгеньевич? — проговорила она, стараясь казаться весёлой. — Хозяевам нашим надо вдвоём побыть. Пойдём с нами, Нина.
— Нет… я… лягу пойду, — прошептала Громова. Выглядела она и правда непривычно бледной и напряжённой. — Голова разболелась.
Нину напоили чаем и отправили спать. Игорь и Маша остались на кухне. Тайна, что невидимой стеной разделяла их долгие месяцы, рухнула, и они не могли наговориться. Серафима стояла в дверях, ждала, пока профессор накинет плащ, поправит безупречный галстук, наденет шляпу. Она уже спустилась в крыльца, а Решетников ещё стоял в прихожей, протирая платком круглые очки.
— Теперь расскажите мне, Серафима Сергеевна, что не сказали при подругах, — спросил он, едва отошли от дома достаточно далеко, чтобы не было слышно в открытые окна. — Поведала мне Елена Васильевна, что почувствовала там, на болоте. Так, понимаю, и вы что-то видели?
— Я знаю, чего хочет Саша, — выдохнула Серафима обречённо. — Она Виктора хочет отыскать. Мало информации, чтобы выводы делать, но мне кажется — этот призрак… он не личности отпечаток, а последней воли. Стоит эту волю утолить — и он ослабеет. Только как утолить? Вити… больше нет. Человека можно было бы заставить поверить в это, — но она не человек больше. Думаю, можно было бы… пустить её, а потом…
— И думать не смейте, — оборвал её тихий шёпот Решетников. — Удумала! Бесплотного демона в себя пустить, сумасшедшего! Давайте сперва помозгуем хорошенько, а уж потом на амбразуру кидаться станем. Кроме вас, Серафима Сергеевна, и ваших девчат, никто не сумеет этой проблемы решить. Не жизнью пожертвовать, не шапками закидать — таких решительных и без вас довольно. Вы знаете изнутри, что такое формула…
— Вот поэтому и говорю — я должна Сашу впустить. В тело, в память. Пусть моими глазами увидит, как Витя умирал. Она должна от этого стать слабее, пусть ненадолго, на пару мгновений. В эти мгновения я и задавлю её.
Сима теребила в пальцах уголок косынки. Платок соскользнул с волос. Сима остановилась, чтобы перевязать его. Профессор встал рядом с нею, глядя не в лицо — куда-то в сторону. Думал.
— Прав был Витя, Серафима Сергеевна, вы сильная женщина. Решительная. Совесть моя против такого шага, но вы, верно, лучше знаете. Я там не был, за гранью трансформации. Вы были, и вам виднее. Но каков же я буду, — профессор всплеснул руками, — если вас на такое дело отправлю? И так вина на мне перед «серафимами» такая, что век не загладить. Ведь если она вас одолеет — это же верная смерть! Хуже смерти!
— Не одолеет, — проговорила Сима твёрдо. — Я смерть Витину уже пережила. Хоть и болит до сих пор по нему сердце, а всё-таки вспоминаю, что за нас он умер, и как-то… утихает боль.
Решетников кивнул.
— Я понимаю, он пожертвовал собой, чтобы от нас отвести угрозу. А вам о нас рассказал, потому что и о других советских людях беспокоился! — воскликнула Сима. Решетников только кивал со странным выражением лица, но Сима этого не замечала. — Только не подтвердились подозрения, когда Олю… Оля умерла, а магическая аномалия Стеблевская не закрылась. Думаете, он надеялся на меня? На Машу? Ведь прислал же он тогда из чистой интуиции Угарову к нам — и она высчитала и вытащила… Ведь он умер не только чтобы кармановский след оборвать, — ошеломлённо проговорила Серафима, осознавая смутные до того догадки, — он хотел нас вместе собрать. Нас и Машу, чтобы вы… чтобы мы с вами нашли способ «зигфридов» упокоить. Он всегда в нас верил! Но чтобы могла Маша расчёты делать, у нас информации мало, а мой способ, хоть и опасный, да пока единственный. А пока я буду работать, снимете магометрию для расчётов. Я ведь не к немцу лезу — с Сашкой мы как сёстры долгие годы были. Я с ней крепче других связана. Мы обе… его любили.
Профессор хотел сказать что-то, потрогал пальцами безупречный узел галстука, промолчал. Сима в ближайшем палисаде сорвала ветку с парой пушистых золотых шаров — надеялась сдержать волнение, прижала руку с веткой к груди.
— Сильная и решительная… — проговорил старик, словно в задумчивости. — И верная. Такие, как вы, Серафима Сергеевна, это… на вес золота вы человек.
— Так что, — истолковала его слова по-своему староста седьмой, — пустите к Саше? Могу я с ней справиться, сама! Только… если что не так пойдёт — нужны маги, которые… хорошо знают удар по Ясеневу. Говорят, лучше его против демона-трансформанта нет.
Завечерело быстро. Влажная тьма окутала подворотни. Смолкли набрехавшиеся за день собаки, провожали гуляющих скучающим взглядом из-под слипшихся от влаги лохматых бровей. «А может, — подумалось Лене, — и собакам он нравится, этот Ряполов. Вот и молчат».
Иван Степанович, поначалу смущённый и неразговорчивый, отвёл её в кино — и пусть кинобудка привезла сто раз виденное уже «Дело Румянцева», Лена смотрела его будто в первый раз. Впервые за столько лет показалось ей, что не было войны, не было болота, ничего не было. Показалось ей, привиделось — но кошмар рассеялся. Важно ли, что теперь ей уж почти сорок, — жила-то она совсем немного. Едва хватит на двадцать пять — что опыта, что счастья.
Иван Степанович всё поглядывал на небо — как бы не сорвался сеанс из-за дождя, а Лена отчего-то была уверена, что всё получится так, как должно.
Они сели на стулья в сквере. В четвёртом ряду летнего кинотеатра. Влажный воздух, густой и тёплый, касался волос, и прямые светлые волосы Лены начали закручиваться, как в детстве, в золотистые пружинки. За минуту или две до окончания ленты, когда девушки уже начали повязывать на головы платки, чтобы идти домой, вдруг хлынул такой ливень, что зрители повскакивали с мест и бросились врассыпную — под ближайшие навесы, на крыльцо почты, под густые и тяжёлые ветви лип.
Лена и Иван Степанович сидели с краю, почти под самыми липами, так что дождь не сумел достать их — лишь шаркнул мокрой ладонью по плащу мага да по потёртой кожаной куртке техника.
Лена попыталась поправить сбившийся платок, наткнулась пальцами на распушившиеся от влаги волосы, взглядом — на странный, остановившийся взор Ряполова.
— Что же вы мне не сказали, что я такая лохматая? — рассмеялась Лена, приглаживая волосы. — Ведь вам неудобно, верно, перед товарищами, что дама ваша этаким пугалом. А ещё столичный маг…
Насмешливые слова словно разбудили Ряполова. Он неловко протянул ладонь, словно хотел коснуться пушистой Лениной головы, но опустил руку.
— Вы, Елена Васильевна, нисколько не лохматая. Вы… красивая очень. Я ещё на болоте заметил. Красивая и смелая. Никогда я таких женщин не видел. Я как подумал, что вы можете уехать — завтра, через неделю, — так и понял, что должен вам сказать. Вы к другой жизни привычная, столичной. Там по-другому говорят, а у нас тут всё попросту: ежели вижу я красивую бабёнку, так тотчас ей скажу, не стану жеманиться, как институтка. Но вы… Вы словно из самого тонкого фарфору… И в то же время — словно из самой лучшей стали…
— Гвозди делать? — не удержалась Лена, припомнила знакомое стихотворение.
— Да какие гвозди! — расстроился Ряполов. — Смеётесь вы надо мной, Леночка Васильна. А я от чистого сердца.
Техник взъерошил пятернёй волосы, потёр с усилием лоб, а потом — Лена аж вздрогнула — ударил ладонью по шершавому липовому стволу, хотел ещё что-то сказать, но не успел: от удара огромное дерево обрушило на них с мокрых веток целый водопад. Взвизгнув, Лена схватила техника за руку и бросилась бегом, перескакивая лужи. Он сперва противился, но, услышав её: «Идёмте же, давайте под крышу», побежал следом.
На крыльце почты было полно народу, так что Ряполов потянул Лену дальше — на заплетённое вьюном крылечко городской библиотеки. Снял куртку, укрыл плечи. Лена тотчас скинула её и бросилась снова под дождь, смеясь. Обескураженный техник постоял с минуту, не зная, что и думать, и уже почти решился надеть снова свою куртку, как столичная магичка вновь влетела на крыльцо, торжествующе потрясая совершенно промокшими астрами.
— Я букет забыла, — фыркая от воды, стекавшей с волос по щекам и губам, пробормотала Лена, тяжело дыша, — жалко.
— Вымокли все, — проговорил Ряполов ласково. Осторожно снял с плеч Лены её насквозь промокший плащ, закутал спутницу в свою куртку, боясь прикоснуться. Видно было, жалел о том, что сказал под липами, хотел сгладить впечатление от неосторожных слов: — А дожди у нас и правда на зависть. Всю Россию высушит, а у нас всё ж капнет.
— Мне ваш город очень нравится, — отозвалась Лена. Ряполов улыбнулся, радуясь возможности переменить тему:
— Были вы раньше здесь у нас, в Карманове?
Страх, память кармановских лет, отразился в глазах мага лишь на мгновение, но внимательный техник заметил, осёкся.
— Знаете что, — быстро совладала с собой Лена, — проводите меня до председателева дома, Иван Степанович. Я и правда вымокла и замёрзла. А завтра, как солнышко будет, мы с вами поговорим. Непременно поговорим, — заверила она в ответ на недоверчивый взгляд спутника. — Обещаю вам.
Дождь поредел и больше лил с веток и карнизов, чем с небес. По улице, бурля в булыжниках, нёсся поток воды, крутил листья. Они не выбирали дороги — всё равно ноги насквозь мокры, шли по центру улицы, подальше от воды, текущей с придорожных деревьев. Сперва молча. Потом вспомнили о фильме. Говорили о Баталове и его герое, а после — о цене дружбы и предательстве. Лена увлеклась, говорила горячо, всплескивая руками. Ряполов не перебивал, только смотрел на неё внимательно, стараясь не пропустить ни слова.
Они шли быстро, но дальним, кружным путём. Наверное, Солунь и сама не призналась бы себе, что не хотела возвращаться. Словно душа, много лет проведшая под гнётом воспоминаний и страхов, хотела надышаться перед решающей битвой с прошлым. Лена понимала, что даже если с Сашей справятся Серафима и профессор — упокаивать мёртвых фашистов придётся всей «героической седьмой». В отчаянной попытке сжать, сконцентрировать то, что она могла бы назвать жизнью, в этом дождливом вечере она вложила свою ладонь в ледяную лапищу техника. Иван Степанович тотчас сжал её — бережно, но крепко, как человек, что чужого не возьмёт, но своего не отдаст. Это было отчего-то приятно.
Лена обвела взглядом пустую улицу. В домах понемногу вспыхивали огни. За шторами, словно в театре, двигались тени. Солунь смотрела на них, пытаясь угадать, счастливы ли эти люди за шторами. В переулке, ведущем к вокзалу, мелькнула ещё одна тень. Слишком знакомая, чтобы Лена не признала её. Она умолкла и торопливо бросилась по лужам вслед, потянув за собой Ряполова, который на этот раз не стал упираться, а, напротив, легко угадав направление и приметив цель погони, побежал впереди, помогая спутнице удерживать равновесие.
Поезд уже вздыхал, послушный свисткам. Последние пассажиры торопливо прощались на платформе.
— Нина! — на бегу крикнула Солунь. — Нина!
Ряполов отстал. Он не выглядел усталым, но перешёл с бега на шаг. Видно, хотел дать подругам возможность поговорить без лишних свидетелей.
Громова обернулась на ступеньке вагона. Уставилась напряжённым взглядом туда, откуда послышался знакомый голос.
— Ты куда? — запыхавшись, Лена упёрлась ладонями в колени, дышала тяжело, с хрипом. В туфлях хлюпала вода, пузырилась, проступая через матерчатый верх.
— В Москву, — буркнула Нина.
— А как же… — начала Лена. Налетев, словно на стену, на злой, отчаянный взгляд, спросила: — Сима знает?
— Нет, — бросила Громова. — И тебе нечего здесь делать. Откуда ты только взялась?
Лена неопределённо махнула рукой, но так ничего и не ответила.
Раздался гудок, Нина поднялась на ступеньку. Уступила место проводнице, которая махнула флажком, мол, всё готово. Состав медленно тронулся с места. Лена стояла, опешив, не в силах ничего понять. Её растерянность словно пробила брешь в броне, которую так старательно возводила вокруг себя Нина. Громова высунулась из-за плеча проводницы, выкрикнула, перекрывая гул набирающего ход поезда:
— Прости меня, Лена, простите все! Не пойду я больше под формулу! А старик этот хитрый — он заставит. Я на болоте поняла, когда мшаник на нас напал: жить я хочу, Леночка, жить! Хоть так, пусть в страхе, пусть с совестью не в ладу, пусть Иудой, а всё-таки — жить!
Она ещё кричала что-то, но грохот колёс становился громче, он гремел у Лены в висках, заглушая всё. Тот самый грохот, что она слышала там, на болоте. Мерный, страшный гул отчаяния сердца, раненного предательством. Лена закрыла глаза, пытаясь справиться с собой, она чувствовала, как её магия выходит из-под контроля, замелькали цветовые пятна. Лена выставила вперёд руки, словно опасаясь упасть, а на самом деле — пытаясь выправить магические токи в собственном теле.
Она не слышала и не чувствовала, как подошедший техник, бормоча: «Скатертью дорога, трусливая городская тварь», обнял за плечи, а когда эти плечи бессильно поникли, подхватил ослабевшую от битвы с собственной силой женщину на руки и понёс прочь, рассекая сапогами бурные потоки стекающей в низину воды.
— Как пропал?! — рявкнул Решетников в трубку. Старческие отеческие интонации исчезли из его голоса, сменившись властной сталью. — Магометрию диктуй!
Даже по закрытой председательской линии связь была плохая. Но выбирать не приходилось.
— Проверь ещё. Подпусти бойца к щитам. Единиц на пятнадцать по Риману, чтобы не поломали, если зацепит. Как активизируются — меряйте и считайте, считайте! Мёртвого фрица потерять — это, уважаемые, нонсенс! Направьте группу в госпиталь, куда отвезли пострадавших. Пусть всех вдоль и поперёк проверят. Не важно, что вы думаете, товарищ майор! Не факт, что, если бы кто-то из этой нежити засел в нашем наводчике или маге, проявил бы себя тотчас. Они шестнадцать лет просидели в земле — думаете, несколько дней не переждут?! Поняли приказ, товарищ Крайнов? Исполняйте!
Решетников положил трубку на рычаг, вынул из кармана платок и принялся протирать стёкла очков.
«Выпустить из-за периметра нематериальную сущность! Как допустили?» — крутилось в голове. Первым желанием было вызвать вертолёт и рвануть самому на место. Но не в характере Александра Евгеньевича было пороть горячку. В первую голову предстояло разобраться с Кармановом. А уж если сработает то, что предложила товарищ Зиновьева, тогда с её задумкой можно и в Стеблев.
«Лих ты, Саша, — укорил сам себя профессор, — дорвался до полевой работы. Грозишь, ругаешься… А задумка у Серафимы Сергеевны, которую ты к работе принял, нестабильная. Будь вы в своём кабинете сейчас, уважаемый Александр Евгеньевич, в министерстве, и вчитываться бы не стали, черкнули поперёк такого предложения «опасный бред» или приложили дежурную печать «отклонить». Потому что нельзя магу в основу работы ставить эмоциональную связку. Катализатор — да, усилитель природного дара — безусловно. Но не делать же из субъективного чувства, самой шаткой из составляющих индивидуальности, которая, как вы помните, не алгоритмизируется, основу такого сложного, многокомпонентного воздействия. Опасный бред — не предложение товарища Зиновьевой, а то, что вы не отговариваете её сейчас, а поддерживаете, рассчитываете, как лучше подвергнуть смертельной опасности очень сильного и талантливого мага, перед которым и так в неоплатном долгу».
Профессор заметил, что стоит перед дверью, отчитывая мысленно сам себя, держась за дверную ручку, а кто-то дергает её с другой стороны. Решетников резко открыл дверь.
— Ой, а я думал, Игорь Дмитриевич здесь, — смутился незнакомый профессору молодой человек, всё ещё держа перед собой в левой руке несколько отпечатанных на машинке листов, намокших с краю.
— Игорь Дмитриевич сегодня занят, — буркнул Решетников. — Там дождь?
— Да уж вылился, — рассмеялся парень. — Мне бы вот наряды для мужиков подписать, которые в поисковом отряде на болото ходили, — начал он, однако профессор резко оборвал его:
— Вы что же думаете, что я их подпишу, любезный? Отыщите вашего председателя. Не смею задерживать.
Александр Евгеньевич запер кабинет, сердясь на кармановскую провинциальную наивность, порой на грани преступной доверчивости. Сперва председатель отдаёт столичному гостю ключи от своего кабинета, а сам уносится по делам. А если гость — враг, политический, засланный шпион? Если он документы важные похитит или переснимет? Или подбросит что-то? А потом приходит какой-то кармановский простодушный и предлагает случайному человеку расписаться в нарядах только потому, что человек этот из председательского кабинета вышел!
Непоследовательность, наивность, глупость… Как всё это можно было учесть, разрабатывая операцию? Виктор справился бы куда лучше. Он, в отличие от профессора, не задумываясь, пустил Ясенева по снегу. Александр Евгеньевич был уверен, что не сделал бы этого, даже если бы над ним кружила дюжина немецких демонов. Он усилил бы Гречина двойным против тяжёлой артиллерии и закрыл наводчика колпаком по Кириллову, может быть, даже укрепил по Эдвардсу — Лоуренсу…
«Зубастой щуке в мысль пришло за кошачье приняться ремесло…» — оборвал собственные мысли Решетников. Он хорошо помнил, что случилось со щукой в басне, и не желал видеть себя на её месте. Да, Витя был бы здесь на месте, и всё же не справился за столько лет — запер на болоте своих демонов, вколотил ценой жертв в землю чужих. А теперь расхлёбывать всё оставил своему старику-учителю, который и виновен-то лишь в том, что разработал формулу, создавшую для страны отряд непобедимых бойцов.
Профессор почувствовал, что дыхания не хватает, сбавил шаг. Неприлично в его годы так бегать по улицам. Влажный воздух с трудом проникал в грудь, пиджак сделался тяжёлым, и Александр Евгеньевич, подумав, расстегнул его.
— Где же прячется этот проклятый немец? — пробормотал он. — Не может такого быть, чтобы хоть одна сущность просочилась за периметр. Уже пол-Украины было бы в огне. Значит, где-то затаился. Нужно будет завтра, как окончится дело на болоте, телефонировать в Стеблев, чтобы снимали магометрию каждые два часа и считали коэффициент Рыжова.
«Если утром все пройдёт как надо», — с сомнением подсказал внутренний голос.
Нелли вошла в палату почти неслышно, но Роман Родионович тотчас поднял голову, улыбнулся. Мелкие морщинки собрались в уголках его тёмных глаз.
— Всё не спите, Нелли Геворговна, — проговорил он шёпотом, чтобы не будить остальных больных. — Ведь первый час. Отдыхать вам нужно. Тридцать часов на смене — нехорошо. Думаете, раз вы медсестра, так никто и не заметит?
— Я отдыхала, Роман Родионович, неправда ваша, — улыбнулась Нелли. — Пока вы спали, я тоже прилегла в сестринской.
— Обманываете вы меня, — Волков сел на постели, держа перед собой перебинтованные руки. — А я вам, обманщице, хорошие новости припас.
Он вытянул руки перед собой и, кривясь от боли, пошевелил пальцами. Нелли едва не захлопала в ладоши. Руки Волкова оживали c каждым днём. Отчасти благодаря уходу Нелли, отчасти стараниями Илизарова, внезапно нагрянувшего нового специалиста из Кургана. Гавриил Абрамович ворвался в госпиталь, потрясая письмом от Николая Николаевича, пригласившего молодого перспективного ортопеда вместе поэкспериментировать над восстановлением костей после магической травмы.
Илизаров был полон энтузиазма, капитана три-четыре раза в день таскали на процедуры — то маги, то ортопеды. После некоторых из процедур он по нескольку часов отходил от наркоза. Случалось, бредил по-немецки. И, стараниями товарища Семёнова, в эти часы рядом с ним находилась Нелли, получившая нужный допуск. Но её всё ещё не пускали в Стеблев.
Ответ пришёл через сутки после неприятного разговора в палате интенсивной терапии.
— Профессор Решетников просил передать товарищу Ишимовой, что… — Семёнов нахмурился, припоминая точно, достал блокнот: — «На болоте спокойно. Товарищ Горская в Стеблев пусть не суётся. Скоро может понадобиться». — Помолчал, а потом процедил сквозь зубы:
— И вы хотите сказать, что не шпионка?
— Мата Хари! — бросила Нелли, огорчённая и выбитая из колеи ответом профессора. — И как только земля носит такое чудовище? Станцую вам — и все секреты выведаю. Только, боюсь, не так много вам секретов доверено…
Рассерженный Семёнов с тех пор с ней не разговаривал, но Нелли то и дело чувствовала спиной его тяжёлый пристальный взгляд. А капитан Волков, напротив, становился всё любезнее и дружелюбнее.
«На болоте всё спокойно» — эта фраза лишила Нелли сна, и она не находила ничего лучше, как проводить бессонные ночи не в сестринской, куда то и дело кто-то заглядывал, а в палате — массируя руки капитана Волкова. Новые методы лечения, применяемые Илизаровым, обещали хороший результат, но последствия неудачно наложенной вербализации ещё давали о себе знать.
«На болоте всё спокойно». Как это понять? Что девчата уже мертвы? А может, Решетников попытался намекнуть, что всё под его контролем, и «серафимам» ничто уже не угрожает? А может, и нет «серафимов» на Украине, а есть что-то похожее на то, что описывала Маша?
Вопросы теснились в голове.
— Переживаете? — спросил капитан.
Нелли очнулась от своих мыслей, выпустила его руку.
— Просто вы уже минут пять одну руку массируете, и когда я спросил, в котором часу у вас дежурство закончится, не ответили, — объяснился Волков. — Вот и подумал, случилось что-то. Вы, Нелли Геворговна, мне всё говорите. Я хоть и в бинтах, а могу помочь. У меня и друзья, и знакомства есть самые разные. А если Сашка Семёнов вас изводит, так я попрошу профессора мне правую руку в гипс укатать и по физиономии ему съезжу.
Нелли тихо рассмеялась его шутке. Тёплый ласковый взгляд Волкова успокаивал так легко и мягко, что она невольно подумала: не пускает ли пациент в ход магию, и невольно сложила пальцы в отражающий знак.
— Может, и прав Сашка, — расстроился Роман Родионович, — разведчица вы. Вон как быстро «отражалку» сложили, хоть я с вами никогда плохо не разговаривал и дурного не делал. Неужто вы, Нелли, никому не верите?
— Нас в институте знаете как гоняли, — отмахнулась Нелли. — На всю жизнь привычка осталась. Я то и дело отражающее складываю, уж и сама не замечаю. Не маги вокруг в основном, значения не придают. Это уж и не символ, а что-то вроде вредной привычки.
— Как же вы с высшим магическим, с такими способностями — и простая медсестра? — не позволил ей уйти от темы Волков.
— Считайте, что я… женщина с прошлым, — почти неслышно произнесла Нелли. — И вы правы, я хорошо усвоила, что доверять не стоит никому. Пусть то, что вы обо мне знаете, между нами останется. А я не скажу про вашу «милую Хильду». И… спасибо, что помощь предложили. Не думаю только, что вы можете помочь.
Нелли поднялась, но Волков удержал её за руку.
— Что мне сделать, чтобы вы мне поверили? — прошептал он, опасливо оглянулся на спящих соседей по палате. — Хотите… расскажу, что там, за щитами под Стеблевом? Вы ведь, верно, когда бредил я, много чего наслушались? Не только о Хильде…
Нелли кивнула.
Они медленно вышли в коридор.
— Куда? — спросонья перепугалась медсестра на посту.
— Люся, дайте ключ от процедурного. Массаж нужно сделать, а Григорьев только заснул, разбудить боюсь, — попросила Нелли.
— А вы что, Волков, шумный? — подмигнула капитану медсестра.
— Ещё какой, — усмехнулся Роман Родионович. — Как Нелли Геворговна руки мне размотает, так я сразу такой шумный, спасу нет.
Люся хмыкнула, подвинув через накрытый исцарапанным стеклом стол ключи.
В процедурном Нелли потянулась к выключателю, тусклая лампочка вспыхнула коротко, но тотчас потускнела, заляпав столы бледным неровным светом, отчего комья ваты в банке стали похожи на талый снег, подсвеченный луной.
Волков пробормотал что-то по-немецки и тотчас осёкся, опустил глаза. Сел на укрытую грязно-зелёной стерильной простынёй кушетку и похлопал ладонью справа от себя — садитесь, мол, в ногах правды нет. А где есть?
— Простите, Нелли, — проговорил он. — Не знаю, пройдёт ли это, но умел бы молиться — помолился бы, чтобы прошло.
— Что? — Ишимова с трудом вынырнула из воспоминаний. Перед глазами всё ещё стоял рыхлый серый снег на кромке Кармановского болота.
— Я обещал рассказать, что там, в котле Корсунском, что под Стеблевом в щитах держат. Только хочу сказать, что… не всё оно осталось там, за щитами. Я когда в оцеплении стоял, наводчиком, оно… то, что там… зацепило оно меня, Нелли Геворговна. Не будь я к тому времени выжат совсем заклятьями, не знаю, что сделалось бы. Но, видно, кто-то миловал. Там не магический катаклизм — там люди живые заперты.
Нелли смотрела на капитана во все глаза, стараясь не пропустить ни слова. Волков поднялся, подошёл к окну, до середины закрашенному белой краской.
— Может, и морок это, но… когда меня зацепило, я словно оказался там, на войне. Там был огонь, и танки, и рвалось всё вокруг. А я отчего-то всё представлял перед собой какую-то девушку. Маленькая, бровки тоненькие и нос этак, уточкой. Отчего-то знаю, что это она, «милая Хильда», и я к ней так хочу, что кости из суставов вырывает, а в хребте словно струна огненная. А потом…
— А потом вам показалось, что вы в огне, в лаве, перед глазами красная пелена. И в позвоночник словно кто шурупы стальные вкручивает. Потом дышать тяжело и больно становится, так лёгкие жжёт. И плечи… хруст и боль, так?
Волков даже не кивнул, только стоял у окна, с плохо скрываемым испугом вглядываясь в лицо Нелли.
— Плохая вы разведчица, — наконец попытался пошутить он, но голос выдал с головой. В нём отчётливо прозвучал страх. — Верно, и шурупы были, и дышать невмочь. А вот плечи… Это, верно, вам кто-то другой рассказывал. Кто? Скажите, Нелли, если кто-то от этого уже излечился, я должен знать. Не могу я фрица в голове носить. Я же советский человек. Что, если он надо мною верх возьмёт, во сне или в беспамятстве? Это сейчас я калека, выжат так, что только профессорам на стол гожусь, а когда силы вернутся… Я ведь боевой маг. А с фрицем внутри я же…
Волков, испугавшись собственных слов, замер на мгновение, а потом бухнулся на колени, застонал, задев перебинтованной ладонью колено Нелли. Она дёрнулась, звякнули в ящике стола чемоданчики со шприцами.
— Спасите меня, Нелли Геворговна! Руку спасли, так спасите и разум. Ведь я с ума вот-вот сойду. Не могу я врачам открыться. Комиссуют сразу. А потом… знаю я, что будет, если им немец, что в моей голове засел, понадобится. Откуда вы про всё знаете, Нелли? Ведь, может, у вас в руках спасение мое.
— Как зовут вашего фрица? — спросила Нелли тихо.
— Ульрих… Ульрих Кноссе, — ответил Волков, озираясь. Думал, как подняться с колен, не повредив раненые руки. — Мальчишка совсем. Одна… — Роман Родионович едва не сплюнул. — …Хильда в голове.
— Я попробую сделать всё возможное, товарищ Волков, — произнесла Нелли холодно. Только бы не заметил Волков, как страшно ей стало от его слов. — Как вы сами сказали, шпион из меня никудышный. Я встречалась с подобной формулой и, возможно… только возможно, смогу связаться с магом, который рассчитал вербализацию для подавления трансформации.
Заметив удивлённый взгляд Волкова, Нелли поняла, что придётся сказать больше.
— Если я права, то там, за щитами, демоны-трансформанты…
— Секретное оружие, которое удалось подавить отряду капитана Герасимова? Я думал, это большей частью слухи… Не могли немцы создать такую формулу…
Нелли посмотрела на бледное лицо своего пациента — впалые щёки, сухие губы, — перевела взгляд на перебинтованные до локтей руки. Зачем было спасать пальцы, если сейчас, расскажи она правду, подпишет Роману Родионовичу смертный приговор? Но смолчать было хуже. Не сторонний человек теперь Волков — один из них, чью жизнь перечеркнула формула. Почти «серафим». Войдёт снова в силу — и рванёт его засевший в теле призрак мёртвого немецкого мальчишки в небо, заставит выпустить чёрные крылья и ринуться в бой, который давно отгремел, за Хильду, которой, может, уж и в живых нет. А Машина формула, найденное ею верное слово, может Волкову жизнь спасти… Да и не бросают «ночные ангелы» своих.
Хотелось обнадёжить, прогнать отчаяние из тёмных глаз военного мага — не к лицу офицеру такой взгляд. «А если солгал? Если подослали его ко мне — выведать про девчат, которые заперты за щитами? — шептал опасливо внутренний голос. — Пока магии в нём остались крохи после ранения, и не почувствуешь демона, вот он и пользуется».
— Вы не торопитесь с выводами, Роман Родионович, — сказала она тихо, заставила сесть рядом, размотала бинты с левой руки. — Давайте я сейчас сделаю массаж, а вы успокоитесь. Я… попробую узнать, что можно сделать. А чтобы вы не переживали, я могу… энергию вашу забрать…
Нелли сама ужаснулась собственным словам. «Высушить» военного мага — подсудное дело. И тут никакие оправдания, что он сам на это согласился, не помогут, если всё вскроется.
«С другой стороны, — прошептал внутренний голос, — разрешившего «слить» силу офицера могут расстрелять, как предателя. Если согласится Волков, значит, того, что забралось к нему в голову под Стеблевом, он боится больше, чем расстрела».
— Согласен, — глухо согласился пациент. Руки Нелли замерли: ладонь Волкова казалась раскалённой. Он сам изо всех сил старался отдать свою магию — осталось только принять этот дар, позволить чужой силе проникнуть в тело, рассредоточиться и отыскать себе место.
— Сколько у вас по Риману? Шестнадцать? — шёпотом спросила Нелли, чувствуя, как поднимается по телу озноб. Даже сильно ослабленный, Волков тянул на восемь. А это означало, что следующие минуту или две у Нелли будет возможность использовать силу двух магов, двадцать три единицы…
— Семнадцать…
«Двадцать четыре, — подсказал внутренний голос. — Но в охраняемом сильными боевыми магами госпитале, напичканном магодатчиками… А такой мощи хватит, чтобы заглянуть за щиты. Если не сгорят кости от превышения порога…».
Сила текла и текла в руки. Нелли начало трясти как в лихорадке.
— Сколько у вас? — испуганно спросил капитан.
— Тринадцать, — солгала Ишимова, понимая, что второго шанса не будет.
— Всё равно, хватит с вас. — Роман Родионович отнял руки и тотчас прижал к себе женщину, которая начала заваливаться на бок и едва не соскользнула с кушетки.
— Проклятье! — Нелли колотил озноб. Капитан, лишившись большей части силы, не мог даже пощупать поисковым, в сознании ли медсестра, а медицинской магией он не владел вовсе. Если бы Нелли могла видеть его в тот момент, пожалела бы — Волков ругался, все сильнее сжимая в объятиях бьющуюся женщину, прижался губами к горячему виску.
Но Нелли не видела. Сознание, отделённое от корежимого магией тела, неслось в сторону закрытого щитами холма.
Ей казалось, что вместе с магией, что позволил ей забрать из своей крови капитан Волков, она выпила из его рук и часть той, чужой памяти. Не врага — совсем ещё мальчишки, влюблённого, испуганного, талантливого мальчишки из пригорода Дессау. Перед глазами всплыло круглое курносое личико, серый берет, тоненькая, как у цыплёнка, шейка — Хильда. А потом заснеженное поле. Какие-то тёмные хутора, над которыми Нелли летела вслед за чужой памятью. Орудия, плюющие в брюхо демону огнём. А потом снег повалил стеной, всё тело будто взвыло болью, и в этом снежном аду стало всё равно, кто враг, а кто друг. Ульрих только цеплялся мыслью, словно бы всей душой, тем, что осталось от неё — за зов старшего, Юргена Вольфа, да за блекнущее с каждой секундой в памяти личико Хильды. Ульриху было страшно, и Нелли, ухнувшую в его последние воспоминания, пронзил этот страх, подчиняя чужой воле. Она почувствовала, как уснувшая формула ворочается в ней, заставляя суставы выворачиваться, кожу — растягиваться и лопаться, выпуская наружу чёрное оперение «ночного ангела». «Конец! Это конец!» — промелькнуло в её — или его — сознании. Два демона прошлого в одном теле молились о пощаде любой силе, способной их помиловать. Но помощь пришла неожиданно. Сквозь горячий снежный туман издалека пробился знакомый голос: «Нелли, вы слышите меня, Нелли? Не поддавайтесь ему! Нельзя сдаваться!».
— Больно… Ему… Мне… Больно… Страшно… — прошептала опалёнными губами в метельную тьму «грузинская княжна».
И сквозь морок чужой памяти почувствовала на своих плечах крепкие руки, в касании которых была опора, забота, желание защитить, даже что-то, что много лет назад Нелли назвала бы нежностью.
Вспышка и удар настигли её внезапно. Прямой Ясенев! По зиме! И чёткий отпечаток знакомого заклятья против брони. Учитель…
— Всё-всё-всё! — прошептал капитан, отнимая руку от её губ, хотя перехваченное страхом горло едва ли способно было издать хоть какой-то звук. — Вот так бывает, Нелли Геворговна, когда хотите и секрет сохранить, и помочь, а выходит всем худо. Ведь едва не вышло. Страная вы женщина, Нелли, и удивительная…
Ишимова, сотрясаясь всем телом, отстранилась от пациента, не смея поднять глаза от стыда и отчаяния.
— Как у вас получилось меня спасти? Ведь я забрала всю силу.
— Не я — вы сами себя спасли. Как почувствовали, что трансформация начинается — набросили сеть, только вербализация у вас никак не получалась. Вот я и произнёс. А потом просто звал вас, чтобы вернулись. Удивительная женщина.
И дальше капитан сделал то, чего Нелли не ожидала, никак не ждала, иначе успела бы отодвинуться, отбежать, хотя бы отвернуться.
Волков обнял её, выдохнув со сдавленным стоном, и прижался губами к губам.
«У вас же руки больные», — хотела сказать Нелли. Но не сказала ничего. Только подумала: «Господи, как спокойно».
В председателевом доме тотчас захлопотали вокруг сникшей Лены, оттеснив к двери мрачного техника Ряполова. Хватились Нины, и Солунь впервые в жизни не нашлась, что ответить. Как могла она словами передать, отчего уехала Нина и отчего отъезд этот так ранил её саму? Словно бы это последнее, мизерное, простенькое предательство стало той каплей, что разбила надежду на то, что когда-нибудь жизнь будет добра к «серафимам».
«Мы же ничего плохого не сделали, — подумала Лена, отворачиваясь к стене, чтобы подруги не сумели прочитать по её глазам, как больно и горько сейчас у неё на сердце. — Неужели заслужили только это? Что те, кто ещё надеется на нормальную, обычную жизнь, бегут от нас, как от чумного барака…»
От необходимости отвечать Лену избавил Иван Степанович.
— Убежала ваша Громова. Профессора испугалась. — Он бросил тяжёлый взгляд в сторону Решетникова, словно пытаясь определить для себя, не угрожает ли столичный учёный и Елене Васильевне, а может, и всему Карманову.
Старик выдержал этот взгляд и, в свою очередь, пристальнее пригляделся к простецкой физиономии техника.
— А вы, любезнейший, никогда на магические способности не проверялись? — деловито проговорил он. — Нет-нет, — добавил он тотчас, заметив ужас в глазах кармановского заводилы, — мага из вас не выйдет. Будь в вас хоть капля магической силы, мои коллеги это сразу заметили бы. Но есть ведь способности… — Решетников задумался, видно, выбирал слова попроще, чтобы не отпугнуть сельского механизатора терминами. — Коротко говоря, у вас могут быть… противомагические способности. Есть люди, которые магами не являются, но могут оттягивать излишки магии в случае, если она выходит из повиновения. У меня есть несколько сотрудников, которые обладают таким даром. В некоторых случаях специалисты ценнейшие, незаменимые. И судя по тому, что я вижу, наша Елена Васильевна в какой-то момент, не станем допытываться отчего, едва не потеряла контроль над своей силой, но кто-то вовремя её «погасил». Подозреваю, что это вы. И если вы согласитесь пройти…
— Вы извините, — оборвал его Ряполов, — но я пойду. У вас, магов, верно, свои дела. Елена Васильевна, — обратился он к Лене. Голос техника потеплел, и тугой горький узел обиды в душе Солунь словно бы ослаб, так что вдохни пару раз глубоко — и распустится сам. — Можно я зайду вас проведать?
Лена кивнула, и техник вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь.
— Напугал я, кажется, вашего кавалера, — невесело рассмеялся профессор. — А ведь он и вправду, может статься… Хотя оставим, друзья мои, оставим. Значит, убежала наша Нина на московском поезде, — проговорил он то, во что никак не хотелось верить всем оставшимся. Александр Евгеньевич не спрашивал — он просто с будничным спокойствием констатировал изменения условий эксперимента. — Следовательно, если я соглашусь на ваше предложение, Серафима Сергеевна, у меня останутся только товарищи Матюшин и Солунь. Маловато, как ни крути, для Ясенева. Хотя, если Машенька согласится…
Председатель ледяным голосом заверил, что сам сделает все необходимое, но Машу и близко не подпустит больше к болоту и Сашиной могиле. И «серафимы», и сама Маша, и профессор нехотя согласились, что не дело в таком положении под сильные заклинания подставляться. Неизвестно, как отреагирует даже на удалённую поддержку Ясеневского боевого заклятья старая магическая травма от формулы.
— Маловато всё-таки, — проворчал Решетников, без особой надобности то и дело принимаясь протирать кристально чистые стёклышки очков. — У вас, товарищ Матюшин, около пятнадцати по Риману сейчас, не так ли? Леночка Васильевна в экстремальной ситуации потянет на восемнадцать, а то и девятнадцать. Адреналин, знаете ли… Можно бы, конечно, вызвать подкрепление, но Виктор многим пожертвовал, чтобы отвлечь внимание от Карманова. Сами понимаете, стоит министерству узнать о том, что «героическая седьмая»…
Он не договорил. Снова стащил с носа очки и принялся с чрезмерным тщанием протирать стёкла.
— Ну, уж если вы на болото меня не пускаете, могу я хотя бы щиты рассчитать? — нарушила тишину Маша. — У нас от прежнего председателя на складе неплохой запас магоснарядов остался. Мы можем запитать от них щиты. Ненадолго, увы, да и шумновато будет, но около получаса подержится. Это даст вам время хорошо навести и сконцентрировать силы. Да и демона отвлечёт, если…
О том, что демоном этим, в случае неудачи, будет Сима, все старались не думать. Но всё-таки голос Маши дрогнул. Решетников обрадовался, похвалил её за находчивость, то и дело поминая Виктора и его дальновидность, позволившую разглядеть в студентке Угаровой такой талант к теоретической магии. Воспоминание об Учителе отозвалось болью, но Серафима не стала на этот раз сдерживаться и гасить эту боль приятными воспоминаниями, усилием воли. Она позволила мучительной тоске и горю захватить её, пустить ростки, заставляя сердце биться неровно и тяжело, с каждым ударом разгоняя по артериям желание хоть на мгновение вновь оказаться рядом с любимым.
На эту точку, на эту неизбывную горечь она и станет ловить Сашку. Серафима старалась не думать, кого этим предаёт, сосредоточилась на том, что именно так — правильно. А «правильно» и «справедливо» совпадают далеко не всегда.
Решетников и Маша углубились в расчёты, Игорь отправился на склад — удостовериться, что запасов его предшественника хватает на Машин замысел. Лена попыталась подняться, но Серафима уговорила её отдохнуть и сама встала к плите. Было так приятно и спокойно слушать, как шипит масло на сковородке, шепчет газ в конфорке, в шесть длинных синих языков облизывая дно чайника, как хрустко скрипит под ножом свежий огурец, со стуком падает в миску с синими маками на боку, струятся в открытое окно шорохи из мокрого палисадника. В звуках погружённого в дождливую задумчивость вечера не было никакой магии — и в этом было волшебство, которого так не хватало Симе. Она остро завидовала технику Ряполову — он мог позволить себе быть простым, обычным, рядовым хорошим человеком. Для магов мир неизменно оказывался сложнее и до обидного несправедливее.
Сима едва ли разобралась бы сейчас в чувствах, что ею владели. Единственное, чего она не испытывала, это страха. Что могла сделать ей Саша? Снова превратить в полусумасшедшего демона? Так это уже было. Что значит несколько минут безумия и боли, если в памяти не изгладились и не изгладятся никогда одиннадцать кармановских лет? Тогда Сима знала, что никто не придёт на помощь. Не поможет даже умереть. Сейчас всё было иначе. Она доверяла девчатам и Игорю, по-своему доверяла даже Решетникову — уж профессор не допустит, чтобы под Кармановом снова поселился демон.
Утро было сырое, в лесу остро пахло прелью и грибами. Листья плотно слиплись и вместо шороха издавали под резиновым сапогом какой-то слезливый тихий вздох.
Матюшин и Решетников с группой добровольцев ушли на холм ещё засветло. Просидев за бумагами до утра, Маша и профессор решили, что достаточно будет трёх контуров магических шашек, но, чтобы раньше времени не активизировать Сашу, устанавливать их поручили не магам, а добровольцам из числа поисковиков, что ходили в лес вместе с Леной и Ниной. Хотя Солунь была уверена, что катализатором появления Саши является не только близость человека, но и гул проходящего через городок поезда, Игорь и Александр Евгеньевич, на всякий случай, держали наготове пассивизирующие формулы. Чтобы отпугнуть мшаника, сперва решено было использовать детский плач, но спустя четверть часа кармановцы попросили пощады — ревущих мальцов у каждого хватало и дома. Против Моцарта они не возражали.
Женщины дождались утра на квартире председателя.
— Доброго утра! — бодро бросила Сима, входя на кухню. Маша и Лена молча сидели над остывшими чашками — видно, решали, кому будить старосту, и очень удивились, увидев, как Сима входит не со стороны комнаты, а с улицы, отряхивая плащ, покрытый редкими каплями.
— Что сидим?
— Поезда ждём, — не задумываясь, привычно ответила Маша на знакомую студенческую шутку.
— И правда, поезда, — усмехнулась Сима. — Значит, ещё два с половиной часа. А я встала пораньше, решила пройтись. Люблю осень.
Девчата кивнули, то ли признаваясь в любви к осени, то ли из готовности соглашаться с Симой во всём, лишь бы ей было спокойнее. Посидели, выпили чаю, говоря о знакомом и нестрашном. Незаметно разговор перешёл на Учителя, и Серафима с досадой вспомнила, что не взяла с собой ни одной его фотографии — не хотела тревожить сердце. В Карманове и так всё напоминало о Викторе. Оказалось, что фото Отца есть у Матюшиных. Выпускная фотография курса. Они вспомнили студенческие годы, снова вскипятили чайник, разлив по полчашки — по целой выпить не оставалось времени.
Потом Лена и Сима оделись и вышли. Маша провожала их, то и дело бросаясь поправить одной из подруг платок, смахнуть невидимую соринку с плаща, спрятать под косынку выбившуюся прядь. Стояла на крыльце, пока они не скрылись из виду.
Серафима думала, что хорошо запомнила, как идти к Сашиному холму, но этим поздним утром лес показался ей таким чужим, что она испугалась: ну как не припомнит дорогу? Но в отдалении слышался Моцарт, глухой и хрипловатый в записи. Маги двинулись на полные легковесной жизнерадостности звуки и уже успели заметить между деревьями Игоря и Решетникова, наблюдающих издалека за работой добровольцев, когда музыка утихла. Мужчины обернулись, услышав шаги. Матюшин помахал приветственно, и тут из динамика вкрадчиво зазвучала новая мелодия. Профессор тотчас крикнул, чтобы переменили запись, но Сима уже услышала знакомые ноты.
— Реквием? — узнала и Лена.
— Елена Васильевна, — махнул сердито Решетников, — ну что вы, право слово. Мы же с вами учёные. Отчего все эти суеверия…
— Да я разве… — виновато попыталась оправдаться Лена. Сима прошла мимо неё, остановилась, вслушиваясь в далёкие звуки приближающегося поезда.
— Отзывайте людей, Александр Евгеньевич, начинаем через двенадцать минут, — не попросила — приказала она, и профессор тотчас крикнул добровольцам, давно закончившим закладку снарядов, чтобы возвращались в город. Они опасливо оглядывались.
— Если мшаника боитесь, забирайте магнитофон, — махнул председатель, и мужики под прикрытием спасительной музыки поспешно скрылись в лесу, по дороге ловко сматывая провода и лишь раз или два оглянувшись на магов.
Сима шла по жёлтой траве, потемневшей от влаги. Большие резиновые сапоги хлопали на ходу, и она сняла их, пошла по полю в чулках, чувствуя, как промокают подошвы. Земля дышала холодом подступающей осени. Бабье лето мелькнуло и скрылось, докрасна накалив яблоки в садах. Симе захотелось яблок, сварить варенье с яблочными дольками и рябиной, есть его, запивая чаем с мятой. Это ощущение определялось просто и честно — ей не хотелось умирать.
Впервые со смерти Вити Серафима почувствовала себя живой. Вложив всю силу этой жажды существовать в простенькое заклинание концентрации, она переплела пальцы, втягивая руки перед собой.
Жест. Слово. Символ. Аттрактор.
Буровато-жёлтый цвет пожухшей травы налился лимонно-зелёным, хвоя обступавших поляну сосен заблестела бутылочным стеклом. Фигуры магов на краю поляны превратились в синие силуэты: Игорь, как самый слабый, мерцал ультрамарином, васильковая Лена о чём-то разговаривала с почти антрацитовым Решетниковым, и Сима подумала, что профессор явно скромничал, говоря о своих двадцати по Риману.
Цвета сгустились, одновременно расплываясь пёстрым ковром, на котором широкими мазками и полосами виднелись поверхностные токи силы. Алый, испещрённый перекрученными лиловыми струйками, как мышца, оплетённая сосудами, тянулся след движения самой Серафимы. К нему уже слетелись белыми мухами мелкие лесные духи, закопошились, собирая крохи волшебства. Но тотчас бросились в стороны, когда вдали коротко вскрикнул поезд.
Сима сплела руки, заставляя токи магии обвиться вокруг пальцев. Зов вышел неожиданно сильным. Снизу, из глубины, оттуда, где чувствовалось гнилостное шевеление болота, поднималось навстречу зовущему магу нечто, всего пятнадцать лет назад бывшее Сашей. Неуклюжей, некрасивой, безнадёжно влюблённой в своего учителя боевой магии.
Теперь оно обрело силу, о которой девчонка с первой парты могла только мечтать. Обрело силу и потеряло всё — имя, тело, разум. Остался лишь едва уловимый в толще магических токов пульс последнего стремления.
— Вернись, — прошептала Сима, сосредотачиваясь на мерцающем пятнышке приближающейся сущности.
— Пора! — крикнул с края поляны профессор. Хотя сущность шла на призывающего мага, не делая ни малейшей попытки изменить траекторию, Решетников всё же огородил себя и остальных крепким охранным заклятьем, которое держал в одиночку, позволяя коллегам сэкономить силы на случай, если Серафима не справится.
«Пора», — повторила про себя староста. Поезд — шумный грохочущий товарняк — вышел на прямую, параллельно с болотом. Напротив Сашиной могилы его ждал неприятный поворот, перед которым стоило сбросить скорость, но на прямом отрезке пути состав шёл звонко и легко. Эхо разносило по лесу ровный пульс колёс.
Сима попыталась собрать воедино всё, что могло привлечь Сашу. Она подумала о том дне, когда сошёл с рельсов пассажирский, — и тотчас всплыл в памяти эшелон, который они пытались спасти под Смоленском. Клочья тел, огонь, снег.
Жалость, горечь, чувство вины захлестнули, царапнули за сердце, и по этому свежему следу страдания сущность кинулась к новой жертве.
Серафима почувствовала удар — не физически, на уровне глубинных нитей силы, пронизывающих всё существо мага. Мгновение она не могла дышать, лишившись подпитки от внутренних источников, заклятье зова начало таять. Сима и не пыталась его восстановить — да и была ли на поляне в нескольких кругах магических мин прежняя староста героической седьмой?
Ей показалось, что удар вышиб все мысли и чувства, кроме невыносимой тоски по любимому и желания отыскать его. Перед глазами возникло лицо с пятном от старого ожога — такое родное, такое знакомое. Лицо заслонило всё. Заглушил звуки гул поезда, словно накрывший Серафиму гулким стеклянным колпаком.
Руки сами собой двинулись, складываясь в знаки, о которых Сима так мечтала забыть навсегда. Формула Решетникова сама слетела с губ — уже неясно, которой из «серафимов». Саша властно вторгалась в обретённое тело. Наконец-то оно было подходящим, телом мага, которое способно не только выдержать атаку магического существа, но и приютить его, дав воплощение, подарив жизнь.
Крылья взметнулись за спиной. Плечи раздвинулись, с хрустом и нестерпимой болью менялись мышцы, кости, трещали рёбра.
— Вернитесь… Вернитесь… — гудел как колокол далёкий голос. Он уже не звал — он тащил за собой, словно на крепкой верёвке.
Видимо, профессор решил, что она не справилась — вокруг начали рваться магические снаряды первого контура — они должны были питать щит, который не позволит демону взлететь. До Серафимы этот грохот доносился будто издалека, как через воду. Всё вокруг превратилось в умноженное и тысячекратно повторенное эхо: «Вернитесь!»
— Витя, — выдохнула Серафима, не зная, удалось ли ей произнести хоть звук, или любимое имя прозвучало только в голове, так и не обретя дыхания. — Ты умер…
Не стоило ждать, что подействует, как по волшебству. Волшебства в их жизни хватало с избытком. Но Сашка, так властно хозяйничавшая в обретённом теле, на мгновение выпустила вожжи чужого сознания, и Серафима тотчас воспользовалась этой секундой. Она представила Виктора, представила таким, как его привезли с последнего выезда. Бледный лоб покрыт испариной, на губах — тёмно-рубиновая пена. Его пальцы судорожно сплетались, вновь и вновь пытаясь сложиться в охранное заклятье, но так и не сумели. Температура росла всю ночь, после тридцати девяти и шести он начал бредить. Говорил о Карманове, просил прощения. Сима вспоминала синие тени, залёгшие под веками и скулами. Его уже никто не пытался спасти, потому что все знали — есть магические повреждения, при которых медицина бессильна.
Сима сидела с ним до утра, прикладывая полотенце к горячему лбу любимого, и ждала минуты, когда всё решится. Были мгновения, когда ей казалось, что судьба слишком сурово наказала Виктора за Кармановское болото. Она даже с трудом удержала себя от заклятья, что знает каждый солдат, на случай, если придётся сделать последнее одолжение умирающему товарищу.
А потом всё прекратилось. Краски схлынули с его лица. Виктор лежал белый и спокойный, попросил воды. Сима побежала на кухню. Руки дрожали так, что она уронила чашку. Взяла другую. А когда вернулась в комнату — его уже не было. Осталось только тело. Оно, конечно, выглядело совсем как Витя — но его самого в этой пустой знакомой оболочке больше не было. Он оборвал всё сам, уходя, и никакой некромант уже не дозвался бы его обратно…
Серафима почувствовала, как сущность в её теле замерла, всматриваясь в эти воспоминания, словно желала найти лазейку для своей недоверчивости, крошечную возможность уцепиться за иллюзию, что смерть Учителя была обманом.
Тогда Сима вспомнила большой зал, где прощались с Виктором Арнольдовичем коллеги. Белые статуи, алые флаги.
Кажется, по щекам струились слёзы, но Сима не сумела бы сказать, чьи. Саша уже не могла плакать, Сима — уже выплакала всё, что могла.
— Умер? — прошептало что-то внутри сознания. Сима ухватилась за эту ниточку, пассивизируя сущность по формуле Вернадского.
— Умер на моих руках, — сказала она самой себе. — Он умирал плохо. Ему было больно.
Формула работала, одновременно создавая для сущности оболочку, что-то вроде кокона. Сима усилием воли отделила часть собственной силы, перенеся в кокон. Свободные от контроля Саши руки взметнулись сами: жест, слово, символ, аттрактор.
Кокон обрёл плоть. Сима приготовилась ударить по нему изо всех сил, но дрожащие от слабости руки никак не складывались в символ для малой боевой формулы Гречина, при которой не нужен наводчик — и наводит, и питает формулу сам маг.
Конечно, убить этим Сашу едва ли получится, но Гречин даст сигнал, который фронтовики Игорь и Лена поймут сразу и подхватят.
Формула не складывалась. Снова и снова. Стало страшно. Кокон поднялся над землёй, повиснув на уровне лица Серафимы.
— Умер? — вновь спросил кто-то в её голове.
— Да! Да! Да-а-а-а! — выкрикнула Сима что было силы. — Умер! Его больше нет! Нет!
Кокон вспыхнул. Волна кипящего жара отбросила Симу на несколько метров. Сам собой детонировал второй, а за ним и третий контур магических мин, так что Симе ещё около получаса пришлось сидеть и ждать, пока в голове перестанет звенеть на тысячи голосов эхо взрыва, а председатель и профессор проведут магометрию и все необходимые проверки. Убедиться: обрывки противодемоновых щитов выпустят запертого за ними мага без особенных проблем.
Как только Решетников просмотрел последние данные и удовлетворённо кивнул, Лена сбросила надоевшие сапоги и побежала к подруге. Внешне с Серафимой, казалось, всё в порядке, но она была слишком обессилена, чтобы самостоятельно подняться, поэтому Лена подставила ей плечо.
— Всё? — выдохнула Сима, приблизившись к магам. — С Сашей — всё?
— Умница, Серафима Сергеевна, — профессор церемонно пожал ей руку, которая тотчас безвольно упала вдоль тела, едва старик выпустил её ладонь. — А ведь я до последнего сомневался, однако же справились. Самоликвидация феномена прошла как по книжке. След ещё подержится день или два, но отныне в Кармановском болоте нет ничего страшнее мшаника. И всё вам спасибо, милочка. Только вам. Удивительно, как в вас этого раньше не разглядели, когда вы в студентках были. Удивительно!
— Тогда некогда было, — отозвалась Сима холодно. — Война началась.
— Милая моя, — профессор грустно посмотрел на подруг. — Война — она всегда, видим её мы, простые смертные, или не знаем о ней. А мага хорошего, сильного и мудрого учитель должен на первом же занятии распознать и беречь как зеницу ока. Хотя… — Профессор отвёл глаза. — Верно вы говорите. Всё увидел Витя. Он талантливейший педагог был. И талантом вашим распорядился как нельзя лучше. В те годы иначе нельзя было.
Сима с досадой поняла, что профессор вот-вот начнёт снова просить прощения за годы на болоте. Не было в том необходимости, ни тогда, ни сейчас. Если сделал правильный выбор Виктор — отчего тогда извиняться за него? Вот если ошибся…
Считать свою искалеченную жизнь чьей-то ошибкой Сима не желала. Она расправила плечи, всё ещё немного опираясь на Лену, сдержала стон боли и спросила тихо, но твёрдо:
— Так какие будут приказания, товарищ Решетников? Как я понимаю, нам стоит обсудить то, что сейчас здесь было, сделать выводы и попытаться рассчитать формулы для борьбы с «зигфридами»?
— Вам отдыхать надо… — начал Решетников.
— Отдохну, когда немцы упокоятся. Там люди руки сжигают, а я стану отдыхать?
— Восстановиться надо, — спокойно оборвала её Лена. — Не восстановишься — не сможем их задавить. Нас мало, а «зигфридов» — отряд.
— Значит, так, — вклинился в разговор старших магов председатель. — Машенька там изводится, а мы препираемся в лесу. Не хватало ещё, чтобы мшаника дозвались. Сейчас все к нам, чаю выпьем, а мы с Александром Евгеньевичем — водочки, потому как нервы-то не восстанавливаются. И вот за чаем ругайтесь сколько влезет. Вы, Серафима Сергеевна, лёжа, а профессор с Машей пусть расчётами займутся. Истина, конечно, она в спорах рождается, но я председательской волей переношу роды в подходящее помещение.
Шутка вышла так себе, но главного Игорь добился: маги улыбнулись друг другу и побрели в сторону дома.
Нелли не могла сказать, что это было — словно кольнуло где-то глубоко в груди. Так уже случалось, не так давно, а потом оказалось — в тот день не стало Оли. Давно, когда они были демонами, они ощущали раны друзей острее. После того, как рыжая кармановская девочка отыскала нужную переменную, это чувство ослабело — осталась только тоненькая иголочка внутри. Она кольнула, когда Сима упокаивала Сашу на холме. Потом с Олей. И теперь.
Нелли старалась не думать об этом, чтобы не втянуться в страшную игру — гадать, кого из самых близких ей людей она потеряла несколько мгновений назад.
Николай Николаевич отправил её проверить, всё ли готово к плановой операции — ассистировал другой маг, может, и менее сильный, но значительно более дипломированный. Легальный. Николай Николаевич даже извинился за то, что не может пустить Нелли в операционную как мага-ассистента. Пока не может.
Пожалуй, она была рада такому решению — всё валилось из рук, мучительное предчувствие не давало покоя. Спасал размеренный распорядок действий: дежурства, процедуры.
В два часа, после обеда, у неё был назначен массаж рук капитана Волкова. Первую половину дня традиционно требовал для своих процедур неугомонный энтузиаст Илизаров, а потом они с капитаном отправлялись на массаж.
Вечером в больнице в процедурном было и удобнее, и теплее, но одна из медсестёр, дежурившая на посту, отказалась дать ключ от кабинета, потому как «совсем стыд потеряли». Она бурчала ещё что-то о том, что знает, зачем они вечерами запираются, а Нелли, пунцовая от стыда и обиды, торопливо шла по коридору в сторону палаты капитана.
Роман Родионович ждал её у двери. Он не стал утешать, не сказал ничего, словно знал: лучше всего будет не показывать, что он слышал разговор у поста. Массаж провели в палате, в тягостном молчании.
А на следующий день капитан предложил перенести процедуру в больничный парк. Там было уже прохладно. Обоим приходилось кутаться в шинели, но такие встречи ни у кого не вызывали подозрений — в госпитальном дворике всё время прогуливался кто-то из больных, проходили сёстры в сторону хозяйственных построек и лабораторий. Зато, если говорить вполголоса, можно обсуждать что угодно, а если не слишком широко открывать канал, можно под видом массажа аккуратно сливать энергию.
В первый раз Нелли едва не сорвалась, но во второй уже знала, что делать. Вдвоём им удавалось удерживать Ульриха за границами сознания — почти лишённый магии усилиями Ишимовой, капитан даже начал спать ночами и перестал бредить во сне на немецком.
Усилия давали результат, и это заставляло Нелли забыть о тревогах. Но не сегодня. Сердце стучало в горле от страха и предчувствия беды. Расписание давало хоть какое-то подобие порядка в мыслях, но капитана в больничном дворике-парке не оказалось. Он появился с опозданием на десять минут, взволнованный, взъерошенный, бледный.
— Нелли Геворговна, — заговорил он торопливо. — Вы как нынче себя чувствуете?
Нелли хотела ответить, но поняла, что ответа Волков и не ждал.
— Сегодня сливайте всё досуха, — продолжил он, теребя уже довольно подвижными пальцами правой руки бинты на левой. — Я слышал сейчас, главврач разговаривал с кем-то из хозяйственной части, чтобы приготовили хорошую палату. Там будут жить проверяющие, присланные министерством. Проводить магометрические исследования офицеров, работавших на объекте Эс-сорок девять. Так торопятся, что даже поселиться решили на время проверки здесь, в госпитале. Вы понимаете, Нелли?! Они ищут меня, точнее, его, Ульриха! Магометрию можно обойти, только если вы сольёте из меня силы до нуля… Выдержите?
— Вы уверены, что ищут именно Ульриха? — Нелли не хотелось верить в то, что опасность так близко.
— Объект Эс-сорок девять — это наш объект! Стеблев! Они недосчитались сущности и начали искать!
— Говорите спокойно и не повышайте голоса, — тихо проговорила Нелли. — Там медсёстры идут на обед. Я буду приходить к вам на массаж дважды в день и забирать столько силы, сколько смогу выдержать. Потом мне нужно будет время, чтобы её рассеять. Столько я даже в заживление ран не могу вложить — Николай Николаевич очень добрый, но не сумеет объяснить такую мощь у простой медсестры. Мы привлечём внимание, а это худшее, что может случиться. Может, ваш друг, лейтенант Семёнов, сумеет узнать, когда подойдёт ваш черёд идти на проверку, чтобы мы были готовы?
Волков сконфуженно отвёл взгляд, понимая, как выглядит со стороны его поведение. У него ушло несколько минут, чтобы справиться с собой, но спустя эти минуты никто не догадался бы, что капитана тревожит что-то, кроме невозможности снова встать в строй.
Маша перепробовала всё. Под конец даже упрашивала отвезти её только до Москвы, чтобы показаться профессору Егорову и ещё раз удостовериться, что чудо случилось и она станет матерью. Игорь слушал её с суровым спокойствием, складывая в один фанерный чемоданчик вещи жены, в другой — свои. Так же невозмутимо он взял Машин чемоданчик в одну руку, другой — обхватил жену за плечи и двинулся к двери:
— Верно, Машута, Егорову показаться обязательно надо. Вот как мёртвых фрицев в землю вколотим, так и отвезу тебя к нему. А пока у мамы поживёшь. И от болота, и от вокзала подальше. Тебе сейчас нервничать нельзя.
Маша попыталась возмущаться, не раз напомнив мужу, что после Александра Евгеньевича она среди них самый сильный теоретик, и умоляла отвезти к свекрови — маме Гале. А то мама Лида, узнав, что у неё скоро будет внук, не выпустит дочку дальше палисадника и не даст поднимать ничего тяжелее чашки с чаем.
— Она творогом будет кормить, — жалобно произнесла Маша. — Разве тебе меня не жалко?
Она выглядела совсем девочкой, обиженной и наивной школьницей, которую взрослые не взяли с собой на последнюю серию захватывающего фильма, решив, что происходящее на экране слишком жестоко. Маша расстраивалась так искренне, что Серафиме ненадолго показалось, что так и есть — подруга не желала пропустить конец истории, даже если это может быть опасным.
Маша простилась со всеми, по очереди обняла подруг. Напомнила профессору о каких-то лишь им двоим понятных переменных в формуле против фрицев, на расчёт которых ушли вечер и ночь, а потом заторопилась, забегала по комнате — искала косынку.
Игорь и Решетников вышли на крыльцо, Лена последовала за ними.
Едва оставшись вдвоём с Серафимой в комнате, Маша переменилась, тотчас превратившись в ту решительную и собранную женщину, которую знала Сима.
— Я знаю, что мне с вами нельзя, — проговорила она тихо и грустно. — Ты всё очень хорошо сделала там, на поляне. Мне когда Александр Евгеньевич магометрию показал — я сразу поняла, через что ты прошла, чтобы заставить… Сашу саму себя развеять. Береги себя там, и Игоряшу моего береги. Профессору я не верю. Он никого не жалеет. Жалость не алгоритмизируется. Великий человек, но… пешки мы для него. Если почувствуешь, что не так что-то идёт, — звони. Я от мамы Гали убегу на первом московском поезде. Бумаги с расчётами я кое-какие стащила у него, кое-что переписала. Думать буду.
Сима слушала торопливый шёпот Маши и кивала, соглашаясь и обещая. В приоткрытую дверь долетал шум ветра в ветвях и смешки мужчин, предлагавших Маше применить заклятье поиска, раз уж ей нужно столько времени для обнаружения косынки.
Формула для «зигфридов» оказалась проста и сложна одновременно. Зов по Курчатову с применением эмоциональной связки был, с точки зрения магической науки, шагом рискованным. Волшебство как точная дисциплина вообще не слишком сочеталось с такими нестабильными факторами, как чувство. Эмоциональный якорь может быть создан точно под объект и закреплён так, что не понадобится даже удерживающее заклятье. А может уйти в «молоко», не затронув сущности, которую пытаются привязать к якорящему магу, и тогда получится бесконтрольная сила и уязвимый на уровне самых тонких материй маг, потративший силы на бесполезный якорь.
Но ещё рискованнее зова с базой на эмоции было позволить вторгшейся в тело сущности почувствовать себя победившей. Позволить ей действительно занять часть существа мага, отдать ей часть себя, своих сил или, как сказали бы люди, далёкие от научного атеизма, часть души. А потом по живому отделить от себя этот кусок, переплетя заклятье материализации с популярным среди полевых хирургов бескровно-отсекающим по Пирогову.
Упокаивая то, чем стала в Кармановском болоте Саша, Сима действовала скорее по наитию. Не обманула интуиция, получилось. К тому же по максимуму сработал эмоциональный якорь — сперва на привязку: одно чувство, один объект, общие воспоминания, а потом — на мотивацию к самоуничтожению. Но на то, что кто-то из «зигфридов» аннигилируется, надеяться не стоило. Сущность формирует магический отпечаток сильного боевого волшебника в сочетании с активным катализирующим желанием или целью. Погрузив Сашу в свои воспоминания, Серафима лишила её цели — увидеть Учителя. Стоило желанию, удерживавшему Сашу от растворения в потоке первоэнергии, исчезнуть, как тотчас распалась и сущность.
Но такой фокус едва ли пройдёт с фашистами. Не надеясь на чудо, Маша дописала в формулу два варианта заклятий отторжения, чтобы отбросить капсулированную сущность от мага. Далее активному магу следовало быстро закрыться бронёй, а поддерживающим — ударить Ясеневым.
На последнее боевое нужны были трое не ниже восемнадцати по Риману. И по магу на каждого из немцев. Их было четверо — Серафима, Лена, Игорь и профессор.
Почитай, трое, потому что в подготовке Ясенева от Игоря было мало толку, слабоват. А пускать председателя к фрицам, памятуя просьбу Маши, Сима отказывалась. Они прекрасно знали, что «серафимы» сумеют противостоять трансформантам — их тело уже было изменено для того, чтобы стать пристанищем подобной сущности. Но вот Решетников и Игорь…
— Всегда мечтал попробовать на себе собственные расчёты, — рассмеялся в ответ на сомнения Симы старый учёный. — Я ещё крепкий, Серафима Сергеевна. Только всё равно троих нам маловато будет. Как думаете, не согласятся ваши подруги в последний раз Родине послужить? Скажете, как их найти, и мои ребята…
— Я сама, — оборвала его Сима.
Нельзя было давать профессору адреса подруг. Может, и не выдаст он их, но давить будет до тех пор, пока не сделают так, как ему нужно, не задумываясь о том, что пережили девчата, с каким трудом, какой ценой выстроили свою простенькую обычную жизнь. Родина оказалась худшим из ростовщиков — вновь и вновь требовала возврата долга, который, казалось бы, могло с лихвой покрыть одно лишь Кармановское болото. А бои? Спасённые города, отбитые у врага эшелоны, развороченные немецкие танки, высоты, которые фрицам так и не удалось взять? Когда успели несколько девчат так задолжать Родине, что она вновь требует от них умереть за неё? А может — пойти на то, что хуже смерти.
Как бы ни считал старик-профессор, а имеют право девчата сами решить, как быть. И никому староста не позволит их заставить. Согласятся — дадим бой фрицам. Нет — их право, годами заточения, боли и безумия купленное. Воспользуются им — придёт время думать, как обойтись без «ночных ангелов».
— Вы нужны, Нелли Геворговна. Не понимаете, верно, как нужны. Своим друзьям, Родине… — Голос профессора в телефонной трубке перебивали помехи, словно кто-то над самым ухом разворачивал карамель. — Не могу сейчас всего вам рассказать. Не по телефону такие разговоры вести следует, но приказываю вам, как руководитель операции, завтра же быть в Москве.
— Я не могу, — ответила Нелли, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и строго. — Я ассистирую на сложной операции.
— Я звонил вашему начальству, товарищ Ишимова…
— Горская.
— Мне сказали, что все операции, кроме срочных, отменены из-за проверки. Вы можете поехать. Другой вопрос, хотите ли?
— Я не могу, — повторила Нелли, чувствуя, как пылают от стыда щёки.
— Что ж, гражданка Ишимова, ваше право. Не вы первая трусиха среди героических «ночных ангелов». Но если вдруг слова «дружба» и «долг» для вас значат хоть что-то… мы вылетаем…
Его голос потонул в шуме на линии и грохоте крови, шумящей в висках и затылке.
Нелли положила трубку на рычаг, прислонилась к стене, пережидая, пока комната перестанет плыть перед глазами. Девочки справятся без неё, а капитану Волкову завтра утром идти на комиссию. И ему некому помочь. Некому, кроме медсестры Горской.
— Не могу, — не дослушав, покачала головой Поленька. — Хочешь, трусихой меня назови, но не могу. Я от магии в тот самый день отказалась, как имя переменила. Я всё сделала, чтобы формулы забыть, символы, всё забыть. Продавцом в магазин платья устроилась, чтобы даже близко никакой магии.
Они сидели в кафе втроём: Лена, Поленька и Сима. В Москве ещё остались Нина и Юля, но Громова бросила трубку, едва услышав голос старосты, а Юле Рябоконь Серафима и вовсе не стала звонить. Подруга выразилась в прошлый раз как нельзя ясно — не станет она больше иметь дела с предательницей.
Оля Рощина согласилась сразу. С Нелли говорил Решетников, и уж если профессор не додавил — не стоит мучить и требовать долг дружбы.
Сима очень надеялась уговорить Поленьку, но та не сдавалась. Нервно промокнула салфеткой подкрашенные губки, поправила газовый платочек на шее, поднялась.
— Простите, девчата. Ей-богу, простите. Не могу я. Не хочу больше умирать.
— Хоть с нами посиди, — попыталась остановить её Лена, но Поленька уже вертела в руках шляпку, высматривая зеркало. Пробормотала что-то про обед, который вот-вот закончится, строгую начальницу отдела готового платья и поспешила к двери.
— Словно мы заразные… — буркнула Лена, глядя на пустой стул и чашку с алым следом помады поверх синей каймы. Поленька едва пригубила свой чай. Да что там, даже пирожное не взяла — любимое, песочное. Знала, что откажется, уже когда шла на встречу с подругами, знала.
— Зачем вообще приходила? — расстроилась Лена. — Уж лучше бы отказалась по телефону, чем вот так.
— Зря ты так, Лена, — отозвалась Сима, тоже не отводя глаз от чашки. — У неё хотя бы хватило смелости нам в глаза посмотреть. Проще ведь… убежать ночью на поезде.
У них была Оля. Уже трое против шести.
Серафима вынула из сумки несколько растрёпанных папок, развязала тесёмки на верхней, другую передала Лене. Видимо, нашим военным магам удалось хорошенько напугать немцев, потому что министерству были переданы максимально полные копии личных дел офицеров из группы «Зигфрид». Сима хорошо читала по-немецки — ещё с института, потом приходилось часто работать с документами вместе с Виктором. Лена медленно водила пальцем по строчкам, то и дело переспрашивая.
— Думаешь, сумеем взять по двое на одну?
— Почему нет? — задумчиво отозвалась Сима. — Если сумеем отсечь тех, кто послабее, щитами. Разделим сущности — и в два приёма…
— А если они связаны… как мы были… тогда, — казалось, каждое слово даётся Лене с трудом, — когда мы были… не были людьми?
Сима хорошо помнила, какую связь даёт формула. Демоны-трансформанты были не просто боевой группой. Ощущение было такое, словно они одновременно и сами по себе, и части единого целого. Они могли питать друг друга силой, разделить боль или усталость, как, возможно, сформулировал бы профессор, распределить резервы так, чтобы все единицы были боеспособны как можно дольше. Если у сущностей сохраняется эта связь, разделить их щитами будет почти невозможно — более сильные будут питать слабых, и у магов не останется шансов в этой схватке.
— Лучше бы поровну. Шесть на шесть. — Солунь задумалась, постукивая пальцами по документам с крупными печатями, на двух языках извещающими о высочайшей секретности данных. — А если подвести под формулу трансформации кого-то из офицеров, кто помоложе и посильнее? Натаскаем их немного, научим пользоваться оболочкой…
Серафима покачала головой.
— Сейчас это дело подсудное, Леночка, — проговорила она. — И когда нас Витя под формулу поставил, тоже трибуналом пахло. Непроверенную, наспех сляпанную формулу, на коленке дописанную, никто не приказал бы применить. Виктор рисковал. Его риск обошёлся нам дорого, но подумай о том, сколько жизней мы спасли, насколько приблизили конец войны. Спасло, что победителей не судят, вот и не припомнили Учителю «чёрные крылья победы», — Сима усмехнулась. — По доброй воле на такое никто не согласится, а приказать — побоятся. Ведь придётся признать, что на нашей стороне воевали боевые маги, трансформированные по формуле, запрещённой во всех цивилизованных странах как преступление против человечности. Пока наша формула для всех — это безумные «зигфриды», которых остановили под Стеблевом «эти русские». Они лучше будут дальше офицерам руки жечь, поддерживая щиты, и изобретать воздействие, которое вместе с «зигфридами» сотрёт с лица земли пару близлежащих городов, так что останется пустыня, фонящая, как бермудская магическая аномалия. Даже за двоих трансформированных по нашей формуле магов будем перед всем миром отвечать. И не докажешь, что Маша формулу доработала, и с вербализацией по-Угаровски можно подавить процессы спонтанной демонизации… На войне проще было, Лена. В дыму, в крови многого не разглядеть. А сейчас всё как под лупой. Начнётся политика. Вскроется всё, станет наша «седьмая группа» прецедентом, и мы все мёртвым позавидуем. Потому что те лежат в покое и сраму не знают. Начнут имя Витино трепать…
— Не посмеют, — раздался над головой знакомый голос. — Учитель был магопрактик мировой величины. И о нас никто не узнает, потому что справимся без министров. Как тогда, на фронте.
Лена и Сима удивлённо подняли головы, недоверчиво уставились на незваную гостью. Юля решительно отодвинула в сторону чашку Поленьки, потом, мгновение подумав, переставила на соседний столик. Села. Взяла с блюдца возле чашки старосты овсяное печенье, повертела в руках, откусила.
— Можно я из твоей глотну? — Не дождавшись ответа от ошеломлённых подруг, Юля подвинула к себе Симину чашку и одним глотком ополовинила. «Серафимы», переглянувшись, улыбнулись. Юля никогда не умела извиняться за резкие слова, но маленький спектакль достиг цели — Сима поняла, что прощена, топор войны утонул, булькнув, в её чайной чашке, и что бы ни стояло между ними — сейчас неважно.
— Как ты… — не закончила вопроса Лена. Юля улыбнулась.
— Марья мне позвонила, — отмахнулась она. — Вот уж дятла кармановская. Она, еще в Москве будучи, пыталась меня «образумить», но я сердилась на тебя сильно, Сима, слушать не стала. Только Маша всегда верное слово найдёт. Пришла я позавчера домой — вызов лежит на междугородную. В общем, сказала, что вы в столицу выехали, и вам помощь очень нужна. Слышно было — разговор не для чужих ушей, нечего телефонисткам слушать. А уж потом я сама Поленьке в магазин позвонила — она в слезах, обещала вам прийти, но боится, что опять что-то стряслось. Выспросила у неё время и место, а после к Громовой рванула. Так что кое-что знаю, остальное расскажете. Младший лейтенант Рябоконь к очередной героической гибели за Родину готова! — Юля отсалютовала невидимому командующему и снова прихлебнула из Симиной чашки. — Кто с нами ещё, товарищ староста?
— Оля, — ответила Сима. — Машу Матюшин в Карманове запер. Они ребёнка ждут, а если Рыжую к Стеблевскому карантину подпустить, обязательно сунется.
— Нина сказала, профессор с вами, — обеспокоенно спросила Юля. — Можно ему доверять? На похоронах он мне приятным показался. Аккуратный такой старик, сразу видно, старой закалки маг. Но вы-то с ним успели пообщаться.
— Профессор будет руководить щитами и… огневой поддержкой, — начала Сима.
— Когда мы пустим в себя демонов, он добьёт нас Ясеневым, — хмуро проговорила Лена. — Есть время подумать и отказаться.
— Ты меня, часом, с Громовой не перепутала, подруга? — резко ответила ей Юля. — Я друзей на болоте не бросаю, ни от своих, ни от чужих никогда не бегала.
Лена вздрогнула и опустила глаза:
— И это знаешь?
— Знаю. Нинка сама мне рассказала. Уж не знаю, чего хотела. Может, чтобы я её перед самой собой оправдала. Только я не Угарова, нужных слов не подберу.
— А может, и правда, Машу к Нине отправить? — оживилась Сима. — Если уговорим её, нас пять на шесть будет.
И Юля, и Лена отрицательно покачали головой. Заговорили одновременно:
— Не будет больше мне Нина Громова спину прикрывать, как хочешь.
— Ты её не видела, товарищ староста. Сломалась она, нет там больше ни мага, ни солдата. Она не то что с демоном, с собой совладать не может.
Подруги глубоко задумались, пытаясь отыскать выход. Продавщица в крахмальной наколке, скучающая у стойки буфета, неторопливо отшвартовалась и поплыла мимо них, собирая со столиков фантики и забытые чашки. Небо за окнами всё больше хмурилось, готовясь заплакать.
— В конце концов! — возмутилась Серафима. Может, погоде, что никак не хотела скрасить их, возможно, последние деньки, а может, собственной мягкости и доверчивости. — Что мы тут головы ломаем? Пусть и профессор подумает, как быть.
Они вместе вышли из кафе, собираясь проводить Юлю до метро, но отчего-то именно теперь расставаться не хотелось. Город кипел муравейником под низким хмурым небом, и всё же казался не реальным, а скорее сложной иллюзией, маскирующим мороком, за которым где-то там, на юге, прячется шестиглавое чудовище — отряд «Зигфрид». Где-то там был враг, и перед лицом этого врага девчатам, как в далёком сорок первом, хотелось почувствовать рядом дружеское плечо.
Юля стала — сперва осторожно, выбирая слова — спрашивать о Саше, кармановском деле, новой формуле, которую предстояло опробовать в поле. Когда двери вагона открылись на её станции, махнула рукой, мол, ладно, еду с вами.
Они вышли на «Смоленской», и Сима едва не свернула в сторону дома, но, опомнившись, остановилась, достала из ридикюля листочек с адресом профессора. Юля тотчас выхватила его, в своей манере, и, едва глянув, заявила, что знает, куда идти.
До квартиры Александра Евгеньевича было минут двадцать ходу. Прерванный разговор возобновился и продолжался до самой двери. Сима позволила заговорить и вести себя.
— Вы хоть скажите мне, куда ехать нужно будет? — проговорила Юля.
— На Украину… Это… Помнишь Корсунь-Шевченковский котёл? — спросила Серафима.
— Да где? И ты не помнишь, мы тогда на болоте были. А слышать слышала. И далеко там от Корсуня?
— Не так чтобы. — Сима попыталась одновременно удержать под мышкой ридикюль и развязать тесёмки папки, в которой были данные на немцев и карты. — Сейчас покажу на плане.
Она сама не заметила, как, задумавшись, толкнула дверь — словно домой — и шагнула внутрь.
Беззвучно ойкнула Лена, Юля подхватила в полёте выскользнувшую из рук папку. А Сима только зажала себе рот ладонью и прижалась спиной к дверному косяку.
В профессорской прихожей была полутьма. Полоска солнечного света проникала через стеклянную дверь кухни. И в золотом квадрате на полу, словно разлитая ртуть, чернели два силуэта.
И тишину, которую не нарушил шёпот открывшейся двери — хорошо смазывал петли профессор, — разбил вдребезги знакомый голос.
— Даже не думайте, не смейте! — резко и грозно произнёс Решетников. — Не смейте даже близко подходить к этим женщинам. Они будут жизнью рисковать, страну спасать будут!.. Вы всё сделали уже, мы сделали. Уж не портите… Вы…
— А я буду рядом, — ответил другой голос. Второй мужчина говорил тихо, едва слышно, но не узнать его было невозможно. — Я всегда рядом. Вам не хватает мага, и я могу помочь. Всё-таки я знаю формулу…
— Неважно! Не смейте! Вы же понимаете, что уже приняли своё решение! Нет вас!
— Вот он я, и всё ещё способен вытянуть Гречина в одиночку!
— Нет вас, Виктор Арнольдович. Для них — нет! И не смейте…
«Витя! — билось в Симиной голове, звонким стальным шариком отскакивая от висков. — Витя! Витенька! Живой!»
Оставив девчат в тёмной прихожей, староста на непослушных ногах двинулась к жёлтому квадрату на полу, остановилась, глядя не в кухню — на две вздрогнувшие тени. Подняла глаза. И тотчас перед ними всё закружилось, поворотилось вверх тормашками. Сима скользнула на паркет, и через мгновение темнота обняла её за плечи знакомым, любимым движением. Но Сима заплакала сквозь тяжело навалившуюся тьму и оттолкнула поддержавшие её руки.
— Простите, Елена Васильевна, Юлия Сергеевна, простите, что так получилось, что так поступили с вами. Так нужно было… — донеслось до Симы сквозь марево отступающего беспамятства виноватое бормотание профессора Решетникова. Симе стало жаль старика. Подумалось: «Сколько ж вам ещё за себя, за страну и за Учителя перед нами извиняться?» — «Да сколько можно, право?! — задохнулся обидой внутренний голос. — Или не лги больше, один раз повинившись, или не винись!»
«А ведь он передо мной и за это тогда, в квартире, прощения просил, — догадалась Сима. — Ненавижу! Всех ненавижу! За ложь вашу, за боль эту адову. За всю эту боль, за девчонок моих. За Оленьку Колобову…»
— И Олю нужно было… так? — словно прочитав мысли старосты, спросила Юля глухо.
«Отчего же ОН молчит, — крутилось в голове у Симы. — Хоть слово бы сказал. Одно слово!»
— Мы думали, она убила поисковиков, — проговорил Виктор, прокашлялся. — Ольга была в Корсуне. Слишком это страшно для совпадения. След трансформанта на холме, где погибли эти дети… И Оля. Я встретился с ней и привёл к щитам. Думал, она расскажет правду. А её зацепило. Началась неконтролируемая трансформация. Пришлось…
«Всё-то у тебя всегда «пришлось», Витенька», — горько усмехнулась про себя Сима. Не хотелось открывать глаза, видеть его, признаться в том, что ещё жива — что этот стыд и горе не убили её на полу у кухонной двери.
— Мы тогда не знали, кто на холме. Всё ещё оставалась вероятность, что это… кто-то из наших. Потому что… сами понимаете, формула. Я был уверен, что «зигфриды» мертвы, в живых из трансформантов оставались только вы. Но после Оли очаг не затянулся. Я понял, что ошибся, и тут… госбезопасность принялась за меня всерьёз — потянули за ниточку, за ту пару пропавших на болоте магов, Мишарина и Мрынника, и начали копать. Единственный способ их с вашего следа сбить оставался — подбросить фальшивые останки и… мне уйти. Причём так, чтобы Кощей поверил. Ведь только через меня мог он на вас выйти. Профессор помог мне всё устроить с вашим местом гибели. Мы… — видимо, Виктор взглянул на профессора, потому что оговорился, — я решил, что надо собрать вас. Проверить, не сорвался ли кто всё-таки, и… раз уж нашла Маша при помощи Симы для вас частное решение, могли вы все вместе и на фрицев управу найти. Можно было сразу собрать, только Сима ведь охраняла вас, как тигрица… — Юля всхлипнула где-то над ухом Симы, но Виктор продолжил: — Она адреса ваши в тайне даже от меня держала. Рассказать ей о Стеблеве я не мог. Да и о планах инсценировать свою смерть тоже. Иначе она не стала бы подвергать вас опасности, позволяя собраться на фальшивые похороны. А мне нужны вы были, все, команда! Раз уж решено было мне… умереть, решил вот так, в Москве. Хоть Александр Евгеньевич и уговаривал меня, что надежнее погибнуть где-нибудь в провинции, скажем, при взрыве магоснаряда, чтобы не появилось у Кощея мысли вызвать некроманта и мертвеца допросить. Но нужно было, чтобы вы встретились. И не зря все было. — Голос Учителя прозвучал почти радостно. — Придумали, как Сашу упокоить. Так и фрицев обратно в землю вколотим. Я помогу. Жаль, конечно, что Нина, Поля и Нелли отказались…
— Товарища Ишимову задержали дела в госпитале, — заметил вполголоса профессор. — Ах да, она же теперь Горская…
— Значит, нас всё равно слишком мало? — Сима решила, что малодушно с её стороны лежать так, с закрытыми глазами. Она села на кушетке прямо — неестественно прямо — и посмотрела в глаза старому профессору. Тот попытался выдержать взгляд, но через секунду отвернулся.
— Нет, Серафима Сергеевна, — проговорил он. — По магометрии последнего возмущения за щитами на одну сущность меньше. Мы не предполагаем худшего, но, возможно, один из «зигфридов» сумел освободиться. Мы сейчас проверяем офицеров, работавших на периметре. Операцию откладывать нельзя. Если они найдут способ покидать периметр, могут затаиться, а потом…
— Понятно. — Сима поднялась, и девчата вскочили за ней, как по команде. — Когда будет готов вертолёт?
— Завтра в шесть утра жду вас во внутреннем дворе института. Полетим двумя машинами.
— А если узнает нас кто? — забеспокоилась Лена.
— Для вас хорошие амулетики заряжены, — проговорил Решетников. — Не узнают. Вон, Виктор Арнольдович с таким амулетиком через всю Москву мимо собственных некрологов во всех газетных киосках пробежал — и никто тревогу не забил. Но то прохожие, а на периметре будут маги. Усталые, истощённые, но маги. Поэтому Витю мы под отводящее на всякий случай спрячем до самого периметра. Если я глаза отвожу, без специального поиска ни один маг ниже двадцати не заметит. Нехорошо, да. Но уж тут или грудь в крестах, или голова в кустах…
Сима коротко кивнула:
— Александр Евгеньевич, Виктор Арнольдович…
Виктор впился взглядом в её лицо, и Сима выдержала этот взгляд, хотя предпочла бы ещё раз пройти трансформацию, чем стоять сейчас в кабинете Решетникова напротив человека, которого не в силах была больше прощать.
— Если понадоблюсь, я переночую…
— У меня в гостинице, — вклинилась Юля, не дав паузе продлиться. Обняла старосту за плечи, вывела в коридор. — Не провожайте, Виктор Арнольдович. Завтра увидимся, завтра.
Вечерняя лампа в детской давала мало света. У окна, посапывая веснушчатым носом, спала Лидка, младшая сестра Игоря. Девятый класс учился в первую смену, и Лидия, стараясь не уронить честь семьи опозданиями, ложилась спать рано, пока ещё ребята с гармошками ходили под окнами. Свекровь рано не ложилась, но отправляла Машу спать вслед за Лидой, предварительно накормив «за двоих». Хорошо, не заглядывала — боялась потревожить. Только спрашивала: «Отчего, Машенька, свет у вас давеча до полночи горел? Не спалось? Мне тоже, когда Игоряшу я носила, не спалось часто…».
Маша знала свекровь с детства и, сколько себя помнила, звала «мамой Галей», но едва в Карманове стало известно, что Игорь и Маша стали, наконец, дипломированными магами, Галина Даниловна стала и к сыну, и к невестке обращаться на «вы», хоть порой и сбивалась на привычное. В том, что у сына нет детей, мама Галя винила магию, но виду не подавала, грустила молча. Когда же Игорь признался матери, что они с Машей ждут ребёнка, Галина Даниловна совсем забыла меру в своей материнской опеке и вверенную ей невестку, дай волю, держала бы в вате, как стеклянные бусы для новогодней ёлки. О магии, даже теоретической, «бумажной», она и слышать не хотела. Поэтому копии расчётов по формуле Эрвина Маша прятала под Лидкиной кроватью, в саквояже, и доставала только вечером, когда Лидка уже спала, а мама Галя не решалась тревожить невестку.
Времени на то, чтобы посидеть над цифрами, удавалось выкроить не больше часу-двух. К полуночи возвращалась с посиделок у клуба средняя сестра, Варвара, девушка вполне самостоятельная, обручённая с вокзальным диспетчером и работавшая фельдшером. Все «девочки» — Лида, Варя и Маша — помещались во время отсутствия Игоря в детской дома Матюшиных. И хоть комната была просторная, возвращение Варвары превращалось в целое представление. Мама Галя, всегда дожидавшаяся старшую дочь на кухне, выслушивала от разрумянившейся от песен Вари городские новости, а после все отправлялись по постелям. Заслышав шаги, голоса и звяканье чашек, Маша успевала спрятать чертежи и прилечь, всем видом давая понять, что не спит только потому, что дожидается возвращения свояченицы.
Как же ей хотелось, чтобы Варька загулялась и вернулась домой к часу, а лучше к двум! Маша провела над расчётами три вечера и уже готова была поклясться честной комсомольской клятвой, что совсем близко к решению проблемы формулы Решетникова — Эрвина. Она уже на второй день, как следует сопоставив советский и немецкий варианты формулы, знала, что заставило и Сашу, и «зигфридов» превратиться в магический слиток собственной последней воли — Маша расписала это профессору сразу на три длинные телеграммы, зашифровав самым убористым шифром и заплатив за них, как за новые туфли. Казалось, ещё немного — и станет ясно, как заставить сущности рассеяться, не прибегая к опасному способу, открытому Симой Зиновьевой. В конце третьей телеграммы Маша просила профессора подождать с операцией, дать ей хоть лишний день или два на поиск менее рискованного шага.
Серафима всегда была человеком действия, и действия у неё сплошь выходили правильные, решения верные, поступки героические. Но Маше всегда казалось, что если по-умному всё устроено, то героизму и места не будет, если вовремя подумать — не нужно будет потом рисковать. Только подумать ей не давали.
Стоило Маше отдаться своим мыслям, припоминая данные, чертежи, расчёты, характеристики воздействий, символов и вербализаций, как мама Галя тотчас начинала хлопотать вокруг неё, спрашивая, не дурно ли, не тошнит ли, не принести ли из погреба огурчиков, капустки или ещё чего, «раз ребёночку хочется».
Маша улыбалась, терпела и мучилась бессилием и неизвестностью, с трудом сдерживая фантазию, которая рисовала картины одна страшнее другой.
— Телеграмма тебе, — весело бросила через плечо Варя, поворачиваясь у зеркала. Фыркнула, стащила с волос косынку и повязала на шею. Сунула указательный палец в вазу с пионами, намочила прядку над ухом и накрутила на средний. — Чай, брат тебе нежности шлёт.
Маша невольно улыбнулась, подумав о муже. Но телеграмма оказалась не от него.
«
— Случилось что, Машунь? — забеспокоилась Варя.
— Ничего, это от учителя моего, из института…
— Так он же вроде умер? — удивилась Варя. Поставила ногу на скамеечку — застегивала туфлю.
— Нет, не умер… Другой умер… — смешалась Маша. — Ты прости, я прилягу пока.
Она скользнула в детскую, присела на кровать, сжимая в руке телеграмму.
— Я скажу маме, чтоб тебя не трогала, — крикнула из прихожей Варя. — Ляг полежи.
Маша кивнула, словно Варвара могла видеть её через дверь. Бросила листок с почтовым штемпелем на кровать.
«Что значит, «Потёмкин жив»? Какой Потёмкин?!»
Вспомнилась двести тридцать вторая аудитория, исчерченная доска, Отец, чуть прихрамывая, отходящий от кафедры, меловой след на обожжённой щеке — коснулся испачканными пальцами. А потом — его восковое лицо, гроб, заваленный цветами. «Верно, какой-то другой. Потому что не мог Отец так поступить с нами, с Симой! Не мог он заставить нас хоронить его, считать мёртвым, чтобы вот так…»
«Мог, — спокойно произнёс кто-то внутри голосом Юли Рябоконь. — Всё мог. Оставить на болоте — мог. Между печатями запереть — мог. Олю Колобову убить… любую из нас…»
«Зачем»? — спросила Маша сама у себя.
«При постановке научной проблемы, товарищ Угарова, первичной задачей мага является что?» — Голос Отца звучал в голове так отчётливо, что Маша прижала ладони к вискам.
«Правильно задать вопрос, — ответила она сама себе. — Не зачем, а как… Как?»
Ум с радостью ухватился за любимую работу — сопоставлять заклятья, комбинировать символы, анализировать последствия воздействий.
«Если предположить, что в гробу была восковая копия, то Виктору нужно было лишь обмануть Серафиму. Сима — отличный маг и учёный, но у неё был перерыв в восемь лет. Значит, Отец мог использовать заклинания, которые разрабатывались в тот период времени, пока «серафимы» сидели запертые на болоте». Маша была лучшей на курсе, Потёмкин часто подключал её к разработке теории боевой магии — может, надеялся передать предмет, когда соберётся на покой. Кое-что Маша слышала случайно — профессора не стеснялись обсуждать при похожей на первокурсницу ассистентке новые идеи. Маги, особенно те, что имеют отношение к академической науке, порой так самонадеянны. Уверены, что если кто и услышит, то не поймёт, а если и поймёт, то едва ли сумеет доработать.
У Виктора тогда в работе была «допросная» формула. Предполагалось, что с её помощью попавшие в плен офицеры-маги смогут отрезать сознание от тела, отслоив магическую оболочку с привязанной к ней личностью, оставив дознавателям только тело, в котором настолько замедлены все процессы, что это состояние напоминает глубокую кому или даже смерть. При первом же удачном испытании прототипа формулы разработки были засекречены, и Маша к ним, естественно, допуска не получила.
«Но Отец мог доработать формулу, — шептал внутренний голос. — Мог довести до совершенства и обмануть Симу. Ей и в голову бы не пришло, что есть такая разработка. Переселение души в магическую оболочку… Обратимое переселение».
Маша вздрогнула, бросилась на колени перед кроватью Лиды, расстелила расчёты прямо на полу, поперёк пёстрой домотканой дорожки. Обвела карандашом ту часть формулы, для которой сумела отыскать точку обратимости — то самое слово, что стало для «серафимов» шансом на новую жизнь. Формула Эрвина в этой части была почти идентична решетниковской — будь «зигфриды» людьми, проблема решалась без особых усилий.
Значит, гордиев узел находился в той части формулы, куда Эрвин ввёл свои дополнительные переменные. И если учесть, что и Саша, и отряд Юргена Вольфа проявили себя одинаково, — искать следует там, где различающаяся часть формулы совпадает. А потом — попытаться заменить этот сегмент на воздействие, обратное «допросной» формуле Отца.
Маша сидела на полу на корточках. Скоро колени начало ощутимо покалывать, голова горела от стремительно мечущихся мыслей, источился карандаш, второй… Маша ничего не видела и не чувствовала.
— Давно она так? — раздался за спиной шёпот Вари.
— Я с полчаса как проснулась, она уже сидела… — шепнула Лидочка. — Может, маме скажем?
— Ма-аш, — позвала Варвара.
Маша попыталась вскочить, ойкнула, растёрла затёкшие ноги ладонями, а потом, окинув своячениц полусумасшедшим взором, проговорила:
— Девчата, прикройте. Мне в Москву надо.
— На чём ты в половине двенадцатого ночи в Москву собралась? — рассердилась Варвара. — Ложись. Завтра на девятичасовом поезде и поедешь в свою Москву. Мы даже прикроем тебя, чтоб мама не отговорила.
— Нельзя ждать мне, Варя. Там люди погибнуть могут. А я знаю, что делать нужно…
Через двадцать минут Варвара и Маша смущённо топтались на чужом крыльце. Маша постучала в стекло, за которым — лиловые в темноте — стояли в ряд герани.
— Спи, мама, верно, за мной! — прозвучал в глубине дома мужской голос. Шелохнулась занавеска — хозяин, скрытый строчёным ришелье, разглядывал гостей.
— Ох ты, пропасть! Колготы порвала, — прошипела Варя, осматривая левую щиколотку. — Обязательно было в окошко-то прыгать? Ты ж беречь себя должна. И меня неплохо бы.
Маша не слушала её. С надеждой и отчаянием смотрела на сдвинувшуюся занавеску. Та снова шевельнулась, возвращаясь в прежнее положение.
Через несколько минут дверь отворилась, на пороге появился «артист Рыбников», помятый со сна, но полностью одетый, с курткой в руке.
— Отвезите меня в Москву, Иван Степанович, — ответила Маша на невысказанный вопрос, отразившийся в глазах механика.
— Что-то с Еленой Васильевной? — проговорил Ряполов, забравшись на водительское сиденье. «ЗиЛ» остановился в отдалении от дома мамы Гали, но так, чтобы Маше из кабины было видно, что Варя добралась домой благополучно.
— Надеюсь, ничего страшного. Но … — Маша помедлила, решала, стоит ли откровенничать с кармановским балагуром, и в конце концов подумала, что человек, без слова упрёка или сомнения отправившийся за полночь в столь долгую дорогу, заслуживает откровенности. — Елена Васильевна, Игорь Дмитриевич и другие… задумали очень опасное, но очень важное дело. Жизненно важное. Но я знаю, как им не подвергать себя опасности.
— Что ж они вас с собой не взяли? — не отрывая взгляда от дороги, тихо заметил Ряполов.
— Я ребёнка жду, Иван Степанович…
Ряполов закашлялся, выругался и сбавил газ, собираясь разворачивать машину.
— Иван Степанович, миленький! — Маша вцепилась в руку водителя, борясь с тошнотой, напомнившей о себе от резкой перемены скорости. — Ведь Елена Васильевна может погибнуть! Игорь может не вернуться! Что я буду делать одна с ребёнком?
Ряполов потёр указательным пальцем лоб, хмыкнул, пошарил наугад в кармане пиджака, вытащил папиросу, сунул в рот. Потом глянул на бледную от дурноты жену председателя, сломал «беломорину» между пальцами и выбросил в окошко.
— Эх… Гнать не стану, разбиться можем. Туман в низинах густой…
Сима поблагодарила судьбу и предусмотрительность профессора Решетникова: «серафимы» летели одни. Пилот вертолёта делал вид, что ему вовсе не интересно, кто такие его таинственные пассажирки. А может, амулетики профессора и правда были так хороши, как он обещал. Женщины молчали, думая каждая о своём.
Сима была уверена, что и Лена, и Юля, и Оля перебирают в памяти факты жизни своих «зигфридов». Ускорить операцию не получилось. Необходимо было проштудировать документы, определить пары и провести настройку.
С «серафимами» работала пара министерских психологов, ни один из которых, по счастью, не был магом. Решетников при помощи несложного символьного воздействия вычистил из их памяти предмет операции, выдал по амулету от головной боли и выпроводил за порог, пообещав навестить позже и всё объяснить.
Естественно, Юргена Вольфа Виктор назначил себе. Руководитель операции, лидер, которого вынудили принять неоднозначное, сложное решение. Видимо, Виктор и впрямь был уверен, что сможет передать мёртвому магу уверенность в том, что решение, принятое ради блага страны, не может быть неверным…
Серафиме достался гауптман Отто фон Штеер, старший помощник Вольфа. Строгий угрюмый католик с холодным взглядом. Сима взяла из папки фото и вновь вгляделась в лицо мага-аскета: белесые брови, тонкие губы, бесстрастное выражение.
Краем глаза заметила, что и Оля потянулась к тесёмкам папки. Её объект, при жизни — полноватый обер-лейтенант с лицом довольного жизнью мельника, — был одним из сильных противников, но Оле было что терять и чего бояться. Дома её ждал муж, и то, что Рощина считала счастьем, могло сейчас обернуться ахиллесовой пятой, делавшей «ночного ангела» уязвимым.
Лена шевелила губами, повторяя имена и адреса из дела своего Гюнтера. Симе в первое мгновение показалось, что Лена выбрала синеглазого арийца из-за сходства с одним кармановским весельчаком. Даже служебное фото не могло скрыть лёгкой улыбки во взгляде Гюнтера Хубера. Но Лена не смотрела на фото, а снова и снова, словно заговор, твердила и без того прочно затверженные цифры.
Юля сидела неподвижно, глядя в одну точку в кабине пилота. И каждый раз, когда Сима поднимала голову от снимка «своего» немца, ей казалось, что Юля смотрела на неё и тотчас поспешно отводила взгляд.
«Наверное, она всё ещё винит меня, — думала Серафима. — За Витю, за Карманов. Даже за эту странную операцию. И не зря винит. Теперь, когда Юля оказалась права, а Витя снова предал всех… меня предал, и жизнью, и смертью, — что я могу сказать? Как она может мне поверить? Как я могу верить хоть кому-то кроме этих троих девчат? Да ещё Матюшиных».
Какое-то внутреннее нерастраченное материнское чувство тотчас отозвалось: «Как там Машенька?», и само себе ответило: «Сердится, верно, что оставили. Да, так и Игорю, и всем нам спокойнее. Родит Маша — и словно бы простится нам всем тогда зло: и то, что совершали сами, и то, что совершили с нами и нас же оставили за него ответить…»
Вертолёт приземлился на холме недалеко от закрытого магощитами периметра.
— Товарищ Иванова, товарищ Смирнова, товарищ Петрова, товарищ Москвина, — представил их магам из оцепления профессор и ничем — ни голосом, ни интонацией, ни мельчайшей паузой не выдал, что лгал. Маги церемонно поклонились, подали руки для пожатия. «Серафимам» выдали форму и знаки различия столь серьёзные, что магам не могло и в голову прийти засомневаться в том, что перед ними именно товарищи Иванова, Петрова, Смирнова и Москвина, старшие по званию офицеры и боевые маги.
Сима ощутила, как её коснулось чьё-то неосторожное невербальное воздействие, метрическое — кто-то из магов щупал, насколько сильны гости. Амулет профессора завибрировал, защищая от досужего любопытства.
— Двадцать по Риману, — сказала Серафима, ни к кому в особенности не обращаясь. Какой-то моложавый лейтенант смутился, опустил глаза. Потёмкин глянул на него так строго, что Симе в этом взгляде почудилось что-то, похожее на ревность. Боль, обида, гнев и стыд захлестнули сердце.
Сима поспешно перевела взгляд с лица Виктора на группку магов вдали — они не могли подойти поздороваться. Держали щиты. Питали своей силой невидимые стены, удерживавшие пятерых демонов.
Матюшин тотчас направился к ним — принимать расчёт. Его задачей было в нужный момент поднять один из щитов, чтобы впустить магов. И вовремя опустить, если кто-то из них не справится и демон попытается прорваться за магическое ограждение.
Женщины приблизились к щитам. Присутствие отражающей магии ощущалось как прикосновение холода. Оля поёжилась, Лена запахнула плащ и застегнула на все пуговицы. Серафима обхватила себя руками за плечи, равнодушно глядя на пустынный холм, на котором даже самый внимательный взгляд не различил бы ничего пугающего. Но они там были, такие же, как «ночные ангелы» сорок первого — талантливые бедолаги, обманутые своим начальством, своей страной, самой судьбой…
Сима вздрогнула, когда почувствовала прикосновение к плечам тяжёлой шерстяной ткани шинели.
— Вы замёрзли верно, Серафима Сергеевна, — проговорил Потёмкин и, придвинувшись, чтобы поправить шинель на плечах «товарища Ивановой», добавил: — Прости меня, Сима. Прости, если сумеешь. Сама понимаешь, так надо было…
Серафима не ударила его, даже не обернулась — только удержала сползающую с плеч шинель. Не должны маги видеть, как ссорятся старшие офицеры. Операция предстоит сложная, погибнуть могут многие, да что там — все могут.
Сима сдержанно кивнула, как чужому, и Потёмкин отошёл, направился к другим девчатам из «седьмой» — обговорить ещё раз стратегию поведения за щитами.
Серафима дождалась, когда Александр Евгеньевич, словно бы помолодевший от полевой работы, подаст сигнал, передала шинель Виктора кому-то из младших магов, расправила плечи, готовясь вступить за периметр. Улыбнулась напряжённым лицам своих девчат. И все трое тотчас расслабились, приготовились к работе, не к бою — их бои остались в прошлом, и гибель тому, кто позволит сейчас былому взять верх над настоящим.
Шаркнул на периферии сознания ментальный приказ поднимать центральный щит.
Нелли вписала в карты магометрические данные последнего пациента. Суровый полковник, с которым они так и не были представлены друг другу — Николай Николаевич, видно, позабыл, а сам проверяющий от министерства не пожелал назваться, — выхватил у неё тетрадку и несколько раз пролистал списки и пометки.
— Вы уверены, что всё правильно записали, товарищ Горская? — спросил он подозрительно. А может, его подозрительность Нелли только почудилась — нервы были натянуты до предела.
— Всё верно, товарищ полковник. Могу предъявить все записи по осмотрам и магопроверкам, на всех подписи комиссии.
— Значит, не здесь… Твою мать, как же теперь его искать… — буркнул себе под нос полковник, сердито оглянулся — не слышала ли его слов медсестра, но Нелли с медицинским равнодушием убирала в стол письменные принадлежности.
— Разрешите обратиться, товарищ полковник? — раздался от двери знакомый голос. Волков вытянулся, приложил загипсованную ладонь к козырьку. — Товарища Горскую вызывают во вторую операционную.
Нелли сразу заметила пот на лбу капитана, испуг в глазах. Полковник коротко кивнул, и Нелли выбежала в коридор вслед за пациентом.
— Что там, во второй, Роман Родионович?
— К чёрту вторую, Нелли Геворговна! Со мной что-то… происходит. Как вы рассказывали тогда — словно за хребет кто тянет. Я сеть Варшавского накинул, но с такими руками какой я маг. Не знаю, что делать. Фриц проклятый!
Нелли не стала тратить время на слова — рванула перепуганного офицера за руку в сторону выхода во внутренний двор, где ходячие больные проводили время, свободное от процедур. Сейчас там было пустынно.
Солнце светилось золотом в листве. Нелли заставила капитана сесть на скамью, с которой спорхнули в порыве ветра несколько кленовых листьев. Встала напротив.
— Рассказывайте, — коротко бросила она, изо всех сил пытаясь собрать оборванные хвосты сети Варшавского и связать простеньким символом. На сложное воздействие сейчас не хватило бы сил — все они шли на то, чтобы пробить брешь в магическом поле пациента и попытаться слить часть магии, что сейчас заставляла его поддаваться демону.
— Я не знаю! — почти выкрикнул Волков. — Скрутило, словно позвал кто. Красным заволакивать всё начало. Я сеть накинул, как сумел, и за вами. Вы ведь знаете, Нелли, знаете, как всё это остановить. А не знаете, как спасти, так, верно, убить сможете. Сможете, да?
— Ну-ка хватит паниковать, товарищ капитан! — прикрикнула Нелли, чувствуя, как пугающий жар захватывает и её, заставляя сутулиться от боли в лопатках. — Тут полгоспиталя людей, способных вас уничтожить. И меня заодно, за то, что прикрывала вас — предателя, позволившего врагу захватить своё тело. Если не справитесь — в смерти нам не откажут. И хорошо, если она будет быстрой. Так что не смейте панику разводить! Держите фрица, а я попытаюсь сетку поднять…
Они вскрикнули одновременно — от боли, пришедшей так внезапно, что даже пальцы не успели сложиться в оборонительное. Словно издалека накатила и захлестнула с головой волна зова. Звали свои: Нелли — «ночные ангелы», Ульриха — «зигфриды». Молоденький призрак рванулся в теле Волкова, на мгновение захватив власть над оболочкой, и этой маленькой победы оказалось достаточно, чтобы трансформация понеслась, подобно снежной лавине, увлекая за собой обоих.
Из кровоточащих трещин на коже показались слипшиеся от крови чёрные перья. Алая ярость обрушилась на двух советских магов, как огненный ливень. Два демона вцепились друг в друга посреди залитого солнцем больничного двора, равные по силе, ненависти и безумию.
Тысячи кабинетов, дверей, за которыми были люди, люди, люди, что посылали их дальше плутать в бесконечной веренице отделов. В конце концов Маша просто села в коридоре, закрыла лицо руками и заплакала.
— Мы уже, наверное, опоздали, — всхлипнула она, когда Ряполов склонился, чтобы поднять её и снова отвести в уборную.
— Ну-ка не кисните, товарищ Матюшина, — весело подмигнул он. «Вот ведь человек, — подумала Маша. — Никогда себя не теряет». А он продолжил:
— Скажите мне то, чего не могут знать сторонние люди, а вы знаете, напомните, как профессора вашего звать и куда лететь.
Маша, вытирая слёзы, выдала скороговоркой необходимые данные, и Ряполов скрылся. Через пару минут за одной из дверей раздался его грозный и повелительный голос, побежала девушка-секретарша, вернулась, побежала снова. За ней вышел важный — генерал да и только — Иван Степанович и проследовал в кабинет, который до того они сочли запертым…
И через полчаса техник уже подсаживал трясущуюся от волнения Машу в вертолёт.
Чтобы по прежней ещё школьной привычке не грызть ногти, молодая женщина принялась проверять расчёты. Ряполов сел рядом, похлопал по плечу: «Успеем».
Оля первой вошла за периметр. Не любила она откладывать. Дома Серёжа, скучает, переживает — хоть и не знает, насколько опасна внезапная командировка жены. «Домой-домой», — вторил внутри голос, однажды заглушивший зов прошлого и шёпот проклятого болота. Голос жены, хозяйки, женщины, на которой дом и семья держатся.
И тотчас пронзило всё тело болью и холодом. Снова вспыхнуло не в мыслях, в сердце — «Домой!», но перед глазами предстала не их с Серёжей квартирка в доме номер восемь по улице Полевой, а аккуратный дворик в каком-то старинном районе. Пожилая немка в вязаной кофте звала из окна Хайнриша, и тот — светленький мальчишка лет шести, кативший палкой обод от бочки, — мгновенно бросил своё занятие и спрятался за угол.
Оле — или кому-то внутри её — нестерпимо хотелось войти в далёкий дворик, дотронуться ладонью до выщербленной стены, помахать бабушке Хайнриша и войти в зелёную дверь, за которой — Оля помнила, там, в другой, чужой жизни — будет длинная лестница с деревянными перилами. Третьей стоечки нет — сломалась. Фанерная дверка, маленькая прихожая.
— Ты дома, — прошептала она невидимому — нет, не врагу, самой себе. Видение тёмной прихожей поколебалось, сквозь него проступили другие образы — Серёжа в соколке мастерит что-то на кухонном столе, запах масла от его перепачканных рук, круглое радио над ним зовёт кудрявую проснуться. Три картинки на стене — вырезанные из журнала — с котятами.
— Я скоро буду дома! — пообещала себе и Сергею Оля. — Совсем скоро!
И, словно услышав её, пожилая немка из чужих воспоминаний приветственно замахала кому-то вошедшему во двор:
— Здравствуйте, Карл! Уже обер-лейтенант! Как летит время! И ничуть не изменился, мальчик, истинно мальчик. Мама? Да, фрау Катерина нынче ещё не спускалась. Передайте ей приветствие от меня, Карл. И… не видели вы Хайнриша?
Рощина бросилась вверх по деревянным вытертым ступеням скрипучей лестницы.
«Ольга Ивановна, идёт, отсекайте. Готовы?» — отпечатался в мыслях ментальный приказ Решетникова.
Оля не могла ответить. Сквозь воспоминания — такие яркие, резкие — проступило поле, холм, желтеющая трава, растерявшее голубизну небо с обрывками облаков — и сияющий прямо перед ней, на расстоянии вытянутой руки силуэт.
— Я скоро буду дома! — шепнула Рощина. Силуэт превратился в мерцающее облачко, которое начало наливаться бордовым.
— Вниз! Падайте! — уже не ментальный приказ, крик. Рощина рухнула, как подкошенная, прикрыв руками голову. Облачко вспыхнуло, обдав жаром, и исчезло. Оля, не оглядываясь, сперва ещё помогая себе руками, а потом, поднявшись на ноги, но всё еще опасаясь распрямиться в полный рост, побежала к поднятому щиту.
Юля не думала, что это будет так. Она ожидала чего-то более эффектного, яркого, а не этой бескрайней серой пелены, за которой не было видно ничего, кроме смутной чёрной тени. Сковывающий крылья страх заставлял цепляться за эту тень, как за последнюю надежду, держаться за неё. Потому что больше в мире не было ничего.
Невидимый враг, ждущий внизу, когда они спустятся. И крутящийся в голове приказ герра Штеммермана — садиться, сбрасывать крылья.
Они пытались, пытались!
Юля — или Ганс Мюллер — помнили, как «зигфриды» пытались опуститься на землю. Как кто-то, невидимый за белым пологом зимы, ударил по ним. И обер-лейтенант Гроссе погиб, так и не сумев избавиться от проклятых крыльев. Запах горелого оперения, казалось, въелся в кожу и мысли.
«Садитесь! Вниз! Это приказ!»
А потом Юрген разорвал Штеммермана в клочья — это была плата за смерть Гроссе. За то, что лучших магов вермахта подвели под формулу, которую никто не удосужился проверить, которую дописали на коленке и выдали за новое оружие. Оружие возмездия.
«Вот твое возмездие!!!» — рычал Юрген, пикируя на того, кто послал на смерть его людей.
Все чувства, что закипали в душе Ганса, разом иссякли, сменившись растерянностью. Кому теперь верить? Кого слушать? Чьим приказам подчиняться?
Юля знала это ощущение. Она жила с ним столько лет. Виктор бросил их на болоте, Сима — могла достать его, но отпустила, оставила «серафимов» в неведении, а потом и простила предателя. Девчата приняли её сторону. О них предпочли забыть, а вспомнили лишь затем, чтобы послать убийц. Украли жизнь, отняли даже имена, превратив девять молоденьких магичек в портреты на стенах аудитории.
Юля научилась не верить никому. У неё, в отличие от бедолаги «зигфрида», было время — на болоте и после, когда приходилось следить за тем, чтобы даже во сне не назвать подруг именами мёртвых бойцов «героической седьмой».
«Кому верить? За кем идти?» — Панические позывные мятущейся сущности отзывались в душе Юли так явственно, что в её глубине начало закипать ненавистью выстраданное «никому». Ненависть потекла холодом по позвоночнику, возвращая к жизни раздавленного заклинанием Маши Угаровой демона.
«Нет, — сказала себе и растерянному «зигфриду» Юля. — Есть те, кому можно верить. Был такой человек, и в твоей жизни, Ганс, и в моей. Тот, чей чёрный силуэт вёл в метельной ночи. У тебя был твой Юрген, разорвавший руководителя операции в клочья за своих обманутых бойцов».
У Юли была Сима — верная и отважная староста, не выдавшая «серафимам» Виктора, но и ему — своих девчат. Хранившая их, как ангел ангелов, каждый день. Заставлявшая на болоте сбрасывать крылья, через боль и безумие — чтобы остаться людьми. Заставлявшая забыть о крыльях, когда Маша Угарова подарила «серафимам» шанс вернуться к жизни.
Серое марево перед внутренним взором поредело. Снежные хлопья сложились в едва узнаваемый образ — строгое, искажённое злобой, сосредоточенное лицо Юргена Вольфа, сквозь которое мгновение спустя проступил другой лик — девушка с длинной русой косой.
Усилием воли Юля полетела ему навстречу, разметав в клочья морок чужой памяти. Солнце, хлынувшее в лицо, ослепило её. Невероятным усилием Рябоконь повернула голову и посмотрела туда, где стояла староста.
И в то же мгновение существо, не сумевшее одолеть едва не сдавшегося противника, выскользнуло из её тела, зависнув перед Юлей, подчинённое её вере в подругу.
«Верь! Есть те, кто нас не предавал! Есть те, кто был рядом всегда, — и не смей сомневаться!» — Юля с жалостью посмотрела на светящийся силуэт, пытаясь по лопающимся магическим нитям, что стягивали их только что в одно, отдать неупокоенному немецкому магу свою уверенность.
Она протянула руку, чтобы в последний момент коснуться того, кто несколько минут был ею, частью её души — но рука наткнулась на магическую защиту, разлетевшуюся в клочья, когда отпечаток Ганса Мюллера полыхнул, возвращая составлявшую его силу в мировой поток магии.
— Юлия, уходите, у нас проблемы! Уходите быстро! Прочь с линии огня!
«Прочь! Дальше, дальше от людей!» — Лишь эта мысль сумела пробиться через алое зарево, в котором утонул в одночасье весь мир. Нелли расправила крылья и мощным толчком поднялась в небо, таща за собой противника. Ульрих Кноссе, точнее, демон-трансформант Ульрих Кноссе, ударил её когтями в живот, но Нелли даже не почувствовала этого. Через минуту рана затянется. Они множество раз проходили эту науку в бою — формула Решетникова делает бойца если не бессмертным, то почти неуязвимым.
Нелли неслась вверх, наслаждаясь почти забытым ощущением невероятной безграничной свободы. Она сжимала и сжимала когти, с терпкой радостью ощущая, как трепещет в них враг, превращаясь в жертву, в добычу. Это снова был сорок первый, отчаянный, страшный год. И снова у неё в когтях прощался с жизнью один из проклятых фрицев. Ульрих Кноссе больше никогда не увидит свою Хильду.
«Какое мне дело, как его зовут?! — захохотал в голове Нелли чей-то хриплый чужой голос. Её голос. — Какое мне дело, как зовут его девчонку в берете?! Его ждёт смерть, только смерть! Смерть! Потому что я и есть — Смерть!»
Гюнтер Хубер был точно таким, как думала Лена. Даже перестав быть человеком, потеряв тело и имя, он умудрялся смотреть на мир с надеждой и радостью. Его присутствие Лена почувствовала раньше, чем отозвался разум, — раньше чужого сознания, чужой воли, чужой памяти пришло восприятие. Запах травы стал отчётливым и пьянящим, небо словно улыбнулось, позволив солнечному лучу пробиться между обрывками облаков. Все краски стали ярче и радостнее, словно тот, кто смотрел на них, уже в пелёнках был неизлечимым оптимистом.
А потом явилось прошлое. Былое, отпечатавшееся кровавым следом на белом платке души Гюнтера Хубера.
Его трудно было называть врагом. Слишком знакомые были у него глаза, слишком добрые, слишком тяжело давались ему приказы. Но у Гюнтера была мама, фрау Мария, и она очень хорошо воспитала в сыне чувство долга перед родиной. Родина отправила герра Хубера на передовую, талант и сила сделали его частью боевой группы «Зигфрид».
Но единственное, чего хотелось Гюнтеру, и тогда, и сейчас, — чтобы замолчали пушки. Чтобы война окончилась, отпустив по домам живых, чтобы те могли оплакать павших.
В одно мгновение Лена подумала, что её задача оказалась самой простой — принести весть о мире. Но это оказалось не так-то просто. Цепкий и внимательный взгляд Гюнтера фиксировал страшные дни войны с удивительной точностью — и серенькие, простенькие воспоминания Лены о мирной жизни разбивались об эти картины, словно стеклянные шарики о гранит.
Что она могла показать Гюнтеру? Свою комнату на троих в общежитии? Заводскую лабораторию? Вечера с книгой или возле шепчущего радио? Что было в жизни Лены, что доказало бы её противнику, что она жила хоть день, хоть час с тех пор, как стала частью «мирной жизни»?
И тут она почувствовала чужое присутствие. Никогда не призналась бы себе Лена, что с того самого дня, как Иван Степанович вынес её из леса, спас от мшаника, она всегда чувствовала, что он рядом. Сейчас, хоть и твердил разум, что не могло этого быть, Солунь чувствовала, как на западе тёплым пятнышком маячит вдали «кармановский Рыбников». Ближе, ближе.
«Вот! — крикнула память. — Вот оно!»
И Лена вспомнила — влажный вечер, экран открытого кинотеатра, по которому ползли титры. Дождь, забытый букет…
Она чувствовала, как внимательно Гюнтер вглядывается в её воспоминания.
«Пятьдесят шестой?» — вспыхнула недоверчивая мысль.
«Сейчас шестидесятый! Война закончилась пятнадцать лет назад!»
Он не сразу поверил ей, но сомнение пошатнуло равновесие сил магической сущности — и трансформации не произошло. Гюнтер не попытался сделать Лену своим демоном. Казалось, он сам не желал становиться им, и только мысль о долге перед родиной заставляла мага поддаваться формуле. Раньше, но не теперь.
Он сомневался, а Лена вспоминала — тот вечер, когда Иван Степанович стоял на крыльце и не решался пригласить её в кино; утро, когда они с кармановцами готовились к поискам на болоте; вспоминала девчат, Машу, словно сияющую изнутри от счастья. Всё это было её «сейчас», её «мирной жизнью» — тем, ради чего Лена отправилась за периметр объяснять умершему полтора десятка лет назад немецкому магу, что войны больше нет.
И он понял.
Огонь рассеявшейся сущности опалил Лене брови. Она упала, прижав руку к ослепшим от вспышки глазам. С удивлением и испугом — не мерещится ли — услышала:
— Елена Васильевна! Елена Васильевна! Не успели, вашу мать!
Ряполов где-то за щитами выругался, но не зло, а отчаянно. Кто-то заверил его, что товарищ Смирнова жива, и он заговорил тише.
Мощная силовая волна ударила наводчика. Тот вскинул руки, обрывая связь с магоканалом, который питали несколько сильных колдунов, — побоялся случайного удара. Решетников оттолкнул переволновавшегося мага, перевёл канал на себя. Сразу нужно было сделать именно так, а то, не удержи наводчик очередного магического всплеска, — и саданёт по своим. Хорошо, если по тем, кто в периметре, а если по заградительной группе, что держит щит? Потерять магический заслон — подписать себе и окрестным городам смертный приговор. Вырвется хоть один демон — наделает дел.
Решетников ослабил узел галстука, снял и сунул в чьи-то руки очки. Магическое зрение, в отличие от обычного, никогда не подводило профессора. Лиц магов за щитами он не различал, но видел, как струятся вокруг Ольги Рощиной сиреневые токи, с каждым мгновением голубея, бледнея — Ольга одолевала атаковавшую сущность. Облако расцветилось жёлтым, заиграло золотым ободком — точь-в-точь как было в Карманове.
«Ольга Ивановна! — крикнул мысленно профессор. Заколебались лиловые нити ментального канала. — Идёт! Отсекайте! Готовы?»
Он сам готов был в любой миг обрушить на обретшего подобие плоти немца хорошо нацеленного Гречина. Отдал негромко приказ ждавшему по правую руку магу — приготовиться закрыть защитным колпаком товарища Москвину, когда Гречинская формула начнёт аннигилировать сущность…
Он отвлёкся лишь на долю секунды — увидел, как упал на колени Витя. Ситуация с Рябоконь и Солунь была ещё штатная. Обе держали синтез в хрупком, но всё же равновесии, давая время расчёту прицелиться. А вот Потёмкин явно оказался не готов к операции, да и со старостой, умницей Симой Зиновьевой, творилось что-то странное. Между двумя магами протянулись едва различимые даже в магическом спектре нити.
Александр Евгеньевич ощутил, как начинается в руках лёгкая дрожь.
«Что? — сердито сказал он кому-то незримому, оставшемуся в далёком прошлом. — Допрыгались, товарищ генерал? Эх, будь у меня хоть один бой, хоть одна атака… Что я буду делать, если они оба засбоят одновременно? Чем бить? Возьмёт Гречин, если сумма потенциалов будет запредельная для человека? Вышеградским? Но успеем ли укрепить бронебойным? Да и магов не закроем — потеряем…»
Решетников потерял многих, но никогда раньше не случалось ему убивать своих вот так, собственной рукой направляя формулу. Казалось — проще простого. Старик, маг огромной силы даже по меркам министерства, он знал силу лучше всех на этом поле.
И он не знал, по кому ударить первому. Не мог понять и высчитать, что за ниточки тянулись от одного мага к другому. Не видел даже, от кого к кому. Стоит выбрать не ту цель — и по незаметной ниточке потечёт сила, превратив и без того мощного демона в инфернальную сущность высшего порядка. Тогда уже не пару городов — полстраны сметёт.
— Серафима Сергеевна управится, — шепнул себе профессор, выцеливая ученика. — Она в Карманове идеально сработала… Да и на ногах…
Потёмкин согнулся, словно кто-то с силой ударил его в живот. Выбросил вперёд руку, словно умоляя невидимого соперника о пощаде…
Не хотелось верить, что ошибся, просчитался. Виктор так отчаянно вызывал на себя Юргена Вольфа, что поначалу растерялся от обрушившихся на него чувств и воспоминаний. А чем иначе мог объяснить товарищ Потёмкин, что дрогнул — до боли ощутил всем существом чужое чувство, упал на колени, закрыл руками лицо, по которому заструились — не его, чужие — слёзы. Советские военные маги не плачут. Он не плакал, когда погибали его бойцы, когда Сима — его любимая, хорошая, верная девочка — смотрела полными отчаяния глазами из-за невидимой стены, за которой он запер «серафимов» под Кармановом. Он не плакал, когда наблюдал из машины за тем, как девчата из его седьмой группы шли за гробом, в котором лежала восковая кукла, и оплакивали своего учителя. Не плакал просто потому, что всегда знал: принятое решение — правильное. Решил — и отрубил, отрезал. Не плачут по волосам, снявши голову. Много раз в своей жизни говорил Потёмкин «Прости», говорил «Сожалею» и «Жаль», но не сожалел никогда, не позволял ставить себе в колёса палками вечные «если бы» да «кабы». Нельзя военному, а тем более боевому магу сомневаться в своём решении — и Виктор Арнольдович не сомневался.
Отчего же тогда вместо руководителя группы «Зигфрид» прицепился к нему Отто фон Штеер? Что общего со своим вечным сомнением и сожалением отыскал католик Отто в душе ярого атеиста, верившего только в науку и силу воли?
Отто верил во всё то, чего не признавал Виктор: верил в Бога и добро, в покаяние и совесть, в грех и сожаление. Не верил лишь, что за сотворённое им может быть прощён. Память фон Штеера — «И как он, такой совестливый, дослужился до гауптмана?» — подумалось Виктору — сохранила всё: каждый приказ, отданный против совести, каждого мертвеца, за чью смерть ответственен был Отто, каждую преданную женщину, каждую материнскую слезу.
Фон Штеер обрушил все эти жалящие, как осы, воспоминания на врага, вколачивая ему в мозг одну лишь фразу: «Как с этим жить? Как с этим жить? Как ты живёшь с этим?»
Словно тайные шлюзы открылись где-то внутри, в чёрных тоннелях естества, о которых и не подозревал Виктор Потёмкин. Выжгла едкая совесть мёртвого фашиста печати, которыми оградил себя Отец. И хлынуло всё — страшное, былое, пережитое и похороненное. Преданное доверие девчат, отправленных им под формулу, сдержанная благодарность магов, которых он послал в Карманов разобраться с «серафимами» — послал на смерть… Страшный, остановившийся взгляд парнишки-наводчика, что сгорел на этом самом холме, когда засбоил Гречин.
— Как мне с этим жить? — Виктор сам не понял, как вырвались эти слова. И у кого он просил совета, ешь твою мать! У пятнадцать лет назад убитого им фашиста с руками по локоть в крови и больной совестью, не давшей ему спокойно сгинуть?!
«Как ты себя простил? — бился в висок бесцветный голос. — Сможет ли Бог простить тебя и меня?»
«Пошёл ты! С совестью своей! Со своим богом… — хотел крикнуть Потёмкин. Но не смог, и как последний козырь, как сбережённый на крайний случай последний патрон, как последнее оправдание и высшую гордость, швырнул в лицо незримому врагу — себе — в лицо: — ОНА меня простила!»
Поплыло всё перед глазами в кровавом мареве. Проступили знакомые, дорогие — как же мог он не понимать, насколько дорогие? — черты: мудрые глаза, русая коса на плече, кроткая улыбка. Сима Зиновьева — не талантливая студентка, не любящая женщина… Родина, преданная, поруганная, воскресшая из пепла, — простила его. Пришла с обожжённым крестиком в руке, чтобы потребовать мести, — и простила.
— Она меня простила!!! — Потёмкин выл, подняв голову к небу. Но тот, кто почти завладел его телом, заставил повернуть голову и посмотреть туда, где в одно слились Серафима и Юрген Вольф.
«Я мог ударить тебя тогда, в ту ночь, когда погибли мои «зигфриды»… — проговорил в голове Виктора всё тот же бесцветный голос. Виктор знал. Просто помнить не хотел. Он не понимал, почему демон не использовал единственный шанс спасти свою группу. — Подумал, верно, что я струсил, засомневался, упустил время?… — В голосе появилось что-то, напоминавшее насмешку. — Слышишь, Юрген?! Прости меня! Или ты, русский ангел, что прощает даже таких, как он…»
Она не сказала «Прощаю» — голоса Симы они не услышали бы, ментальный канал перехватила группа наведения. Серафима — та сущность, которой была она сейчас, — протянула ему прощение, как протягивают руку упавшему товарищу, как бросают с вертолёта лестницу — только найди в себе силы подняться.
И разворотивший Виктору всю душу своей поганой совестью немец принял протянутую руку, потянулся за милостивым лучом, уверенный, что, прощённый русским ангелом, будет прощён и Богом.
Едва он отделился, обретая зыбкую полумагическую плоть, — Виктор ударил. Один, со всей силы, — но ведь с такого расстояния не промажешь. Не важно, в спину или в грудь светящемуся силуэту врага. И остаток сил вложил в то, чтобы закрыться от магической отдачи.
Брызнули во все стороны невидимые нити. Полетела комьями земля. Вихрь поглотил то, что осталось от гауптмана фон Штеера.
Виктор упал на четвереньки и пополз, а потом поднялся и побежал к расчёту, на ходу выкрикивая приказы. Какой-то мужик едва не сбил его с ног, влетев за периметр. Потёмкин обматерил его, не остановившись.
Два демона неслись вверх, так что воздух свистел в маховых перьях.
— Нелли! Нелли Геворговна! Непостижимая женщина… — Демону показалось, что он узнал этот голос. Узнал это имя. Кажется, когда-то оно было его именем. Вспомнилось лицо — мужское, спокойный взгляд, перебинтованные руки, и непривычное ощущение покоя, коснувшееся души в объятиях этих искалеченных рук.
Нелли словно очнулась от страшного сна. Демон всё ещё управлял её телом, но разум, уцепившийся за спасительную ниточку имени, нечеловеческим усилием выбирался на верную дорогу — назад к Нелли Ишимовой, «грузинской княжне», достаточно гордой, чтобы оставаться собой.
Нелли сосредоточилась на том, чтобы ослабить хватку когтей, и одновременно билась и билась мыслью в наглухо запертый демоном и фрицем разум капитана Волкова:
— Роман Родионович, это я, Нелли! Это я! Боритесь с ним!
— Я не могу… — Она не услышала, скорее, почувствовала ответ кожей. — Отпустите меня!
Нелли отчего-то твёрдо знала, что Волков просит не о помощи, не о спасении или свободе. Он просил её выжить, оставив отважного капитана один на один со своей бедой. Он был уверен, что справится.
Нелли почувствовала, что слабеет. Формула, уже отыскав обратную дорогу в её теле, начала раскручиваться назад, превращая демоницу в худенькую медсестру. Её противник, напротив, крепнул с каждой секундой.
Он прекратил подъём и, качнув чёрными крыльями, понёсся вниз. Нелли догадалась слишком поздно — когда внизу стала видна сияющая на солнце крыша больницы, башенка с острым шпилем.
— Так вот куда ты метишь, Роман Родионович!..
— Уходите! — прорычал демон, отталкивая женщину. — Уходите, пока не сбросили крылья. Живите, Нелли!
— Без вас — не стану, не хочу, — Нелли вцепилась когтями всё ещё изуродованных формулой рук в плечи Волкова, прижалась к плотным антрацитовым перьям на груди. Сложила крылья, ещё больше ускоряя падение.
«Как спокойно», — успела подумать она, прежде чем оба демона рухнули на крышу. Шпиль не сумел пробить плотного пера, толстой тёмной кожи, но от мощного удара человеческие сердца, спрятанные в широкую грудную клетку демонов, остановились.
В воздухе крутились, как кленовые семена, вырванные перья. Бежали через лужайку Николай Николаевич и растерянный Илизаров, но их оттеснили. Лейтенант Семёнов накрыл останки защитным колпаком и тотчас был вызван к проверяющим из министерства — докладывать, как проглядел в госпитале двух магов-трансформантов.
Сима почувствовала уход Нелли, как чувствовала всех остальных. Мир превратился в полотно, покрытое цветными пятнами. Золотые пятнышки Оли, Юли и Лены двигались туда, где ультрамарином синели маги расчёта. Решетников — синий силуэт с грозовыми всплесками — переводил луч прицела с неё на Виктора. Профессор сомневался.
Сейчас обострённое чутьё демона угадывало даже то, чего не замечало магическое зрение. Не было ни перьев, ни боли, ни огня — она уже была демоном, но внутри, там, куда пришёл, наплевав на все расчёты и планы, Юрген Вольф. Преданный, отчаявшийся, готовый защищать до последнего вздоха тех, за кого в ответе. Верный Юрген.
Как легко было бы справиться с фон Штеером — к нему Сима готовилась, его жизнь изучила по документам до мельчайших деталей. Но посмотрел в глаза призрак верного Юргена — и она словно в зеркало глянула. На свою жизнь, на забытую гордость, на преданную верность, на забвение, которым заплатили за подвиг её девчатам…
Ещё несколько дней назад сумела бы противостоять Юргену Серафима Зиновьева — бросила бы фашисту в лицо, что была война, а на войне случается «принимать сложные решения». Не дала бы она чужому мертвецу обвинить родного покойника — погибшего военного мага Виктора Потёмкина — о мёртвых или хорошо, или ничего. Но воскресший Витя бежал от неё по полю к магическому расчёту, ударив Гречиным в спину готового сдаться Отто фон Штеера.
Так и её он ударил — в самую ахиллесову пяту — своей фальшивой смертью, которую она оплакала, и воскрешением, за которое так хотела и не могла простить.
— Полетели, фройляйн Ангел, — зашептал ей на ухо Юрген. — Мы разорвём с тобой всех их к чёрту! Свиней, что бросили твоих и моих людей умирать, и плевать, на каком языке они говорят! Они будут мочиться в постель, эти трусливые генералы, ожидая, когда мы прилетим за ними. Зря, что ли, мы с тобой прошли через эту проклятую формулу? Расправляй крылья, фройляйн Ангел!
Сима невольно потянулась за ним, незнакомым, чужим, но — никогда не предававшим своих. Он обещал возмездие, свободу…
Гнев, который, казалось, Сима сумела оставить в Кармановском болоте, схоронить в Сашиной могиле, — вспыхнул с новой силой. Серафима раскинула руки и закричала, слыша, как голос превращается в рык. Крылья распахнулись, трепеща на лёгком ветерке. Мир вокруг заполнился фиолетовым и багровым. Магия смерти полыхала в ней высоким костром, и Сима не хотела сдержать её.
Она вдохнула полной грудью, готовая взмыть вверх.
— Убей его — и вернёшь себе гордость, имя, свободу! — шепнул с восторгом возвращающийся к жизни Юрген.
— Его? Виктора?
— Надо бить, Александр Евгеньевич! — кричал Виктор, пытаясь прорваться к наводчику. — Вот-вот демоном станет! Я почувствовал там — Вольф это уже, а не она! У Серафимы двадцать по последней магометрии. Завладеет фашист её силами — мы демона на тридцать семь — тридцать восемь единиц по Риману получим! Надсущность! Бить надо, бить, о, проклятье! Огонь, мать вашу, огонь! Александр Евгеньевич, струсил?! Бей!
Маги напряжённо следили за каменеющим с каждым словом Потёмкина лицом профессора Решетникова.
Он молчал, продолжая удерживать цель, но явно не собирался бить. Кто-то из магов вскрикнул, заметив движение за щитами. Потёмкин оказался прав — товарищ Иванова, которая несколько минут, казалось, просто стояла, прислушиваясь к лёгкому ветерку, шумевшему в траве и редких берёзках у края поля, запрокинула голову и завыла — по-звериному, с какой-то невыносимой волчьей тоской. И тут её тело начало ломаться, словно раздвигаясь в плечах, из-под рвущейся одежды показалось угольно-чёрное оперение. Крылья — метров пять в размахе — распустились за её спиной. Вой превратился в утробный рык и какой-то дикий, страшный хохот.
— Нашла! — раздалось совсем рядом. Рыжая женщина в сбившемся на сторону платке бежала к щитам. Падала, спотыкаясь, пытаясь успеть за своим спутником, который давно уже пересёк поле и рухнул на колени на траву рядом с одной из магичек.
Потёмкин вырвался из рук удержавшего его офицера. Присел на одно колено — для устойчивости, и принялся выводить трясущимися руками символ за символом — аккумулировал энергию, рассеянную в воздухе вокруг щитов.
— Нашла! Слово нашла! Минуту дайте! Слово, слово нашла! Рассчитала, Александр Евгеньич!
И тут произошло что-то совсем странное.
Женщина-маг, не поднимаясь с земли, махнула рукой — и незнакомый мужик в шофёрской куртке побежал. Рванул со всей мочи, беспрерывно ругаясь, прямо к демону. А магичка вскочила и встала, оказавшись на линии огня, — словно закрывала собой демона и самоубийцу-шофёра от целящихся магов.
— Нашла! — крикнула, плача, Рыжая. — Ой, больно!
Она схватилась за живот, упала, сложившись пополам.
Обернувшийся на этот крик Матюшин вздрогнул и выпустил щит. Как раз в тот момент, когда Виктор Арнольдович Потёмкин ударил Гречиным и собственным бронебойным. Магический заряд, готовый разорвать людей и нелюдей, ударил в щит, срикошетил и по касательной зацепил Игоря.
Сима видела огонь — алое пятно, отскочившее искрами от внезапно упавшего щита. Кто-то кричал, голос был знакомый, но сейчас это оказалось не важно. Она узнала. Узнала связку — Гречин и особенное, Витино, против брони. Не урони председатель Матюшин щит — горели бы сейчас, как факелы, Лена и какой-то ненормальный, влетевший за периметр без капли магии в крови. Даже угоди его удар в Симу — она бы не умерла. Но было бы больно, очень-очень больно.
— Что же я тебе такого сделала, Витенька?!! — крикнула Серафима, но зверь, в которого превратил её Юрген Вольф, лишь оскалил клыки и зарычал, готовясь к прыжку.
И тут кто-то ухватил Симу за руку. Тот самый сумасшедший, что прибежал спасать Лену. Серое пятно среди многоцветья магии, сплетающейся вокруг, свивающейся в тугие кольца.
Сима хотела стряхнуть его, как навязчивую муху, — и не смогла. Странный бесстрашный человек словно пил её силы. Цветовые пятна затягивало в маленькое серое, и они пропадали там без следа и всплеска.
Ярость сменилась усталостью. Сима покачнулась, но устояла. Снова попыталась смахнуть с запястья руку странного похитителя магии, но хватка у него оказалась железная. Серафима села на траву, поникли крылья.
— Убей! — крикнул Юрген, чувствуя, что теряет контроль над телом мага. — Убей его и того, кто тебя предал!
Но алое покрывало ярости продолжало редеть. Цветные пятна магии поблекли. Сима зажмурилась, чувствуя, как, захлёбываясь нерастраченным гневом, тонет где-то в глубине её сознания Юрген Вольф — преданный последним из тех, кому он попытался довериться. В ушах нарастал далёкий гул, словно за холмом входил в поворот поезд.
Серый человек отпустил её руку.
Товарищ Иванова открыла глаза.
Над ней было небо. Серое, блеклое, растрёпанное. Таким же серым и растрёпанным было лицо Ивана Степановича Ряполова, склонившегося над ней.
— Серафима Сергеевна, — проговорил он хрипло. Нижняя губа его дрожала. — Живая?
Так легко было ухватиться за это видение. Такое же нереальное, пустое, ложное, как и все остальные. Но Симе хотелось только спать.
— Нет, — шепнула она тихо. — Больше — нет.
Гул поезда нарастал с каждой секундой и, наконец, накрыл Симу, заставляя сердце трепыхаться ему в такт. Она снова лежала у окна в поезде, который в очередной раз возвращал её в Карманов — снова простить, снова быть преданной. Серафима выскочила в тёмный тамбур, распахнула лязгнувшую дверь. Но прыгнула вниз, навстречу перемалывавшим прошлое колёсам, ей не позволили. Чья-то рука, тощая, жилистая и невероятно сильная, схватила её за запястье.
— Зинаида Сергеевна, позвольте представиться. Первый заместитель председателя Комитета государственной безопасности Иннокентий Януарьевич Верховенский.
Кажется, Ряполов кричал что-то, тормошила тело Симы подбежавшая Лена. Кричали, требуя поднять щиты, другие «серафимы». Санитары укладывали на носилки пострадавших. В суматохе лишь двое обратили внимание на появившийся на горизонте вертолёт — Потёмкин и Решетников.
— Уходите, товарищ Потёмкин, — бросил старый профессор, опуская руки, чтобы удобнее было гнать силу в ладони. — Я затру след и прикрою. Вас в этой операции не было. Вы умерли, поэтому — обратно, в Рязань. У наших помощниц хорошие легенды, а потом я придумаю, как их спрятать…
Виктор сомневался только минуту. Бросил взгляд на неподвижно лежащее тело Симы, над которым замерли, обнявшись, Солунь и ненормальный механизатор с даром поглощения силы.
— Сами знаете, нет её больше, — зло бросил Решетников. — Уходите.
Виктор побежал, припадая на больную ногу, к кромке леса. На него никто не смотрел — умел Решетников отводить глаза. Даром, что ли, двадцать три по Риману.
— Чисто! — крикнул кто-то из магов, проверявших магометрию. — Развеяли! Можно снимать щиты. Хватит простых заградительных.
Некто в небе словно услышал эти слова. Вертолёт пошёл на посадку в центре поля и опустился совсем рядом с телом погибшего мага.
Высокий худой старик с брезгливым выражением на лице выбрался из вертолёта, мазнув цепким надменным взглядом по собравшимся, и уверенным шагом направился к мёртвой женщине.
Лена преградила ему дорогу, но — видно, Решетников шепнул ей что-то по магическому каналу — отступила в сторону.
Жуткий старик снял свои круглые очки и принялся неторопливо и осторожно протирать их, впившись невидящим взглядом в бледное лицо Серафимы — сканировал остаточные токи и фон. Потом он неторопливо опустился на колени перед телом, обхватил голову мёртвой длинными бледными пальцами и, склонившись, припал бескровными губами к её лбу.
Поезд покачивало. За окнами неслась куда-то серая мгла. Верховенский придержал дверь, и Серафима вошла в вагон. Там было шумно. Из ближнего купе донеслись голоса, смех.
— Фройляйн Ангел! — крикнул знакомый голос. — Идите к нам, милая фройляйн. Война окончена. Мы едем домой!
Но Сима только махнула неуверенно рукой весело болтающим «зигфридам» и прошла мимо. В конце коридора у открытого окошка стояла Саша — такая, какой она была до последней успешной трансформации: слишком коротко стриженная, растрёпанная, совсем юная. Она подставила лицо ветру и прикрыла глаза.
— Саша! — крикнула Сима, хотела махнуть рукой, но остановилась. Поезд качнуло. Верховенский придержал её под локоть. В другом купе спорили двое молодых магов — Серафима узнала голубую соколку одного из них. Последний раз она видела её через тёмную воду Кармановского болота.
— А вот и ваше купе, Зинаида Сергеевна. А может, мне называть вас иначе? Возможно, товарищ Зиновьева? Иванова как-то слишком просто для вас. А вы женщина сложная… Так долго водили всех за нос. И институтских профессоров, и моих сотрудников. Домработница, подумать только! С двадцатью по Риману мыть посуду и стрелки на брюках отглаживать. Видно, сильно вы его любили?
Серафиме не нравилось желчное лицо старика, как-то пробравшегося в её предсмертное видение. Она отвернулась и стала смотреть в окно, за которым неслись смутные серые тени.
— Он ведь всех вас предал, дорогуша, — не меняя ласкового тона, проговорил Иннокентий Януарьевич. — Вы, верно, хотели отомстить ему, раз позволили герру Вольфу завладеть вами? Но разве убить — не слишком просто для того, кто сделал всё это с вами, вашими подругами, с теми молодыми людьми, что ругаются уже который год в соседнем купе? Я могу дать вам месть, которая станет расплатой за всё. Возвращайтесь в мир живых и работайте со мной. Мы… — Глазки старика заблестели. Крылья тонкого горбатого носа расширились. Он предвкушал победу. — Доверьтесь мне, и я подарю вам жизнь. Новую жизнь. Свободу от прошлого и новые возможности. Поверьте, того, что предлагаю я, не даст вам больше никто. Потёмкин думает, что может спрятаться от меня. Уважаемый профессор Решетников уверен, что можно водить за нос государственную безопасность… Но они очень ошибаются.
Верховенский заметил, как встревожили его слова Серафиму, и понял, что выбрал неверную стратегию. Не на месть стоит ловить старосту «героической седьмой». Она больше двадцати лет оберегала своих подруг. Иннокентий Януарьевич искривил губы в улыбке, понимая, что знает верную стратегию.
— Они ничего не сумели сделать для вас и для других «серафимов» — но я смогу. Вас больше никто никогда не будет искать. Просто потому, что искал вас все эти годы только я. У этих, — он фыркнул в сторону кого-то незримого из своего прошлого, — ни ума, ни толку не хватило взять след «ночных ангелов». Вы сможете вернуться, жить под своими именами. Вы будете преподавать, Серафима Сергеевна. Товарищ Матюшин окажется не под следствием, а продолжит председательствовать в своём Карманове, наслаждаясь мирной семейной жизнью… Всё это я меняю на вашу помощь в том, чтобы уличить гадких лгунов, врагов своей родины, которые столько раз подвергали её опасности…
Сима подумала о Викторе и Решетникове. Будь они сейчас здесь, в поезде, что сделал бы каждый из них? Решетников, верно, стал бы снова извиняться. А Витя… что сделал бы он? Бросился отговаривать с тем же жаром, с которым уверял её в своём раскаянии и подталкивал «серафимов» к трансформации? А может, просто стоял бы и смотрел, не говоря ни слова? Зная, что она снова окажется слабой, снова простит, потому что «пришлось», и опять предаст своих девчат ради Виктора?
Она уже повернулась к Верховенскому, чтобы сказать что-нибудь злое. Согласиться на его предложение. Но внезапная догадка заставила её промолчать. Она бросилась быстрым шагом вдоль вагона, заглядывая в каждое купе. Потом в следующий вагон, дальше, дальше. Верховенский следовал за ней как тень.
— Ведь все здесь — мёртвые? — спросила она наконец, остановившись в продуваемом серым ветром тамбуре. — Все мертвы!
— Вы правы, Серафима Сергеевна, — кивнул снисходительно Иннокентий Януарьевич.
— И я?
Снова элегантный кивок.
— И вы? — Сима удивлённо оглядела старого мага. Он только усмехнулся.
— Уже сорок с лишним лет, дорогуша. И, как видите, мне это нисколько не мешает охранять покой государства, да-с. Меня много раз пытались убить, служба такая. Вот однажды и преуспел некий шустрый комиссар. Одна беда — противника он себе выбрал не по силам. Думал, смертью одного из нас всё и закончится. В общих чертах, не ошибся: его дело закончилось расстрелом. Но это всё дела давно минувших дней, предания, так сказать, ветхозаветной старины. Я не о прошлом вам толкую, милая моя, — о будущем. Вашем и ваших друзей.
— Вы мертвец, — повторила Серафима, разглядывая, словно экспонат кунсткамеры, старого мага. Она попятилась к открытой двери тамбура.
— Мертвец, который может дать вам новую жизнь. Вам и «ночным ангелам». Или превратить жизнь живых в ад, если вы сейчас прыгнете. Да, ваши подруги могут исчезнуть, как исчезли несколько лет назад, когда мы зачистили Карманов. Да, по глазам вижу, что угадал. Вы там были. Но Матюшиным исчезнуть будет не так просто. Прыгайте! Для вас всё закончится, но не для них. Готовы вы заставить кармановского председателя и его красавицу жену снова платить по счетам декана Потёмкина? Выбор прост, Серафима Сергеевна…
Верховенский протянул ей сухую бледную кисть. Сима нерешительно потянулась к руке некроманта, словно сомневаясь, готова ли воскреснуть и стать такой же, как жуткий старик Иннокентий Януарьевич. Но в последний момент, когда её пальцы уже почувствовали прикосновение бледной ладони старого мага, она схватила его за запястье и рванула, что было сил, на себя, откинулась назад и полетела в серую мглу под колёсами, увлекая за собой первого заместителя председателя Комитета государственной безопасности товарища Верховенского.
Лена вскрикнула, закрыв ладонью рот, и отвернулась, прижавшись лицом к куртке Ряполова. Кто-то из подбежавших магов выругался, кто-то поспешно сложил руки в оборонительное, ожидая нападения Верховенского, который всё ещё держал обеими руками голову мёртвой женщины; его трясло, словно через его тело пропустили ток. Казалось, плоть его таяла на глазах. Обнажились кости, оскалился голый череп, покрытый остатками седых волос. Один из колдунов, прилетевших со старым магом, высокий, со старорежимной выправкой, бросился на помощь, но под его руками тело старика обмякло и потекло гнилой жижей. Маг брезгливо вытер руки носовым платком.
Старый некромант — не человек, скелет, едва прикрытый на глазах истлевающей одеждой, — отпихнул его, поднялся, сделал несколько шагов, пытаясь вычертить в воздухе какой-то символ. Маги шарахнулись от него, заслоняясь защитными знаками, шепча замораживающие и блокирующие заклятья. Верховенский упал на траву и замер.
— Вот проклятье, — проговорил кто-то. — Ведь он… Это что же? Столько лет в госбезопасности мертвец лютовал? Врагов народа ловили, а труп живой под самым носом проглядели?
— Вы, юноша, не зарывайтесь, — проговорил брезгливый маг. — Тут ещё разбираться будем, чья диверсия…
Решетников поманил Лену и Ряполова, и те побрели к краю поля, стараясь не привлекать внимания спорящих магов.
Товарища Зинаиду Сергеевну Иванову, медсестру Нелли Горскую и Романа Родионовича Волкова похоронили вместе на госпитальном кладбище, так и не решившись вернуть героям войны их настоящие имена. Спустя несколько дней после похорон две заплаканные женщины пытались отыскать что-то среди нескольких свежих могил, но не встретили знакомых фамилий, поплакали, сидя на скамейке в больничном дворике, и ушли, оставив охапку поникших астр. Рядовой Семёнов, разжалованный, но освобождённый из-под ареста «с целью окончания лечения», отнёс цветы на могилу капитана Волкова.
Когда вы песни на земле поёте,
Тихонечко вам небо подпоёт,
Погибшие за Родину в полёте
Мы вечно продолжаем наш полёт.
Мы вовсе не тени безмолвные.
Мы ветер и крик журавлей.
Погибшие в небе за Родину
Становятся небом над ней.
Лена опустила оконное стекло, позволив ветру ворваться в кабину и растрепать ей волосы. Иван Степанович пошарил в кармане в поисках папирос, но улыбнулся и положил руку на руль.
За окном были бесконечные поля. Перелески, редкие факелы рябин. Красные московские клёны остались далеко позади. Теперь вдоль шоссе встречались жёлтые трепещущие посадки берёз, потемневшие от влаги ели с широкими лапами, из-под которых виднелись — или Лене так только казалось — большие обвисшие шляпы переросших подберёзовиков.
— Елена Васильевна, — прокашлявшись, заговорил Ряполов, — мне после похорон… профессор предложение одно сделал. Он в институт зовёт, говорит, мой этот «отрицательный дар» — редкая штука, и всё прочее. Это вроде как хомяком подопытным, но на оклад. Говорят, даже паёк, и в звании повысят. И… не Карманов.
— А чем Карманов плох? — удивилась Лена. Над дальним лесом, где петлёй выгибалась лента железной дороги, потянулся косяк гусей, затянувший свой тоскливый переклик в пронзительной синеве. Она заслушалась и не сразу поняла, о чём толкует Иван Степанович.
— Так вы же к другой жизни привычная, — смутился Ряполов. — А у нас ни театров, ни сходить куда… Зато, как понял я, плохого вы от нашего захолустья много видели. Потому и подруга ваша тогда убежала. Воевали вы у нас, да?
— Воевала, — выговорила Солунь и впервые за долгие годы почувствовала, что может говорить о войне спокойно, без содрогания. Упоминание о Нине оказалось болезненнее. Лена прижала уголок косынки к губам, но справилась с горечью и продолжила: — Только всё, от чего Нина убежала, давно пережито, пройдено и похоронено. Последнее унесли с собой Сима и Нелли. Осталось лишь то, что мы в памяти и в душе носим. Это я на поле поняла и решила, Иван Степанович, и душу, и память для нового освободить. Кончилась война — и эху её пора стихнуть. В Карманове мне будет покойней, да и Маша с Игорем рядом. Доверят — пойду в няньки.
Лена рассмеялась, снова поворотила голову к окошку, подставила лицо ветру, доносившему запах прелой листвы.
— А мне… — Ряполов, всё ещё смущённый, говорил тихо, напряжённо глядя на дорогу. — Будет ли в этой новой вашей жизни место… и мне?
«Столичная» магичка покачала головой, закрыв ладонями пунцовые щёки. Словно не понимала, как мог он сомневаться в её ответе.
— Куда ж я без вас, Иван Степанович? — ответила она ласково. — Как я на Кармановское болото по грибы пойду, ежели вас рядом не будет, с ружьём-то?
По-прежнему глядя только на заплатанное суровье шоссе, Ряполов остановил машину на обочине. Повернулся и сгрёб в огромные ручищи обе ладони своей пассажирки.
— Елена Васильевна… Вы… Елена Васильевна… Да разве ж я вас на болото после всего пущу?
«Артист Рыбников» прижал Лену Солунь к себе, притиснув так, словно кто-то или что-то вот-вот вырвут её из рук, заберут навечно. Она вдыхала запах масла и кожи от его куртки и думала о том, что, будь тогда на поле у неё эта минута — ею одной она одолела бы своего фрица. Ею одолеет теперь прошлое.
Вдалеке прогрохотал, вынырнув в просвет между перелесками, поезд.
— Не жалеете, что поездом с Матюшиными не поехали? — спросил Ряполов.
Лена покачала головой и потерлась щекой о шофёрскую куртку.
Вахтёр, звеня ключами, обходил помещения, выключая лишний свет. Шаги отдавались в длинных коридорах гулким эхом. Служитель остановился, прислушиваясь.
— Доброго вечера, Василий Климович.
— Доброго, Александр Евгеньевич. Как чувствуете себя? Удивительное дело! Мертвец в государственной безопасности засел, а вы с товарищем деканом его раскрыли! Хоть бы рассказали нам честь по чести, а то Виктор Арнольдович ходят смурной, а институт слухами полнится.
— Так вы слухов не собирайте, — отмахнулся Решетников. — Да, пришлось, ради секретности, Виктору Арнольдовичу умереть, ну так теперь все живы… — Профессор замолчал, но быстро изгнал мрачную тень из взгляда. — Послужим ещё Союзу-то мы с вами, Василий Климович, а?
— Я-то куда, — смутился вахтёр. — Только ключики вот в порядок привести. Вот иду посмотреть, что-то от кабинета и приёмной Виктора Арнольдовича ключи опять не сдали нынче. Как товарищ декан воскресли, так порядку никакого нет. Хотел дежурным ключом открыть, проверить — а то, мало ли, свет не выключили, окно не затворили, а ведь ответственность материальная…
— Не беспокойтесь, Василий Климович, — махнул служителю профессор Решетников. — Я сам посмотрю. Был нынче у товарища Потёмкина, оставил кое-какие бумаги. Вот, — он достал из кармана ключ, — сам отопру. А потом загляну к вам на обратном пути.
Вахтёр благодарно кивнул и скрылся за поворотом коридора, а профессор толкнул большие тяжёлые створки морёного дуба, прошёл мимо стола секретарши и вошёл в кабинет.
Сквозь тяжёлые шторы не проникал свет фонарей, уже зажёгшихся во дворе института. На столе привычно горела мягким светом лампа под зелёным абажуром, освещавшая лишь стол и человека, склонившегося над бумагами.
— Идите домой, товарищ декан, — строго сказал профессор, остановившись в дверях. — Я сам сделаю документы по Стеблевской операции.
— Я не могу, я должен закончить. Чтобы их больше никто не стал искать. — Потёмкин встал, тяжело хромая на правую ногу. Подошёл к полке, на которой всё ещё стояла старая фотография — несколько девчат в новенькой военной форме.
— Да и некому, почитай, теперь. Таких, как Кощей, каждый век штучно выводит. Не скоро найдётся на нас новый Иннокентий Януарьевич. Спасибо товарищу Зиновьевой. Только Верховенский мог в этом разобраться, так хорошо вы, Виктор Арнольдович, след кармановский запутали.
— А если найдётся? Если снова?.. — поднял голову Потёмкин. — Я… запаниковал там, на поле. Она не справилась, и я потерял контроль. Вас не было там, и в сорок первом, и в сорок четвёртом, а я видел, как «зигфриды» танки точно картон рвали. А «серафимы» мои — они страшнее были. Не мог я их выпустить. Недооценил Марью, толково она формулу доработала. Но как я мог там, на поле, её разработку оценить? Как? И вы не поняли сразу, ведь так? Если бы не оставила Сима её в Карманове, может… Не пришлось бы мне Гречиным бить…
— Пришлось… — проговорил Решетников, доставая из кармана платок. Снял очки и, подслеповато щурясь, принялся протирать, словно ничего важнее в этот момент для него не было. — Всё-то у вас, Витя, «пришлось». Вы не Гречиным, вы обманом своим по ней ударили. Сперва смертью, а потом воскрешением. И я высказать не сумею, как мне жаль, что поверил вам, заподозрил поначалу, что кто-то из ваших «серафимов» сорвался. Что ввязался в вашу затею. Ведь я помогал вам, думал, жизнь спасаю. И не прощу себе никогда, что…
— Спасали. Только не мою. Я должен был умереть, чтобы перестали раскапывать кармановский след. Переиграть мы Кощея могли только вдвоем. И видите, кем оказался наш враг! — Потёмкин вглядывался в лицо учителя горящими глазами, словно сбросив в этот момент лет тридцать, а то и все сорок. Искал одобрения, участия, понимания. Словно, повторяя много раз сказанное и решённое, мог сам себя оправдать. Как раньше, когда удавалось раз за разом заговаривать больную совесть. Но в этот раз всё было иначе — словно за два года, живя бок о бок с ним, Серафима Зиновьева лишила его этого дара — договариваться с самим собой. Забрала это ценное для военного мага умение с собой в небытие, как Кощеево бессмертие.
— Жестокая, слишком жестокая получилась у нас с вами шутка, — проговорил Решетников. — От неё очень хорошая и сильная женщина так и не оправилась. Ткнул ей фашист в открытую рану — и победил. Но ранили-то её мы. Вы и я. Сказал бы я, кто мы с вами, да слова верного, в отличие от вашей Маши, подобрать не умею… Идите домой, товарищ декан. Я сам с бумагами закончу, чтобы больше никто не потревожил «героической седьмой». Все так ошарашены тем, что мертвяк магическую безопасность страны почти что возглавлял, что не станут в закорючки смотреть. Спишите на вахте ключ. Скажите, я сам всё выключу и закрою.
Потёмкин замялся, остановился в дверях, глянул на пожелтевшую карточку. Но профессор Решетников подошёл и спрятал снимок в нагрудный карман.
Виктор Арнольдович торопливо вышел.
В квартире было темно и чисто. Уезжая в Карманов, Сима позаботилась о том, чтобы оставить всё в идеальном порядке. Словно и не жил здесь никто.
Потёмкин прошёл по комнатам, бесцельно открывая шкафы и ящики. Заглянул на кухню, как будто искал чего-то. Хоть какого-то следа, что она была здесь. Жила два года: сидела за столом, накрытым клеёнкой с яблоками; читала книги в кресле под торшером; вешала рубашки в шкаф с большим зеркалом.
Рубашки — каждая на отдельной вешалке — были на месте: не отдала, не выбросила. Может, просто не успела?
Виктор Арнольдович прикрыл шкаф. Зеркало на створке отразило полутёмную комнату и серый квадрат окна. На мгновение почудился у шторы чей-то силуэт. Потёмкин вздрогнул, отступил на шаг, к письменному столу, и едва не вскрикнул, когда в ногу впилось что-то острое — закатившийся под стул карандаш.
Потёмкин, не включая лампы, сел за стол и уставился в тёмную, покрытую зелёным сукном столешницу.
Поезд мерно стучал колёсами, покачиваясь, словно громоздкая, неладно собранная колыбель. От этого привычного ритма становилось если не спокойнее, то легче. Мелькали в щели между занавесками на окне редкие фонари, светили золотом сквозь листву осени.
Кармановский председатель Игорь Дмитриевич Матюшин сидел на нижней полке, держа на руках завёрнутую в тощее казённое одеяло жену, укачивая, как ребёнка. То и дело украдкой целовал в лоб, проверял, нет ли жара. Словно завороженный, смотрел из-под опалённых бровей на мелькающие в ночи огни.
В углу подрагивала в такт ходу поезда треугольная тень от края верхней полки — словно покачивалось тёмное крылышко.
— Надо будет мшаника загнать и спать уложить, и общежитие для Лены выбить… — прошептала Маша сонно. Глаза у неё были ещё красные, припухшие от слёз, в складках губ залегли тени, и Игорь неумело, большим пальцем, разгладил эти складки, провёл ладонью по медным волосам жены.
— Варя говорила как-то, что у них в больнице место есть сестринское, — продолжила Маша, — хотя… по медицине у нас всегда была Нелли… — Она всхлипнула, ткнулась влажной щекой в грудь Игоря. — Вот бы сладилось у Лены с Иваном Степановичем. Хорошо было бы, правда?
— Спи, сваха Ханума, — усмехнулся одними губами Игорь. — Приедем и обо всём подумаем. Но по окнам скакать и под заклинания боевые лезть уж точно больше не дам. Ты у меня какой-то сумасшедший неисправимый романтик…
— Я у тебя социалистический реалист, — фыркнула Маша, поудобнее заворачиваясь в одеяло. — Верю в светлое коммунистическое будущее в отдельно взятом городе Карманове. Как я могла у мамы Гали сидеть, если ты… если тебя нет рядом? Взяли бы сразу, может, Нелли и Сима…
Маша заплакала.
— Не надо, — оборвал её муж. — Бабка говорила, от слёз мёртвым только тяжелее. Не тревожь их там.
— А сам меня ругал, — отозвалась Маша, улыбнулась сквозь слёзы. — Советский маг, атеист, ты же понимать должен, что нет никакого «там».
— Так я и в ангелов верить не должен, однако же знаком сразу с несколькими, а на одном даже женат.
Закат угасал, и вместе с ним угасала, стихала канонада, уползая куда-то дальше на запад, за Днепр, за быстро темнеющие кручи правого берега. Вечер накатывал с востока, неостановимо, заливая мраком всё вокруг.
Если бы ещё армия могла наступать так же невозбранно…
Растянувшаяся на сотни километров вдоль могучей реки линия фронта тоже готовилась к ночи. Заступала в боевое охранение свежая смена, ночные наблюдатели вылезали из глубоких блиндажей, позёвывая и потягиваясь — весь день они спали, ничуть не тревожимые даже грохотавшей канонадой.
Сейчас наступало их время.
Обычные солдаты тянулись к кухням, где могли. Где нет — к кухням отправились котловые команды. Все знали — там, за Днепром, солдаты в фельдграу точно так же собираются ужинать. Армии стояли тут уже достаточно долго, чтобы нехитрый фронтовой быт успел устояться, а дикая мешанина людей, лошадей, машин, орудий, танков и всего прочего, потребного ненасытному молоху фронта, обрела некую внутреннюю упорядоченность — хотя, разумеется, упорядоченность эта не имела почти ничего общего с уставной.
Была осень, и серые языки туч, протянувшиеся на всё небо, не скупились на дожди, но последние несколько дней выдались на удивление сухими. И армия, упёршаяся лбом в днепровскую стену, радовалась — радовалась искренне, искренне же забывая, что совсем рядом с каждым из облаченных в шинели людей стоит смерть, равнодушная и ждущая.
Как ни странно, к этому тоже привыкаешь.
Левый берег Днепра, низкий и топкий, исчертила паутина траншей, раскинувшихся словно кровеносные жилы. К самой воде спускались крытые ходы секретов, тщательно замаскированные всем, что попалось под руку.
Сцена была готова. Днепр ждал.
— Течь тебе кровью.
Женщина в просторном белом балахоне, ниспадавшем до самых пят, стояла по щиколотку в осенней воде. Захоти кто-нибудь написать картины «Ведьма на днепровском берегу» или, скажем, «Заклинательница воды», то, честное слово, не нашёл бы лучшей модели.
Другое дело, что картина бы у него получилась исключительно реалистическая. Даже соцреалистическая.
— Течь тебе кровью, — повторила женщина. Если издали глядеть — согбенная старуха, седые нечёсаные космы свисают неопрятными сосульками, щёки ввалились, нос торчит, как у покойника. Лицо продолговатое, некрасивое, как говорится, ночью приснится — спать не сможешь. Она поворотилась к днепровскому простору, вытянула руки, раскрыв ладони вечереющему небу.
И сама она, в нелепом белом одеянии, была сейчас как на ладони. Наблюдатель с той стороны реки заметил бы её тотчас, резко выделявшуюся на стремительно темнеющем фоне.
— Течь тебе кровью, — в третий раз бросила заклинающая. И уронила руки.
От её ног к противоположному берегу воду прочертила стремительная линия, словно от невидимой лески. Пробежала и исчезла, скрылась без следа, только тяжкий вздох пронёсся над холодными днепровскими заводями.
Метрах в двадцати за спиной женщины тесным кругом стояло полдюжины военных — пятеро в простой, даже замызганной, полевой форме без погон, на плечи наброшены бесформенные, видавшие виды ватники; местами грубо заштопанные, местами — прожжённые. На головах выгоревшие чуть не добела пилотки, не слишком подходящие по погоде. Ни наград, ни нашивок — ничего. Так мог одеться разве что какой-нибудь нестроевой обозник.
Шестой же, надменного вида высокий старик, с худым и хищным лицом и кустистыми бровями над столь же впалыми, как и у заклинательницы, щеками, напротив, облачён был в генеральскую форму, с лампасами; грудь его украшал полный иконостас орденских планок. На мягкие сапоги старый генерал надел нелепо и странно выглядящие галоши. Вид он имел брюзгливый и недовольный. На хрящеватом носу устроились круглые очки; генерал, впрочем, частенько их снимал, вглядывался в даль, не щурясь, так что могло показаться, что очки эти ему нужны совсем по другим причинам.
Заклинательница медленно повернулась, словно слепая, двинулась прямо к военным. Пятеро в замызганных ватниках переглянулись, но генерал — генерал-полковник, если судить по звёздам, — не пошевелился, и его свита не рискнула даже переступить с ноги на ногу.
Женщина шагала, словно сомнамбула, мокрый подол её балахона волочился по жухлой осенней траве. Под запавшими глазами легли глубокие синюшные тени, губы побелели, в лице не осталось ни кровинки.
Никого вокруг она словно и не замечала.
Генерал-полковника и его свиту она миновала, даже не покосившись в их сторону, продолжая идти по прямой.
И только когда она удалилась от них шагов на тридцать, старый военный резко кивнул. Один из его спутников ответил столь же коротким и молчаливым кивком, вскинул правую руку и быстро опустил, явно подавая какой-то сигнал. Из кустов вдалеке выскочили три фигурки, бросились к бредущей женщине, накинули ей одеяло на плечи.
Заклинательница остановилась.
— Чай для неё не забудьте, Игорь Петрович, голубчик, — скрипуче сказал генерал. Тон его казался вполне мирным и чуть ли не дружелюбным, но проворство, с каким один из свитских кинулся к женщине и окружившим её солдатам, говорило, что слова генерал-полковника следовало принимать к совершеннейшему исполнению и притом немедленно.
— Вольно, господа-товарищи. — Генерал окинул взглядом оставшуюся с ним четвёрку. Обращение его не имело с уставным или хотя бы принято-армейским ничего общего. — Высказывайтесь. Начнём с вас, Семён Константинович, как самого младшего…
Коренастый военный средних лет, с красноватым полным лицом — таких на фронте обычно за глаза зовут «кладовщиками» вне зависимости от звания и должности — поспешно вытянулся, несмотря на отданную только что команду «вольно».
— Товарищ генерал-полковник…
— Отставить, — сварливо сказал тот. — Здесь все свои, Семен Константинович, сударь мой.
— Виноват, ваше высокопревосходительство, Иннокентий Януарьевич. Я, признаться, впечатлён. Однако предсказать результаты едва ли удастся так просто. Воздействие, несомненно, труднокатегоризируемое. Я пытался на ходу сделать разложение — по Маркину, по Самсонову и…
— И по мне, — деловито, без эмоций закончил старик в советской генеральской форме, но требовавший, чтобы среди «своих» к нему обращались «ваше высокопревосходительство».
— Так точно-с, господин генерал-полковник. И по вам.
— Разумеется, ничего не получилось, — сухо обронил Иннокентий Януарьевич.
— Виноват, ваше высокопревосходительство!
— Оставьте, голубчик. — Старик вяло отмахнулся. — Я тоже раскладывал. И тоже ничего не получилось. Тут, боюсь, интегрировать надо, без предварительного разложения… Что сказать хотите, Михаил Станиславович?
Высокий широкоплечий офицер, в котором за версту читалась гвардейская выправка, тоже далеко не молоденький, однако державшийся очень прямо, отчеканил:
— Интегрировать придётся компоненты с самое меньшее пятью неизвестными…
— Если не с шестью, — перебил его третий из свиты генерал-полковника, с роскошными усами, сливавшимися с не менее роскошными бакенбардами, которые так и тянуло назвать «гусарскими».
— Верное наблюдение, Севастиан Николаевич, — суховато-официально кивнул старик. — С шестью, скорее всего.
— Однако эта неопределённость — пять переменных или шесть — в свою очередь, создаёт при интегрировании…
— Это вообще не интегрируется, господа, — негромко сказал четвёртый офицер, с густой окладистой бородой, донельзя похожий на старого казака с картины о войне 1812 года. — Прошу прощения, Иннокентий Януарьевич, что перебиваю.
Старик на миг нахмурился, губы его шевельнулись.
— Нет, голубчик, вы правы. — Все остальные, было подобравшиеся, похоже, дружно выдохнули с облегчением. — Правы, Феодор Кириллович. Не интегрируется. Но это и хорошо, что не интегрируется. Мне, признаться, так и ощущалось.
— Дикая магия? — предположил коренастый Игорь Петрович.
— Она наговор накладывала, — усомнился казак Феодор Кириллович. — Наговоры дикими не бывают. Дикое — это сами знаете у кого. Реликты, вроде мшаника. Или у водяных форм нелюди.
— Нет здесь никаких водяных, — заметил «гвардеец». — Прочёсано вдоль и поперёк. Не любит нелюдь фронта, что и говорить, уходит сразу. Вот и отсюда давным-давно ушла.
— Не отклоняйтесь от темы, господа, — поморщился Иннокентий Януарьевич. — А нелюдь я, судари мои, вполне понимаю. На их месте я б тоже давно ушёл… — Сухие губы чуть растянулись в подобии улыбки.
Все пятеро свитских переглянулись.
— Что ж, я вижу, содержательных идей пока не наблюдается, — не без сарказма заметил старик. — Прискорбно, господа, прискорбно. От магов, выпускников Пажеского корпуса, я, признаться, ожидал большего.
— Иннокентий Януарьевич… ваше высокопревосходительство… — умоляюще заговорил казак. — Ну как же тут, в поле-то, справишься? С голыми руками? Что могли — сделали.
— Возвращаемся в штаб армии, — отрывисто и недовольно бросил генерал. — А то охрана наша там уже волнуется.
«Гвардеец» сощурился.
— Волнуется, точно. Уже сюда бегут. «Товарищ член Военного совета фронта, нельзя вам тут, опасно!..» Тьфу, пропасть! Большевички, хамло, одно слово…
— Бросьте, Мишель. Не начинайте снова, мы все знаем, что большевиков вы не любите. Но сейчас…
— Так точно, ваше высокопревосходительство! — Мишель по всем правилам прежнего воинского этикета щёлкнул каблуками, несмотря на густую траву.
— Будет, будет вам, голубчик. Не забывайте, есть вещи поважнее вашей к большевикам неприязни.
— Виноват! — отчеканил гвардеец.
— Кто здесь виноват, а кто нет — это уж я решаю, — змеино усмехнулся Иннокентий Януарьевич. — Вот потому и говорю — не виноватьтесь. Начнёте, когда я скажу.
— Однако она нас и в самом деле прикрыла, — заметил круглолицый Игорь Петрович. — Я следил — ни одной поисковой петли, даже близко не прошли. Словно глаза отвела германцам.
— Фашистам, Игорь Петрович, фашистам. Уж три с лишним года воюем, пора бы и привыкнуть.
— Так точно, Иннокентий Януарьевич, фашистам. Но отвела.
— И тоже непонятно, как она это сделала, — заметил молчавший некоторое время усач Севастиан Николаевич. — Тоже не классифицируется.
— Ни по классовой теории, ни по буржуазной, — хохотнул гвардионец Мишель. — Не признаёт магия никаких классов, и социального происхождения не признаёт тоже…
— И даже на форму мою не клюнули, — кивнул Иннокентий Януарьевич. — Хотя, если вспомнить, третьего-то дня как быстро накрыли!
— Рискуете вы собой непомерно, ваше высокопревосходительство…
— Мишель! Мы не при дворе. Не нужно вот этого, я и так знаю, что на вас всех могу положиться. Скажите лучше, вы это заклятие отведения глаз вообще заметили?
— Разумеется, ваше высокопревосходительство! — гвардеец аж возмутился. — Заметить заметил, но расшифровать… Да и никто здесь не смог, как я понимаю.
— Верно, — задумчиво уронил генерал-полковник, глядя, как трое солдат хлопочут вокруг заклинательницы, державшей в руках дымящуюся кружку с чаем так, словно понятия не имела, что это такое и что с ней надлежит делать. — Эй, братец! Ты, ты, сержант. Подите-ка сюда.
Этот сержант разительно отличался от свиты Иннокентия Януарьевича — прежде всего молодостью, ловко пригнанной формой, сапогами, что явно были ещё сегодня утром надраены до зеркального блеска и до сих пор ещё сохраняли его остатки, несмотря на беготню по приднепровским низинам. На груди — колодочки, медали «За отвагу», «За боевые заслуги»; за плечом воронёный ствол ППШ.
Сержант, как полагается, перешёл с бега на строевой шаг, немного не достигнув начальства, зачастил, как из пулемёта:
— Товарищ член Военного совета фронта, старший сержант Петров Сергей по вашему прика…
— Достаточно, братец. Эту гражданочку доставить в целости и сохранности прямо в наше расположение при штабе армии. Чаем поить! Горячим и сладким. Пока она там — глаз с неё не спускать, дежурить поочерёдно. Как только заметите хоть что-то необычное — немедленно ко мне. Ну, вы знаете.
— Так точно, товарищ член!..
— Достаточно, братец, я же сказал.
Сержант торопливо откозырял и махнул двум другим солдатам, поддерживавшим заклинательницу под руки.
— Идёмте, — повернулся Иннокентий Януарьевич к своей свите.
За пеленой низких облетевших кустов на узком и мокром просёлке их дожидались машины с охраной. Очень сердитый старший лейтенант в фуражке с малиновым околышем торопливо побежал им навстречу.
— Товарищ член Военного совета!.. Ну как же так можно? Товарищ Жуков… то есть, виноват, товарищ Константинов[2] приехали, они голову с меня снимут, не посмотрят, что мы по другому ведомству!..
— С товарищем Георгием Константиновичем мы уж как-нибудь сами разберёмся, Илья, — прокряхтел генерал-полковник. — Не тряситесь так, дружочек.
— Нет-нет, товарищ член Военного совета, так нельзя! Я, как ваш начальник охраны, не могу допустить такого нарушения всех инструкций, и потому…
Досадливо поморщившись, Иннокентий Януарьевич прищёлкнул пальцами, и старший лейтенант подавился на полуслове. Взгляд его обессмыслился, голова мотнулась из стороны в сторону; казалось, он вот-вот рухнет.
Гвардеец Мишель и казак Феодор Кириллович шагнули к нему, подхватили.
— Ничего не поделаешь, — недовольно бросил старый маг. — Порой они совершенно несносны, эти ребята из нашей же с вами собственной конторы… Возвращаемся в штаб, господа-товарищи, — с лёгкой брюзгливостью докончил он. — Разбираться… с этой гражданочкой. Как раз, если вы, Севастиан Николаевич, всё правильно подсчитали, результаты её, так сказать, усилий должны подоспеть. Или, во всяком случае, не сильно запоздать.
Штаб армии устроился в самом сердце маленького приднепровского городка, по какой-то случайности пощажённого войной. Ни наши войска, отходя в сорок первом на восток, ни немецкие, отходя сейчас, в сорок третьем, на запад, его не обороняли. Бои гремели севернее или южнее, а здесь всё оставалось тихо.
Как член Военного совета фронта, приехавший в штаб одной из армий, Иннокентий Януарьевич вытребовал себе и своей свите отдельное помещение, и не частный домик, а пустую сейчас школу. Охрана — целый взвод автоматчиков — располагалась на первом этаже, а на втором — сам старый маг с пятью остальными офицерами.
Они все сняли полинялое, выгоревшее и прожжённое, надев обычную форму. Все носили полковничьи погоны, грудь каждого украшал внушительный набор орденских колодок; и по одному взгляду на них можно было б и впрямь бросить что-то вроде революционно-презрительного «золотопогонники» или там «белая кость», если не старое-доброе «контра недобитая».
У всех — былая выправка, какую не обретёшь на «краткосрочных курсах комсостава» или даже в «академии красных командиров». Такое вбивается с детства, со строевых занятий будущих пажей. Гвардеец Мишель выделялся даже на их фоне — хоть сейчас снимай в роли какого-нибудь «беляка» в очередном революционном фильме.
За окнами уже окончательно сгустилась ночная тьма. Парты составили в угол, принесли матрацы, расстелив их прямо на полу. Свита Иннокентия Януарьевича не жаловалась. Сам генерал-полковник обосновался в бывшей учительской. Казалось, ему не писаны никакие уставы и правила.
— Георгий Константинович очень-очень нетерпеливый человек, — с деланой усталостью в голосе проскрипел старый маг, входя в двери. Пятеро свитских поспешно вскочили. — Вольно, господа, вольно. Прошу садиться. Чай и что-нибудь к нему сейчас накроют. Всё-таки исполнительность у большевиков на высоте, что уж там говорить. Как вспомню лето семнадцатого, всеобщий развал… так особенно ценить начинаешь.
Офицеры переглянулись. Выражение у всех было мрачным — похоже, они как раз и вспомнили то лето.
— Впрочем, господа, к делу. Георгий Константинович желает знать, как скоро наши с вами усилия дадут эффект… на том берегу. Он не собирается, как он выразился, жертвовать целой армией, бросая её на неподавленную оборону. А у фашистов, — он сделал ударение на последнем слове, — там столько наготовлено, что, боюсь, никаких снарядных запасов наших не хватит. И по крайней мере четыре группы боевых магов в резерве. Да, не «зигфриды», но тоже неплохи. Букринский плацдарм, где у нас никакого успеха и только большие потери, — выражение Иннокентия Януарьевича осталось бесстрастным, похоже, «большие потери» его нимало не волновали, — повториться не должен.
Свита почтительно безмолвствовала. Старый маг окинул их взглядом и, похоже, остался доволен увиденным, потому что продолжил не без нотки самодовольства в голосе:
— Задача, господа, у нас простая. Чтобы не вышло ни Букрина, ни, прости господи, «наступления Керенского». Георгий Константинович, — вновь тонкая, ядовитая улыбка, — не любит вдаваться в специфические подробности. Ему важен результат. Он координирует стратегическую операцию нескольких фронтов, и мы, мелкий служилый люд, должны ответственному товарищу помочь. Вы, Мишель…
— Да, ваше высокопревосходительство?
— Ваши маячки на том берегу — насколько надёжны?
Плечистый гвардеец по привычке вытянулся.
— Самое меньшее за ещё двадцать четыре часа я ручаюсь, Иннокентий Януарьевич.
— Нам, господа, нужен результат… положительный результат, не позднее чем наступающим утром. Ночь уже началась, времени мало. Усилия нашей подопечной должны себя явить. Итак, какие есть предложения, как говорят у большевиков, «по ведению собрания»?
Офицеры вновь переглянулись, и Мишель сдержанно кашлянул в кулак.
— Помня товарища Жу… то есть товарища Константинова ещё по Халхин-Голу, могу сказать, что результат ему нужно явить.
— Предложение, воистину подкупающее своей новизной, а также проработанностью механизмов воплощения, — поджал губы старый маг. — Конкретнее, Мишель, прошу вас, голубчик.
— Конкретнее… Товарищ Константинов должен увидеть, что наступать здесь не следует. Я расставил маяки, но мнение мое, господа, не изменилось. Германскую оборону тут на ура не возьмёшь. Да и не на ура тоже. Поэтому…
— Погоди, Михаил, ты что же, нам предлагаешь очки втирать начальству? — резко перебил его бородатый Феодор Кириллович.
— Большевистскому начальству, Феодор, не забывай, — осклабился гвардеец. — Чем мы тут два десятка лет почти занимаемся?
— Мы не вредители, — аж покраснел тот. — Мы Родине служим, не начальству! Забыл, зачем мы сюда возвращались в двадцать пятом?
— Спокойно-спокойно, сударь мой, — надменно бросил Мишель. — Мы дело делали. Для Родины, прав ты, для России, для народа русского. А начальство — оно начальство и есть. Мы всегда ему глаза отводили, если результат того требовал. Ну и чтобы лишние вопросы нам не задавали, но тут уж Иннокентию Януарьевичу спасибо.
— Подлиза, — беззлобно ухмыльнулся Игорь Петрович.
Сам же старый маг прислушивался к пикировке своих свитских с благодушной улыбкой на тонких губах, никак не вмешиваясь.
— Ничего не подлиза. Объективный факт, — ухмыльнулся в ответ и Мишель. — Теория Маркса всесильна, потому что она верна, и тут как раз такой случай, верно ведь, Иннокентий Януарьевич?
— Мишенька, голубчик. — Старик скрестил руки на груди. — Не отвлекайтесь. Что вы предлагаете, только конкретно?
— Дать товарищу маршалу, представителю Ставки, то, что он желает увидеть, конечно же, — пожал плечами Мишель.
— То есть таки втереть очки? — резче, чем следовало, спросил Феодор Кириллович. — Липу подсунуть? Лживое донесение составить? А потом наши же русские солдаты из-за этого гибнуть должны?!
— Милостивый государь Феодор Кириллович. — Мишель с истинно гвардионским скучающе-недовольным выражением воззрился на сотоварища. — Что-то вы, любезнейший, похоже, речей нашего зама по политчасти переслушали. Кто сказал, что из-за нашей липы должны русские солдаты погибать?
— А как же вас ещё понимать, милостивый государь? — возмутился бородач. — Что ещё случается, когда в штаб филькину грамоту шлют?!
Остальные офицеры с тревогой воззрились на Иннокентия Януарьевича, однако старый маг лишь продолжал загадочно улыбаться.
— Вы, Феодор, словно первый день на фронте. Словно и с германцами не воевали, и с солдатскими комитетами летом семнадцатого дела не имели. Что от нас требуется? Немецкую оборону прорвать. А коль большевикам так уж неймётся и они нас под микитки расталкивают, времени не дают, потому что «срока горят», — передразнил он кого-то, быть может, как раз того безымянного «зама по политчасти», — то нужно сделать так, чтобы они как раз и уверовали, что мы с вами — и вами, господа, конечно же, — задачи свои выполнили на ять и что русского солдата здесь в атаку гнать не следует.
Тут, похоже, ему удалось удивить всех, и даже Иннокентия Януарьевича.
— Не следует! — возвысил голос Мишель, гордо выпрямляясь. — А следует, господа, осуществить наш с вами старый замысел. Да-да, тот самый. Когда три или четыре человека сумеют устроить с немецкой обороной такое, что и знаменитым «ночным ангелам» Потёмкина бы не приснилось.
Остальные свитские как-то враз отвернулись в явном смущении. Кто-то кашлянул, кто-то почесал затылок — в глаза Мишелю не смотрел ни один.
— Ну вот не надо, господа, не надо! — гордо объявил гвардеец. — Мы все и ротами командовали, и батальонами, и полками. Сколько людей поляжет, если атаковать, как по уставу положено, после магоартподготовки? У немцев здесь оборона будь здоров, прикроют зонтиком, часть снарядов отведут, часть в воздухе подорвут — сами ведь знаете! Не ботфортом трюфеля там хлебают, чего уж там. В других местах — знаю, по-другому никак. Но здесь-то есть мы!
— А этих троих-четверых, вы, достопочтенный Михаил Станиславович, лично готовить станете? — осведомился Игорь Петрович, сердито хмурясь. — Сами в глаза им глядеть будете?
— Одному мне, к сожалению, не справиться, — сухо отрезал гвардеец. — Вы, господа, это прекрасно знаете. Но что вас смущает? Что столь малой кровью победить можно? Не сотни убитых, не тысячи раненых — а всего трое-четверо погибших?
— Господа, господа, — поморщился молчавший до этого Семён Константинович, утирая пот с красного лица. — Чего вы, право слово, точно нежные смолянки, спорите. Не мы это придумали. У япошек такое в порядке вещей, да и ещё у множества племён и народов, особенно на Среднем Востоке. Успокойтесь, Феодор Кириллович, не сверкайте оком ни на Мишеля, ни на меня. Ну да, трудно человека на смерть посылать. Когда батальон в атаку поднимаешь, на пулемёты, тоже ведь знаешь, что обратно хорошо если половина вернётся. Тут только то и спасает, что, мол, сам лично никого не приговорил. У каждого, дескать, есть шанс вернуться. А тут шансов нет.
— Сие недостойно воина русского! — отчеканил Феодор Кириллович с пафосом. — Да, правы вы, Семён Константинович, и я тоже батальон в атаку поднимал, тогда, в Брусиловском прорыве. Многие там и останутся, да. Но кто именно — Господня воля, не твоя. И на какое бы опасное задание разведку ни посылал — всегда был шанс вернуться. И возвращались. Хотя бы один.
— Сантименты всё это, господа, — поморщился Мишель. — Товарищ Константинов прав, когда нас торопит, на Букринском плацдарме армия кровью умывается.
— Ну так сам и иди тогда! — не выдержал Феодор, переходя в запале на «ты». — Сам иди, Михаил! А то других-то посылать…
— Надо будет, пойду, — с гвардионским фатализмом пожал плечами тот, нимало не обидевшись. — Но пока что пользы России больше живым принесу, чем мёртвым.
— А другие, значит, менее полезны, да? Их в расход можно?!
— Можно, Федя, можно, — холодно сказал Мишель. — Один боевой маг при удаче танковый полк германцев остановит. «Ночные ангелы» в сорок первом, я слыхал, и более задерживали тогда, под Смоленском. Один толковый артиллерист на переправе тоже целую колонну заставит встать. Один толковый танкист… А ежели ты только и можешь, что мордой вниз в окопе лежать с мокрыми штанами да в белый свет как в копеечку палить, боясь высунуться да прицелиться, — так грош тебе цена как солдату. Иди тогда и… принеси пользу другим способом.
— Нельзя так судить!.. — горячо начал было бородатый Феодор, но его прервало деликатное покашливание.
Иннокентий Януарьевич осторожно кхекал в сухой кулачок, поднесённый к губам.
— Кхе-кхе, грх. Прошу прощения, господа-товарищи. Все высказались? Может, кто-то ещё хочет о морали да нравственности поспорить? Нет, я понимаю, русский человек и в смертный час спорить станет, а доброугодны ли дела мои были, так что я не удивляюсь. Но давайте споры отложим. Товарищ Константинов действительно нас торопит очень, армия на букринском пятачке действительно кровью истекает, того и гляди германцы их в Днепр сбросят, а у нас всё тихо. Самое время ударить. Как дождёмся доклада, как поведает нам Мишель, что его маячки углядели, так и решим. Вернее, господа, я решу, так уж и быть, а вы будете исполнять полученные указания.
В голосе старого мага вдруг зазвенел металл.
— Так точно, ваше высокопревосходительство! — вновь вытянулся Мишель. Остальные тоже подобрались.
— Поэтому ждём, господа, — распорядился Иннокентий Януарьевич. — Ждать, впрочем, не так и долго осталось. До утра-то уже рукой подать. И кстати, чай уже должны были у меня накрыть. Прошу вас, господа, прошу. Чай, кстати, настоящий цейлонский, ленд-лизовский, от наших лондонских, гм, друзей… Так что не побрезгуйте откушать.
На правый берег Днепра, крутой и высокий, пали первые отсветы осенней зари, холодной и неяркой. Ночь прошла спокойно, и ландсеры, солдаты в фельд-грау, благодарили бога, что большевики решили сегодня не тратить ни снарядов, ни заклинаний. Шла смена дозорных, растапливались кухни, а в штабах дежурные уже готовились доложить утренние сводки. На Букринский плацдарм, где большевики которую уже неделю пытались прорвать оборону воинов фюрера, требовалось отправить сводную бригаду — оперативные резервы показывали дно, со спокойного участка фронта уже забрали всё, что возможно.
И никто бы не смог сказать, где именно уткнулась в закатный берег посланная заклинательницей незримая «леска».
А она уткнулась — и пропала, утонула в сухом камыше, облетевших кустах, склонявшихся над осенними водами. Уткнулась, канула без следа, замерла, словно мышка-полёвка под коршуном — ни писка, ни шевеления.
Но сейчас, когда над Днепром занимался рассвет, незримое ожило. Колыхнулись стебли пожухлой травы, дрогнули нагие ветки, словно кто-то невидимый осторожно пробирался сквозь приречные заросли. Как будто бесплотная рука чертила бестелесным же пером, проводя от реки прямую линию.
Отскочил в сторону камешек, сломалась сухая ветка. Незримое поднималось и поднималось, шло вверх по крутому днепровскому скату, туда, где за гребнем и тянулись немецкие окопы с траншеями.
И где-то в стороне, в глубокой яме под корнями вывороченной старой сосны, незримому что-то отозвалось. Маг ощутил было мгновенное шевеление, короткий родившийся импульс, скользнувший точно так же, по траве и опавшим хвоинкам обратно, к реке.
— Есть! — аж подскочил гвардеец Мишель. — Прошу прощения, господа, — вдруг смутился он. Ну да, не к лицу полковнику советской армии, а ранее — штабс-капитану Вооруженных Сил Юга России, а ещё ранее — поручику лейб-гвардии Волынского полка, этак подскакивать, когда сработали его маяки, тщательно и с немалым риском упрятанные на той стороне Днепра.
— Карту! — сухо бросил Иннокентий Януарьевич, привставая из-за учительского стола.
Бородатый Феодор Кириллович не без лихости прищёлкнул пальцами. Карта сама по себе вырвалась из планшета, затрепетала в воздухе листами-крыльями, разворачиваясь, и послушно легла пред светлыми очами высокого начальства.
— Лихачишь, — несколько неодобрительно проворчал Игорь Петрович. — Твой бы телекинез — да на Курской б дуге…
— Твоими б устами да мёд пить, — отмахнулся бородач. — Сами ведь знаете, — вернулся он к принятому среди свитских «вы», — не остановить мне с ходу ни снаряда, ни даже пули. Вот карту могу… Да и только.
— Был у нас в полку, — объявил вдруг Мишель, — тоже один маг-перемещатель. Ловок был, зараза, на спор как-то одной даме под подол мышку перенёс, да и запустил…
Свитские ухмыльнулись, кто-то коротко хохотнул.
— Но не про то речь, господа. Всё б с ним было хорошо, кабы не начал он в картах мухлевать, себе из колоды что нужно подтягивать.
— И что ж вы с ним сделали? — полюбопытствовал Игорь Петрович.
— Что, что… Что положено. Сперва канделябром, потом суд чести. В отставку спешно вышел, по состоянию здоровья. Здоровья у него, скажу я вам, господа, и впрямь поубавилось, так что и врать почти не пришлось.
— Ну, я и с колодами не умею, — вздохнул Феодор. — Вот только с такими вот…
— Посмеялись, господа-товарищи, и довольно, — оборвал свитских старый маг. — Докладывайте, Мишель.
Тот сощурился, словно глядя куда-то вдаль, сквозь белёные стены классной комнаты.
— Три сосны… развилка… валун… пулемётное гнездо… дзот… А, дьявол, карандаш дайте, черти!
Феодор Кириллович всунул ему в пальцы красно-синий карандаш, заточенный с двух концов.
Даже не бросив взгляда на расстеленную карту, Мишель принялся вслепую, лихорадочно наносить значок за значком. Смотрел он по-прежнему куда-то вдаль.
— Ну, сильна баба-то оказалась, — вполголоса бросил усач Севастиан. — Эк заслала-то!.. Мои-то все перехватывались…
— Да и у Мишеля сколько маяков сожгли, пока те, что есть, забросить удалось, — кивнул Феодор.
— Она там не только наживку пустила, — вполголоса заметил молчаливый Игорь Петрович. — Остальное, неинтегрируемое.
Старый маг только остро взглянул на него и резко, отрывисто кивнул.
— Именно. Она вошла в транс, достаточно глубокий, чтобы ничего не помнить. И это, господа, нам на руку.
Гвардеец Михаил Станиславович меж тем лихорадочно испещрял карту многочисленными значками, ловко переворачивая карандаш, так что синие росчерки мешались с красными. Глядел он по-прежнему куда-то сквозь стену абсолютно пустыми, ничего не выражающими глазами, рот приоткрылся, на висках проступил пот.
— Эк крутит Мишеля-то, — покачал головой усач Севастиан.
— Его-то крутит, а вот что мы будем делать со всей этой прелестью? — кивнул на карту Семён Константинович. — Понятно, почему германцы отсюда войска снимают. Настоящие мастера оборону ставили.
— Кто-то из птенцов гнезда Эрлихова, — проскрипел Иннокентий Януарьевич, тоже не отрывавший взгляда от пляшущего по бумаге карандаша. — Смотрите, как всё продумано. Каскад. Каскад с плавающим фокусом, с возможностью экспоненциального усиления… Это повесомее «Лейбштандарта «Адольф Гитлер» будет.
— И товарищ Константинов хочет здесь малой кровью прорваться? — покачал головой бородатый Феодор.
— Именно здесь и можно, любезный, — с холодком бросил старый маг, не глядя на казака. — Нас они тут не ждут. Подкрепления все шли на Букрин, здесь ни танков, ни авиации. Ну, а ваш покорный слуга, хе-хе, известный мясник и палач, хо-хо, занимается, как известно, выкорчёвыванием крамолы, а никак не боевыми операциями, и нашим визави за Днепром это отлично известно.
При словах о «выкорчёвывании крамолы» четверо свитских как-то неуютно переглянулись, за исключением Мишеля, по-прежнему рисовавшего свои значки и дошедшего уже почти до самого края карты.
— Ваше высокопревосходительство… — негромко и словно б в смущении проговорил Игорь Петрович, разводя руками.
— А что ж тут такого? — старый маг вскинул кустистые брови. — Крамолу — корчуем! Врагов первого в мире, хе-хе, государства рабочих и крестьян — разоблачаем! Не без вашей помощи, мой дорогой, не без вашей помощи.
Игорь Петрович только вздохнул и отвернулся.
— Всё для пользы дела, господа, — строго, но и не без гордости объявил Иннокентий Януарьевич. — Нравятся мне этим большевики, решительный народ. Уж делать так делают. А вот, помнится, в семнадцатом господин Керенский, доброго ему здоровьичка, болезному, миндальничал, тянул, тянул, тянул… ни на что сподобиться так и не смог. Как сейчас помню, прихожу к нему с бумагами, дескать, господин председатель правительства, большевика Ульянова арестовать необходимо немедленно! А тот знай себе только: «Ну да, ну да, ищите, но смотрите, без эксцессов, популярность социал-демократов в рабочих кварталах…» — Он махнул рукой. — Нет, господа, сейчас такого допустить нельзя, и мы, — он сделал ударение на «мы», — мы этого не допустим. О, Мишель! Вы никак закончили, неутомимый вы наш?
Гвардеец тяжело дышал, опираясь о стол обеими руками и низко уронив голову. На неутомимого он сейчас никак не походил.
— Т-так точ-чно, ваше высокопревосходительство. — Гвардейская выучка тем не менее взяла верх. — Закончил. Маяки все. Но и сильна ж эта баба, будь я неладен! Дикая магия, точно. Водяница, ундина, русалка, мавка — как хотите, так и зовите.
— Ундина, значит, — многозначительно хмыкнул Иннокентий Януарьевич. — Дикая магия, значит? Вот и отлично. Она-то нам и сгодится. Будет Георгий Кон… то есть товарищ Константинов, — он ухмыльнулся, — премного доволен.
Свитские безмолвствовали, только бородатый Феодор протянул молча Мишелю плоскую фляжку. Тот благодарно кивнул, сделал добрый глоток, крякнул.
— Казачий полк всегда знает, где лучшей выпивкой разжиться. Это вам не наркомовские сто грамм.
— Какой там казачий… — начал было бородач, но гвардеец только рукой махнул.
— Не притворяйся, Федя, «красным командиром», плохо у тебя это выходит, друг мой.
— Разговорчики, — недовольно свёл брови Иннокентий Януарьевич, и разговорчики действительно мигом стихли. — Бабу эту и пустим.
— Её? — с оттенком беспомощности переспросил Феодор. — Ваше высокопревосходительство… Иннокентий Януарьевич… Она ж женщина как-никак…
— Она большевичка, — фыркнул Мишель. — Ей сам бог велел. За родину, за партию, за товарища Сталина…
— Всё лютуешь, Миша, — покачал головой казак. — Всё Крым забыть не можешь?
— Чего я уж им забыть не могу, Федя, это дело мое, приватное, — отрезал гвардеец. — Но с Иннокентием Януарьевичем согласен. Баба эта пострашнее «ангелов» выйдет, коль вразнос пустить.
— Вразнос… — казак вздохнул, покачал головой. Остальные свитские тоже угрюмо понурились.
— Эх, воспитание дореволюционное, — криво ухмыльнулся Мишель. — С волками жить — по-волчьи выть, господа. Мы в Россию большевистскую вернулись? Вернулись. В Красной Армии нерушимые ряды вступили? Вступили. Полковничьи погоны носим, пайки особые получаем? Квартиры старые в Москве да Петрограде вернули, бронь от уплотнений выхлопотали? Вернули, выхлопотали. Ну так отрабатывать пора. По-ихнему, по-большевистски. Без сомнений и колебаний. Надо на смерть человека послать — пошлём. Надо батальон, полк, дивизию — тоже пошлём. Мы-то тогда мямлили, колебались, ни туда ни сюда, а они свою линию гнули — вот и победили. Вот и носим теперь, господа-товарищи, погоны без вензелей.
— Так погоны-то почти такие же, Мишель, — не выдержал молчаливый усач Севастиан. — Разве что звёздочки побольше. Да и остальное… Школы, как встарь, форма та же, грамматика с арифметикой те же самые. Словесность… ну, да, иная. Раньше пели «так за царя, за Русь, за нашу веру», а теперь — «так за Совет Народных Комиссаров». А музыка та же, да и слова не шибко поменяли! Строчку одну всего!
Гвардеец только отмахнулся.
— Вы, господа, моё мнение знаете. Сейчас большевики нужны, чтобы Россия не исчезла. Кость сломанную в жёсткий гипс заключают, который подчас и железными винтами скреплять приходится. Но не ждите, чтобы я и гипс, и винты полюбил бы нежной любовью.
— Побеседовали, уважаемые? — сварливо осведомился Иннокентий Януарьевич, резко оборвав все и всяческие разговоры. — Тогда, господа, слушайте мою команду. Оборону прорывать будем здесь. Я об этом товарищу Константинову отпишу немедленно. Время — завтрашняя ночь. За день, господа, заклинательницу эту доведите мне до кондиции. Чтоб ни сомнений, ни колебаний. Как вы это сделаете — на месте разберётесь, по мелочам вам указывать не стану. А я пока ещё одного человечка в пару к ней поищу. Бабёнка эта хороша, спору нет, но есть у меня одна мыслишка, так, пустячок некий, как эффект получить ещё больше, чем даже Мишель рассчитывает. Потому что вразнос-то она вразнос, да у немца тут всякого богатства припасено. Так что… На всякий случай… сами знаете — с товарищем Константиновым шутки плохи. Защита у него стоит такая, что пальцами уже не прищёлкнешь, как с моим Илюшенькой. Спецы ставили, — губы его брезгливо скривились. — И я до них пока что не добрался, господа, да-с, не добрался, поэтому соблюдаем осторожность. Ну-с, а теперь за дело. Мишель, Сева, Феодор, Игорь — вы с бабёнкой разбирайтесь, а вы, Семён, со мной пойдёте.
Старший сержант Сергей Петров считался родившимся в рубашке. Школу он закончил как раз перед двадцать вторым июня, двадцать четвертого уже стоял в бесконечной очереди добровольцев перед военкоматом, а в августе уже воевал.
И всякий раз выпутывался из, казалось бы, совершенно безнадёжных ситуаций.
Его дивизия угодила в котёл под Киевом и почти вся там осталась — Серёга вывел свой взвод после того, как погиб их лейтенант, оказавшийся единственной потерей.
Новую часть перебросили на Западный фронт, как раз к немецкому наступлению на Москву; новый котёл, на сей раз — вяземский, и вновь Серёге везёт. Вокруг него, ефрейтора, сбивается кучка отчаянных и злых, ночью штыками и гранатами прокладывает себе дорогу через немецкий заслон и вновь выходит к своим, притащив два трофейных пулемёта.
Серёгу отправляют на курсы младших лейтенантов, куда он отчаянно не хочет — как же так, Родину защищать надо, а тут за парту! Но приказ есть приказ, ничего не поделаешь; эшелон, однако, попадает под налёт, бомбы ложатся рядом, никто не погиб, но паровоз разнесло. Документы к тому же очень удачно потерялись, и, пока суд да дело, немцы опять в наступление попёрли, так что сержант Петров дерётся с ними уже в излучине Дона. И снова окружение, прорыв, отход, приказ 227, «ни шагу назад!», и Сергей с остатками роты отражает отчаянный натиск фрицев уже в самом Сталинграде. Дом накрывает тяжёлая артиллерия, под обломками остаются почти все его товарищи, а Серёга ухитряется выползти.
Вот тогда-то его и приметил сам товарищ Верховенский. Генерал-лейтенант в ту пору, член Военного совета Сталинградского фронта. Приметил — и взял в свою охрану. Правда, не в самую ближнюю, которой командовал старлей Илья Загиблый, носившую малиновые околыши. Нет, во второй взвод — армейских автоматчиков. Как уж товарищ генерал-лейтенант это себе устроил, по каким штатам всё это проходило — Серёга уразуметь не мог. Да и не его ума это было дело.
Служба, впрочем, оказалась хоть и сытая, но скучная. Нет, товарищ член Верховного совета по тылам не отсиживался, лазил по-над передовой, но вот стрелять было уже не в кого.
По счастью, и арестовывать никого не приходилось — этим занимались молодцы Загиблого. Между двумя взводами, особистов и армейцев, приязни особой не имелось, хорошо ещё, что до мордобоя не доходило.
Честно говоря, больше всё это походило на прислугу. Денщиков Серёга презирал — он, сын трудового народа, комсомолец, он боец, не из худших, и «За боевые заслуги» есть, и «За отвагу» в сорок втором так просто не вручали, а состоит при пожилом генерал-лейтенанте (сейчас уже генерал-полковнике), который, болтали, контре всякой служил, чуть ли не самим министрам-капиталистам во главе с Керенским, тем самым, что в женском салопе от Красной Гвардии в Октябре удирал.
Не раз и не два подавал Серёга рапорты, прося направить его в боевую часть, да только оставались они все без ответа. Вернее, с одним-единственным ответом — «Отказать».
Так вот и шла служба — не служба, а насмешка одна. Друзья-приятели всё воюют, кровь проливают за Родину, а он, словно квартирмейстерская команда, всё с хозяйственными поручениями бегает. Из автомата уже и забыл когда последний раз стрелял.
Хотя да, не поспоришь — заботился товарищ генерал о своих людях по первому разряду. Чтобы какое довольствие задержали, не выдали или выдали не первого сорта — ни в жисть.
Но всё равно — скучно. Недостойно. Пусть тому радуются Загиблый и его мордовороты, что скоро в двери проходить не смогут, такие хари наели. Он, Серёга Петров, тверич, боец Красной Армии, на фронте воевать должен, а не сапоги ваксить по два раза на дню.
И сейчас сидел он с ещё двумя бойцами своего отделения, как было приказано, не спуская глаз с «гражданочки», которую товарищ генерал-полковник препоручил их заботам.
Гражданочка та, ясное дело, была не простая. Магичка, заклинательница, а может, ворожея. Когда сам служишь у могущественного мага, волей-неволей насобачишься в этих делах, хоть немного, а всё-таки. Порой Серёгу завидки брали, что у него самого — никаких способностей, но тут уж ничего не поделаешь, у кого есть — у тех есть. Да и то сказать, как на тех же магов-некромантов посмотришь, что с погибшими да похороненными (ну, или непохороненными) дело имеют, так и убежать захочешь от всей этой магии, глаза закрыв и уши зажав.
Заклинательница только на первый взгляд казалась жуткой, уродливой старухой, какой Серёга её увидал на днепровском берегу. Привезли её откуда-то люди Загиблого, и выглядела женщина тогда совершенно безумной. Потом, правда, несколько оклемалась, и товарищ генерал-полковник даже добился, чтобы она что-то там на берегу Днепра учудила. Что именно — Серёга не знал, правда, пока она там волшебничала, его по спине словно ледяным гребнем проводили. Ох, не к добру всё это выходило, не к добру.
Теперь же, исполняя приказ, он исправно поил «гражданочку» горячим чаем, не забывая подсыпать в стакан по три ложки сахару. Сахару у них было, как говорится, хоть задницей ешь. И пиленого, и песку. На зависть многим другим.
Сейчас, придя в себя и завернувшись в одеяло, заклинательница оказалась отнюдь не косматой ведьмой, а, напротив, молодой девчонкой, моложе самого Серёги, только вот все волосы были как снег. Со щёк сошли морщины, исчезла желтизна, и вот вам, пожалуйста, — дивчина гарна, хоть сейчас приодень да на танцы.
— Всё-всё, не могу больше, — наконец взмолилась она, отодвигая очередной стакан. — Сейчас лопну, товарищ боец.
— Тащ генерал сказали, мол, должна пить чай горячий да сладкий! — придвинул стакан обратно к ней один из Серёгиных бойцов, Василь Годына, немолодой уже пулемётчик. — Вот и пей.
— Да я уже столько выпила… Лучше б поесть дали, коль такие заботливые.
— Василь!
— Есть, тащ старший сержант! — Василь, не мешкая, вытащил палку копчёной колбасы, щедро нарезал, пододвинул вместе с белым хлебом. — Рубай, гражданочка.
У той расширились глаза — оно и понятно, как выглядят белый хлеб с копчёной колбасой, простой народ здесь, где ещё совсем недавно фрицы стояли, давно забыл.
— Ешь-ешь, — отечески приговаривал Василь, видя, как девушка за обе щёки уплетает бутерброд. — Бери ещё, не стесняйся. У нас этого добра хватает.
— А кто ж вы такие? — с набитым ртом спросила она. — Люди с голоду пухнут, а у вас — колбаска!
— Нам положено, — с важностью заявил Василь. — Потому как у нас задания особые, секретные.
— А, ну если секретные… — протянула она. И потянулась за добавкой.
— Смир-рна! — гаркнули в этот момент за дверью, и Серёга едва успел вскочить, когда в бывший класс вошли четверо полковников, что всегда держались вместе с товарищем Верховенским, не то его порученцы, не то ещё что-то.
— Вольно, — бросил самый высокий из них, Михаил Тульев. Его Серёга не любил — полковник вечно смотрел на него так, словно и не видел. Глядел сквозь. Не существовал для него Серёга Петров, вот ведь какая история. — Все свободны. Прошу покинуть помещение, сержант, и обеспечить охрану — с той стороны. Всё ясно? Исполняйте.
Делать нечего, с полковниками не поспоришь. Серёга, Василь и ещё один боец торопливо откозыряли и отправились «обеспечивать охрану с той стороны», то есть, попросту говоря, вымелись вон.
Последний из полковников, бородатый Фёдор Кириллович Белых, проводил Серёгу подозрительно-пристальным взглядом, нахмурив брови. Впрочем, никаких грехов за собой старший сержант не числил, а все пятеро офицеров, состоявших при члене Военного совета, в дела его охраны не вмешивались и никаких приказов никогда не отдавали.
— Че эт они с ней делать-то собрались? — поинтересовался Василь, когда дверь за ними закрылась. — А, тащ сержант?
Серёга пожал плечами. Отчего-то в груди стало стеснённо, холодно и нехорошо. Чуйка заиграла, как он сам это называл. А ещё ему отчего-то захотелось оказаться как можно дальше от этой классной комнаты. На передовой, пусть даже и под фрицевской атакой.
Что-то очень нехорошее должно было там случиться. Но Василю об этом знать, конечно же, не стоило.
Да и ему, Серёге Петрову, тоже.
— Ну-с, голубушка, — Мишель глядел на заклинательницу, что вся подобралась и сжалась, плотнее закутываясь в одеяло. — Могу сказать, очень вы нам помогли. Красной Армии помогли то есть.
Девушка нервно дёрнула плечом. Соседство с четырьмя немолодыми полковниками её явно пугало.
— Как могла… Как умела…
— Да, милая, — ласково сказал Феодор Кириллович. — А как именно сумели-то? «Течь тебе кровью» — это откуда?
— Да ниоткуда, — нехотя выдавила заклинательница, опуская глаза. — Само пришло. Оно у меня такое… дикое…
— Дикое, понимаю, — согласился казак. — А скажите, сударушка…
— Я не сударушка, — нахохлилась девушка. — Меня Коригиной звать.
— Очень хорошо, а меня — Белых, — снова кивнул Феодор. — А звать-то вас как, товарищ Коригина?
— Венера, — отвернувшись, буркнула та.
— Красивое имя какое.
— Старорежимное!
— Какое ж оно «старорежимное»? Венера — римская богиня любви и красоты, она при всех «режимах», голубушка, таковой и пребудет. И при князьях, и при императорах, и при генеральных секретарях.
— Да и неужто какой-нибудь Даздрапермой лучше было бы? — искренне удивился Мишель.
— Да уж всё лучше, чем Венерой! Меня в школе «венькой» дразнили. А кто такие «веньки», вы знаете, товарищ полковник?
— Не знаю, — покачал головой Мишель.
— Венерические — вот кто! Сифилитики! — сжала она кулачки от ярости.
— Так это дураки всякие необразованные болтают. Тебе-то зачем на них внимание обращать, Венера?
— Коригиной зовите лучше, товарищ полковник. Задание-то я как, выполнила?
— Выполнила преотлично, — кивнул Феодор Кириллович. — Только нам вот теперь знать нужно, как именно ты это сделала?
— Именно что?
— Заставила всю фашистскую магическую снасть тебе ответить. На твой зов откликнуться.
— Н-не знаю, — опустила голову Венера. — Старалась увидеть их всех. Просто увидеть. И чтобы они все бы сдохли. Чтобы их ветром ли, бурей ли, снегом ли аль дождём в Днепр бы смыло, и чтобы он тогда бы кровью потёк.
— Ага! А как ты это делала, значит, сказать не можешь, товарищ Коригина?
— Не могу, — огорчённо покачала она головой.
— А не против ли ты, — вступил Игорь Петрович, — чтобы мы тебе слегка помогли? Помогли бы понять, как именно ты всё это делаешь? А то нам из штаба армии про тебя бумагу прислали, мол, есть такая в сто двадцать шестой дивизии, самородок, из партизан. Нигде не училась — верно?
— Как это «нигде», товарищ полковник? Я комсомолка, я школу закончила, в ФЗУ начала, а тут немцы пришли…
— И ты, значит, осталась на оккупированной территории?
— Угу, — горестно кивнула она. — Но я не просто так! Я с фрицами не якшалась, не то что некоторые!
— И про это знаем, — пошелестел бумагами из планшета Игорь Петрович. — Была в комсомольском имени Тараса Шевченко городском партизанском отряде. Диверсии, покушения…
— Угу! — гордо вскинула она голову. — А фрицы так ничего и не заподозрили!
— Да, так и не заподозрили, что у них под носом дикий маг орудует… Наверное, на ундин думали. Или на мавок.
— На мавок? — захлопала она глазами. — То ж суеверия поповские! Нет никаких мавок, их царские маги придумали, чтобы трудовой народ в покорности держать! Нет мавок, а есть только эти, как их, флуктуации некротические… Не смейтесь, товарищ полковник, я учусь ещё только! Книги читать начала, про магию то есть!
Полковники выразительно переглянулись.
— Молодец-молодец, придумали мавок царские маги, только ты не волнуйся. В общем, дикая у тебя магия, товарищ Коригина, никаким правилам не подчиняющаяся. Вот и надо нам, сотрудникам спецотдела при штабе фронта, с тобой разобраться. Чтобы решить, как и где ты, товарищ Коригина, лучше всего сможешь Родине помочь.
— А, ну, так если нужно… — Она по-прежнему глядела на них затравленной зверюшкой.
— Будет немного неприятно, — предупредил Феодор Кириллович.
— А… а больно сильно? — вдруг жалобно и совсем по-детски спросила она. — Я просто боли боюсь ужас как. Пока наши не пришли, загадала специально, наговор бабкин взяла, на себя приспособила — коль схватят меня, так чтобы сразу… и всех фрицев бы с собой захватить. Не выдержала б я пыток, знаю, не по-комсомольски так говорить, но не выдержала бы…
— Больно немного будет, — вздохнул казак. — Но ты не бойся, это быстро пройдёт. Ну, чего побелела-то? Ты ж сама говоришь, комсомолка, дескать!
— Т-только с-скорее… А то разревусь…
Мишель зло отвернулся, на скулах у него заиграли желваки.
— Давайте, го… товарищи. Сканируем. Все вместе. На счет три…
Сергей и его двое бойцов аж подскочили, когда из-за закрытой двери вдруг вырвался глухой вой. Не стон даже, не крик, именно вой, словно в нестерпимой муке закинул окровавленную морду к небу дикий лесной зверь.
Довелось ему как-то ещё мальцом в тверской деревне видеть, как забивали обозлённые порезанным скотом мужики попавшуюся наконец в капкан матёрую волчицу, предводительницу стаи. Забивали, посадив на привязь, тяжёлыми дубинами.
И сейчас точно такая же волчица, только чуть моложе, не успевшая оставить потомство, погибала той же лютой смертью.
Не помня себя, Серёга рванулся к дверям — и тут на плечо его легла тяжеленная рука, словно из сплошного камня.
Его аж к полу пригнуло.
Товарищ член Военного совета, генерал-полковник Верховенский стоял, положив Серёге на плечо руку, и пристально, очень пристально глядел ему в глаза. Да так глядел, что у старшего сержанта подкосились ноги.
Ноги подкосились, и даже уставного «Здравия желаю!» он из себя выдавить не смог.
— Вот ты-то, голубчик, — проговорил товарищ генерал-полковник, — ты-то мне и нужен. Пойдём-ка.
Они сидели впятером в пустом классе, слабо освещённом трепетным огоньком керосинки, под глядевшими из сумрака портретами Гоголя и Толстого — и говорили, говорили, говорили.
Четверо уже немолодых, огрузневших (ну, кроме Мишеля) полковников и молоденькая «гражданочка», она же товарищ Коригина, очень не любившая собственное имя Венера.
На щеках у неё остались размазанные следы крови — кровь хлынула, когда сканирующее заклятие вошло в полную силу и стало разматывать, распутывать по ниточке весь причудливый ковёр способностей заклинательницы, тщась понять механизмы и причины её «дикой магии».
Она кричала, о, да, как она кричала! И Мишель с Феодором наваливались на неё, прижимая к столу, потому что билась товарищ Коригина с такой силой, что от стула вмиг остались одни щепки, а пошедшая вразнос «дикая магия» грозила обратить в такую же щепу и всю школу.
Потом Венера сидела, опустив голову, а бородатый Феодор Кириллович прикладывал ей лёд к переносице, уговаривая «сударушку» «не держать на них сердца». Товарищ Коригина слабо икала и на старорежимную «сударушку» уже не вскидывалась.
— А говорили — немного совсем больно будет… — бубнила она себе под нос, водя окровавленным пальцем по столешнице.
— Ну, прости, прости уж нас, сударушка, — приговаривал Феодор. — Никак без этого нельзя, нельзя никак. Дикая в тебе магия, понимаешь? Волю ей дай — и Днепр на самом деле кровью потечёт. Только не германской, а нашей.
— А что ж доселе не потёк? — резонно заметила Венера. — Сколько я фрицев приквасила-защурила, пока они тут у нас два года изгалялись, — и ничего!
— Верно, сударушка. А вот не замечала ли ты, что слов тебе становится нужно всё меньше, а вот последствия от них — не в пример больше? И что уже и там проявляется, где ты б не хотела? — остро взглянул на неё бородатый казак.
— Ы-ых, — растерялась Венера. — Ну… было немного… Но дак фрицы ж вокруг были, они одни…
— Вот потому-то ты почти этого и не замечала, — с ласковой убедительностью проговорил Феодор. — А теперь дело другое. Ты, товарищ Коригина, уже не просто партизанка Венера…
— Пфффыр!
— Ну, не фыркай, не сердись. Не просто член городского партизанского имени Тараса Шевченко отряда, а боец Рабоче-Крестьянской Красной Армии! Понимай разницу, сударушка.
— Ну, так теперь-то всё? — с надеждой спросила она. — Всё вы узнали, товарищи полковники?
— Узнали всё, — кивнул усатый Севастиан Николаевич. На Венеру он глядел сурово, безо всякого выражения. — Теперь вот будем тебя к твоему заданию готовить.
— К заданию? — разом приободрилась товарищ Коригина. — Какому?
— Ответственному, товарищ боец, — отрезал Севастиан. — За линией фронта, в тылу врага.
— В тылу врага-а? — глаза её расширились. — Я готова! Хоть сейчас! Что делать надо?
Трое офицеров почему-то разом повернулись к молчавшему Мишелю.
— Ты, товарищ боец, уже показала нам почти всю систему гер… то есть фашистской обороны на правом берегу, — кашлянув, начал гвардеец каким-то неестественным, скованным голосом. — Надо теперь её на ноль умножить. Понимаешь?
— В разведку то есть? — понимающе кивнула товарищ боец. — Это можно. Я ж тут все берега излазила, и правый, и левый.
— В разведку, ага, — кивнул Мишель. — Только это опасно очень. Не вернуться…
— Пхы! Да кто ж того не знает, что опасно! — снова фыркнула Венера. — Вы, товарищ полковник, меня не пугайте. Война, фрицев гнать надо! А я тут все тропки знаю, как уже сказала. Не волнуйтесь, товарищ полковник, сделаю всё и в лучшем виде. Они ничего и не заметят.
И четверо полковников переглянулись снова.
Севастиан Николаевич опустил глаза и забарабанил по столу пальцами. Игорь Петрович плотно сжал губы и откинулся на спинку жёсткого школьного стула, скрестив на груди руки, словно от чего-то отстраняясь и отгораживаясь. Феодор Кириллович горестно потупился, вцепившись всей пятернёй в густую бороду.
И только Мишель смотрел Венере прямо в глаза, не отводя взгляда.
— Дело в том, товарищ боец, что с этого задания ты не вернёшься.
— Не вернусь?! — захорохорилась было товарищ боец, но Мишель вскинул руку, резанул взглядом, и она осеклась.
— Не вернёшься, — ровным голосом продолжал он, — если не исполнишь всё в точности, как мы тебе говорим. Понесёшь с собой дозорное заклинание, очень мощное, очень сложное, оно нашу артиллерию, штурмовики, бомбардировщики на цель наводить станет, когда время придёт. Ошибёшься хоть в малом — от тебя и мокрого места не останется, но не это даже и главное! Много у России-матушки бойцов, даже и таких, как ты, с магическим даром. Не в тебе дело, каждый из нас за Родину жизнь отдаст, не дрогнет — а в тех, кто поляжет, коль ты приказ не выполнишь. Потечёт Днепр кровью, ох, потечёт! Нашей кровью, русской.
— Да неужто я не понимаю, товарищ полковник! — засверкала глазищами Венера. — Я советский человек, комсомолка, партизан! Мокрым местом меня не напугаешь! Надо будет — голову сложим, за Родину падём, смертью храбрых!
Мишель только дёрнул щекой.
— Ну так вот, товарищ боец, времени у нас в обрез. Ночью идти тебе на тот берег.
Наступило молчание.
— У-уже? — совсем по-детски спросила Венера, и Севастиан Николаевич забарабанил по столу с удвоенной энергией.
— Уже, — отрезал Мишель. — Так что за работу, го… товарищи офицеры. Будет больно, товарищ боец. Готовься.
— Ы-ы-ы… Опять?.. Опять больно?
— Не ной! Ты красноармеец или барышня кисейная, дореволюционная?!
— Б-боец…
— Тогда не раскисай! — рыкнул Мишель. — Ну, чего смотрите? — бросил он остальным. — Сказал же уже — за работу!
— Ну-с, товарищ старший сержант Петров. — Генерал-полковник, член Военного совета фронта, обходил замершего Серёгу кругами, словно манекена, наряженного во что-то невиданное. — Посмотрим на тебя, братец, посмотрим… Что скажете, товарищ полковник?
— Несомненно, товарищ член Военного совета. Подходит. По всем показателям. Вы, как всегда, правы были, когда его приметили…
— Я, дорогой Семён Константинович, всегда прав, — сухо обронил старый маг. — Потребуется слегка пообтесать, подделать кое-что… Ну и нагрузить, нагрузить, само собой.
И он вновь принялся нарезать круги вокруг Серёги.
— Разрешите… — не выдержал тот, однако товарищ генерал-полковник так сверкнул на «братца» глазами, что старший сержант враз прикусил язык.
— Хороший нагруз выйдет. В самый раз. — Сухая старческая рука крепко схватила Серёгу за подбородок, бесцеремонно повернула вправо-влево. — Рот открой, братец. Шире. Ещё шире. Так, теперь дыши глубоко… А теперь не дыши. — костяшки стукнули Серёге по груди. — Да, в самый раз. Вольно, братец. Будешь здесь сидеть, ждать. Вот полковник за тобой, братец, присмотрит, начнёт, э-э-э, подготовку. А я пойду, проверю, как там твоя напарница.
Живот у Серёги сжался. Сжался отвратительно и постыдно. Так скверно ему было только под обстрелами в Сталинграде, когда справа и слева от него гибли один за другим товарищи, а он оставался невредим.
Старый маг ушел; а Серёга с полковником из свиты члена Военного совета остались в бывшей учительской.
Полковника этого Серёга, понятно дело, знал достаточно хорошо. Был Семён Константинович Шереметьев спокоен, выдержан, вежлив, но холоден. А больше… больше и ничего. Как, впрочем, и остальные четверо. Ничего не мог сказать про них Серёга — ни плохого, ни хорошего. Словно и не люди, что и выпить могут, и по матушке приложить. Никогда и ничего. Всяких полковников доводилось встречать Серёге Петрову за два с лишним года войны, а вот таких — нет.
— Разрешите обратиться, тащ полковник! — не выдержал он.
— Обращайтесь, старший сержант, — ох, до чего ж нехорошо глядел этот полковник на Серёгу! Словно он — не он, а червяк какой-то, которого надо на крючок насадить да в омут закинуть.
— На задание надо будет идти?
— Верно, — кивнул полковник. Подошёл вплотную к Серёге, разминая пальцы, словно намеревался двинуть ему в челюсть, так, что сержант аж попятился слегка.
— Не бойся, братец, — сухо сказал Шереметьев. — Товарищ генерал-полковник велел тебя подготовить… А остальное он сам тебе скажет. Задание тебе будет, да. Ты ведь, помнится, всё просил тебя в действующее подразделение отправить, на передовую? Ну, так вот, могу тебя поздравить, братец, отправишься. И даже ещё дальше. Стой смирно, не вертись. Чего дёргаешься?
— Щекотно, товарищ полковник, ой, виноват, ха-ха, щекотно!
— Где? В животе небось?
— Так точно, тащ полковник!
— Так и должно быть, везунчик. — Шереметьев хмыкнул и, подобно генерал-полковнику, принялся ходить кругом Серёги, ну точно как кот учёный по златой цепи.
Ходил он долго, так, что Серёга, хоть и была команда «вольно», начал незаметно переминаться с ноги на ногу. Щекотка кончилась, но зато живот сжался так, словно Серёге вот-вот предстояло оказаться под судом военного трибунала.
— Что, боишься? — буркнул полковник, не прекращая своих манипуляций, от которых старшего сержанта бросало то в жар, то в холод, то начинало колоть в боках, то стискивало виски, словно струбциной.
— Так точно, тащ полковник, — признался Серёга. — Что-то… нехорошо мне. Стыдно, знаю.
— Не стыдись, — всё так же ворчливо отозвался тот, не глядя Петрову в глаза. — Дело сложное, задание не из простых, так что я сейчас всё делаю, чтобы… чтобы ты приказ успешно выполнил.
— Приложу все силы, товарищ полковник! — счёл за лучшее гаркнуть Серёга. Оно и в самом деле — посылают на боевое задание… Разве не этого он добивался, когда слал по команде рапорт за рапортом? Ведь не в тыловики ж просился, не в обозники, не в инвалидную команду — на передовую, потому как сколько ж можно ему, старшему сержанту с настоящими боевыми наградами, в халдеях состоять?
Шереметьев молча кивнул. Взгляд его оставался непроницаем.
— Ну, вот и всё, братец. Теперь идём, товарищ генерал-полковник вам с напарницей задание разъяснит.
В том же самом месте, где бросила самое первое «течь тебе кровью!» заклинательница, вновь собрались почти те же самые люди. Вновь угасал закат за Днепром, вновь тянулись от прибрежных круч длинные тени.
Только теперь в бесформенном ватнике без погон был и сам товарищ член Военного совета фронта. Охрана вновь осталась далеко позади, на просёлке.
Товарищ Верховенский отозвал Серёгу Петрова в сторону.
— М-м-м… Вот что, братец. — Он задумчиво пожевал губами. — Задача тебе, не сомневаюсь, ясна?
— Так точно, товарищ член Военного совета!
— Вот именно, — генерал-полковник дослушал формальное до конца. — Но тут такое дело… деликатное. Напарница-то твоя, сержант, она… проживала на временно оккупированной территории. Утверждает, что партизанка, но ты-то парень боевой, всякого повидал, сам знаешь, кто у нас зачастую в партизаны записывается…
— Товарищ генерал-полковник, да как же так? — растерялся Серёга. — Мне с нею в тыл врага идти, а она, получается…
— Пока ещё ничего не получается, братец, — строго сказал маг. — Доказательств у нас нет. Но бдительность должна быть на высоте, всегда! Ну, чего спросить хочешь?
— Виноват, товарищ генерал… Но как же вы ей тогда задание такое доверяете?
— А думаешь, братец, у нас потерь среди магов нету? Есть, и ещё какие. Вот и приходится использовать тех, кто под рукой. Так что смотри, братец, смотри в оба! И при малейшем подозрении — применяй оружие на поражение.
— А… а как же задание?
— Задание заданием. Если напарница твоя — честный советский человек, преданный нашей Родине и делу Ленина — Сталина, ей ничего не грозит. Ну, кроме фашистской пули. А вот если она — двурушница, если задумает к фашисту переметнуться, то невыполненное задание — ничто по сравнению с тем ущербом, что она нам нанести может. Поэтому, старший сержант, надеюсь на тебя. Надеюсь, что не зря тебе и «За отвагу» вручали, и «За боевые заслуги».
— Никак нет, товарищ генерал, не зря! Буду глядеть в оба!
— Вот-вот, братец. Гляди в оба. А пока что давай-ка в лодку. — Старый маг похлопал Серёгу по плечу и отошёл — к той группке, что окружала заклинательницу.
Делать нечего, старший сержант зашагал к узкой и утлой лодочке, что пряталась под низким берегом. Забрался в неё, поплевал на ладони, взялся за весла — мол, всё готово.
— Ну что, товарищ боец, готова к выполнению задания Родины?
— Так точно, товарищ генерал!
— Храбришься? Это правильно. Задание у тебя наиважнейшее. Нельзя, чтобы оно подверглось бы влиянию каких-нибудь случайностей.
— Каких же, товарищ генерал?
— Время сейчас, товарищ боец, сама знаешь какое. Фашисты отчаянно за Днепр цепляются, думают, нам их с этих круч никогда не скинуть. Бахвалятся, мол, не прорвать большевикам нашу оборону. А оборона и впрямь знатная. У Букрина наши бьются, бьются героически, да пока никакого успеха.
— Ой…
— Вот потому-то твоё задание, боец Коригина, так важно. И нельзя, как уже сказал, чтобы из-за чьей-то халатности, безалаберности, разгильдяйства или шапкозакидательства оно бы оказалось сорвано. Поэтому, товарищ боец, смотри в оба за старшим сержантом. Он парень неплохой, боевой и бывалый, но ветер в голове. Вообразил себя везунчиком, мол, я во всех щёлоках мытый, огонь, воду и медные трубы прошёл, у других головы давно в кустах, а у меня, эвон, грудь в крестах. Всё понятно, товарищ Коригина?
— Да-а…
— Вот и отлично. Дело делай как приказано, но ежели хоть заподозришь, что сержант может своим безрассудством поставить задание под угрозу — действуй немедленно. Ты знаешь, товарищ боец, наши с тобой жизни — это ничто. Знаешь ведь?
— Знаю, — замирая, выдохнула она.
— Вот и отлично, — сухо кивнул генерал-полковник. — Давай, твой напарник тебя уже в лодке ждёт. Ну, удачи тебе, боец.
— С-спасибо, товарищ генерал…
Чуден Днепр при тихой погоде. Чуден утром, чуден днем, и вечером, и ночью. Чуден, даже когда берега его исполосованы, словно ударами кнута, бесконечными линиями траншей, всюду уродливые оспины снарядных воронок, паутины колючей проволоки, дремлющая смерть минных полей, где ждущие своего часа гибельные сюрпризы снаряжены, кроме обычной взрывчатки и осколков, еще и магическими «подарками».
Чуден он был и тем предночным часом. Серёга грёб, стараясь как можно меньше плескать вёслами. Старался, хотя заклинательница и уверила его, что она-де фрицам глаза отвела, уши заложила, никто их не увидит и не услышит.
«Подозрительно, — думал Серёга. — С чего это вдруг такая непроницаемость, словно шапка-невидимка?» Он, слава богу, не вчера родился, недаром столько отслужил в ближней охране очень сильного мага. Кабы всё было б так просто, так зачем тогда их разведка? Накрывай колпаком своим целый десантный батальон да сапёров-понтонёров, танкистов-артиллеристов с боевыми магами, и вся недолга!
Уж нет ли тут и впрямь какой измены? Товарищ генерал-полковник, член Военного совета фронта, так просто словами бросаться не станет. И уж раз сказал он ему, старшему сержанту Петрову, такое — значит, имел веские основания.
Серёга наваливался на вёсла, стараясь не очень пялиться на заклинательницу.
Они плыли уже в глубоких сумерках, лица её под низким капюшоном было не разглядеть, но Серёга готов был дать честное комсомольское, что сидит напротив него сейчас не молодая девчонка, а древняя старуха. Сидит, перебирает какие-то узелки костистыми высохшими пальцами, шепчет что-то, бормочет, и тьма вокруг их лодчонки словно бы делается ещё гуще и непрогляднее.
Плещет о борта днепровская волна, сносит лодку сильным течением, а вокруг — мёртвая тишина. Ни наши не стреляют, ни фрицы. И не только не стреляют, они и ракет осветительных не вешают, хотя раньше что ни вечер — «люстры» в небе одна за другой, не переставая.
Уж не ждут ли их и в самом деле на том берегу? Уж не приготовили ли им фрицы тёплую встречу?
— Какая изоляция, господа, какая потрясающая изоляция! Нам бы под Орлом осенью девятнадцатого такую, нипочём бы не отступили, в капусту покрошили бы краснозадых…
— Мишель! Не забывайтесь, — строго бросил Иннокентий Януарьевич. — Уж вспомнили б тогда Восточную Пруссию, Танненберг, Вторую армию…
— Самсоновская катастрофа, ваше высокопревосходительство, была катастрофой только одной армии. За нами целый фронт стоял. А вот в девятнадцатом, как ударили по нам, так плечо подставить уже и некому было. Покатились на юга… сперва к Новороссийску, потом в Крым, а потом из Крыма. Не помешало б нам и там такое прикрытие, как есть не помешало бы…
Шестеро людей застыли в приречных зарослях. Не горит костёр, сняты часы, кольца, погоны, выложены из карманов портсигары и перочинные ножи. Даже вместо ремней и портупей, смешно сказать, брезентуха какая-то без пряжек.
— Можете показать их нам, Мишель? Или демаскируем?
— Так точно, ваше высокопревосходительство, показать можно, маскировку не нарушим. — Гвардеец что-то прошептал, проделал несколько неразличимых жестов, и прямо под ногами старого мага и его свиты засветилось что-то вроде небольшого оконца.
Иннокентий Януарьевич коротко кивнул.
— Давайте пояснения, Мишель. Поводок — это ведь ваша затея.
— Моя. — Могло показаться, что гвардеец ответил с секундным колебанием и не столь твёрдо. — Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. Они сейчас должны подняться на левый берег, прямо по гребню высоты. Там у германцев передовой рубеж. Они должны пройти и оставить гостинец. Если мы всё верно рассчитали — а я не сомневаюсь, что это именно так, — неприятель их не увидит и не услышит. Оттуда урочищем спустятся вниз. На западных склонах там и блиндажи накопаны, и всё прочее. Противотанковая артиллерия, самоходные орудия… Наша пара оставит им ещё два гостинца. Потом самое трудное. Надо пройти почти пять километров через сплошной пояс траншей и минных полей, оставляя малые подарочки, пока не доберутся до Чёртова Лога. Там узел обороны 246-го пехотного полка, там боевая группа Отто Кариуса, 502-й тяжёлый танковый батальон[3]. Их до сих пор не сняли отсюда и не перебросили под Букрин.
— Значит, они нас тоже тут ждут…
— Скорее всего, оставили «пожарную команду» на весь стокилометровый фронт, остальные резервы все под Букрином. Вот там-то ребята наши и положат самый главный гостинец, корзинку с пирожками, и…
— И мы откроем ровную дорогу в Заднепровье, — спокойным голосом закончил генерал-полковник.
— Именно так, ваше высокопревосходительство. Но… для достижения гостинцами полной эффективности…
— Я принял меры, Мишель, — отрезал старый маг.
— Виноват, ваше высокопревосходительство, но… дерзну заметить, неужели они не раскусят столь нехитрую комбинацию? Не поделятся друг с другом, что вы им говорили?
— Мишель, дорогой мой. За кого вы меня принимаете? — холодно усмехнулся Верховенский. — Разумеется, они поделятся. Разумеется, они скажут, что сержанту я велел смотреть за ведьмой, потому что она в оккупации была, а ведьме приказал следить за сержантом, потому что он сорвиголова и может очень даже просто угробить всю операцию! Разумеется, иначе и быть не может!
Свитские переглянулись.
— Фомы неверующие, — снова усмехнулся старый маг. — «Если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в рёбра Его, не поверю», — по памяти процитировал он. — Увидите. Всё узрите сами.
Ночь разворачивалась вокруг них, словно мягкий плащ. Всё утонуло во мраке, и луна, и звёзды, и стояла вокруг такая мёртвая тишина, что Серёга засомневался даже, на этом ли они ещё свете или неведомым образом очутились уже на том? Что, понятное дело, вышло б несколько обидно.
Заклинательница вела его уверенно, словно шагая давно знакомой тропой. Она проскальзывала неприметными разрывами в облетевших, но густых зарослях, обходила ямы, рвы и воронки и вообще, похоже, не слишком в нём нуждалась.
«Нет, не зря боится товарищ генерал, что сбежит к немцам сучка, — решил про себя Серёга. — Иначе-то на кой меня посылать? Эвон, по зарослям как по ровному чешет! Не-ет, наверняка знает товарищ генерал куда как поболее того, что мне сказал! Не хотел, наверное, чтобы глаз у меня замылился. Ну ничего, вы Серёгу Петрова ещё узнаете! Под Киевом не сгинул, под Вязьмой уцелел, в Сталинграде выжил, и здесь вы меня не достанете!»
Так, в тишине и молчании, добрались до вершины холма. Здесь когда-то высились древние дубы — Серёга хорошо помнил карту, — но от них остались только щепки да жалкие огрызки пней.
Здесь начинались немецкие траншеи и окопы. Начиналась колючка. Начинались мины. Начиналась серьёзная работа, однако заклинательница лишь немного замедлила шаг.
Серёга взял ППШ на изготовку, повёл стволом вправо-влево; спутница его внезапно замерла, резко обернулась, в упор воззрившись на него, и сержант, парень далеко не робкого десятка, чуть не выронил оружие.
Что за морок ведьма эта наводит? На Днепре Серёга впервые увидал её сильно немолодой, измождённой, с седыми спутанными патлами, впалыми желтоватыми щеками, покрытыми сетью морщин. А потом — ррраз! — и всё это исчезло, явилась взорам молодая девушка, за которой недурно было б и приударить. Теперь же…
На него глядел череп, обтянутый даже не жёлтой — коричневатой — кожей, как у трупа. Глаза ввалились так глубоко, что, казалось, смотрят откуда-то из середины головы. Губы растянулись, кривые и длинные зубы, тоже неприятно жёлтые, торчали, точно мёртвые деревья на болоте. Руки, потянувшиеся к Серёге, выглядели костяными граблями скелета, настолько были иссушены и худы.
Живой мертвец стоял перед сержантом, и Серёгины пальцы от ужаса сами соскользнули со спускового крючка.
— Идём-с-с-с-с… — Ведьма закончила слово неприятным, низким не то полусвистом, не то полушипением.
Волосы стояли у Серёги дыбом, дыхание пресеклось, и ничего не видел он, кроме лишь освещённого невесть откуда взявшимся светом (Откуда? Как? Тучи на небе, ни звёзд, ни луны!) лица мёртвой колдуньи.
— Идём-шшшш! — с напором повторила она, делая шаг к нему.
«Онемел парубок, и ни руки не мог приподнять, ни сдвинуть ногу. А мёртвая старуха оказалась уже совсем рядом, и глаза её горели таким огнём, что ясно было любому православному, что только недавно вырвалась она из пределов ада, дабы вредить бедному люду», — вспомнились так некстати строчки Гоголя, когда-то так впечатлившие Серёгу на уроке.
Бежать. Нажать на спуск. Стрелять.
Но старухины пальцы, крепкие как сталь, уже впились Серёге в запястье и потащили его вперёд — прямо сквозь то место, где следовало пребывать немецким траншеям, пулемётным гнёздам, минам и боевому охранению.
А вместо всего этого — невесть откуда взявшиеся здесь, на днепровских кручах, старые полусгнившие кресты, покосившиеся, обвитые сухими стеблями. Сквозь облака пробился одинокий лунный луч, коснулся старой церквушки, тоже кособокой, тёмной и жуткой.
— Не-сссс-сссмотрисссс нассссатсссс, — просвистела ведьма, но Серёга, хоть и схваченный за горло ледяным ужасом, таки посмотрел.
Блестел лунный луч на тёмной глади Днепра, скользил по неведомым лесам восточного Заднепровья, и, словно подчиняясь его властному зову, какие-то смутные тени шли и шли через великую реку, какие-то удивительные существа поднимались из непроглядных бучил, из придонных омутов — и тоже шли туда, к ним, на западный берег.
— Не ссссмотри! — яростно прошептала ведьма и сильно рванула Серёгу за руку, да так, что он едва удержался на ногах.
«Ударила зубами в зубы…» — вдруг вспомнил опять Гоголя сержант. Но — сам собой шагнул за ней следом. А ведьма, шипя и что-то шепелявя, запустила костистые пальцы в широченные рукава балахона, что-то извлекла оттуда — порошок, махорка никак? — и широко размахнулась, рассыпая его окрест себя.
— Дальшшшше! — бросила она прямо Серёге в лицо. — Ссссскорее!
Ничего не понимая, безвольно, он потянулся следом за ней.
Пятеро свитских Иннокентия Януарьевича, онемев, глядели на разворачивающееся перед ними зрелище. Сам же старый маг самодовольно усмехался, скрестив руки на груди и явно наслаждаясь растерянностью своих полковников.
— Постойте, как же это так… — пробормотал наконец Мишель. — Кто ж она такая? Мертвяк? Да нет, ерунда, быть такого не может…
— Ну-с, господа бывшие пажи, не выжил ещё из ума ваш старый учитель магии? — с сухеньким смешком поинтересовался его высокопревосходительство.
— Никак нет, — покачал головой Феодор. — Знатно вы нам носы утёрли, Иннокентий Януарьевич, что и говорить…
— И всё-таки я не понимаю… — начал Севастиан. — Она же… нет, не может же она…
— А ведь вы, господа, в самом начале, когда мы всё поняли, что её магия «не интегрируется», сами ведь говорили, дескать, ундина, мавка, — забыли? А кто такие те же ундины, те же мавки? — Иннокентий Януарьевич обвёл свиту пронзительным взглядом. — А, господа?
— Утопленницы? — с неожиданной робостью предположил Мишель.
— Ну, наконец-то, — ехидно бросил генерал-полковник. — Утопленницы. Мёртвые. Нежить, господа. Нежить.
— Но, ваше высокопревосходительство… — взмолился Севастиан Николаевич. — Она же не нежить! Точно! Мы её сканировали, на винтики разбирали, если можно так выразиться!
— Именно! — Иннокентий Януарьевич даже прищёлкнул пальцами от удовольствия. — Она не утопилась. Не самоубилась. Ну же, господа! Все подсказки уже сделал!
— Погибла, не замечая, что погибает, — мрачно сказал Мишель. — И была спасена её собственной магией. Спонтанная денекротизация ещё до того, как остановилось сердце.
— Нет, друг мой, — покачал головой старый маг. — Близко, да, напрашивается, да — но такое вы бы заметили. Нет, господа, случай, бесспорно, очень редкий, но в истории магии описанный.
— Влад Цепеш, — хлопнул себя по лбу Мишель.
— Именно, дорогой. Казус Влада Цепеша, «вампира» в народных сказках. Не мёртвого и не живого, не подозревавшего о себе — сперва, — что он не живёт, как все. Кровопития и всё прочее — уже потом началось. Так и с нашей дорогой Венерой. Вы, любезные, обязаны были догадаться, едва завидев её трансформации в самый первый вечер, на берегу. Из старухи — в девчонку. «Вия» что, все забыли?
— Так это ж сказка, Иннокентий Януарьевич!
— Сказка ложь, да в ней намёк, — рассмеялся старый маг. — Николай Васильевич сам был изрядным чародеем, разбирался. А что сказки писал, так хотелось хоть немного от края той бездны отойти, в которую он по долгу службы должен был всматриваться. Так что наша Венера, да, не подозревает, что с ней… что-то не так. И это замечательно. Отличный запал выйдет.
— Запал?
— Да, Игорь Петрович, запал. Сильный, мощный — вам спасибо, вы четверо отлично с ней поработали — но запал. А вот сам заряд… Думаю, теперь вы понимаете, что у меня предусмотрены варианты на любой исход. Потому и этим двоим сказал друг за другом следить, потому и уверен, что скажут они об этом друг другу…
— А если не скажут?
— Если не скажут, — ухмыльнулся старый маг — ну точь-в-точь Кощей Бессмертный из известного фильма[4], — то всё будет ещё проще. Если в первом случае — так сказать, всё случится сугубо добровольно, то во втором — добровольно-принудительно. Так что мы готовы к любому исходу, господа.
— Да, ваше высокопревосходительство, — с непроницаемым выражением покачал головой Мишель, — поистине к любому.
Иннокентий Януарьевич сощурился, окинул Мишеля пристальным взглядом и лишь пожал плечами.
— Ну-с, господа, а кто скажет, что там сейчас?
— Она его уводит, — негромко сказал Феодор. — Идут смертными тропами. По самому краю. А погосты, церквушки — это все её конструкты. Сама не знает, наверное, как их возводит. Но сила потрясающая, Иннокентий Януарьевич… Жаль будет терять. Её ведь можно вытащить обратно, она ведь не полностью нежить.
— Можно, Феодор Кириллович, — строго сказал старый маг. — Но не вижу необходимости. Что нам надо? Прорвать оборону противника при минимальных наших потерях. Вот этого мы и достигаем. А потери, господа, действительно минимальные. Всего один человек и всего один некроконструкт, и без того мёртвый. Всё прочее я решительно отметаю как совершенно неуместные сантименты, офицера русской армии недостойные.
— Красной Армии, — опять влез Мишель.
— Как бы ни называлась, всё равно — русская, — отрезал его высокопревосходительство. — Боевую задачу, нам товарищем Константиновым поставленную, мы, господа, выполним. Как положено славным выпускникам — и наставнику — славного же Пажеского корпуса.
Ведьма тащила и тащила Серёгу вперёд, так, что он едва успевал перебирать ногами. Додревний погост вокруг, казалось, оживал — качались старые трухлявые кресты, иные валились, иные просто распадались грудой гнилушек. Плеть сухой ветки зацепила Серёгу, он споткнулся — ведьма сердито рванула его вверх.
— Не шшштой! Нельжжжя! И нажжад не шшшмотри!
Он, конечно, всё равно смотрел. Смутное движение, тени, очертания каких-то фигур, частью двуногих, наверное, человеческих, частью — явно звериных; шли они за сержантом и заклинательницей с самого Днепра.
Ведьма уже почти волокла Серёгу. Впихнула внутрь церквушки, швырнула на пол, словно куль с мукой, развернулась, захлопнула дверь, задвинула засов. Тяжело дыша, уставилась на него.
Вокруг должна была бы царить полная тьма, но жуткое лицо ведьмы словно каким-то чудом освещал блеклый призрачный свет — наверное, чтобы страшнее было.
— Ну, не помер, сержант? — Она менялась на глазах. Плоть молодела, стремительно разглаживались морщины, глаза уже не тонули в глубине черепа, и седые космы становились просто длинными прядями, белыми, но молодыми и густыми.
Несколько мгновений — и на него вновь смотрела молодая девушка, да-да, та самая, за которой очень можно и приударить.
— Да чуть не помер, чего уж там, — слабо махнул он рукой. — Предупредила б хотя бы уж, что ли…
— Извини. Я сама не знаю, как оно так выходит.
— Н-ничего. — Серёга храбрился, изо всех сил заставляя голос не дрожать. — Слушай, а что это было? Ну, кладбище, церковь? Откуда? Здесь же немецкая оборона…
— А кто ж его знает. — Она откинула капюшон. Обычная девчонка. И как она могла показаться ему старухой, и уж тем более — мёртвой? — Просто, когда я что-то делаю такое, магическое, всякое-разное появляется. Ты не думай, оно настоящее только для нас с тобой.
— Вот как? — Серёгу, несмотря ни на что, это никак не радовало. Всё равно подозрительная очень эта заклинательница. Что за ерунду она тут устроила? Не-ет, прав был тащ генерал, в оба надо за ней смотреть и не пугаться — мало ли кто как обличье сменить может?
— Долго нам тут задерживаться нельзя. — Она глянула в узкое оконце возле дверей. Серёга прислушался тоже — там нарастал множественный свист, словно целая стая била могучими крыльями.
— Переждать надо, пока они пройдут. Ну, и пролетят.
— Кто пролетит?
— Как это «кто»? Нечистая сила, само собой!
— А-а…
Конечно, когда состоишь в охране такого мага, как товарищ Верховенский, насмотришься всякого, даже и невольно. Но никаких массовых пролётов нечистой силы член Военного совета фронта никогда не устраивал.
— А она немцев сожрать не может, нечисть эта? — с надеждой осведомился Сергей.
Венера помотала головой.
— Не. У фрицев против них защита сильная, годная. Ничего не скажешь, умеют. Я пробовала, пока в отряде была. Ничего не вышло, сама чуть не попалась. Нечисть эта пролетит, в общем, и всё.
— А те, что за нами от Днепра топают?
— О, заметил, сержант? Молодец. Не, те не такие вредные. Я с ними управляться умею. Хуже будет, если они или же те, крылатые, нам на голову Вия вызовут.
— К-какого Вия?
— Того самого. Гоголя читал, темнота?
— Ч-читал… в школе….
— Вот именно, что в школе, а Николай Васильевич один в один всё описал. Сам, наверное, видел. Ну и, конечно, кончил не как Хома Брут.
— Что, «поднимите мне веки» скажет?
— Случалось… — Она вновь выглянула наружу. — Тогда тикать надо, и быстро, церковь эта только от обычной нечисти защитит.
— А от Вия?
— От него только твоя собственная сила сгодится. Так… пролетели, пора дальше двигать. Да не спи, сержант! Мне про тебя товарищ генерал сказали, дескать, ты парень горячий, глаз да глаз за тобой нужен, а тебя, эвон, за руку тащить приходится!
— Ничего не приходится! — горячо запротестовал Серёга, оскорблённый в лучших чувствах. — Думаешь, «За отвагу» и «За боевые заслуги» мне просто так дали, потому что глаза красивые?
— Может, и потому, что красивые, — фыркнула она. — Может, в штабе писарица какая к тебе неровно дышала, вот и включила в списки!
— Тьфу ты! — У Серёги почти уже вырвалось, что, дескать, мне про тебя товарищ генерал говорил, что ты на оккупированной территории была, и вообще, но вовремя прикусил язык. Не иначе разозлить меня хочет, решил он. — Хватит чушь молоть, рядовая Коригина! Сказала, что идти можно, — так давай пойдём. Нам ещё до Чёртова Лога добираться. А то и… — Серёгу понесло; надо ж как-то отдариться за то, что перетрусил, покуда до этой церквушки добирались, будь она неладна, — а то и спросить можно, с чего это ты тут так мешкаешь!
— Ага, тут не помешкаешь! — Она упёрла руки в боки. — Думаешь, так просто тебя провести по-надо всеми минами, и колючками, и окопами, и траншеями! А ты тут чего удумал — скорее! Скорее только фрицам на зуб угодим! Думаешь, у них тут магов мало?
— Ничего я не думаю! Давай, Коригина, пошли, раз эта твоя сила нечистая пролетела! Сама только что сказала, мол, пора, а чего ж теперь мешкаешь?
— Погоди, сержант, забыл, что я про Вия говорила? — Она вновь замерла у окна. — Нечисть мелкая-то пролетела, да, а вот этот… А, вроде ничего. Пошли. Руку давай, горе ты мое! И на кой товарищ генерал тебя на мою голову навязал? Одна я б уже до самого Чёртова Лога добралась и всё, что надо, сделала б.
Серёга только зубами скрипнул.
И дальше шли они не то по сказке, не то по яви. В лунном свете сержант замечал то какие-то обрезки траншей, то одиночные колья с петлями колючки, а то вдруг снова придвигались кресты, могилы, и — готов был поклясться Серёга — мелькала та самая церквушка, которую они только что оставили позади, словно у неё выросли ноги.
Угу, курячьи, словно у избушки Бабы-яги.
Ничто их не остановило. Правда, заклинательница теперь то заставляла его замереть, согнувшись в три погибели, а то и бросившись ничком на землю, то, напротив, волокла за собой, впившись в запястье железной хваткой.
Останавливалась, тяжело дыша, разбрасывала какой-то порошок. Она вновь постарела, правда, в живого мертвеца уже не обращалась. Их никто не остановил, никто не заступил дорогу. И от этого сержанту становилось совсем худо. Он воевал два года, похоронил бог ведает скольких друзей и однополчан, выживал множество раз только, как ему казалось, чудом и знал, что фрицы таких ошибок не допускают. Никакие чары не позволят вот так гулять по немецкой обороне, не замечая вообще ничего, словно её тут и не было.
«Заманивает, ведьма фашистская», — снова подумалось ему. Как есть заманивает.
И всё-таки он то быстрым шагом, то просто бегом следовал за ней. Сила-то в ней немереная, эвон как оборачивалась! Кто знает, простые-то пули её уложат или нет, как того немецкого вервольфа в сталинградских руинах?
Ночь словно сдавила ему горло призрачными пальцами. Он уставал, хотя вообще-то всегда гордился собственной выносливостью. А сейчас сапоги словно наливались свинцом, плечи гнуло к земле.
Сколько часов они уже пробираются так? Луна застыла в зените, словно гвоздями прибитая. Ох, скорее бы. Скорее бы — что угодно.
— Они так и не сцепились, ваше высокопревосходительство.
— И ничего не сказали друг другу.
— Верно, Мишель, верно, Семён, — проскрипел старый маг. — Но, как я уже сказал, я предусмотрел все мыслимые варианты. Деваться им некуда. Ведьма — детонатор. Сержант — заряд. Я таких… везунчиков давно примечаю. С тридцать девятого, с Халхин-Гола. Очень, очень хороший материал.
— Выживальщики. Помнится, был у нас в полку…
— Потом о вашем полку, Мишель. Они и впрямь хороший материал. Латентный потенциал, что помогал им спастись в совершенно, казалось бы, гибельных обстоятельствах, может — при определённых условиях — сделаться, так сказать, воплощённым.
— Переход количества в качество, ха-ха.
— Учили марксизм, учили, вижу, Мишель. Партминимум сдавать собрались?
— Давно уж сдал, ваше высокопревосходительство…
— Поздравляю, мой дорогой. Так вот, господа, вот этот переход нам-то и нужен.
— Радикальное решение, ваше высокопревосходительство.
— Schlager, so schlagen[5], как говаривает наш визави фельдмаршал Манштейн. Предпочитаю не рисковать повторными выстрелами. Ну что, господа, по-прежнему сомневаетесь? По-прежнему «как же можно на верную смерть отправлять»?
Ему никто не ответил.
— До Чёртова Лога им ещё где-то час, — сухо продолжал старый маг. — Конечно, лучше всего им сейчас таки сцепиться. Эффект всё-таки будет несколько более выразительным. Но если нет — ничего страшного. Коридор просто получится чуть-чуть уже. Не принципиально.
Офицеры молчали. В круге бело-лунного света всё шли и шли по грани меж живыми и мёртвыми заклинательница и сержант. Шли по неведомой земле, не по днепровским кручам, среди крестов, среди бесконечного кладбища, точно средоточия всех погостов на свете. Словно от Волги и Дона до Днепра с Днестром все упокоища слились в одно, и все часовенки, церкви и церквушки точно так же сошлись в одной, не удалявшейся и не приближавшейся.
— Заколдованное место, — сквозь зубы уронил Мишель.
— Именно, — довольно кивнул сделавшийся подозрительно словоохотливым Иннокентий Януарьевич. — Заколдованное место. Молодец ваша Венера. Делает, как стежки кладёт. Однако всё идёт даже лучше, чем я рассчитывал. Может, и Вий появится, хотя для нашего дела это не обязательно.
— Вы, ваше высокопревосходительство, и это предусмотрели?
— Конечно, Феодор. За кого вы меня принимаете? И Вия, и вообще всех, кто может тут появиться. Вплоть до самого Влада Цепеша, буде до этого дойдёт.
— А оно может? Виноват, ваше высокопревосходительство…
— Ничего, Мишель, — снисходительно усмехнулся генерал-полковник. — Сегодня можно. Ну, совсем немного осталось.
— Ну вот, сержант, дошли мы, — остановилась заклинательница после нескончаемой, как показалось Серёге, дороги через столь же нескончаемые заросли крестов и могильных оград. — Чёртов Лог.
Серёга, тяжело дыша, рухнул прямо там, где стоял. Ноги подкашивались, в боку жгло. Он словно пробежал километров пятнадцать в полной выкладке, да ещё таща под конец на плечах кого-то из слабосильных.
А заклинательница-то, эвон, даже не запыхалась.
— Теперь давай, что тебе генерал-то делать велел? — продолжала она, уперев руки в боки и глядя на него с явной насмешкой.
Серёга кое-как приподнялся. Бок болел нестерпимо, мысли путались.
— Какой… еще…Чёртов Лог? Не вижу ничего. Опять твои… погосты… — Он по-прежнему хватал ртом воздух, никак не в силах отдышаться.
— А я тебе говорю — Чёртов Лог! На карту глянь.
— Чего на неё глядеть, если не сориентируешься?
— Тьфу ты! Ну зачем тебя мне подсунули, а? Горячего парня, етишкина мать! На месте мы, говорю же!
— А чем докажешь? — упрямился Серёга.
— Ррррр! — аж зарычала она. — Только мне с тобой маяться сейчас!
Cерёга как сидел, так и не шелохнулся. Только опёрся рукой оземь — и от ладони к плечу вдруг болезненно отдалось, словно кто-то… кто-то…
— Сюда идут! Ложись, дурёха!
Он привычно бросился ничком, приложился к автомату, повёл стволом.
Она помедлила, но тоже опустилась на колени рядом.
— Точно?
— Тихо ты! И ложись! Идут, говорю тебе!
Трое. Три пары ног. И шаги отдаются у Серёги в ушах таким грохотом, словно те специально топочут.
— Т-точно? — уверенности у неё явно поубавилось.
— Да говорю же! Эвон, не видишь, что ли?!
Лунный луч услужливо осветил три человеческие фигуры, спокойно и даже как бы с ленцой пробиравшиеся меж покосившихся крестов.
— Ой… — было выдохнула она, но миг спустя вгляделась, презрительно хмыкнула: — А, это… было б чего пугаться. Немецкий дозор. Они нас не увидят и не услышат. Мимо прошагают.
Серёга, сощурившись, держал фрицев на мушке. Шли они прямиком на них, перебрасывались негромкими фразами и на дозор никак не походили. Во всяком случае, ни винтовок, ни автоматов. Офицеры? Сроду офицеры по трое в дозор не ходят. Да и почему они этих немцев видят, а никаких других — нет?
— Лежи тихо, — прошипела меж тем заклинательница. — Тихо лежи, и всё хорошо будет. А если нет — дай мне с ними заговорить. Я тут партизанила. Я знаю.
«Ага, знает она», — с подозрением подумал Серёга. И — потихоньку, незаметным движением — постарался высвободить финский нож на правом бедре. Мало ли что, не зря же ведь предупреждал его товарищ генерал-полковник!
Немцы приближались, и больше они уже не переговаривались. Напротив, каждый шаг делали сторожко, встав спинами друг к другу, так, что получилось нечто вроде треугольника.
«Заметили что-то, — подумал Серёга. — Вот только что? Едва ль все эти кресты, которых здесь, на правом берегу Днепра, отродясь не бывало, иначе б так беззаботно в самом начале не чапали. Ы-ых, срезать бы их одной очередью, но нет, нельзя. Тревогу нельзя поднимать, пока задание не выполнено».
— Лежи, — повторила Венера. — Лежи, они пройдут…
Но трое немецких офицеров, как на ладони видных в лунном свете, шли прямо к ним, впрочем, уже даже не шли, а пробирались. За пистолеты никто из них, однако, не взялся.
«Маги», — вдруг понял Серёга. Понял той самой своей чуйкой, что раз за разом помогала выжить.
— Сейчас… сейчас… — вдруг прошипела сквозь стиснутые зубы заклинательница. — Глаза им отвести надо…
— Не срабатывает, ваше высокопревосходительство. — Мишель резко опустил планшетку с картой, на которой только что при свете фонарика, прикрытого от излишне любопытных взглядов с правого берега плащ-палаткой, только что рисовал карандашом какие-то знаки. Знаки не слишком походили на известные всякому штабисту тактические обозначения и слишком сильно — на пугающего вида изломанные, кривые руны, явно недобрые. — Не срабатывает. Повод не тот. Они друг другу верят.
— Вижу, — процедил сквозь зубы Иннокентий Януарьевич, и от холодного его голоса свитских, прошедших огонь, воду и медные трубы, продрало морозом по коже. — Давайте принудительную, Мишель. Не хотелось бы к этому прибегать, но…
Похоже, старый маг не желал признавать собственных ошибок.
— Если совсем принудительно, радиус разлёта недостаточен и эллипс получится… — осторожно начал бородатый Феодор, на что генерал-полковник лишь досадливо дёрнул подбородком.
— Я готов помочь, если что. — Мишель вдруг опустил карту, встал навытяжку. — Разрешите отправиться, ваше высокопревосходительство? Если Венеру нельзя… инициировать с нужной интенсивностью последствий и достаточно широким радиусом поражения, я готов сам. Как и говорил.
— Мишель! — Холодный голос Иннокентия Януарьевича хлестнул словно плетью. — Прекратите истерику, вы — боевой офицер! Грудью на амбразуру будете кидаться, когда я прикажу, и не ранее, понятно?!
— Над честью моей… — строптиво начал Мишель, но Иннокентий Януарьевич вдруг проделал что-то очень странное, за плечами у него словно развернулись полы чёрного плаща, трепещущего на яростном ветру, на челе возникла бледная корона, черты лица ещё больше заострились, глаза засверкали. На краткий миг проявила себя жутковатая сила, даже не сила, а силища, — и вновь спряталась.
Наступило молчание.
— Виноват, ваше высокопревосходительство, — негромко и очень серьёзно проговорил Мишель. — Но если инициацией Венеры не удастся проделать достаточного прохода и вы запрещаете мне вмешиваться, то, может, вернуть нашу пару обратно? Какой смысл тратить столь ценный материал напрасно? Товарищ Константинов, в конце концов, подождёт.
— В последнем я сомневаюсь, — холодно сказал старый маг. Все следы недавней вспышки уже исчезли.
— Всегда можно попробовать тандем, — предположил Севастиан Николаевич. — Наша посланница, гм, начнёт. А мы все впятером продолжим. Если мои подсчёты верны, то германские боевые маги самое меньшее минут семь-восемь, а то и все девять будут не в состоянии нас заблокировать.
— Ерунда, — с прежним льдом в голосе отрезал Иннокентий Януарьевич. — Господа, прошу вас помнить: цель наша — не красиво умереть, а выполнить боевую задачу. Важнейшую боевую задачу, позвольте заметить.
— Не вижу в данный момент способов её выполнения! — возразил Мишель. — Если требуемой мощности нам не достигнуть, то операцию предлагаю свернуть. Слишком слабое воздействие немцев только растревожит, подбросят сюда ещё резервов — и прощай, уязвимое их место. Лбом пробивать придётся, как на Букрине. Или — вернуть ведьму нашу обратно, пока не поздно, дать ей… помощь. И ближе к утру попробовать снова. Её по-прежнему можно ещё вытащить, Венеру нашу, трудно, но можно. В Испании, в тридцать шестом, видел я, как Санта-Эсперанца это проделывала.
— Здесь вам не Испания, полковник, и вас в отличие от коллеги Эсперанцы заменить некем, — всё так же холодно сказал Иннокентий Януарьевич. В голосе его не осталось и следа растерянности. — Поэтому не порите чушь, Мишель.
— Но девушка-то уникальная, — не сдавался Мишель, несмотря на остерегающие взгляды остальных свитских. — Может, поберечь? Для самого главного боя… А здесь уж по старинке. Просачиванием, скрытым накоплением сил…
— Прекратите, — старый маг уже не смотрел на него. Острый подбородок вздёрнулся, глаза были закрыты. — Как уже было сказано, я предусмотрел все варианты. И, повторяю, наше с вами дело — в главном бою, буде таковой случится, не умереть, а победить. Поэтому помолчите, Мишель, коль не можете сказать ничего умного. К объекту нашему вы, дружочек мой, испытываете явно не те чувства, что положено.
— А какие положено, Иннокентий Януарьевич? — словно студент профессора, спросил вдруг Игорь Петрович.
— Никаких не положено! — отрезал Верховенский. — Вообще никаких! Сие есть предмет работы нашей, а не существо, неважно даже, живое или неживое! Так и только так успеха добьёмся!
Бородач Феодор Константинович ухватил набычившегося Мишеля за рукав, но тот лишь досадливо отдёрнулся.
— Нельзя так, Иннокентий Януарьевич. Не по-русски это, не по-гвардейски. Гвардия под Стоходом[6] за спинами крестьянских девок, что колдовать умели, не пряталась. Шла и умирала…
— И умерла! — вдруг вскинулся старик, словно кобра, казалось — у него вмиг отросли клыки. — И умерла она, гвардия русская! Сколько тысяч за несколько дней потеряли в тех болотах?! Не потому ли вам, Миша, из Крыма потом бежать пришлось, а затем возвращаться из Парижа, где нищенствовали, под моё крыло, под моё слово? Потому что легла тогда под Стоходом русская гвардия и некому оказалось смуту остановить?!
Гвардеец заскрежетал зубами.
— А потому, Мишель, успокойтесь, — с прежним холодком, негромко бросил старый маг. — Ни жизнь ваша, ни честь тут ничего не значат. Нам надо немца с западного берега сбросить, и, клянусь, я его сброшу! Не желаете помогать — превосходно, убирайтесь с глаз долой, а завтра представите рапорт об отпуске по болезни. Я подпишу. Ну? Выбирайте, быстро!
— Миш-ша! — шипение у Феодора Кирилловича вышло угрожающее, но в то же время и странно-просительное.
— Хорошо-хорошо! — отвернулся Мишель. — Я помогу. Всем, чем смогу. Вот только не знаю чем. Все мои предложения вы, Иннокентий Януарьевич, отвергли…
— Давно бы так, голубчик, — невозмутимо кивнул старый маг. — Предложения отверг, да. Потому что все они никуда не годились. Так что начали, господа! Напряжённость повышаем по Верховенскому, то есть мне, код «филин». Три наката, четвёртый — детонация. Всё просто. Не волнуйтесь, что мощности не хватит, — задействуем кое-какие резервы. Вскроем заначку. Дикая магия на то и дикая. Не зря же мавки отсюда поуходили…
Самый глухой час ночи был на исходе. Утих даже сырой днепровский ветер, но в небе, прояснившемся к похолоданию, почему-то не было видно ни звёзд, ни луны. Шестеро магов застыли у самой воды. Их еле слышному шёпоту вторили склонившиеся ракиты, прибрежная трава, ещё державшиеся сухие листья.
Магия пожирала всё вокруг — звуки, оттенки, голоса темноты. Что-то немыслимое творилось на берегу, хищное, злое — и ночь над Днепром жадно прислушивалась. Кто-то из её обитателей, наверное, мнил разжиться добычей, кто-то, напротив, стремился убраться как можно дальше от недобрых мест. Что им людские беды и горести? — иным так и вовсе праздник. Есть чем поживиться.
Маги работали.
Серёга лежал, не отрывая глаз от осторожно и неторопливо пробирающихся немцев. Ясно уже, что не простой они дозор и что чуют залёгших впереди врагов. Так скрадывают зверя, так его тропят, но не идут на возможную засаду.
— Фрицы думают — тут вовкулак вросший, — едва шевельнула губами заклинательница.
Серёга не стал уточнять, куда «врос» этот самый «вовкулак». Просто выдохнул сквозь судорожно стиснутые зубы и продолжал держать всю троицу на мушке.
— Она набрасывает маскирующее заклятие, — в тон старому магу уронил Семён. С обычно красноватого его лица сбежал весь цвет.
— Уходит под зонтик, — подхватил Феодор. — Да какой плотный!..
— Мавкина магия, — сквозь зубы процедил Игорь Петрович. — Не удержать, ваше высокопревосходительство!
— И не старайтесь! — Старый маг прикрыл глаза, сухие пальцы его быстро и неприятно шевелились, словно паучьи лапы.
Тьма вокруг сгустилась так, что, кажется, её можно было потрогать.
— Немцев удерживайте, — миг спустя распорядился Верховенский. — Удерживайте, кому говорю!
— Не… удержать… — просипел Севастиан, словно ему сдавило горло. — Слишком… сильна… нежить…
— Тогда брось! — мгновенно нашёлся Иннокентий Януарьевич. — Все остальные разом, по счёту четыре, роняем все действующие чары и дистанционно детонируем! Один… два… три…
С троицей немецких офицеров, только что сторожко подбиравшихся к затаившимся заклинательнице и Серёге, творилось что-то неладное. Они словно выцвели, потускнели, посерели, превращаясь в подобие бледной, скверной кинохроники. Плоские, как на экране, они вдруг подёрнулись рябью, застыли на месте в нелепых позах.
Серёга так и вытаращил глаза.
— Это ты их так?
— Тишшшше! — прошипела заклинательница. Лицо её вновь желтело, стремительно старилось, покрываясь морщинами, а глаза уходили в глубь черепа. — Нет, не я. Кто-то… другой…
«Да они ж ненастоящие, — вдруг понял Серёга. — Картинка, кем-то сюда посланная, кем-то наведённая».
И разом, в ту же секунду, та самая чуйка, выручавшая его и под Киевом, и под Москвой, и в Сталинграде, властно потянула его за руку. Куда угодно, сказала она ему, только прочь отсюда. Прочь, прочь, как можно скорее, бросай всё, забудь про ведьму, про задание, про всё, беги, спасайся!
Никогда ещё он не ощущал столь жуткого и необоримого желания оказаться где угодно, только не там, где был сейчас. И никогда не звучало у него в голове этого голоса, мол, бросай других, оставь их, причём немедленно!
И настолько силён и властен был этот голос, что Серёга, словно сомнамбула, потянулся встать, механически волоча за собой автомат.
— Эй! Ты куда?!
Ведьма была рядом, жуткая, неживая, ходячий мертвец. И от неё действительно разило тлением — как он мог раньше не замечать, не чувствовать?
Нежить. Мертвяк. Упырь…
Беги, Серёга!
Ноги сами понесли его прочь. В груди вдруг сделалось горячо-горячо, он словно враз очутился в раскалённой бане, и каждый глоток воздуха обжигал, отзываясь нестерпимой болью.
Земля метнулась навстречу адской сковородкой, он со всего размаха приложился щекой, взвыл от ожога, покатился — на нём уже дымилась форма.
Кто-то огромный прыжком кинулся на него сверху, прижал к земле, дохнул в лицо смрадом гниющего мяса. Жёлтые кривые зубы клацнули у самых глаз, костлявая ладонь с размаху ударила по щеке.
Только тут он вдруг ощутил, что испепеляющий жар куда-то исчез, на нём ничего не горит, сам он валяется на спине, мордой кверху, а верхом на нём в совершенно недвусмысленной позе сидит ведьма.
Нет, не ведьма — снова Венера. Тяжело дышит, лицо покрыто потом.
— Я… я уже всё… — только и смог выдавить Серёга. — Я в порядке…
— В каком ещё порядке! — прошипела она, слезая с него и сердито одёргивая подол. — Что с тобой было?
— Н-не знаю, запылало внутри словно всё, а потом и снаружи…
— Угу. Нас убить хотели.
Это, в общем, новостью быть не могло, особенно для тех, кто находится за линией фронта, на вражьем переднем краю.
— Фрицы? Те трое?
— Те трое?! Да окстись, это ж мираж был! Мастер наводил, даже я поверила… А когда стала, как в отряде привыкла, глаза этим «фрицам» отводить, так они и спеклись — иллюзия!
Серёга ничего не понимал.
— Какая ещё иллюзия? Кто спёкся?
— Ты, сержант, по жизни такой тупой или только сейчас прикидываешься?
— А ты не обзывайся, а толком говори! — обиделся Серёга.
— Если хочешь хотя б в младшие лейтенанты выбиться, головой надо думать, — нахально бросила она. — Ты у нас везунчик, так ведь?
— Мне-то откуда знать?
— Правильно, откуда тебе знать, ты ведь не маг. Вот сейчас, когда ты горел, а я тебя того, с ног сбила да тушила, я в тебя заглянула. Сила в тебе есть, сержант, только ты сам про это не знаешь. Сила не простая, она, видать, ничего иного не может, как житуху твою спасать, когда судьба на хвост садится. Обычно-то она глубоко зарыта, так глубоко, что никто и не догадается. Или… один-то, похоже, догадался.
— Это кто же? — ничего умнее у Серёги не получалось.
— Ты совсем дурак или как? Тот, кто нас сюда отправил! Генерал твой!
— На измену тебя прошибло, ведьма?! — вырвалось у сержанта. — Слышали, знаем! Кидала нам фашня листовочки всякие, мол, политрук — твой враг, он стреляет тебе в спину!
— Не, точно, дурак, — вздохнула заклинательница. — Выживальщик хренов. Совсем удача глаза застила, последнюю соображалку отшибла? Откуда этот жар, что чуть тебя не спалил?
— Мне-то почём знать? — слабо отбивался Серёга. — Ты волшебничать умеешь, ты и смотри. А меня чего спрашивать?
— А ты что же, ничего не почувствовал? — подозрительно спросила она. — Не увидел, откуда прикатило?
— Не, с чего ради? И раньше никогда ничего не видел! И хватит плести, что я какой-то там… какой-то… везло мне просто, поняла? Просто везло! Иначе, будь ты права, так давным-давно забрали б меня и куда-нибудь к фрицам в тыл бы закинули, коль я такой выживальщик!
— Надо же, — ехидно изумилась ведьма, — никак мозги прорезались! И откуда что взялось-то вдруг? Ну, любезник, а дальше как, сам догадаешься? Именно что взяли б тебя, обнаружь любой фронтовой маг такую особенность, взяли б и в разведгруппу, радистом.
— Откуда знаешь?
— Видела, — отрезала Венера. — Забрасывали их к нам, да фрицы тоже не лыком шиты, почти всех повязали. Двое только до нашего отряда и добрались… Ну, спасли, спрятали, всё такое. Вот и знаю. Ох и пригодился б им такой везунчик, как ты, ох, и пригодился бы!
— Ну и что? К нам-то это какое отношение имеет?
— А самое прямое. Ты при штабе всё время крутился, тут магов — до хренища. А ни один ничего не заметил, не заподозрил. Сила твоя укрыта, что верно, то верно, да только это я говорю, не маг столичный, в академиях обучавшийся. Но генерал-то ваш… — Венера поёжилась. — Страх один, а не генерал! Кощей Бессмертный, да и только!
— Ты язык-то придержи!
— Не вскидывайся, не вскидывайся. Не убудет с твоего генерала. Тем более что это он, говорю ж тебе, нас прикончить хотел.
— Не докажешь.
Венера вздохнула.
— Не докажу.
— Ну, так и помалкивай тогда.
Заклинательница послушно замолчала.
— Э-э… Венера?
— Да?
— А дальше-то нам что делать?
— Ты мне молчать велел, товарищ старший сержант, вот я и молчу.
— Хорош, а? — с тоской попросил Серёга. — Что делать-то будем? Задание выполнять-то надо?
— Если хочешь задание выполнить, — с убийственным спокойствием сказала Венера, — задание генерала своего, так ничего делать тебе и не нужно. И мне тоже. Нужно, чтобы они нас убили, вот и всё. Тогда тут рванёт так, что ничего не останется.
— Врёшь ты всё! Не мог товарищ генерал такого нам приказать! — в отчаянии возмутился Серёга. — Не приказывают у нас с собой кончать! Не приказывают — и всё тут!
— Ну, не веришь — значит, не верь! — прошипела Венера. — Да только по-иному-то не выходит.
Серёга замолчал. Мысли путались. Нет, конечно, всякое на войне случалось, всякое повидал, и как ребята со связками гранат под фрицевские танки бросались, и как раненые себя подрывали, чтобы только в плен не сдаваться, и как амбразуры собой закрывали; а в газетах читал, как лётчики подбитые машины на таран вели, хотя могли бы спастись, с парашютом выпрыгнуть…
Но никто никогда не отдавал приказа, иди, мол, солдат Петров, с гранатой и взорвись вместе с танком. «Уничтожить любой ценой» — это да. Это он сам сколько раз слышал.
Но чтобы посылать именно с тем, чтобы человек сам бы взорвался, — не было такого. Даже в сорок первом. Были задания опаснейшие, были гибельные. Были такие, что никто с них не возвращался.
Но никогда смертников никто не посылал. Словно запрет какой-то действовал.
Про самураев, припомнил Серёга, такое и верно рассказывали. Даже в кино показывали — в фильме «Победа на Халхин-Голе». Его Серёга ещё до войны видел, в память запало накрепко.
«Значит, моя очередь теперь?» — отрешённо подумал он. Подумал именно отрешённо, словно не с ним всё это творилось, а с кем-то на белом экране, а сам он сидит, лузгая семки, сдвинув кепку-малокозырку на затылок, и смотрит новое кино, цветное и звуковое. «Форсирование Днепра»…
— Ничего я тебе не докажу, — говорила тем временем Венера. — И верить мне не призываю уже, вижу, не пронять тебя. Но и до́хнуть тут просто так, без пользы…
— Как это «без пользы»? — тихо сказал Серёга. — Как это «без пользы»? Сама ж сказала, снесёт оборону у фрицев. Оборону снесёт, наши пойдут, наконец, за Днепр. Кровью не умывшись. Не как у Букрина…
Ведьма глядела на него, криво усмехаясь.
— Нельзя мне умирать, — резко сказала она. — Дел у меня ещё много. Я живая куда больше пользы принесу, чем мёртвая. Я тебе не граната — швырнул, взорвалась, если надо — кидай следующую. Я умереть за Родину могу, но по своей собственной воле. Такой вот у меня заскок, сержант.
— На войне идёшь и приказ выполняешь, — прежним голосом сказал Серёга. — Бывает, что и умереть надо. Двум смертям не бывать…
— А одной не миновать, — докончила ведьма. — Вот я и хочу сама себе смерть выбрать. А генерал твой — дурак набитый, вот и весь сказ. Вызови он добровольцев, вручи он нам хоть какую бомбу магическую, вели он, мол, хоть какой ценой, но донесите до Чёртова Лога, потому как иначе не взломать нам фрицеву оборону, — неужели мы б отказались бы? Тем более с тобой, таким удачником-выживальщиком? И вызвались, и пошли бы, и бомбу бы донесли, вот ведь какая история…
— А что ж товарищ генерал нам такого не поручил? — глуповато спросил Серёга.
— А чёрт его знает! Может, не верил. Может, думал, что спасуем мы. Испугаемся, не донесём ценный груз, бросим где-нибудь под кустами… А может, фрицевским магам у него веры больше — дескать, засекут, обнаружат раньше времени, и всё…
— Бомбу и самолёт может. Люди-то зачем?
— Ну кто ж их знает, бомбы ваши? Может, такие есть, какие на самолёте поднимать нельзя.
— Чепуха. Нет таких бомб. Иначе фрицы ничего б не оставили ни от Москвы, ни от Ленинграда…
— Хватит, а? — Венера уселась прямо на землю. — Есть бомбы, нет… какая разница? Генерал твой нас сюда умирать отправил. Не задание опасное исполнить, не языка взять или мост взорвать, когда, как мой дед говаривал, или грудь в крестах, или голова в кустах, — а на смерть. Мы эта бомба, говорю ж тебе! Ты, вернее. Ты — бомба, я… ну, наверное, тоже бомба, только не столь сильная. Скорее уж — запал, как у гранаты ручной. Ну, решай теперь.
— Чего ж решать? — тихо сказал Серёга. — Раз надо, значит, надо. Если мы с тобой можем нашим дорогу открыть — значит, откроем. Никуда я отсюда не пойду. А ты… ты как хочешь.
Венера несколько мгновений смотрела на него, без выражения, мёртвыми глазами.
— Вот и отлично. Пойду я, пожалуй. Пока партизанила, кучу фрицев перебила, всем хороша была. А наши пришли — и пожалуйста, враз на смерть погнали. Нет уж. Своей головой думать приучилась. Ещё не одного фрица к праотцам спроважу. А ты сиди, удачник-выживальщик. Недолго ждать осталось.
«Товарищ генерал ведь говорил… Товарищ генерал предупреждал…» — слабо шевельнулось в голове у Серёги, но руки за автомат так и не взялись.
— Бывай здоров, сержант. А я похожу, посмотрю, глядишь, чего и надумаю.
Серёга не ответил.
Самый глухой час ночи миновал, вновь задул холодный ветер, шевельнул край плащ-палатки, прошелестел в тростниках у берега. Утро было близко — но лучше б ему было вовсе не наступать.
«Летучая мышь» под потолком палатки давала мало света. В темноте едва-едва угадывались лица полковников. Сам Иннокентий Януарьевич сидел, плотно сжав губы и медленно помешивая ложечкой чай. Воду он вскипятил сам, мимоходом, слегка шевельнув пальцами, словно и забыв про всю и всяческую маскировку.
Бледные длинные пальцы плотно обхватывали подстаканник, словно гранату.
— Ваше…
— Помолчите, Мишель. Я размышляю.
Тишина.
— Повторяю, ваше высокопревосходительство, я готов пойти. Добровольно. Хоть сейчас. Ещё не поздно…
— И я тоже.
— И я.
— И я.
— Мы все готовы.
— Не можете сказать ничего умного — молчите, — брюзгливо ответил товарищ генерал-полковник. — Никто никуда не пойдёт. Ни у кого нет такого запаса, как у нашего сержанта Сергея.
— Она отбила наш удар…
— Мишель, вы поистине невыносимы. Страдаете недержанием речи?
— Ваше высокопревосходительство! — взмолился высокий гвардионец. — Ну, неможно так сидеть-то! Ночь скоро минет, наступление начинать надо! Или что другое делать!
— Ну, хорошо, — с видом доведённого до крайности страдальца вздохнул Верховенский. — Венера, наша мавка, удар отбила, это верно. Жаль, жаль, что не нашли мы её до войны, хорошего мага бы вырастить успели, ну да ничего не поделаешь. Но сейчас нам остаётся только ждать. Когда нежить остаётся цела после такого потока силы, что с ним происходит? Он рассеивается, поглощается или отражается полностью?
— Теорема Верховенского — Саттера, — слабо улыбнулся бородатый Феодор Кириллович. — Граничные условия Яблокова — Лернера — Гришина.
— Рассеивается, конечно же, — пожал плечами Игорь Петрович. — Почти полная диссипация, изменение частоты биений природного фона…
— Именно, господа. Изменение частоты биений природного фона. Говорил же я вам, что и на такой случай у меня план найдётся?
Наступило молчание.
— Вы, ваше превосходительство, гений. Хоть и злой.
— Спасибо, Мишель, дорогой, это лучшая похвала. Именно что злой. В наши времена добрые как-то не выживают. Так что ждём. Если я прав и рассеяние даст должный эффект…
— А если нет? — после паузы рискнул Мишель.
— А если нет, — ровно и холодно ответил Иннокентий Януарьевич, — за линию фронта пойдём мы все.
Серёга не знал, сколько прошло времени. Он всё ждал, ждал последнего гибельного удара и никак не мог дождаться. Наплывал серый туман, в нём тонул наведённый Венерой морок, все эти кресты, ограды и прочий кладбищенский антураж.
Что делать? Ползти? Бежать? Спасаться? Эх, а ведьма-то сбежала-таки. Слабаком ты оказался, старший сержант, даже расстрелять её не смог за отказ выполнять задание.
К нему всё увереннее и настойчивее подбирался холод. Луна закатывалась, восток начал светлеть. Скоро и утро. Сквозь тишину стали пробиваться привычные всякому фронтовику звуки — далёкая-предалёкая канонада, редкие выстрелы выше и ниже по Днепру; а вот и зарычали моторы, на сей раз совсем близко.
Немцы. Выдвигаются куда-то, и даже не очень скрываются.
«Ну не медлите уж, пожалуйста, а?» — про себя попросил он своих. Решили взорвать — так взрывайте. Я вот не герой, нет, никак не герой. Вдруг не выдержу, сбегу, как эта ведьма?
Неподалёку в рёв моторов вмешался ещё какой-то звук, совсем низкий и басовитый. Видать, фрицы запустили что-то особо мощное.
Несколько минут Серёга просто сидел и слушал. Но затем звуки из внешнего мира вновь стали тонуть, угасать, зеленоватую полоску рассвета вдоль восходного горизонта словно задёрнули занавеской, вновь воцарилась темнота, даже луна канула. По всем сторонам опять поднимался надоевший уже лес старых покосившихся крестов.
Ведьма возвращалась. И притом очень быстро.
— Сержант! Эй, сержант! Везунчик!
— Чего тебе? Чего разоралась? — злым шёпотом одёрнул её Серёга.
Венера бросилась наземь рядом с ним. Она вновь стремительно старела, превращаясь из молоденькой девчонки в древнюю чародейку.
— Слушай сюда, удачничек, — прошамкала она. — Похоже, свезло нам с тобой, свезло крупно! Глянь, кто пожаловал! Да не высовывайся так! Дай круг сперва очерчу…
Среди крестов медленно тащилась одинокая фигура, издалека казавшаяся закутанной в какой-то причудливый плащ.
— Эт-то кто ещё такой?
Фигура брела словно на ощупь, то и дело натыкаясь на могильные кресты, опрокидывала их, ломала, но, ничего не замечая, шагала дальше с неумолимостью танка.
Приземистый, косолапый, с длинными, до земли, руками. Даже в темноте видно было, как он чёрен. Или не видно, или это Серёга просто знал, что оно именно так?
А это что? Что за свита появилась у него за спиной? Что за твари и тварюшки, с красными глазами, с красными распахнутыми пастями, с рогами, на которых тоже пляшут алые огонёчки?..
— Дождались, — выдохнула ведьма, древняя старуха, почти живой труп. — Вий-батюшко. Как писал Николай Васильевич, «над всеми гномами подземными начальник». Вилы несут железные, веки ему поднимать…
Серёга сглотнул. Ну да, с генералом всякого повидать довелось. Но такого…
Нечистая сила шествовала торжественно, властно, гордо. Ну, ровно первомайская демонстрация.
— И что теперь-то? — выдавил Серёга. — Они ж к нам тащатся…
— Угу, — кивнула ведьма. — Ну, вот и посмотрим, милок, насколько хороша твоя сила, превозможет ли гостей незваных…
Свита Виева на первый взгляд насчитывала несколько сотен тварей. Иные поднимались в воздух на перепончатых крыльях; иные катились по земле, словно футбольные мячи; третьи ползли, подобно панцирным черепахам, сокрушая всё на своём пути.
— Т-ты ж говорила… — только и выдавил Серёга.
— Ну да, — спокойно сказала ведьма, сейчас — уже совершенный живой труп. — Никакое заклинание Вия не остановит, все обереги он своим взглядом разрушит. Только твоя собственная сила и превозможет.
— А… а ты-то… сама-то… сейчас… — запинаясь, пролепетал старший сержант.
— А чего я? Моё дело — сторона. Выведу вот Вия к немцам, а дальше уж как карта ляжет.
— В-выведешь? Это как?
Ведьма воззрилась на него глубоко провалившимися буркалами. Внутри черепа слабо мерцала пара жёлтых огоньков.
— А вот так и выведу, — раскрылся безгубый рот. — А ты смотри, везунчик, смотри, как я, партизанка Венера Коригина, Вия додревнего на фрицев натравлю. Вий — это тебе не мелкая нечистая сила, тут никакие фашистские заклятия не помогут…
— Партизанка? Коригина Венера? — не выдержал Серёга. — На себя глянь! Труп трупом!
— Мало ль что тебе блазнится, счастливчик. — Ведьма беззаботно отмахнулась костлявой кистью, по которой можно было б изучать анатомию. — Ляпнет же такое! Ну, смотри теперь, как я Вия поведу, да гляди, от меня не отставай, но и не высовывайся!
Серёга не успел сообразить, как это ему предстоит разом и «глядеть», и «не отставать», да притом ещё и «не высовываться», как ведьма вдруг встала во весь рост и шагнула навстречу Вию и его свите.
— Вию, господине! — голос её резанул нежданным визгом. — Прииде, господине, до мене!
Серёга аж дышать перестал.
А ведьма шагала и шагала навстречу Вию и его свите, шагала легко и свободно.
— Прииде, господине, до мене!
«Это по-каковски она? Ни по-русски, ни по-украински…»
Вий остановился, повёл круглой, покрытой густыми волосами башкой из стороны в сторону. Несколько тварюшек поменьше подскочили к нему, что-то запищали неразборчивое; сам же Вий с шумом втянул ноздрями воздух.
И — пошёл себе дальше, прямо к Серёге.
Ведьма зашипела, кинулась в сторону, явно намереваясь увести Вия прочь от сержанта.
— Вию, господине! Прииде до мене! До мене! Тебе, Вию, господине и пане, прикликаю!
Вий фыркнул, громко, словно лесной кабан. И продолжал идти, куда и шёл, прямо к сержанту.
— Вию! — взвыла ведьма, и Серёга различил нотки паники. — Вию, пане! Зачем до мене не ходишь?! Зачем путь отворачиваешь?!
Вий остановился. В свете вдруг проглянувшей луны сержант увидал его лик — жуткий, изломанный, словно выгнутый из кровельного железа. И опущенные до самой земли веки. Да-да, те самые.
— А ты почему не со мной? — сказал Вий вдруг замогильным, низким, рокочущим басом. — Тут твоё место, со мной, ведьма. Иди ты ко мне! В моей свите тебе самое место! Не носит тебя больше земля, мёртвая ты!
— Ме… — подавилась ведьма. — Как мёртвая?! Лжёшь ты, тварь подземная! Живая я! И ты силы моей послушаешься!
— Послушаюсь, как же, — прогнусил издевательски Вий, и вся свора его тотчас разразилась угодливо-визгливым хохотом. — Мертва ты, чаровница! Заждалось тебя царство посмертное! Со мной тебе ходить, ведунья!
Ведьма только помотала головой, словно на слова уже не хватало сил. Мотала и пятилась, согнувшись в три погибели, словно солдат под обстрелом.
Серёга только и мог что прижиматься к земле, ни жив ни мёртв.
Венера — по-прежнему жуткая старуха, ходячий труп — оказалась рядом, бросилась ничком наземь, плечи затряслись. А Вий всё надвигался и надвигался, неумолимо, никуда не торопясь.
— П-послушай… — Серёга осторожно тронул спутницу за плечо. — Ноги уносить надо. Или…
— М-мёртвая… — вырвался сдавленный всхлип. — Как же так? Почему? Отчего?
— Да брешет эта нечисть! — горячо выдохнул сержант. — Ты кому веришь-то? Твари адовой?!
— Вот она-то и не соврёт никогда… Была б я живая, он за мной бы двинул, свита б его… Не пройдёт Вий мимо живых, отвернуть не сможет. Вот и сейчас к тебе тянет…
— Так бежим тогда! Бежим, Венера!..
— Нет, — тихо сказала ведьма. Села, обхватив коленки под белым балахоном-саваном. — Прав был генерал твой, только тебя зря сюда отправил. Беги, Серёжа. Беги, хороший мой. А я… сама. Запал, он запал и есть. А что ему взрывать — уже без разницы. Беги, Серёженька. И… того… до Победы доживи.
— С ума сошла!.. — только и успел выдохнуть сержант, но Венера уже шла навстречу Вию. Шла, по-прежнему согнувшись, выставив пальцы, словно когти.
Вий осклабился, показывая железные зубы.
— Поднимите мне веки!
— Воля твоя, Вию, господине, — услыхал Серёга негромкой голос Венеры. Венеры, не ведьмы. — Мне позволь, коль в свиту свою зовёшь-манишь.
«Беги, сержант», — раздалось в самом ухе.
И Серёга побежал.
Венера шла навстречу Вию и больше не сгибалась. Исчезали седые космы, выпрямлялись плечи, и последние шаги сделала уже не ведьма, но — молодая девчонка, партизанка, комсомолка Коригина.
Вий остановился, повернул к ней голову, широкий рот расплывался в ухмылке.
— Ко мне иди, ведунья. У меня тебе самое место. Ни на небе, ни под землей — тут, у меня тебе ходить отныне, души живые губить. Ну, давай же — на колени встань да…
Что ещё хотел потребовать Вий от новообретённой свитской, Серёга так и не узнал — потому что Венера гибким молодым движением вцепилась Вию в веки, рванула их вверх, рванула что было силы, впиваясь в страшилище, обвиваясь вокруг него так, что не оторвешь.
Беги, Серёга.
И последнее, что он видел и слышал, — как взвыл уже сам Вий, как впились в плечи Венеры его железные пальцы, но поздно, слишком поздно, открылись веки, и мертвящий взгляд Вия скрестился с горящим взглядом заклинательницы.
А потом земля встала дыбом, и больше Серёга уже ничего не помнил.
В скудно освещённую палатку возле днепровского берега вдруг ворвался Мишель.
— Смотрите, господа, смотрите!
Остальные четверо полковников разом кинулись к выходу, так, что получилась даже давка. Иннокентий Януарьевич Верховенский остался сидеть, где сидел, лишь ещё выше задрал голову, а губы его сжались в тонкую и плотную белую линию.
Над западным горизонтом, над заднепровскими кручами, куда уже тянулись первые лучи рассвета, стремительно рос, тянулся вверх, к облакам, рыже-чёрный гриб чудовищного взрыва. К нему прибавился второй, третий, четвертый — к Днепру катились волны пламени, поглощая на своём пути всё — капониры и блиндажи, пулемётные гнёзда и батарейные позиции, танки и орудия, снаряды, цистерны с топливом, минные поля, полосы колючей проволоки — всё.
И деревья, и холмы, и днепровские плавни — всё утонуло в огне, всё сделалось его добычей. Даже по речной глади растеклись его жадные, ненасытные языки, обшаривавшие всё в поисках поживы.
Днепр потёк кровью. Широко, от берега и до берега, воды его покраснели, и восходные лучи отпрянули словно в ужасе.
Содрогнулась под ногами земля, тяжело вздохнули подземные глубины, овраги и балки, пещеры и тайные ходы. Логовища и укрывища, подвалы — а в старых домах поблизости, что были еще целы, кое-где просели потолки, пообсыпалась штукатурка, а иные стены так даже и вовсе потрескались.
А взрывы всё следовали и следовали и не кончались, и непонятно уже было, что там могло рваться.
Иннокентий Януарьевич выпрямился. В палатке он оставался один, и никто не видел, как вновь сгустилась тьма за его плечами, а тонкие губы растянулись в улыбке злого удовлетворения.
От полыхавшего в Заднепровье пожара сделалось светло, точно днём.
Стремительной рысью примчался один из порученцев, торопливо, захлёбываясь, принялся докладывать.
— Товарищ генерал! Товарищ член Военного совета! Товарищ Константинов на связи! Требует вас сей же час к аппарату!
— Георгий Константинович — очень-очень нетерпеливый человек. — Верховенский сцепил тонкие длинные пальцы, принялся их рассматривать с таким вниманием, словно от этого зависела его жизнь. — Что ж, успокоим товарища представителя Ставки. Его приказ выполнен. Путь за Днепр открыт. Можно начинать переправу.
Старый маг криво усмехнулся, повёл зацепеневшими плечами. Вышел из палатки, глянул, прищурившись, на бушующую на том берегу огненную бурю.
— Говорил же я вам, — бросил он на прощание своей свите.
И зашагал следом за порученцем — туда, где на просёлке осталась охрана и в числе прочих — машина со «средствами спецсвязи», как это именовалось в официальных бумагах.
Мишель смотрел вслед Верховенскому со странным выражением.
— Не подвела нас Венера. Товарищ боец. Комсомолка Коригина…
Феодор Кириллович встал рядом, коснулся плеча гвардионца, тяжело вздохнул.
— Можно её было вытащить, Федя. Можно было.
— Миша… Прав Иннокентий Януарьевич, она ведь уже того, нежить… Была.
— Не необратимо, — тяжело уронил Мишель. — Можно было хотя бы попытаться. Я видел — один раз, — как вернули такого вот…
— Кого ж это? — наморщил лоб бородач.
— Угадай, — отвернулся волынец. Феодор Кириллович пошевелил губами, возвёл глаза к небу, где по низким облакам по-прежнему плясали отблески чудовищного пожара, потом вдруг охнул.
— Постой… неужели… самого?
— Понимай как хочешь, — огрызнулся гвардеец.
Но Феодор Кириллович не обиделся. Только долго ещё после этого качал головой.
— Э, Петро, а тут-то кто? Человек никак?
— Точно, Михалыч, и живой притом!
— Наш? Аль немчура?
— Наш вроде… точно наш. Тяни давай!..
— Эй, парень! Слышишь меня?
— Да он контужен, точно…
— Крови нет? Не ранен?
— Нет вроде… Завалило, а так цел.
— Ну, паря… В рубашке ты родился, точно тебе говорю…
Серёга болтался, как кукла, в чьих-то руках, глядел в небо — светлое, яркое, дневное. Словно в немом кино видел он идущую мимо технику, танки и самоходки, видел, как топала пехота, — и думал, что скажет генералу.
И что с генерала спросит.
Осенний Питер тонул в дождях. Нудные, мелкие и моросящие, они вот уже который день не прекращались ни на минуту. Игорь терпеть не мог осени. «Тоска, неизбывная тоска, которую не разгонишь ничем — ни картами, ни вином, ни женщинами», — вспомнил он какую-то подвернувшуюся цитату, грустно глядя в окно лаборатории. Даже работать не хочется. Вот ни на полстолечка. Несмотря на возможные результаты. А результаты, доложу я вам, потянут на Нобелевку, не меньше. Да что там Нобелевка! Золотой памятник в полный рост при жизни… Правда, где тогда взять денег на круглосуточную охрану…
«Эх, братец, — укорил он себя, — зажрался ты, похоже. Хорошо завлаб не придирается по пустякам, мол, чего ты в разгар рабочего дня бездельничаешь, «мысленные эксперименты» ставишь. Хотя… То, что ничего тебя не радует и к аппарату подходить тошно, это нормально. Естественная реакция после полугода каторжного труда, когда, забыв о том, что ты вообще-то врач, а не слесарь-электрик, вовсю лудил, паял, потрошил какие-то древние, пылью веков покрытые осциллографы, помнившие, наверное, еще дедушку Попова, создателя радио, не менее древние усилители и тому подобный хлам, который и электроникой-то назвать было стыдно».
В соседних лабораториях с радостно-нехорошим энтузиазмом разгребали руины забытых временем приборов, где наличествовала хотя бы самая простая электронная схема. В дело шло все. Получившийся монстр больше всего походил на машину сумасшедшего ученого из какого-то старого фильма ужасов.
Но Игорь был убежден, что прибор живой. Он то урчал, как сытый кот, то выл, словно побитая собака, то скрежетал, точно по его железным внутренностям разом металось с полтысячи крыс. Контрольные лампочки перемигивались, как глаза стоокого Аргуса.
Дождь сильнее забился в окна.
Надо встряхнуться. Через час первые испытания. Ни кролики, ни обезьяны не годятся. Поэтому работать придется сразу с людьми. К черту осторожность. Иначе никогда не докопаешься до истины. Никогда…
Ага, голоса за дверью. Пациент прибыл. Что ж, начнем…
Игорь настроил аппарат, выбросил из головы всякие посторонние мысли и потянулся к пусковому тумблеру.
ФИКСАЦИЯ КАНАЛА ПЕРЕДАЧИ. ЛОКАЦИЯ МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ. ПРОСТРАНСТВО… СЕКТОР… СЕГМЕНТ… ОТДЕЛ… КВАДРАТ… ЕСТЬ!
Это было как яркая вспышка на сером фоне. Вспышка, за которой в бесконечность рванулась радужная сверкающая тень, разрывающая унылое однообразие беспредельности. К радужной тени со всех концов потянулись жадные разинутые пасти. Не прошло и мига, как сверкание погасло. И тогда пронесся стон — еще… еще… еще…
ЛОКАЦИЯ. КАНАЛ ПРОБИТ АБОРИГЕННОЙ УСТАНОВКОЙ. СВЯЗЬ НЕУСТОЙЧИВА. ВТОРАЯ ЛОКАЦИЯ. ТИП ЖИЗНИ: ОРГАНИКА. ТИП МЕНТАЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ… СБОЙ. ОТКАЗ. ВТОРИЧНЫЙ ЗАПРОС. ЛОКАЦИЯ. КАНАЛ ПУЛЬСИРУЕТ. ТИП МЕНТАЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ… НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! ЭТО ЖЕ ПРОТИВОРЕЧИТ ВСЕМУ, ЧТО НАМ ИЗВЕСТНО О НИХ!
ИЗ ДОКЛАДА СУБЪЕКТА СЛЕЖЕНИЯ КВАДРАТА PQ-WQ ГЛОБАЛЬНОМУ КООРДИНАТОРУ.
«ОНИ ВСЕ МАТЕРИАЛЬНЫ… ИМЕЮТ ФОРМУ, КОТОРУЮ НЕ МОГУТ ИЗМЕНЯТЬ. НИКАКОГО РАВНОВЕСИЯ — НЕВОЗМОЖНО УСЛЕДИТЬ ЗА МИЛЛИАРДАМИ РЕАКЦИЙ, ПОСТОЯННО ИДУЩИХ В ЭТОМ МИРЕ. СПЛОШНОЕ КОПОШЕНИЕ МОЛЕКУЛ В ЗАМКНУТЫХ ОБЪЕМАХ. ОЧЕРЕДНОЙ НЕЛЕПЫЙ ФОКУС ОРГАНИЧЕСКОЙ ХИМИИ, КОТОРЫЙ ОНИ НАЗЫВАЮТ «ЖИЗНЬ».
ОДИН ИЗ ВИДОВ ПРИМИТИВНЫХ СУЩЕСТВ — ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «ЛЮДИ» — ОБЛАДАЕТ УНИКАЛЬНОЙ СУБСТАНЦИЕЙ, АНАЛОГОВ КОТОРОЙ НЕТ ВО ВСЕЙ ОБОЗРИМОЙ ВСЕЛЕННОЙ.
МЫ НЕ МОЖЕМ ДАТЬ ТОЧНОЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ ЭТОМУ ФЕНОМЕНУ. ПОХОЖЕ, ЧТО КАЖДЫЙ ТАКОЙ ОБЪЕКТ — ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «ДУША» — ЯВЛЯЕТСЯ, ПО СУТИ, НАДПРОСТРАНСТВЕННОЙ ДЫРОЙ, ЧЕРЕЗ КОТОРУЮ МЫ МОЖЕМ ВЫВЕРНУТЬ НАШУ ВСЕЛЕННУЮ НАИЗНАНКУ…
НАМИ БЫЛ ТАКЖЕ ОБНАРУЖЕН ИСКУССТВЕННЫЙ ВНЕПРОСТРАНСТВЕННЫЙ КАНАЛ ПЕРЕДАЧИ «ДУШ». СОЗДАТЕЛЬ ЭТОГО КАНАЛА НЕ ПОДОЗРЕВАЕТ ОБ ИСТИННОМ НАЗНАЧЕНИИ СКОНСТРУИРОВАННОГО ИМ ПРИБОРА И ИСПОЛЬЗУЕТ ЕГО ДЛЯ КОРРЕКЦИИ ОРГАНИЧЕСКИХ ПОРАЖЕНИЙ ДРУГИХ ИНДИВИДУУМОВ. ВСЛЕДСТВИЕ ЭТОГО КАНАЛ КРАЙНЕ НЕСТАБИЛЕН. ПРЕДЛАГАЮ ДЛЯ СТАБИЛИЗАЦИИ И КОНТРОЛЯ ЗА ВНЕПРОСТРАНСТВЕННЫМ КАНАЛОМ УКОМПЛЕКТОВАТЬ ЕГО СТАЦИОНАРНЫМ МАЯКОМ, МАТРИЧНЫМ УМНОЖИТЕЛЕМ И ПЕРЕДАТЧИКОМ… ИЗ АБОРИГЕНОВ, КОНЕЧНО ЖЕ… ПРОШУ РАЗРЕШИТЬ ВМЕШАТЕЛЬСТВО НА УРОВНЕ ДО 2Е.
Положив оружие на колени, Вомбат с Димой сидели на пригорке, поросшем короткой колючей травой. Когда прут ядовитые лягушки, только и остается, что курить, пережидая, пока кончится это нашествие. Где-то позади тихо и зло чертыхался Цукоша, пытаясь из ошметков ботинка связать хоть какое-то подобие обуви.
Скользкие лиловато-серые твари шли плотным строем шириной метров шесть — ни перепрыгнуть, ни перешагнуть. Цукоше здорово повезло, что на нем оказались толстенные десантные ботинки. Поэтому его попытка перемахнуть лягушачью процессию закончилась только разъеденной подошвой. Можно не спрашивать, попал ли яд на кожу, — тогда минут двадцать назад все бы уже остались без врача. Собственно, любой член Команды и швец, и жнец, и на дуде игрец, но такого специалиста по местным болезням, как Цукоша, не найти ни в Штабе, ни в Поселке, ни даже в Тоннелях, где, говорят, есть вообще все, что угодно…
— Слушай, ну и какого рожна ты полез? — лениво спросил Дима, даже не оборачиваясь. Сигарета в его пальцах дымилась уже полчаса, не меньше. За это личное достижение Стармеха все курильщики Команды уважали его, словно изобретателя колеса.
— Знаешь, — признался как-то Пурген, — завидую я тебе. Экая головища! А вот у меня с логикой плохо. Я бы, наверное, только и смог бы, что какой-нибудь идиотский табачный ларёк посредь леса придумать или там дерево, ну, с пачками «Родопи», значит… А у тебя просто — долгоиграющие сигареты. Здорово…
— Нет, Пургеша, — ласково возразил ему тогда Дима, — если бы у меня действительно было хорошо с логикой, я б придумал, что бросил курить.
Подошел Саня, с завистью — эк, и ловко же он! — поглядел, как вкусно выпускает кольца дыма Стармех, и от нечего делать так же лениво, как и сам Дмитрий, съязвил в сторону Цукоши:
— Да, старый, до Боба Бимона тебе как до той башни…
Трепались, убивая время ничего не значащей болтовней. Обычно же в походе говорили редко. Да и что можно обсуждать с людьми, думающими мысль в мысль с тобой, чье любое движение ощущаешь как собственное?
Ну вот, лягушки, кажется, заканчиваются.
— У-у, блин, твари, — почти ласково проводил квакуш Дима. — Отошли…
Вомбат покосился на Цукошу — кажется, тот уже в порядке. Глянь-ка, соорудил вполне приличную обмотку. Толстая. До Просеки точно дотянет, а там старых автомобильных шин навалом. Новую сделаем.
— Давай-ка, толстый, поднимайся! — Грубовато, конечно, зато по делу. Обычный стиль Вомбата. При случае мог он приложить так, что даже у Стармеха розовели уши. Жестковатые мимолетные клички и постоянные прозвища Командира всегда оказывались настолько меткими и по делу, что мужики никогда не обижались. А иногда — например, после суточного перехода, повалившись без сил на землю в какой-нибудь особенно мерзкой дыре вроде Гнилого Подвала в Усть-Вьюрте, — даже ждали, какими греющими душу словами встретит Вомбат падающих с потолка слизняков.
Встали. Автоматы за спину. Вомбат свой карабин повесил на шею, так чтобы можно было в любой миг пальнуть от бедра. Сегодня идем почти налегке — только самый минимум продуктов. Если все окончится хорошо, назад двинем навьюченные, как целый караван ишаков.
Первым свист уловил Двоечник и, охнув, схватился за затылок. Звук начал быстро нарастать. Удача, ах какая все-таки удача, что лягушки задержали Команду на холмах. Через час мы бы уже топали по равнине, а там… На ровном месте спасения от саунд-волны, как известно, нет. Но первая же возвышенность, принимая волну на себя, гасит колебания практически без отражения. Это все, конечно, теория. А практика проста: если наверху — живо вниз! Дальше действовал уже не мозг. Тренированное тело моментально сложилось в клубок, руки втянуты в рукава, подбородок поплотнее — к груди, падаешь на бок и быстро, кубарем вниз. Голову при спуске поднимать категорически не рекомендуется во избежание расставания с оной.
Все. Доехал нормально. Целую крепко. Ваша репка. Вомбат как следует пропахал колючий склон и теперь лежал лицом в небо, очень хорошо представляя себе ощущения яблока, натертого на мелкой терке. Покосился в сторону — на вершине холма все еще стояло зыбкое марево, совсем как над разогретым асфальтом. Тихо так. Все правильно, слух вернется минуты через три-четыре. Обычное последствие саунд-волны, но каждый раз Вомбат с трудом подавлял желание заправить обратно в уши вывалившиеся мешочки барабанных перепонок. Уж очень живо он себе это представлял.
Командир быстро огляделся, хотя чувствовал — скатиться успели все.
— Почему я не Илья Муромец? — глухо пробурчал рядом Пурген. — Давно пора с этим Соловьем-разбойником разобраться…
Шутка была дежурная, но заржали все. Далее должен был следовать отзыв. Обычно первым откликался Азмун, но сейчас он чего-то молчал, видно, треснулся при падении сильно. Вомбат немного подождал, приподнял голову и, дабы не нарушать традиции, отозвался:
— Да из тебя, Леня, Илья Муромец, как из дерьма — пуля.
Тут оказалось, что традиции почитали все. Фразу одновременно и стройно произнесли три голоса. Командир терпеливо подождал, когда мужики успокоятся — последним еще несколько минут кудахтал сам Пурген, — и прежним суровым голосом скомандовал:
— Все, завязали. Подъем.
До Просеки оставалось часа полтора ходу.
Раньше это был один из самых спокойных участков, или, как говаривал Стармех, «интервалов». Позади — Вредные Холмы, на которых всегда что-нибудь да случалось (вот на сей раз звуковая атака там застала), позади — лягушки (хорошо, что лягушки… а то мог и кое-кто похуже подвернуться). Теперь топай себе, километры считай. Вот только вправо, к полям, забирать не рекомендуется. Для здоровья вельми опасно. Потому как там — малый джентльменский набор удовольствий: Бешеные Пни, Борозда, в которой кто-то живет… да такой, что встречу с ним еще никто не пережил, а кроме них, те, кто и Пней, и Борозд, и даже Горелых Вагонов опаснее, — люди. И тоже с карабинами.
Влево, впрочем, забирать тоже не рекомендовалось. Один в этих местах путь. Одна тропа. Прямиком — к Просеке. И много кто по ней ходит.
…Вомбата спасла только отточенная годами тренировок реакция. Двоечник еще хлопал длиннющими ресницами, Стармех только поворачивал голову, Пурген закрывал рот, Азмун округлял глаза — а карабин в руках Командира уже коротко плюнул огнем.
Всем хороши автоматы, когда против людей. А здесь, на подступах к Горелым Вагонам, все-таки большей частью иные цели на мушку лезут. Да такие, что на них не пулька, а гранатомет «шмель» нужен. Тот, который с объемным взрывом. Бетонный гараж от попадания его гранатки моментом складывается внутрь, точно карточный домик. Но Вомбат никогда не изменял старому доброму «симонову». Переделан, конечно, под мощный патрон — и стальной рельс запросто насквозь прошивает.
Миг спустя судорожно закашлял десантный «калашников» доктора. Следом за ним открыли огонь Пурген и Дима. Двоечник, как самый хилый, шел почти налегке. Древний «ТТ» — и все.
Из черных скользких зарослей (сколько на них солянку пополам с серной ни лей, все равно живые, гады, — мутировали) вырвались четыре мохнатых клубка. В атаку они бросились беззвучно, и Команде скорее всего тут же и настали бы кранты, если бы инстинкт Вомбата не заставил его навскидку всадить тяжелую пулю со смещенным центром тяжести (такая, попав, в кашу перемалывает внутренности) в совершенно невинную на первый взгляд кочку. Кочка взревела дурным голосом, выпростала четыре мощные кривые лапы, распахнула розовато-серую пасть с зубищами белой акуле впору и маханула прямо к обидчикам. А следом за ней — еще трое.
Группсы. Они же — медвепсы. И откуда только такая помесь могла возникнуть? А впрочем, все законы Менделя и Дарвина уже давно к черту полетели. Возьмите злобность питбулей, хитрость фокстерьеров, ум овчарок, прибавьте силу, почти равную медвежьей, впихните все это в очень крупного дога, грудь ему расширьте вдвое, дайте медвежьи когти и лапы, несообразную пасть, какую только в ужастиках увидишь, тушу покройте густым мехом (легкие пули, бывало, так в нем путались, что застревали сразу в подкожном жиру, не причиняя вреда) — и получится настоящий медвепс. Впрочем, нет, не получится. Поскольку тварь эту представить можно, лишь столкнувшись с ней нос к носу.
Вомбат стрелял, ведя ствол за ближайшим зверем. В твари уже сидело самое меньшее шесть пуль, левую часть головы разворотило в кашу, однако медвепс все еще бежал, и Вомбат знал: бестия успокоится, лишь только запустив клыки и когти в глотку убийцы или если ее попросту разорвут на куски.
Левую переднюю лапу медвепса оторвала только последняя в обойме, десятая, пуля. Рука уже сама оттягивала затвор, впихивая в пазы новую обойму, а медвепс со всего размаху хряпнулся оземь.
Еще одну тварь стреножил Стармех. Длинная очередь подрезала лапы группсу, раздробив суставы. Двое уцелевших, хрипло и яростно взлаивая, отступили. Понятно: им обед на сегодня обеспечен. Свои же сородичи. Такое же мясо, ничуть не хуже человечьего…
На прощание Вомбат прицельно разнес глазницу одному из трупоедов.
Ну все, разошлись. Тот, что остался, не сунется больше. Ему там хавки с избытком хватит. Того, одноглазого, не сегодня-завтра точно сожрет. Со стороны слепого глаза подкрадется — и привет дровосекам.
Держа оружие наготове, отступали. Двоечник отер пот со лба, заткнул пистолет за ремень.
— В кобуру убери, — строго приказал Вомбат. — Мы не в кино снимаемся!
— Ладно… все, нет их. Тот, который цел остался… ушел.
Да какой он целый! Азмун с Пургеном не меньше дюжины пуль в него всадили — и что? Покровит, покровит — и все. А потом пули сами выйдут. Или в том же подкожном жиру застрянут. Командир помнил, как одного такого «старика» им свежевать пришлось. Полсотни свинцовых дур насчитали. А бегал ре-е-езвенько!
— Р-разобрались! — скомандовал Вомбат. — Саня! Как у тебя?
— Чисто, — откликнулся Двоечник. — Песики все живое на пару километров вокруг распугали…
Что распугали — это хорошо. Значит, до Просеки можно идти более-менее спокойно. Медвепсы порой надежнее миноискателя. Значит, бродячих курочек можно уже не бояться. Да и прыгуны медвепсов за три версты обходят.
Дорога знакомая, последний раз здесь ходили неделю назад, никаких неожиданностей после группсов вроде быть не должно. Но настроение какое-то дурное. Предчувствие не предчувствие, мандраж не мандраж… Вомбат быстро оглядел ребят. Народ явно расслабился. Как и всегда после пальбы. Дима закурил свою долгоиграющую — обычно на переходе он себе такого не позволяет. Леня что-то самозабвенно жужжит Цукоше, как всегда вытягивая шею и подскакивая на ходу, словно ребенок после зоопарка. А вот Саня хмурится. Ага, тоже что-то чует.
— Санек. — Командир чуть замедлил шаг. Сейчас нужно говорить безразлично, даже вяло. Двоечник — человек тонкий, врубается быстро, но и паникер не слабый. А главное — ребят может завести на сорок пять оборотов. — Откуда мрак? Упал неудачно?
— Не… — Саня и так всегда скрипит, как пасту из тюбика выдавливает, а сейчас и вовсе паста кончилась. — Влево надо забирать…
Продолжения не последовало, но мужики услышали и тоже насторожились. Вчера ночью план перехода обсудили до миллиметра. Еще удивлялись, до чего ровный получился отрезок. Трехчасовой запас времени, правда, сожрали лягушки, но и до Просеки уже оставалось — чуть. Вомбат мысленно развернул карту. Нет, что-то Двоечник мудрит. Влево соваться никак нельзя. Там Новое Русло, сейчас оно как раз метрах в двухстах. Командир сам видел, что остается от человека в костюме химзащиты при падении в воду. Сам туда, конечно, не полезешь, но вот желающие помочь могут найтись, а самое главное, вода в Русле, похоже, живая — то и дело на берег языки длинные выбрасывает, добычу ищет. И далеко ж, бывает, зараза, выбрасывает! Бродячих курочек и группсов только так ловит. И до чего ж хитрющая! Никогда добычу без остатка не сгложет, хоть чуть-чуть гнилого мяса на костях да оставит. И на берег выбросит, вроде как приманка. А курочки с группсами тут как тут… вот и тягаются, кто быстрее… А вот на быстряков река не действует. Ни на полстолечка. Вползают, переползают, чуть ли не купаются. И вот ведь что удивительно — против того же быстряка кислотная граната — самое милое дело…
Дальше вообще атас: Железка, Гаражи, Горелые Вагоны… Чума, одним словом. И близко, отвратительно близко ТЭЦ. Вомбату вдруг показалось, что у него за щекой медный пятак.
— Влево надо уходить… — с тоскливой безнадежностью вновь проскрипел над ухом Двоечник, и только теперь Вомбат допер взглянуть вверх.
— Стоп. — Сглотнул, отметив, как закопошилась в животе изжога. — Ну, Саня, ну, ты монстр! Я ведь даже внимания не обратил на цвет тучи. Неудачный сегодня день, нехороший. Двоечник прав — сваливать надо.
Чуть повернул голову, чтобы слышали все. Не торопясь, но сжато, рублено:
— Изменения в маршруте. Уходим влево. Дистанция четыре шага. Я — первый, Двоечник за мной, Стармех замыкающий. — Взгляд Сани выражал уже полнейшее отчаяние. — Бегом.
Бежали тяжело. Казалось, уварившиеся мозги болтаются в башке, как в кастрюле. Вомбат автоматически замедлил шаг, огибая сыпучий склон. Так же, не раздумывая, прибавил скорости и с остервенением врубился прямо в черные заросли. Чуть не разодрал щеку веткой — вовремя пригнул голову. Если этими черненькими веточками поцарапаешься — сепсис почти гарантирован. Если только не применить немедленной ампутации… Шучу, шучу, конечно…
Недоумение за спиной уже сменилось полным пониманием. Молодцы, даже дыхание не сбили. Ровно идут, как всегда, в ногу, что удивительно, если учесть разницу в росте Цукоши и Лени, например.
Не глядя на небо. Под ноги. Под ноги. Левой. Правой. Держи темп. Не оцарапайся. Локтем сбивай ветки. Легко говорить, когда всей спиной чувствуешь белый от страха взгляд Сани и его паническое желание обогнать Командира и припустить что есть мочи — не важно куда, важно побыстрее! Спокойно, спокойно, приятель, держись в строю. Еще метров триста — и ты спасен. Кого это я уговариваю? Вомбат не успел удивиться своим мыслям, внезапно вылетев на открытое пространство. Заросли кончились.
Да, похоже, Трубу в этом месте здорово припечатало. Дыра на месте разрыва до жути напоминала ухмыляющийся рот. А вот чего мы не учли, так это высоты. Секунду Команда стояла, задрав головы, а через две Саня уже карабкался на плечи Азмуна и цеплял веревку за рваный, искореженный край Трубы. Командир успел последним ввалиться внутрь за несколько мгновений до того, как зашуршали первые мелкие капли. Нормально, успели. В очередной раз прошмыгнули мимо безносой старухи с косой.
— Оружие проверить! — рявкнул Вомбат.
Нельзя расслабляться. Труба — это, конечно же, не Железка и уж тем более не Горелые Вагоны, но и не считающиеся почти мирными Гаражи, где, говорят, какие-то чудики на букву «м» даже жить ухитряются. Но варежку разевать тут тоже не стоит. Ежели Ржавый Червяк тобой заинтересуется… или еще кто похуже… Тут Вомбат пожалел, что нет у них огнемета. Не дает его Квадрат, хоть плачь. И гранатомета «шмель» не дает. Вот «симонов» с мощной оптикой — это пожалуйста. И оптика притом первоклассная: как ни крути, как ни верти карабин, как ни кидай — не сбивается прицел, и все тут.
Слабенький моросящий дождик, вечная примета северной столицы, выглядел совершенно безобидно. Даже странно: с чего это пятеро здоровых мужиков отсиживаются в Трубе — чай, не сахарные. Остро запахло жареными семечками. Дождик оказался еще тем. Даже черные скользкие, ко всему привычные кусты-мутанты судорожно задергались, точно пытались увернуться от падающих с неба капель. Вомбат невольно поднял глаза. Да нет, Трубу делали на совесть. Ей никакие кислотные дожди не страшны.
— Хотел бы я знать, сколько сейчас тут пэ-аш, — мечтательно протянул Пурген, глядя на корчащиеся под дождем ветки, — интересно было б кислотность прикинуть…
— Слушай, молчи уж, исследователь хренов! — Азмуна аж перекосило от злости. — Не умничай! А если очень интересно — высунь палец, по степени ожога я тебе сам прикину с точностью до десятой.
Никто даже не улыбнулся. К тому же не факт, что Азмун пошутил.
После долгого рассеянного молчания (изредка кто-нибудь мельком поглядывал на Двоечника, пытаясь по его лицу определить, надолго ли дождь) Командир громко откашлялся, призывая к вниманию.
— Ну что, какие у кого варианты?
Сострил, называется, блин горелый. Варианты! Кое-что из серии: «Вам электрический стульчик или гильотинку?» Минуты три все бестолково орали друг на друга. Многократно отраженные от стенок вопли наполнили Трубу, она загудела, задрожала и, верно, развалилась бы, не гаркни Вомбат громче всех нечто короткое и непечатное. Все. Очнулись. Заткнулись. Устыдились.
— Детки малые, — Вомбат на всякий случай решил подбавить строгости, — пионеры-скауты, «Зарницу» вспомнили? Макулатуру собираете? Саня, что там с дождем?
И без того бледное лицо Двоечника стало чуть ли не прозрачным от напряжения.
— Скоро усилится… Но тучи идут уже другие… Светлые…
С уважением поглядывая на напрягшегося Саню, Цукоша попытался выглянуть наружу. Стармех тут же рывком усадил его на место и, верно, маленько переборщил: тот въехал головой в стенку. «Бом-м-м», — глухо и долго отвечала Труба.
— Вот и половину пробило, — тихонько прокомментировал Леня, но тут же состроил виновникам шума жутко зверскую рожу.
— Кислотную тучу уносит на север, — вдруг спокойно и бесстрастно заговорил Двоечник, полуприкрыв глаза. — Облачность плотная, там еще дня на два дождей.
— Идти скоро можно будет? — Командир и сам бы ответил на этот вопрос, но нарочно подставлял Саню. Двоечник лучше всех чует, что там с атмосферой, пусть и выводы сам делает — все-таки член отряда, а не барометр ходячий. Если сейчас Саня скажет, что дальше идти нельзя, нужно отсидеться, опять поднимется шум, кто-нибудь наверняка ляпнет: «А поползли-ка, мужики, по Трубе». Пусть решают. Лично я бы ни за какие туда не сунулся. Но на сей раз, похоже, другого выхода нет. Опять же мужикам в демократию поиграть приятно. «Психология», — одобрил бы Леня.
«Слушали». «Постановили». Идем по Трубе. Следующий разрыв у нее аккурат подле Гаражей. Вомбат усмехнулся. Он даже мысленно представлял это слово написанным с большой буквы. Что поделаешь, если уже давно вереница некогда вожделенных бетонных вместилищ для машин превратилась в самостоятельный географический пункт. Командир страшно гордился изобретенным афоризмом: «Чем сложнее время, тем проще названия».
Э нет, ребята, здесь порядок прохождения другой. Тут командир с шашкой наголо на горячем коне ни к чему.
— Первым пойдет Стармех. Я — за ним. Потом Пурген, Саня, Азмун — замыкающий. Объяснить? Объясняю. Хрен его знает, что там впереди, в этой железной кишке.
— Ясно что, — хохотнул Цукоша, добавив пару слов по-латыни.
— У Димы отличная реакция, к тому же у него полные карманы всяких полезных штучек, умеющих очень вовремя взрываться. Двоечник с Азмуном прикрывают. — Остальное не для микрофона: если позади будет что-то не так, Двоечник моментально почувствует. А Цукоша помешает ему наделать глупостей. Впрочем, всему свое время. — Отдых закончить, проверить снаряжение. В случае чего огонь открываем мы с Азмуном.
Все сразу захлопотали, засуетились, потому что решить-то решили, но особой радости от предстоящего по меньшей мере километрового перехода по железному тоннелю высотой чуть больше метра никто не испытывал. К тому же о Ржавом Черве наслышаны были все без исключения. Ну и что — «раньше не попадался»? Раньше не попадался, а теперь вот возьмет и попадется! Из вредности!
Дима шел легко, профессионально плавно переходя от стенки к стенке, иногда помогая себе руками. Он здорово напоминал то ли краба, то ли паука. Несмотря на эти пижонские финты, стармеховский фонарик, не суетясь, выполнял свою работу, прохаживаясь по ржавым стенкам Трубы. Кто-то сзади сквозь зубы тянул знакомый мотивчик. Спокойно идут мужики. Правильно. Труба — она Труба и есть. Выведет куда надо. А про Червя… Так на Окраинах каких только баек не наслушаешься… А дождь и впрямь усилился. Ишь как по железу барабанит.
Железо это тоже… неправильное какое-то. Ему бы давно ржавой окалиной рассыпаться, а оно стоит себе — и хоть бы что.
Несколько мгновений Вомбат позволил себе поразмышлять на эту тему, чтобы хоть чуть-чуть отвлечься от того ужаса, что внушала ему Труба.
Настроение у Командира было прескверное. Вначале заныла шея. Еще через полчаса это ощущение переросло в уверенность, что ходить прямо больше никогда не удастся, — первый нехороший признак того, что вот-вот начнется приступ клаустрофобии. Никто в Команде не подозревал, какие муки на самом деле испытывает Вомбат, чертыхаясь в тесных подвалах, и почему, даже если рядом есть приличное укрытие, они становятся лагерем под открытым небом. Черт, Стармех мог бы идти и побыстрее! Изматывающий темп становится хоть каким-то спасением, когда низкий потолок, кажется, с каждым шагом опускается на башку.
Им так никто и не встретился. Ни мелкие змейки-ферруморки, устраивающие гнезда в проржавевших сплетениях железных конструкций, ни быстряки — тоже, бывает, в Трубу заползают, особенно если преследуют кого. Тихо-мирно, куда как благополучно, они миновали большую часть пути.
Дима предостерегающе выбросил в сторону руку и что-то негромко крикнул. Ну вот, приехали. Дно Трубы уходило вниз под приличным углом. Вомбат вспомнил, как это выглядит снаружи. Как раз перед Старым Руслом некрутой склон, а за ним, справа, — развороченное взрывами Депо. Мужики сгрудились за спиной, пытаясь разглядеть очередной сюрприз сегодняшнего дня.
— Я предупреждал: кишка должна закончиться задницей! — рявкнул откуда-то сверху Цукоша. Остальные промолчали, явно соглашаясь с диагнозом.
— М-да. — Стармех задумчиво вытащил из рюкзака ракетницу. — Похоже на водный аттракцион. Садишься в желоб, катишься вниз…
— И с радостным хохотом ломаешь себе шею, — еще более зверским голосом снова встрял доктор. — Прям Диснейленд какой-то!
Похоже, клаустрофобия чуть не сыграла с Вомбатом дурную шутку: он поймал себя на том, что и вправду готов хоть сейчас сигануть вниз, только б поскорее выбраться из гудящего нутра проклятой Трубы. Усилием воли отогнав волну паники, придержал руку Стармеха:
— Подожди, Дим, не стреляй. А если там тупик? Задохнуться хочешь? Или… гнездо чье-нибудь? Хоть тех же быстряков?.. Лучше погаси фонарь, попробуем вначале так посмотреть.
Стармех молча вырубил свет. Пять пар глаз уставились в темноту.
— Я, кажется, вижу… — пискнул Саня голосом Пятачка.
Точно. Внизу лежало слабое пятно серого света. Внизу. Далеко внизу. Очень далеко, черт побери!
— У кого длинные веревки? Стармех, фонарь! Цукоша, давай обвязку. Да шевелись, аппендицит хренов! — Близкий выход вдохновил Вомбата, голос снова построжал.
Сзади завозились, толкаясь и тихо переругиваясь.
— Мужчина! Вы мне все ноги отдавили! — вдруг пронзительно, по-бабьи, заверещал Пурген. — Сколько-таки можно прижиматься? Дама, вы на следующей сходите?
Хороший Леня мужик. С юмором.
— Первого спускаем меня, — строго предупредил всех Вомбат.
Тратить драгоценную осветительную ракету он не хотел. Она у них одна… а чует сердце, сегодня еще понадобится. Кроме того, при запуске все вокруг окутывалось удушливым едким дымом, и уже потому устраивать фейерверки в замкнутом пространстве Трубы настоятельно не рекомендовалось. Да, Труба место не слишком опасное… Но береженого, как известно, Квадрат бережет.
Конечно, идеально было бы спустить первым Двоечника. Опасность на Окраинах, как известно, может исходить не только (и даже не столько) от тех, кто бегает, ходит, летает и ползает. Есть штуки и похуже — когда не в кого стрелять и некого жечь самодельными бутылками с горючкой. Всякая бестелесная дрянь… как саунд-волна, например, или Бледные Тени. Ох, до смерти не забыть Вомбату Француза, когда тот умирал у него на руках, а с губ, окаймленных пузырящейся, словно кипящей, кровью, только и срывалось: «Тени, Бледные Тени!» И отчаяние в уже закрывающихся глазах — что не может, не умеет рассказать чужим ему, странным русским языком… Француз тогда собственной кровью нарисовал трепещущий контур, глаза и пасть.
Три недели спустя Вомбат еле спасся, столкнувшись с этими созданиями. А потом устроили большую охоту… и нашли-таки их обиталище, старое хозяйство одной из тягловых подстанций… и Механик наспех собранным генератором инфразвука порвал с десяток Бледных Теней в клочья. С тех пор стало поспокойнее.
Да, Двоечника спустить было б идеально. Но ведь запаникует же в три секунды. Бутылочный осколок ему глазом Ржавого Червя покажется — и пиши пропало. А значит, первым пойдет он, Вомбат. Бутылку с горючкой — на пояс, карабин — на изготовку, вторая обойма в левой ладонной накладке — готов.
Когда спускаешься по Трубе, самый интересный вопрос: кто будет последним? Закрепиться здесь негде, в железо крюк не вобьешь. Чего там Стармех про водный аттракцион говорил? Садишься в желоб… Ну-ну, кому-то сегодня придется попробовать. Как-как? — ловить внизу будем (если там, внизу, все чисто). И сразу все — на амбразуру. У Азмуна аргумент верный: последний должен хорошо держать предпоследнего. Значит, сильный и крепкий. На себя намекает. Да только как мы потом твои полтора центнера внизу поймаем, приятель? Дошло? Значит, нужен крепкий, но легкий. Правильно, Пургеша, ты. Аттракционы любишь? Это хорошо. С водой, правда, в нашем бассейне загвоздка, придется на сухую спускаться, ты уж позаботься, чтоб без штанов не оказаться.
У Двоечника в рюкзаке нашелся отличный кусок плотного капрона, сделали Пургену удобный кокон, деловито начали спуск. Вомбата спускали первым. Он лежал на спине, приподнявшись, как только мог. Размытое пятно серого света приближалось.
Так, не дергайся, Командир. Если там ферруморочки наши любимые, то кидай бутылку. Если быстряки — кислотную гранату, вот она, на правом бедре подвешена. Если паче чаяния группсов занесло, то пали без устали. И… моли местного Окраинного Бога, чтобы мужики не начали поливать тебя сверху свинцом, как бы стараясь помочь…
Его уже опустили почти до самого низа, когда Вомбат щекой вдруг почувствовал идущее откуда-то тепло. Приятное такое, мягкое, совсем не опасное… В следующий миг наверху что-то истошно завопил Двоечник. Вомбат понял все сразу — руками, мускулами, инстинктами, но не разумом. Разум отчаянно восставал. «Такого не может быть!» — верещал он, этот разум, еще не сознавая, что через миг он может превратиться в самую что ни на есть грубую протоплазму.
Вомбат выпалил вниз не глядя. Раз, другой, третий. И только после этого увидел, как дрожит горячий воздух над докрасна раскаленным железом. Волна сухого жара окатила его с ног до головы.
Труба лопнула. Через острые, пышущие огнем края разрыва внутрь полилась бесформенная серая масса, пучащаяся, пузырящаяся, наполняющая воздух нестерпимой вонью. Пули одна за другой впивались в тушу Ржавого Червя без всякого видимого результата. А серое тело легко и как-то очень неприятно быстро заскользило вдруг вверх, к ногам Вомбата.
Ну, дружочки-молодцы, теперь только бы у вас нервишки не сдали и не начали вы меня выдергивать. Ржавый Червь чует движение, как ни одно живое существо на Окраине. Чует и бросается вслед.
— Не дергаться там, наверху, мать вашу! — заорал Вомбат.
Обойма опустела. Так, пошла вторая. Открыть затвор… рвануть клапан… вставить обойму… вогнать патроны в магазин… закрыть затвор… все!
И вновь загремели выстрелы. Смертельный номер, черт побери. Так, ну, наверное, хватит… Вниз кувыркнулась кислотная граната. Раздалось громкое шипение. Его сменил пронзительный свист. Хлопнуло, точно рванул громадный воздушный шарик. Трубу окатило липкой вонючей дрянью. Вомбат брезгливо поддернул ноги.
Все, конец, погашен свет, и клоуны усталые уснули… Там, наверху, похоже, тоже. Придется взбодрить.
— Эй! Держальщики хреновы! Шевелиться будем, нет?
Труба вмиг наполнилась заполошными воплями. Понятно-понятно. Отец Командир чуду-юду сразил. Веселитесь.
— Меня поднять! Пару зажигалок приготовить! — И, когда по Трубе прогромыхали вниз два темных предмета, сам кинул бутылку с горючкой. Вспыхнуло так, что стало больно глазам.
Раствори меня быстряк, что там может так гореть, не кишки же Ржавого Червя, на самом деле?! Впрочем, сия иллюминация — ненадолго…
Команда остолбенело пялилась вниз. Никто, даже самый бывалый из всех Дима-Стармех, ни разу не видел, как полыхают останки Ржавых Червей. А вот он, Вомбат, видел… теперь уже трижды. Первый случай стоил пяти жизней. Второй — одной. Ну, а на третий мы уже в плюсе.
— Как ты сумел, как ты сумел? — позабыв о застенчивости, тормошил Командира Двоечник.
Как, как… каком кверху. Квадрат ведает, сколько народу искать Врата отправилось, прежде чем поняли: ни бензин, ни пули, ни водка царская по отдельности Ржавого Червя не возьмут. Расстреляй ты его хоть из четырнадцати с половиной миллиметрового станкача — ему хоть бы хны. Утопи его в цистерне с кислотой — всплывет, удовлетворенно облизываясь. Залей бензином (да что там бензином — напалмом!), подожги — ему и то нипочем. А вот если его шкурку как следует пулями продырявить, а потом кислотную гранату кинуть, то очень даже ничего получается. Правда, внутренности червячка нашего тебя все равно схарчить попытаются, но тут уж бензинчик в самый раз оказывается…
— Браво-браво, ну что вы, право, — огрызнулся Вомбат в ответ на восторги Команды. Дети, ё-моё. — Отставить эту похабень! Сейчас остынет — спустимся…
Так и случилось. Первым слез сам Вомбат (мало ли чего), потоптался по жирному пеплу; за ним двинулись остальные.
И все бы, наверное, закончилось хорошо — держали, страховали, пружинисто спрыгивали на землю один за одним, палатку свернутую положили на нижний рваный край Трубы, — если бы не повело Леню так сильно вбок у самого выхода. И скорость-то не такая уж большая была. Командир успел заметить, как Пурген инстинктивно выставил руки вперед, пытаясь схватиться за край (зачем, Господи, зачем?!). Зацепился, неуклюже переломился в спине и рухнул на Стармеха.
Когда Леню поднимали, Вомбат почувствовал, какой горячий капрон у него на спине.
— Да осторожно, вы! Не ворочай, клади на землю! Аптечку давай! — орал Цукоша, крепко держа Пургена за руки и стараясь остановить кровь.
Изящные бледные ладони физика-теоретика превратились в искореженные лапы. Несколько минут Пурген лежал без сознания, потом пришел в себя и начал биться.
— Держи! — гаркнул Азмун что есть мочи, обращаясь ко всем сразу. Нашел глазами Командира, молча показал: перехвати запястья, открыл аптечку.
Дальнейшее происходило молча, но очень сумбурно. Леня отбивался, как дикий зверь. «Шок», — подумалось Вомбату. Саня с Димой пытались сесть пострадавшему на ноги, Цукоша плясал над ним со шприцем, поскальзываясь на мокрой траве. Кровищи вылилось просто море. Поэтому, когда наконец Пургена заломали, вкололи успокоительное, противостолбнячное и перевязали руки, видок у всех был — закачаешься.
— Как думаешь, позвоночник цел? — тяжело сопя, спросил Стармех, сидя на корточках.
— У кого? — поднял брови Азмун. — У этого шайтана? Извини, Дима, за всю свою богатую практику ни разу не видел, чтобы человек с переломом позвоночника так сильно и метко лягался. Ты лучше скажи: у тебя кость цела?
— Ну, жлобы… — Саня был возмущен до предела. — Тут такое несчастье, а вам — шутки…
— А ты поплачь, — сквозь зубы проскрипел Дима. Не любит он Двоечника, что тут поделаешь.
Вомбат уже повернулся, чтобы вмешаться, но споткнулся взглядом о лицо Сани. Это не дождь. Парень, оказывается, ревет в три ручья. Вот те на! Привал нужен, срочно нужен привал. И желательно под крышей. Хорошо, что Гаражи уже совсем рядом.
— Встали. — Нет, ничего не добавил, хотя чесался язык приложить кого-нибудь, хоть бы Червя или Трубу эту проклятущую.
Осень, черт, темнеет быстро. Пока нашли пристойный Гараж, вообще ни хрена не стало видно. Сунулись в один, в другой: кто-то до нас постарался — так уделали, не войти. Даже трупак в углу валяется. Собаки пробежали. Дикие. Но пуганые. Обычные собаки, без выкрутасов. Стармеха пришлось немного приструнить, а то бы всех перестрелял. Пурген еле ноги волочит; как только остановились, свалился на пол и затих. Правда, потом к костру подобрался, Саня его чаем поил.
Черт, ну и походик! Давно такого не было. Лягушки, саунд, группсы, дождь кислотный, а в довершение всего Ржавый Червь! Тьфу, пропасть… Если бы не Назгул да Француз-покойник, царствие ему небесное, нипочем бы не узнал, как с этой тварью справляться.
Вомбат сидел у выхода из гаража, курил вечернюю сигарету и глядел в сторону Города. Темно. Раньше ведь как бывало: ночью в чистом поле станешь, по сторонам посмотришь, сразу ясно, где Ленинград: засветка на полнеба. Как там сейчас, интересно? Надо завтра у Зеленого спросить. Он в Город шастает. Вот и в этот раз — задание, говорит, из самого Центра. Господи, какой Центр? Так, разношерстная команда, пытающаяся взять на себя управление ошметками населения. Хотят вытащить из метро стратегические запасы, да вот на проблему напоролись. Вомбат усмехнулся. Вспомнил, какие страшные глаза сделал Зеленый в этом месте своего рассказа.
— Там крысы водятся…
— Размером с корову! — предположил Вомбат.
— Нет, с виду обычные. Железа у них какая-то специальная появилась. Наркотики вырабатывает.
— Как это — наркотики? — Командир поморщился: очередная байка. Таких бредовых историй сейчас тьма-тьмущая гуляет. Жаль только, что половина из них правдой потом оказывается.
— А так: пробежит такая мимо, прыснет из этой железы — у тебя и крыша поехала…
— Галлюцинации?
— Ну.
Мужики пока этих подробностей не знают. Завтра утром Командир встречается с Зеленым и с кем-то из пресловутого Центра. Обещали противогазы и карту тоннелей метро. Разберемся. Пургена придется оставить здесь. Будем для важности считать, что эта загаженная дыра — наш базовый лагерь. Все ж Гаражи. Не Труба и, уж во всяком случае, не Железка. Не говоря уж о ТЭЦ.
Вомбат подошел к Диме. Рядом спал Леня, постанывая во сне, бережно положив на пол замотанные бинтами руки.
— Подъем! — Стармех проснулся моментально. — Дежурить. — Передал часы, засомневался, не покурить ли еще раз перед сном, да раздумал. Завтра день обещает быть трудным.
— Оксана Сергеевна, вы меня слышите?
— Да.
— Как вы себя чувствуете?
— Хорошо.
— Голова не кружится?
— Голова… Немножко… В ушах шумит…
— Расслабьтесь. Вспомните, как это было в прошлый раз. Дышите глубоко. Слышите музыку?
— Нет… То есть… Да…
— Сосредоточьтесь. Вы знаете, куда отправляетесь?
— Да.
— Думайте только об этом. Приготовились. Я начинаю считать. Когда я назову цифру «пять», вы крепко заснете. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.
В углу детской мягко-мягко мерцает маленькая лампадка. Застыли образа в дорогом золотом окладе. Очень-очень дорогом. Няня, правда, этого не одобряет и ворчит — мол, на такие деньги… и начинает перечислять, что можно было бы сделать на такие деньги. Но тут слушать ее становится совсем неинтересно, потому что говорит она про надоевшие еще в гимназии «штуки ситца» и тому подобное.
За окном — осень… октябрь. Тяжелые розовые шторы с кистями задвинуты неплотно; в узкую щель пробивается свет мотающегося на ветру уличного фонаря. Дождь… Моросит, окутывая фонарь облаком серебряных искр. Тихо. В двухэтажной квартире красивого дома на Большом проспекте Петроградской стороны все спят. По соседству с детской похрапывает нянюшка. Уже старенькая, подслеповатая, но любимая. Верный хранитель нехитрых тайн двенадцатилетней хозяйки комнаты с розовыми шторами. Девочка со странным именем Соломонида (по-домашнему — Соля, Соль, иногда даже — Солонка, но она никогда не обижается) лежит сейчас без сна под теплым одеялом. Она подозревает, что как раз сейчас в темной гостиной собрались на ночное бдение все домовые квартала. Девочка не очень верит в домовых, но иногда так хочется, чтобы они были…
За гостиной — папин кабинет. Папа — знаменитый изобретатель. Он сейчас в отъезде. Война, и он, генерал, почти не бывает дома. Мама говорит, что папины новые пушки вгонят ее в гроб скорее тевтонов… Но это она так шутит.
Потом — библиотека, потом — комнаты старших братьев. Обе пусты. Миша уже три года на фронте, штабс-капитан, полный георгиевский кавалер, получил от государя золотое оружие за храбрость… Алеша только-только закончил юнкерское училище и тоже воюет… Как хотелось бы девочке оказаться рядом с ними! Сестрой милосердия… вынести с поля боя… спасти…
Трое старших сестер тоже не всегда ночуют дома. Елена, вторая после Миши, — доктор и все время в госпитале, врачует раненых. Таня и Наташа, двойняшки, еще учатся, тоже на докторов. И все время подле старшей. А у Елены есть и жених! Полковник Кутепов. Девочке Соле он очень нравится. Тоже воюет… Ах, ну когда же кончится эта глупая война! Чтобы все снова собрались в огромной гостиной… И чтобы было Рождество…
А еще в квартире есть мама. Совсем рядом, по другую сторону от детской. Там у нее будуар, полный самых-самых удивительных штуковин. Среди них — маленькая часовенка, самая настоящая, освященная митрополитом… Мама очень набожна. А вот она, Соль, не слишком. Ведь если бы и впрямь был добрый Боженька, разве позволил бы он, чтобы папу и брата Ксени, лучшей подружки, соседки по парте, убили бы в один и тот же день? Ксеня после этого стала совсем-совсем седой, точно древняя Маланья, побирушка на паперти…
Девочка Соль лежит без сна. За окнами, что заклеены на зиму вощеной бумагой, уныло стучит дождь. Мерцает лампадка. За стеной похрапывает нянюшка. А Соль крепко помнит тревожные глаза мамы… и сухой, надтреснутый голос Елены, когда та ненадолго заскочила домой перед ночным дежурством:
— Они вот-вот взбунтуются… Мама, наверняка будут погромы. Забери Сольку, и перебирайтесь к нам. Госпиталь все ж… много офицеров… А у них — оружие…
— Господь не допустит… — жалобно возражает мама, и девочка Соль знает, что дело плохо.
— Господь помогает тем, кто сам себе помогает, — хмуро бросает Елена. — Андрея, работника, отошли. А то не ровен час…
Мама молча кивает. После того как Ленка танцевала с самим государем на балу, устроенном для лучших докторов и сестер милосердия, мама преисполнилась к ней неимоверного уважения.
— Я наш дом не брошу, — тихо говорит мама, и Соль вздрагивает. Когда у мамы такой голос, это значит, что от своего она не отступит. Лена это тоже знает.
— Я постараюсь… прислать кого-нибудь из друзей… — все так же хмуро роняет она и уходит в сыплющую дождем ночь. Ей нельзя задерживаться. Докторов не хватает, и раненый может умереть, если она опоздает…
И девочка Соль слышит, как мама молится.
А потом приходят трое друзей Лены. Трое офицеров — поручик, капитан и уже немолодой грузноватый полковник. Семеновна поит их горячим чаем со своими неподражаемыми пирогами, вполголоса ругая каких-то бунтовщиков… Сейчас все трое гостей дремлют, не раздеваясь, в буфетной. И Соль помнит, как седой полковник, чем-то неуловимо похожий на папу, церемонно целует маме руку и негромко говорит ей (он не хочет, чтобы Соль слышала, но у нее такой острый слух!):
— Княгиня, мы отсюда не уйдем. Пусть эта мразь только сунется. Ваша дочь спасла жизни… всем нам, и мы будем стоять на пороге вашего дома, как стояли в предместьях Варшавы…
Девочка Соль ждет. Она не боится. Боишься — это когда не знаешь, что произойдет. Она же каким-то чудом знает все. И потому совсем не пугается, когда на улице внезапно начинают сухо трещать выстрелы.
В буфетной вскакивают на ноги офицеры. Заохала, просыпаясь, нянюшка за стеной. А девочка Соль отбрасывает одеяло и бежит к окну. В детской не простое окно, а эркер; и виден весь Большой проспект…
Из дождливой тьмы возникают люди. В черных бушлатах, кургузых шинелях, вовсе в лохмотьях… У них в руках — винтовки. И они очумело палят во все стороны… «Не жалеют патронов», — как сказал бы Зверобой.
И девочка Соль знает, что сейчас такие же точно промокшие, пахнущие отвратительной дешевой махоркой люди, грязные и страшные, идут по Знаменской и Большой Зеленина, Гатчинской и Лахтинской, по прочим мелким улицам Петроградской стороны. Идут те, которые убьют и офицеров, и Семеновну, и нянюшку, и маму, и ее, девочку Соль, — убьют, если только смогут. Но ей не страшно. Как завороженная смотрит она и видит, как густеет поток вооруженных людей, как сыплются пробитые пулями стекла, как, несмотря на дождь, загорается витрина кондитерской Бламанше, где всегда подавали такие вкусные профитроли с шоколадом, как из парадной дома наискосок начинают вытаскивать полуодетых людей. Дворник, старый аккуратный татарин Мустафа, уже лежит возле поваленной афишной тумбы, а ненужная метла все еще стоит, бережно прислоненная к стене…
Потом совсем рядом, в буфетной, с хрустом распахиваются окна и раздаются громкие-громкие хлопки — один, второй, третий…
В квартире — суета, топот и крики; удивительно, неужели весь этот шум и гам подняли всего лишь мама, Семеновна и нянюшка?..
Девочка Соль не удивляется, что дверь в детскую остается плотно закрытой. Словно так и надо, чтобы она стояла возле окна в одной ночной сорочке.
Уже почти все магазины на проспекте горят. Кое-где пламя появилось в окнах вторых этажей. Девочка Соль видит, как человек десять с винтовками бросаются к их парадному… Хлопают в буфетной револьверы, падает один из нападающих, второй…
И тут совсем недалеко раздается спокойный сигнал горна. Девочка Соль оборачивается.
Редкая цепь одетых в длинные шинели юнкеров идет, вскинув винтовки, прямо на катящуюся темную толпу. Внезапно сгустившуюся тишину рвет дружный винтовочный залп. Те, в темном, кричат. Падают. Ползут. Корчатся. Кто-то из них стреляет с колена в приближающихся юнкеров. Кто-то падает в негустой цепи. Но залп следует за залпом. Звенят на мокрых камнях стреляные гильзы.
Однако мятущаяся толпа напирает; вовсю гремят ответные выстрелы, и цепь юнкеров поневоле рассыпается. Начинается перестрелка. Вновь копится в глубине проспекта черная толпа — там, куда не долетают юнкерские пули…
А под ударами трещит дверь квартиры. И офицеры уже не стреляют из окон буфетной, помогая юнкерам, а с грохотом стаскивают мебель в прихожую…
Рыча мотором, смешно ворочая башней с толстым пулеметным рылом, из-за спин юнкеров внезапно выворачивает броневик. На улице словно начинает работать громадная швейная машинка, совсем как мамин «Зингер», только очень уж большой.
— А-а-у-а!.. — кричит темный проспект. Люди бросают винтовки и бегут. Жадно фыркая и взревывая, броневик ползет за ними. Вокруг пулеметного дула пляшет огненный венчик. А следом за броневиком с лихим гиканьем несутся всадники.
Казаки!..
Сверкают вскинутые шашки. Коротко взлаивают карабины. Следом за донцами бегут в атаку юнкера.
Девочка Соль медленно отходит от окна. Откидывает одеяло. Ложится. Противоположная эркеру стена пробита тремя шальными пулями. Разбитое стекло держится чудом. В дыры врывается холодный ветер. Но Соль спокойна. Она засыпает.
…А потом все как-то быстро кончилось. Мама долго плакала и ставила свечки всем угодникам. Она отчего-то была уверена, что ее младшенькую увела с собой Елена…
А сама Соль наутро, когда город очнулся от ночного кровавого наваждения и казаки деловито добивали остатки бунтовщиков на дальних окраинах, — сама Соль неожиданно для всех потребовала карандаш и бумагу и несколькими штрихами изобразила ночной проспект, и тело Мустафы рядом с метлой… и мертвого юнкера, настигнутого шальной пулей в последний момент, когда ночные убийцы уже обратились в бегство…
— Так она все видела, — охнула Елена.
А Соль молчала. И — рисовала. Как никогда доселе. Броневик, изрыгающий огонь. Казака с занесенной для удара шашкой. Юнкера, выбросившего вперед штык…
Офицеры молча смотрели на ее рисунки. А потом полковник осторожно сказал:
— У девочки талант. Надо показать профессору Флейшману…
А потом все стало еще лучше. Война кончилась. Миша с Алешей вернулись. Раненые, но живые. И папа вернулся. А девочка Соль поступила в Академию художеств.
И летели годы.
Она встретила Его на прощальном вечере выпускников Академии. Он был морским офицером. На своем миноносце Он дерзко поставил мины у самой вражеской гавани. И на следующий день, подорвавшись на них, погиб громадный тевтонский крейсер. Молодой офицер тоже был художником.
Они поженились.
Потом, когда девочку Соль уже давно называли не иначе как Соломонида Сергеевна, когда уже были за ее спиной выставки в Париже, Риме, Лондоне и — самая главная — в Москве, в Третьяковке, снова случилась война. И как тридцать лет назад, выступал государь. И шли через Петербург войска. И папа, сильно постаревший, вновь мотался по полигонам, забыв про свою отставку. Миша командовал фронтом. Алексей — ударной танковой армией. Лена стала знаменитым хирургом. Таня и Наташа — тоже, пусть и не такими знаменитыми.
Но кончилась и эта война. И русский флаг вновь победно развевался над вражеской столицей.
И рождались внуки.
А потом умер папа. Умер, когда сделал последнее великое дело в своей жизни. Космический корабль с двуглавым российским орлом на борту первым обогнул планету. Папе было за девяносто. Но до последнего дня он консультировал. И не было случая, чтобы он ошибся. Когда ему доложили, что полет прошел нормально и посадочная капсула на Земле, он заплакал. И сказал: «Жизнь сделана».
И рождались правнуки.
А потом настал и ее день. День девочки Соль. Давно уже не было в живых братьев и сестер. Пришла и ей пора следовать за ними. И она знала, когда это произойдет. После последней выставки в Москве в новой, заботливо отреставрированной Третьяковской галерее.
Она перерезала ленточку. Государь подошел поздравить ее. Сказал что-то теплое. Она смотрела на запрудившую весь переулок толпу жаждущих попасть на выставку… и вдруг почувствовала, что голова кружится. Это было не страшно. Даже, напротив, приятно. Она вновь видела маму, папу, нянюшку; живые, здоровые, они радостно улыбались ей:
— Иди сюда, это совсем не страшно, Солюшка-Соль!
Она знала. Знала, хоть и не ходила в церковь. Что ж… это хорошо… что
Вот и другие. Лена, Таня, Наташа… Алеша… Михаил… Братья при орденах, в парадных мундирах — так их хоронили, прославленных генералов…
— Я иду к вам, — тихо сказала девочка Соль.
Она шла через какой-то скверик. Жалкий, вытоптанный и замусоренный. Но это было лишь преддверием. Падшие духи часто заставляют видеть такие картины, желая внушить возносящейся душе уныние и неверие в Господнюю милость. Она не поддастся. Вот только очень тяжело идти… Наверное, можно присесть… отдохнуть… Лавочка… очень кстати… я посижу тут совсем-совсем чуть-чуть, а потом пойду дальше. Ведь нельзя же заставлять вас ждать, мои дорогие…
Утро было самым обыкновенным. Ленинградским, то есть, пардон, уже санкт-петербургским. Тоскливая мгла да приветливо-тяжелый мокрый туман. Сию специфическую взвесь «вода в воздухе» московские синоптики, не стесняясь, именуют «морось». Из тысяч радиоточек на кухнях — отдельных и коммунальных — энергичная Регина Кубасова радостно оповестила земляков о «переменной облачности» и «влажности воздуха сто процентов». Деланно веселые ди-джеи «Европы-плюс» и «Радио-рокс» вскрыли первые утренние баночки «джин-тоника». Последовали стандартно-плоские шутки насчет погоды. На «вертушках» закрутились «November rain» и запыленный хит Серова «Мадонна».
— Валера, блин, что за формализм? — Леня Свирченко стоял, опершись о стол и нависая над лейтенантом Дрягиным всей своей сотней кило накачанных мышц, упакованных в серую милицейскую форму. Из Лени получилась бы неплохая реклама «Сникерсу», если только приодеть соответствующе. — «Скорая» когда прозвонилась? Семь сорок пять, правильно? Моих всего четверть часа осталось. Ну, подумай, если мне сейчас на труп ехать, наверняка к Людке опоздаю… Опять скандал… И все из-за тебя, питекантропа… Валер, дело-то пустяковое — документы есть, насилия явно никакого… Родственникам сообщили… Бабульке девяносто лет. Гуляла, присела на скамейку, ну и дала дуба…
— Слушай, свали, а, Шварценеггер. — Лейтенант безжалостно прервал Ленины мольбы. Достал из кармана пачку «Беломора». — И прочти наконец, Аллахом тебя молю, «Двенадцать стульев».
— При чем тут стулья? — К книгам Леня Свирченко доверия не питал. Бог весть, как оценили в школе знания лейтенанта Свирченко по предмету «литература», но каждый его рапорт вызывал в отделении бурю неподдельного восторга. Перлы же типа «неопознанный труп слесаря Селезенкина» давно и прочно заняли свое место в милицейском фольклоре.
— Да при том. Это еще Ильф и Петров популярно объяснили, что не может старушка «дуба дать». — Усталое Валерино лицо на секунду скрылось в облаке дыма. — Ты ведь, Свирченко, на юрфак у нас вроде как собираешься? Так это там на вступительных экзаменах спрашивают.
В небольшом уютном садике на Петроградской невыспавшийся врач «Скорой», нащупав в кармане пачку сигарет, в очередной раз мысленно похвалил себя за то, что, уходя из дома, сообразил надеть теплый свитер жены.
— Поехали, Веня, — сказал он водителю, пожалуй, слишком бодро.
Он зачем-то еще раз обернулся к скамейке. И что его так проняло? Накатывало странное чувство, давно уже не испытываемая смесь ужаса и отчаяния. Как нелепо… Маленькая аккуратная старушка сжимала платочек уже окоченевшими пальцами. «Надо бы положить ее, что ли?» Врач с трудом отвел взгляд от умершей, пытаясь стряхнуть наваждение.
Резко хлопнула дверца. «Скорая» развернулась и осторожно поползла к воротам парка, увозя так и оставшегося безымянным врача. Оксана Сергеевна Людецкая осталась сидеть на берегу пруда. Привычные к угощению утки несколько раз подплывали к берегу, ожидая булки. Их совершенно не интересовало, каким уже отлетевшим в небытие мыслям улыбается мертвая женщина.
Часа через два хроменький сторож принес простыню. Крупная фигура и мрачное лицо лейтенанта Свирченко к вопросам не сильно располагали, поэтому гуляющие в саду мамаши обходили белую фигуру на скамейке стороной, а сотрудники института просто ускоряли шаг, настороженно косясь на угрюмого милиционера. Труп увезли лишь в половине восьмого вечера. Мышцы лица разгладились, рот приоткрылся. Никто уже не увидел так поразившую врача улыбку.
Саша ехал домой. Вытянув ноги между двух корзин с дачными дарами, он сперва попытался поразгадывать кроссворд, но утро понедельника и рывки электрички совершенно не располагали ни к мыслям, ни к писанию. «Хорошо, что не взял цветов», — рассеянно порадовался Саша. Дарья Николаевна, бывшая теща, долго и настойчиво ходила за ним по участку, предлагая нарезать гладиолусов.
Через полчаса народу в электричке набралось уже порядочно, и хотя езды оставалось от силы десять минут, то тут, то там начали потихоньку переругиваться. Благо тема была одна: затянувшийся ремонт в метро. Почти треть бывшей Кировско-Выборгской линии по выходным была закрыта. Дачники недоумевали, но покорно толклись на Финляндском вокзале, в два раза переплачивая за проезд. Жильцы ближайших домов около закрытых станций ворчали, но изобретательно пользовались наземным транспортом и выходили, направляясь в гости, за два-три часа до назначенного времени. Поражало удивительное равнодушие (что можно так долго ремонтировать в метро на таком здоровенном отрезке?) и несокрушимая вера (раз делают, значит, так надо!).
Рядом сидели друг напротив друга девушка и парень. Девушка сразу же достала из сумочки громадную косметичку и зеркальце. Долго и сосредоточенно красила губы. «Равнодушный вурдалак, — подумал Саша, украдкой наблюдая результат. — Моя бы воля — у всех их краски эти дурацкие поотбирал бы. А то вместо Фредди Крюгера в «Кошмаре на улице Вязов» сниматься могут».
Несмотря на отчужденность, с которой каждый из них занимался своими делами, было ясно, что это молодожены. Уж больно ярко сверкали новенькие обручальные кольца. Встречаются такие милые пары, при первом же взгляде так и представляешь их в свадебных нарядах. Кажется, все предназначение этих людей — надеть ослепительно белое платье с ворохом фаты, новехонькую «тройку» от «Версаче» и, прижимая к груди цветочный веник, ослепительно улыбнуться в камеру со ступенек Дворца бракосочетаний.
Отвратительно заныло сердце. Саша резко отвернулся к окну. Лес за стеклом исчез. Мелькающие снаружи сосны заслонила гримаса усталой ненависти, с которой Лена обычно встречала его с работы или принимала утренние ласки. Нет, сколько ни проживи он на свете, никогда ему, наверное, не смириться и не понять, как могла его золотоволосая тростинка Аленушка так быстро превратиться в здоровущую крашеную рыжую бабу. А два года назад она торжествующе ткнула Саше в лицо паспорт с только что оттиснутым штампом.
— Все! Свободна! — Эффектно крутанулась, мазнув широким шелковым рукавом по щеке, и ушла прочь походкой манекенщицы, точнее, жалкой на нее претензией.
Да пропади все пропадом! В тот момент от злости и отчаяния Саша был готов ее убить. Хорошо, вовремя вспомнил о школьном драмкружке. Лена часто упоминала какую-то роковую героиню в своем неотразимом исполнении. Конечно, не свободе своей мнимой она радовалась, просто фразу красивую заранее приготовила да блузкой новой заодно похвасталась.
Перед выходом из электрички Саша еще раз мельком глянул на молодую пару, словно извиняясь за свои мрачные мысли. Откуда же все-таки взялось это дурацкое утреннее настроение? Тридцатилетнего Александра Юрьевича Самойлова можно было смело назвать человеком, не верящим в тринадцатые числа, черных кошек, предчувствия и предсказания… Разве только ироничную усмешку мог вызвать у Саши вкрадчивый голос дежурного астролога или жуткая история соседки («…она его вот так в руку взяла, сжала, а кольцо и почернело!..»).
Но как только жетон метро исчез в прорези автомата, Саша сразу вспомнил сегодняшние ночные кошмары на душной веранде в окружении злобных последних комаров. Да, да, снилось под утро что-то связанное с поездами и тоннелями. Даже не пытаясь вспомнить подробнее, он тряхнул головой и прошел по платформе к первому вагону. Приснилось, ну и фиг с ним. Вообще не надо, наверное, было ездить на дачу. Как любой городской житель, Саша трудно переносил обилие свежего воздуха и чистую колодезную воду. На работе мужики каждый раз сопровождали его отъезд дурацкими шуточками. Ну еще бы, добровольно переться в гости к родителям бывшей жены! Забыл, что ли, как после развода вся команда заново собирала ему весь домашний скарб, вплоть до чашек и вилок?
— Ты там как, с Ленкиными новыми хахалями не сталкиваешься? — ехидно интересовался моторист Гоша, человек темный и неделикатный… — Поздновато ты, брат, с тещей подружился…
Сашу и самого всегда удивляло, почему во всей большой и дружной семье Лены единственным несовместимым с ним человеком оказалась именно она, его жена.
Толпа, вывалившаяся из электрички, быстро заполняла вагоны метро, привычно пихаясь корзинами и тележками. Чей-то лохматый букет таки шмякнуло дверями, и под негодующие крики старушки поезд тронулся. Саша решил немного переждать и отошел в сторонку. В последнее время ему очень нравилось, стоя у первого вагона, смотреть на экран телевизора в начале платформы. Немного полюбовавшись своей спортивной фигурой, он отвлекся на крупную даму в спортивном костюме. Мадам с каменным лицом запихивала в сумку абрикосового пуделя. Надпись на ее черной необъятной футболке гласила по-английски: «Я убила Дороти Кляйн». «Правильно, тетка, — подумал Саша, — чего с этой Дороти церемониться!»
«На прибывающий поезд посадки нет, отойдите от края платформы», — казенно забубнило в уши. На экране хорошо было видно, как послушно отступил народ.
Логичный окружающий мир вдруг покачнулся и стремительно куда-то ухнул, потому что совершенно трезвый, здравомыслящий человек, Александр Юрьевич Самойлов, механик-моторист рыболовного судна, отчетливо увидел, как его двойник на экране не повторил Сашины два шага назад, а, наоборот, придвинулся к самому краю платформы. Покачнулся на носках. Взмахнул руками. И рухнул прямо под грохочущий поезд. От удара тело неуклюже развернуло, мелькнуло белое пятно лица, ботинок отлетел, весело покатились яблоки.
Только через полчаса Саша заставил себя все-таки войти в вагон. И лишь на «Пушкинской» обнаружил, что забыл свои корзины на платформе, а сам сидит с занемевшей шеей, уставившись на рекламу сигарет. Оказывается, какая-то боевого вида старуха уже давно шипела у него над ухом нелестные эпитеты в адрес «молодых жлобов». Саша опомнился и вскочил.
Видно, присевший перекурить на минутку в непролазных джунглях небритый красавец прочно засел в башке, — подавая пятерку в окошечко ларька, Саша автоматически произнес:
— Пачку «Кэмела».
Продавец Леха, уж года два без напоминания продававший Сане «Беломор», чуть не по пояс высунулся из ларька:
— Чего шикуешь, Саня? Сейнер продал?
Чертовщина, померещившаяся в метро, окончательно отступила, Саша облегченно рассмеялся:
— Тьфу, Леха, да охренел уже от этой рекламы. Четыре пачки, как всегда, — и сразу же пожалел об оставленных в метро яблоках.
— Че, бухнул вчера? — понимающе подмигнул продавец.
— Да, поддали немного с тестем.
Ну вот, парой слов с простым человеком перекинулся, и сразу на душе теплей. Привычно лавируя среди машин, объезжавших площадь, Саша с видом горнолыжника, прошедшего трассу, вошел в общагу. Официально, конечно, здесь жили рыбфлотовцы, но вот до сих пор никто не видел на борту ни одного из тех веселых носатых ребят, что деловито сновали туда-сюда через проходную.
— Самойлов! Самойлов! — донеслось ему вдогонку из вахтерской будки. — Тебе мать звонила!
Во взгляде Саши, когда он обернулся, не было не то что сыновней почтительности, но даже и любопытства.
— Ну?
— Просила передать — бабка твоя померла.
В метро Саша не поехал. Хватит с него тогдашнего наваждения. Лучше уж на трамвае — пусть кружным путем, пусть долго, зато по поверхности. Вагон громыхал по узким улочкам Петроградской, нудно переругивались пассажиры, потом какой-то жлоб с мутной ксивой якобы контролера терроризировал весь вагон, отлавливая безбилетников. Судя по тому, что мимо Саши он прошел, даже не повернув головы, а прицепился к какому-то хилому очкарику студенческого вида, «удостоверение «контролера» имело такое же отношение к трамвайно-троллейбусному управлению, как его небритая рожа с квадратной челюстью — к конкурсу красоты.
Внутри у Саши было совсем смутно. Как же так? Бабушка Оксана… совсем недавно была такой… такой резвой — для своих лет. Ничем не болела. Никогда ни на что не жаловалась. Все, что ни делается, — к лучшему. Ежели горевать начать, то до смерти не остановишься. Денег не хватает только тем, кто не знает, куда их девать. Такая вот бабушка…
Собственно, она не была Саше бабушкой. Мать отчима. Но вот относилась к нему так, словно он — родной, с пеленок вынянченный внук. Сашина мать Оксану Сергеевну на дух не переносила, за глаза именовала не иначе как «сушеный мымроид» и откровенно ждала, когда та наконец помрет, чтобы наложить лапу на отличную двухкомнатную квартиру в роскошном месте. Самый конец Кировского, окна на сад, большая кухня и прочие прелести. Саша невольно поморщился, вспомнив, как мать с Иркой начинали мечтать: «Вот помрет мымра эта… квартиру продадим… или сдадим за немереные баксы…» Саша в таких случаях весь наливался темной кровью, и дело кончалось очередным скандалом с битьем посуды и киданием тарелок в голову дражайшего чада — то есть его.
Теперь он запоздало корил себя, что редко заходил к бабушке. Сейчас, в соответствии с инструкциями матери, ему, единственному, у кого были ключи, предстояло отыскать бабкино завещание. Если таковое, конечно, было. Мать не сомневалась, что его нет. Квартира приватизированная, они — ближайшие родственники… Саша сплюнул с досады.
Он миновал вычурный, с лепниной по потолку подъезд. Слева в стене еще сохранился беспомощно распахнутый рот наполовину заложенного кирпичом камина. Казалось, какой-то замурованный в стену великан все еще продолжает безнадежно взывать о помощи.
Когда-то это был красивый подъезд. С мозаичными рисунками на лестничных площадках и витражами в окнах. На ступеньках еще кое-где сохранились бронзовые колечки — в них вставляли прутья, прижимавшие к лестнице ковер. Да, а галоши обитатели этого подъезда наверняка снимали в самом низу…
Потемневшие от времени перила с чугунными литыми решетками, словно на невских мостках. Высоченные потолки. Им под стать и двери — тоже высокие, двустворчатые, с несколькими филенками, обитые понизу латунными листами… Кое-где даже остались совсем-совсем темные медные таблички. «Действительный тайный советник…» — дальше Саша разобрать никогда не мог, как ни старался. Уцелело несколько старых-престарых звонков — когда поворачиваешь ручку, внутри звякает колокольчик. У бабушки Оксаны тоже был такой.
Да, богатый это был дом, и люди в нем жили тоже небедные. Богема. Литераторы, адвокаты, известные врачи и инженеры… А потом все изменилось. И теперь дорогие филенчатые двери вместо темного лака покрывала безобразная коричневая краска, косяки испятнала шрапнель бесчисленных звонков, под и над которыми чьи-то руки вкривь и вкось поналяпывали бумажки с фамилиями жильцов. На иных дверях звонков было меньше, но тогда каждый сопровождался целой инструкцией типа «Ивановым — один звонок, Петровым — два, Сидоровым — три… Михайловым — девять, Медведевым — десять».
Дверь бабушки Оксаны отличалась от прочих только одним звонком. Это была единственная отдельная квартира на всей лестнице. Аккуратная такая дверь, с половичком и миской для бродячих кошек. Под стать хозяйке.
Саша достал ключи. Ему очень не хотелось входить внутрь. Туда, в аккуратный, столь же вожделенный для матери и Ирки двухкомнатный рай, где все как при жизни бабушки: лежат ее рукоделия, ее толстые журналы (несмотря ни на что, она выписывала «Новый мир», не мыслила себя без этой серо-голубой обложки), ее книги… Все, все осталось — а человека уже нет.
Мягко щелкнул замок. Прихожая. Все в полном порядке. Аккуратно выстроилась тщательно вычищенная обувь, которую больше ни разу не наденут. На вешалке — пальто и зонтик, они тоже больше никогда не пригодятся хозяйке.
Саша осторожно разулся. Никто не посмотрел бы на него неодобрительно, если бы он вперся в комнаты, не сняв ботинки, но сделать такое казалось кощунством.
В гостиной, как и в прихожей, царила идеальная чистота и порядок. Бабушка Оксана явно не собиралась умирать, она даже не думала о смерти. Наоборот. Редкого жизнелюбия была старушка.
«Тяжкий грех на житье свое жаловаться», — частенько говаривала она. Ничем вроде бы не болела. Сердце нормальное для ее лет. Никаких внутренних болезней врачи у нее тоже как будто не находили… Однако же вот присела Оксана Сергеевна на скамеечку у пруда… и умерла.
Собственно говоря, Саше нужно было только одно — убедиться в отсутствии завещания и забрать документы бабушки Оксаны. Все. Мать и Ирка не сомневались в том, что квартира отойдет им, и уже намеревались закатить по поводу кончины ненавистной метровладелицы ха-а-ароший банкет. При одной мысли об этом Сашу передернуло. Не-ет, на такой банкет его и арканом не затащишь.
В гостиной было много интересного. Например, пара здоровенных напольных ваз — бабушка Оксана утверждала, что они принадлежали еще ее деду и стояли в их доме на Большом проспекте. На стене Саша заметил и свой подарок — небольшой японский пейзажик с непременной Фудзи.
Между окон замерло старинное бюро красного дерева. Бог весть, как уцелело оно в блокадные годы, не пошло на дрова. Бабушка Оксана хранила в нем все свои документы.
Саша открыл небольшую, туго набитую бумагами шкатулку.
Паспорт. Пенсионная книжка… Стоп, а это еще что такое?
Сколотые скрепкой, там лежали две бумаги. Одна — сугубо официальная, с какими-то сиреневыми печатями и подписями. Другая — исписанная четким и красивым бабушкиным почерком.
Инстинкт советского человека заставил Сашу прежде всего взглянуть на официальный документ. Это оказалось завещание. Надежды матери и Ирки рушились в прах — квартира оказалась приватизирована и завещана. Отнюдь не им, ближайшим родственникам. А некоему Игорю Валерьевичу Поплавскому.
Саша как стоял, так и сел. Какой такой Поплавский? Какое такое завещание? Ничего не понимаю… Взгляд Саши невольно упал на вторую бумагу. Это оказалось письмо, и было оно адресовано ему лично.
«Сашенька!
Увы, мой милый, раз ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет на свете. Знаю, мой хороший, что тебе будет больнее всех.
Ненавижу и не верю старикам, которые на вопрос: проживи вы жизнь заново, что бы вы сделали по-иному? — гордо отвечают: «Ничего!» Всегда есть что изменить и что исправить. Мне тоже. Невозможно, скажешь ты?
Не стану вдаваться в подробности, скажу лишь, что для меня это оказалось возможно. И это — великое счастье.
Верю, милый, что ты понял бы меня, поэтому поверь просто так, как верил мне всегда. Игорь Валерьевич Поплавский — близкий мне и очень порядочный человек. Да, мой дорогой, я всегда говорила, что квартира эта — твоя. Но Игорь Валерьевич сделал для меня столько, что я не могла его не отблагодарить. Поверь и прости. Твоя бабушка была очень счастлива. Очень. Как только может быть счастлив человек.
Письмо это — только для тебя. Что скажут остальные — мне все равно. А вот если бы ты рассердился, мне было бы больно».
Саша несколько раз осмотрел завещание. Все правильно… Поплавский Игорь Валерьевич. Чин чином…
Светочка красиво скучала. А красиво скучать — это значит уже полчаса сидеть на диване, изящно разместив длинные ноги, и, слегка наклонив головку, задумчиво отслеживать перламутровым ноготком узоры гобелена обивки. Виталий, видите ли, совершенно не выносит кожаной мебели. Даже в своем донельзя крутом офисе поставил пластиковые стулья (ну совсем как у них на даче!). Секретарша Ольга однажды проговорилась, как он мастерски доводит до белого каления не слишком желанных клиентов. В самый разгар занудных переговоров, поерзав, вдруг встает с места и, поправив вышитую подушечку на сиденье, застенчиво признается:
— Геморрой, знаете ли…
Светочка позволила себе тонко усмехнуться. Однажды они сидели в гостях у Юрки, коммерческого директора. Виталий тогда задумчиво окинул комнату взглядом и заметил — в шутку, но не без брезгливости:
— У вас, Юрий, не гостиная, а «Милки Вей» какой-то.
— Почему это? — насторожился хозяин. Должность у Юрика и впрямь звучная, но сам он — свежесрубленный, как деревенская баня.
— В ней так много телячьей кожи. Того и гляди — замычит!
Еле заметное облачко досады пробежало по Светочкиному лицу. Черт, совсем забыла — утром не посчитала калории. Хмуриться она не позволяла себе ни при каких обстоятельствах. Лицо должно быть спокойным и ухоженным. И замкнутым — это про Виталия. Помнится, какая-то костлявая немка у Ниагарского водопада чуть не грохнулась в обморок, когда у Светы навернулся в воду «Olimpus». Сумасшедшие русские лишь проводили утонувший фотоаппарат взглядами да пожали плечами.
«Минитель», модная домашняя шпаргалка-компьютер, с готовностью высветила на экране все нужное. Авокадо с французским пикантным майонезом и чашка кофе (с сахаром) потянули на 325 килокалорий. Ласково подмигнув, «Slimfood», программа для озабоченных фигурой, предложила четыре различных меню на день. Вкусненько, вкусненько, но не подходит. Сегодня Виталий просил немного на него попахать — пробежать с какими-то полезными «дойчами» по Русскому, а вечером с ними же оттянуться в «Европе». Светочка хоть и маялась этой модной дурью с расчетом калорий, но в еде толк знала. Последняя глупость — сидеть, поковыривая вилкой филе-миньон, судорожно соображая, во сколько «лишних» это встанет. При этом желудок имеет собственное мнение и бурчит на весь зал.
Ладно, сменим стиль. Телефон — на колени. Пора бы деловой даме сделать распоряжения по дому.
— Эмма Петровна, миленький, сегодня, пожалуйста, небольшую уборку, в шесть привезут белье из стирки. Да, будем поздно, но я бы попросила вас задержаться, поставьте все время в счет. Гардену ведь только вчера купировали ушки, он жутко страдает и один на вечер не останется.
«Миленького» на самом деле зовут Калерией Карловной, но, следуя излюбленной привычке всех всегда переназывать, Виталий с первого же дня окрестил ее Эммой Петровной, видно, за пристрастие к «Ариелю». Светочка не всегда была в курсе, как ее саму на данный момент зовут.
Вот сегодня. Наверняка у него будет трудный день. Уезжал рано, часов в восемь, заскочил в спальню, швырнул халат на кровать, ограничился нейтральным: «Доброе утро, товарищ». Вообще Светочка давно заметила: приятные ему люди могут иметь до десятка имен и кличек. А, например, «телка» Юрика (и как бы Светочкина подружка) Илона для Виталия всегда — просто Дуська. Та, конечно, свирепеет, но терпит, никогда не посмеет даже пикнуть. С Калерией Карловной Виталий общается хоть и крайне редко, но всегда только на ее родном языке, заворачивая такие комплименты, от которых лошадиное лицо немки моментально багровеет. Или подойдет, глянет в глаза и задушевно так: «Калерия Карловна, признайтесь, стырили-таки кораллы?»
Гарден, умная животина, услышав свое имя, догадался, что его опять оставляют, отошел в угол и заскучал. Морду рассеянно бросил на каучуковую игрушку — ну вылитый телохранитель Виталия.
Время, время! Машина будет внизу в час, а дел еще — куча. Только двинулась в ванну — закурлыкал телефон. Шеф контролирует.
— Стопкин! — Значит, звонит из машины, настроение получшало. — Забыл спросить. Ты в чем собираешься идти в ресторан?
— Виталенька, я хотела в красном.
— От Нины? — Его «VISA-Gold», помнится, аж потускнела, когда Светочка расплачивалась за эту шелковую тряпочку «от Нины Риччи» в Дюссельдорфе.
— Угу.
После секундного раздумья:
— Ладно, надевай, они люди цивилизованные, красный цвет их больше не пугает. — Дальше строже: — Особо по музею их не гоняй, к ужину они мне нужны свежие. Не забудь пакет с подарками. Будешь хорошо себя вести, отмечу в приказе.
Ага, значит, «дойчи» страшно нужные, и если постараться, то можно будет закидывать удочку насчет того колечка с «брюликами» из «Рамины».
— Есть, сэр.
Ну вот, бегемот, опять не попрощался.
Хорошо, распоряжения все даны, телефон поставим на автоответчик и — в душ. Оказалось, вовремя смоталась. Накладывая на лицо легкую питательную маску, Светочка рассеянно слушала свеженькую запись. Что за трескучий все-таки голос у Илоны!
— Привет, Светунчик, это я. Приколись, мой тащит сегодня в какую-то контору, говорит, отвалил кучу капусты, сам туда таскается каждую неделю. Говорит, что очень круто. Ну, пока, птичка моя, потом перезвоню. Целую.
Ну, Дуська Дуськой. Если говорить коротко, то обыкновенная проститутка, выбившаяся в люди. Да она и сама так считает. Уж что-что, а биться Илона умеет. Турецкие пограничники, наверное, до сих пор во сне вздрагивают, ее вспоминая. А насчет людей? За Юрика она держится крепко, хотя ловко ставит ему рога при первом же удобном случае. Стремная парочка: живут вместе по принципу — кто кого переврет. Вот чего, спрашивается, сейчас звонила? Небось Юрик очередную сауну экзотическую откопал. Не удивлюсь, если там народ в бассейне с крокодилами барахтается, а выпивку бабы голые в кадушках разносят. Ладно, черт с ними. Светочка ненадолго замешкалась с духами. «Obsession» выбирать рискованно. От него мужики либо тащатся, либо их тошнит — проверено. Виталий уехал на работу, благоухая «Roger & Gallet». Что ж, тогда остается только «Lou-Lou»… Оставляя за собой ароматный след, она уже выплыла в холл, когда автоответчик снова сработал. Ну кто там еще? Светочка, чуть помедлив, подошла к телефону. Хм, номер не высвечивается. Ладно, послушаем так.
Голос незнакомый, какой-то подростково-ломающийся:
— Вомбат, здорово, это Двоечник. У нас проблемы. Пургена в парадняке отоварили. До шести буду дома. Все.
Ну не бред ли? Какие-то придурки номером ошиблись.
Светочка мгновение поколебалась, а потом все-таки стерла две последние записи.
Господа Шульце и Германн оказались славными средних лет мужичками. Окунувшись в привычную европейскую тусовку, Светочка моментально расцвела голливудской улыбкой, сдержанно щебеча на двух языках — немецкий у нее еще был слабоват, кое-где приходилось переходить на английский.
Улет, конечно, с ними по музеям ходить! В первых же залах Русского, с интересом рассматривая древние иконы (иногда казалось — у них аж мозги пощелкивают, вычисляя примерную стоимость), вдруг обрадовались: «Комикс! Комикс!» Это они про «Житие Илии Пророка». Честно говоря, действительно на комикс очень смахивает, но не орать же так… Каждый раз, общаясь с «буржуями», приходится то и дело перелезать из роли в роль: то ты рядом с ними чувствуешь себя ребенком, то — взрослой умной теткой. Или даже бабкой. А уж их отношение что к сортиру, что к авторитетам первое время (Господи, лет сто назад, кажется!) постоянно ставило Светочку в тупик. Солидный адвокат может с милейшей улыбкой сообщить вам, что, провалиться ему на этом месте, но у него сейчас лопнет мочевой пузырь! Скучнейшая и пустейшая бабища (при одном взгляде на ее платье у Светочки, помнится, начинал дергаться глаз) превращалась в разгневанную фурию «а-ля Шерон Стоун», стоило только чуть-чуть неуважительно вякнуть про ее королеву. А что говорить о французской газетке «Sharlie Hebdo». У нас такие картинки даже в общественных туалетах не встретишь, а у них это — карикатуры на госдеятелей!
Дальше — веселее. По их мнению, в нашей истории, кроме «Катарины» и «Цар Питера», вообще никого не было. Вот так, вышли из болот, Питер заложили, с Екатериной пошалили, теперь «Макдоналдс» хаваем. Ну, там где-то еще татаро-монгольское иго было, кажется… Плевать, конечно, Светочка и сама в истории не сильна. И вообще, вся эта пыльная наука — просто собрание застарелых сплетен.
После Русского оставалось немного времени, решили чуть расширить программу — прокатиться по городу. Зря, наверное. Погода мерзейшая, пока шли по Петропавловке, продрогли насквозь. Светочка даже стала побаиваться гнева Виталия за свое самоуправство. Дрожащих от холода синеносых «дойчей» свежими назвать было трудно. Но вроде ничего, бухтят весело. Шемякинский Петр им не понравился. Светочка и сама каждый раз скрепя сердце подводила очередных «буржуинов» к этому эпилептику в кресле. Честное слово, обидно. Из хорошего мужика сделали идиота. А называется это — историческая правда плюс мироощущение художника.
Фу-у, теперь можно и в ресторан. По пути Шульц славно подколол Светочку, заведя умный разговор о переименовании Питера. Легко шпаря датами, она оттарабанила:
— Август четырнадцатого — Петроград, январь двадцать четвертого, после смерти Ленина, по просьбам трудящихся — Ленинград, июнь девяносто первого — Санкт-Петербург.
Тут же брови герра Шульца недоуменно поползли вверх:
— Вы ошибаетесь, фрау Светлана, Ленин не умер в двадцать четвертом!
На секунду растерявшись, Светочка сделала то, чего не делала практически никогда:
— Гена! — обратилась она к шоферу. — Когда у нас Ленин умер? В двадцать четвертом?
— В двадцать четвертом, — обиженно подтвердил тот.
— Извините, герр Шульц, — с достоинством заявила Светочка. — Он таки умер в двадцать четвертом!
— Как же так! — не унимался «дойч».
И тут только на его лице Света заметила следы жирненькой иронии. На ужасном русском, заученно, как считалку, герр выпалил:
— Ленин ЖЬИЛ, Ленин ЖЬИВ, Ленин бюдет ЖЬИТЬ!
Машина Виталия уже стояла около «Европы». Рядом скромно притулился серенький «опелек» охраны. Шоферы сидят, как восковые. Однажды Виталий крупно разругался со Светкой из-за дурацкой шутки. Заканчивался ужасно милый вечер (французов, кажется, на охоту возили), вот она и решила напоследок немножко пошалить. Подошла как раз к этому водиле и быстро провела рукой перед глазами. Тот, гад, даже не моргнул. А Виталий при людях обозвал ее дурындой. Двое суток не разговаривали.
Какой все-таки славный ресторан! Хорошо, что Виталий тоже предпочитает его другим городским забегаловкам. Швейцар на входе (Ну и чутье у ребят! Специально их, что ли, натаскивают?) мягко, баском: «Guten Abend!» И дверку отворит — ни на секундочку не замешкается! А шеф, похоже, не в духе. Из-за того, что опоздали, что ли? Пока гости посещали уборную, подошел. Глянул зверем:
— Чукча, ты что, журнал «Работница» выписываешь?
Здрасьте! Выходит, оделась неправильно? Я ж с тобой, солнце, все согласовывала! Что еще не так?
— Ты бы еще тулуп надела! — Угу, это про норковую пелерину.
Темнота, какая тебе «Работница»! Это из последнего «VOGUE»! Ладно, можно и снять. Грубиян, чуть с платьем не содрал, сунул Бритому в руки:
— В машину.
— Ну, все? Может, поцелуешь все-таки любимую женщину? Нет, не угомонился.
— Я тебя тысячу раз предупреждал: Чтобы. Я. Никогда. Больше. На. Тебе. Эти. Туфли. Не. Видел. Я сюда прихожу с солидными людьми. И я не позволю, чтобы меня принимали за деревенского лоха, который только что снял тебя в баре.
Все врет. Да разденься Светочка сейчас хоть догола, никому и в голову не придет принять ее за проститутку.
Что ты бесишься, милый, это же твоя собственная школа. Сколько лет ты из меня это самое выбивал! И сам знаешь, что вполне успешно. Твой же партнер Шамон Коган, большой дока в таких вещах, однажды признался, вкусно картавя:
— Вы, Светлана, фантастическая женщина. К’асота, ум, воспитание, но я ско’ей и п’едставлю себя в постели с Вене’ой Милосской, чем с вами. Вы вся — где-то там…
И помахал волосатой лапкой над лысой головой.
Ладно, Виталик, у всех свои бзики. Ты не выносишь туфли на высоком каблуке, ну и фиг с тобой. Светочка обворожительно улыбнулась подходившим уже немцам. Обиды надо глотать целиком, не жуя. Дольше переваривается? Так зато и вкуса не почувствуешь.
Даже теперь настроение нельзя назвать испорченным. Так, чуть-чуть грустное, чуть-чуть задумчивое. Это даже к лицу.
Все расселись за огромным круглым столом. Ах, как Светочка любит эту, как говорил Винни-Пух, «специальную минуточку», когда можно не спеша побродить по меню. Сколько лет тренировок понадобилось для того, чтобы делать это спокойно, не стесняясь стоящего рядом официанта! Рыбу-луну она отвергла сразу. У экскурсовода в Киото узкие японские глаза на минуту стали круглыми, когда он рассказывал о жертвах кулинарной ошибки при приготовлении экзотической рыбы. На фиг, на фиг, береженого Бог бережет. Решив немного отыграться за трюк с Лениным, Светочка усиленно уговаривала Шульца заказать блины. Немного наберется в мире виртуозов, способных управиться ножом и вилкой с русскими блинами, пускай толстенький помучается. «С икрой, герр Шульц, обязательно с икрой!» Завершилось все торжественным ритуалом выбора вин. Мэтр на специальной тарелочке поднес Виталию пробку из только что открытой бутылки. Тот с умным видом понюхал. Важно кивнул. Сыграл шеф, просто хорошо сыграл. Не разбирается наш суровый деспот в винах, увы. Предпочитает водку, Вальвадос. Терпит коньяк. Не выносит виски, ром, текилу. В последнее время редко употребляет столь любимый ранее крымский портвейн.
За соседним столом шумно рассаживалась компания из трех человек. Двое жирных турков — еще в холле их заметила, орут как на базаре — и девочка, явно из местных. Зайчик эдакий, пусечка ухоженная, белочка крашеная. Очень, очень недурна. Правильно, в хороший отель кого попало не пустят. Держу пари, она здесь на ставке. Виталий тоже заметил, буркнул еле слышно:
— Фигня. У нее ноги кривые.
Подлизывается. Чувствует, что «дойчи» довольны.
Ну да мы люди не гордые, прощаем.
С блинами случился облом: принесли какие-то крохотные оладьи. Светочка позволила себе наморщить носик. Не-ет, эт-то не блины! Вот бабушка моя вам бы показала! Представьте себе: стол. Скатерка хрустящая. Куча тарелочек, соусников, мисочек — и икорка там, и селедочка, и семга (Виталенька, как будет «семга» по-немецки?), и яичко вареное, мелко накрошенное, сметана — ложка в ней стоит. Посередине — графинчик запотевший. Ждем. Дед уже три раза салфетку развернул и снова сложил. И вот наконец бабушка, тетя Влада и Катя вносят ИХ. Огромные стопки горячих, масленых, в дырочку БЛИНОВ. А не этой ерунды. Это, извините, недоразумение какое-то, а не шедевр русской кухни!
Светочкина речь завершилась громом аплодисментов.
— Браво, Сиропчик, аудитория у твоих ног! — Виталий доволен.
Германн что-то пошептал мэтру, быстренько приволокли огромный букет хризантем. Пять роскошных лиловых папах на полутораметровых стеблях. Классно.
Вообще, чудесно посидели. Еда отличная, собеседники приятные, тапер что-то душевное наигрывает… И закончили классически. Это называется «по-со-шок», герр Шульц. Да-да, «на до-рож-ку». Правда, по-русски это — стопка водки уже в дверях, но мы-то люди европейские, можем и в баре «на по-со-шок» посидеть. Господи, до чего бестолковых, хоть и проверенных девиц берут в эти валютники! Два раза, раздельно повторила ей: «Мартини», НЕ ОЧЕНЬ сухой, без оливки. Так нет, принесла «Экстрадрай» с маслиной, чувырла!
Похоже, мужикам нужно перемолвиться парой словечек без дам. Что ж, не буду мешать. Шеф сделикатничал:
— Милая, узнай, пожалуйста, нет ли у них сегодняшнего «Нью-Йорк геральд трибюн».
Рыба моя, какой «трибюн» в двенадцать ночи?
— Хорошо, милый.
Побродила по холлу минут пять под неусыпным оком Бритого. Турки как раз вывалились из зала. Тот, что помоложе, двинулся было в Светочкину сторону, так Бритый только пиджаком шевельнул — того как ветром сдуло.
Ну, прощаемся. Спокойной ночи. Danke sch`n! Ручку позвольте поцеловать? Рожи у всех довольные… Договорились, значит. Надеюсь, родина не забудет мой скромный вклад в общее дело?
— Не забудет, Сиропчик, я же сказал: отмечу в приказе.
Когда переезжали Троицкий мост, Светочка вдруг почему-то вспомнила дурацкий дневной звонок. Что-то про папазол? Нет, пурген! Немножко поколебалась… И — не стала рассказывать.
Колба вывалилась из рук и сверкающей пылью брызнула по полу. Игорь растерянно посмотрел на Людмилу, уже зная, что она сейчас скажет.
— А потому, что тысячу раз тебе говорили: не бери горячую колбу халатом. — Старшая лаборантка Людочка (сорок два года, не замужем, 88 кг, на данный момент блондинка) любую фразу начинала с середины и абсолютно со всеми сотрудниками разговаривала тоном воспитательницы детского сада. — Где я теперь возьму такую хорошую двухлитровую колбу?
В комнату залетел благоухающий меркаптоэтанолом, похожий на крупного кенгуру Дуденков:
— Ну что, скоро уже чай? — увидел осколки на полу, обиженно надулся и тут же улетел.
— Ладно уж, иди, я приберусь. — Людочка мило-фамильярно подтолкнула Игоря к двери. — Кстати, тебя там, по-моему, уже ищут.
Точно: по громкой связи кто-то из молодых, кажется Юля, с интонациями вокзального диктора уже несколько раз взывал:
— Игорь Валерьевич, вас на отделение, к больному!
— Иду, иду, — буркнул Игорь себе под нос и, хрустнув осколками, вышел из комнаты.
«Ну, гнусный день, гнусный до скрежета зубовного. И откуда только берется эта черная тоска, заползающая чуть свет в мою постель? Свернется на груди — и сама не отогреется, и мне — хоть в петлю лезь. Лежишь с шести утра, таращишься на будильник, стрелка полудохлая еле шевелится, перебираешь в уме, чего в жизни плохого, чего хорошего, аутотренинг хренов… К психиатру сходить? Бред. Русскому человеку все эти заокеанские приятели-психоаналитики — что мертвому припарки. Жлобы. У самих — полторы мысли в неделю, так и те норовят препарировать: «Ах, не находили ли вы в детстве презервативы дома в мусорном ведре? Вот вам и преломление эдипова комплекса в отражении страха будущего отцовства!» Ух, бред! Слышал по радио — до нас, оказывается, тоже докатилось мировое движение «Анонимных алкоголиков», в Питере человек двадцать записались. Все, братва, сдавай последние бутылки: грядет поголовная трезвость. О боги, пива мне, пива!»
Больной Сапкин Степан Ильич сидел на кровати, смущенно улыбаясь. Игоря Валерьевича он боготворил, но боялся страшно. Месяц назад в деревне Степан Ильич с братом «под кабанчика» напились какой-то «бавленной» водки, после чего старший Сапкин отправился на кладбище, а у младшего отнялись ноги. Его привезли в Нейроцентр совершенно ошалевшего от такой несправедливости природы. Первую неделю он практически не спал, а только плакал или громко ругался с медперсоналом, ломал капельницы и кидался «утками». Для Игоря этот случай оказался сущей находкой. Аппарат сработал со стопроцентным попаданием, правая нога была уже здорова, с левой пришлось повозиться чуть подольше — сказывалась какая-то давняя травма. Наблюдая, как пытается пританцовывать человек, еще две недели назад имевший вместо ног неподвижные колоды, Игорь порой давал волю своей фантазии. Он буквально чувствовал под рукой глянец новехонького выпуска «Нейчур» (не какие-то там «Письма в редакцию», а специальный номер, с портретом автора!), с сенсационным заголовком: «К вопросу о топологической локализации ментально-психосоматической субстанции человека разумного», что в просторечии означает — «душа находится в пятках не обязательно у трусов».
— Игорь Валерьевич! Добренькое утречко! — Сапкин улыбнулся еще шире. — Я только сестричке сказал, а она вас позвала. Все нормально, уже отпустило.
— Здравствуйте, здравствуйте, Степан Ильич. — Игорь старался не глядеть на шедевр отечественной стоматологии у пациента во рту. — Что-то беспокоит? Ноги?
— Да не-е, сердечко вот прихватило.
Пульс немного частил. «На всякий случай надо бы сделать ЭКГ», — пометил Игорь в своем «склерознике».
— Раньше такое бывало?
— Не-е. Чего-чего, а мотор тарахтит нормально. Доктор, скоро мне домой? Всю задницу уж здесь отлежал.
— Еще недельку понаблюдаем ваши ноги и отпустим.
— Ой, да что там наблюдать? Я хоть счас вам «Барыню» спляшу!
— Спляшете, обязательно спляшете. — Игорь откинул одеяло и быстро осмотрел левую ногу. Динамика явно положительная. Пожалуй, аппарат здесь уже не нужен. — Все нормально, Степан Ильич. Отдыхайте.
— Я за пятьдесят лет столько не отдыхал, как здесь. От безделья — хоть на стену лезь, дурь всякая по ночам стала сниться, — торопливо пожаловался Сапкин, заметив движение Игоря к двери.
Черт, этого только не хватало! Игорь замер, уже взявшись за ручку. Постарался спросить как можно более беззаботно:
— Какая же?
— Гришаня, браток мой, ну, с которым мы…
— Отравились водкой? — сообразил Игорь, потому что историю про Гришаню до мельчайших подробностей знала, кажется, вся клиника.
— Ага, он. Будто сынок у него родился. Хе! — Сапкин оживился, привстал на кровати, заметив интерес доктора. — В шестьдесят семь годочков-то! А бабу я не знаю, баба незнакомая. Помню только, что молодая, рыжая, ляжки толстые…
Игорю стало весело. Он облокотился о косяк двери и с интересом смотрел на больного.
— Так она что, Степан Ильич, при вас рожала, что вы ляжки помните?
Сапкин довольно разулыбался. Его широкое лицо, загорелое и выдубленное, похожее на кусок мятой крафт-бумаги, стало хитро-понимающим: вишь, врач, а все-таки мужик, тоже в бабах толк знает!
— Не-е. Не при нас, да только как во сне-то бывает? Ее саму не вижу, а все про нее точно знаю! Так вот, сидим мы с Гришаней, я-то все удивляюсь: как эт ты, браток, на старости лет пацана заделал? А он… вот так, рядом сидит, здоровый, веселый… и отвечает: да, х… фигня, Степка, хошь, сам попробуй, она баба покладистая! Шутит, значит… А я все не отстаю: у тебя ж, говорю, сын, получается, младше внука! — Степан Ильич заговорил еще быстрее, сконфуженный чуть было не вырвавшимся нехорошим словом: — У Сереги, племяша моего, Митьке уже четырнадцать! А Гришаня хитро так смотрит: младше-то младше, а наши шустрее! Тут и баба эта выносит ребеночка… и так на колени мне ложит… Я гляжу — а у того… Не приведи Господи… Борода рыжая, и усищи во всю рожу, глаза взрослые, шкодные и подмигивают!..
Игорь уже собрался захохотать, но в глазах больного стоял такой тоскливый страх, что пришлось просто закашляться. Конечно, у простого человека такой сон должен вызвать массу самых неприятных ассоциаций. Покойник приснился, младенец, баба рыжая, что там еще? Хороший специалист-сонник живо бы разложил это ассорти по полочкам. Но к аппарату вся эта белиберда скорей всего не имеет никакого отношения. Игорь ободряюще улыбнулся Сапкину, напрягся, стараясь вспомнить хоть какое-нибудь солидное толкование этого бреда, и бодро спросил:
— Так брат ведь во сне веселый был?
— Да, улыбался…
— Значит, все ТАМ у него нормально, — многозначительно и веско заключил Игорь.
Елки-палки, и без того дел навалом, так еще и сны с больными будем разбирать. Беспокойство, повышенная мышечная активность… Придется подавать феназепам. Не хотелось бы картинку смазывать, да здесь уже дело к выписке, можно назначать. Ну, все, пора идти.
— До свидания, Степан Ильич. Завтра обход, увидимся. Не переживайте так, скоро домой.
Так, пока не забыл: записать в карточку ЭКГ и феназепам. А заодно и проверить, когда последний раз больной был под аппаратом.
Толстенная лохматая «история болезни» лежала в ординаторской посреди стола. Дисциплина на отделении — строжайшая. Никто не имел права взять у Игоря Валерьевича со стола даже пылинку. Для этого, правда, пришлось пожертвовать некоторым, особо активным, медперсоналом. И не забывать самому класть папки на стол медсестры, для того чтобы назначения все-таки доходили до больных.
«Истории болезней» вроде той, что открыл сейчас Игорь, он про себя называл «делами» — столько в них было напихано прямо-таки криминальных сюжетов. Перелистывая пожелтевшие страницы (не от старости пожелтели, от соплей этих конторских! Ну страна! Нейроцентр, один из самых крупных и сильных в Европе — не могут нормального клея выписать!), Игорь, хмурясь и улыбаясь, вспоминал все перипетии скромного псковского мужичка. Да, досталось тебе, Степан Ильич. Одних пункций спинного мозга пять штук сделали. Ну ничего, погуляешь еще, даже водочки, может, попьешь. Так-так, под аппаратом последний раз — неделю назад. Отлично.
Чувствуя, что непростительно долго задержался в отделении, Игорь торопливо черкнул несколько строк в графе «назначения», на бегу шмякнул «историю» на стол медсестры и понесся по коридору в лабораторию.
Комплекс Нейроцентра — прощальный подарок канувшей в Лету перестройки — являл собой сложную систему зданий, соединенных между собой подземными переходами и ажурными стеклянными галереями на уровне второго этажа. Внизу обитали в основном хозслужбы и неистребимые полчища кошек. Игорь никогда не пользовался этим путем, ибо уже через минуту нахождения в подвале у него начинало нестерпимо першить в горле от настоявшейся смеси прачечной, табака и кошачьих выделений. То ли дело — продефилировать в распахнутом халате (прочно укоренившийся шик всех научных сотрудников Центра) по наполненному светом прозрачному коридору! Мельком глянуть: как там, «тачку» не угнали? И, входя в лабораторию, уже иметь готовой тепленькую фразу: «Ну и ветер нынче, мужики!»
Игорь даже не повернул головы на ходу — хрен с ней, с погодой, — погруженный в свои мысли. Башка прямо гудит, того и гляди иголки и булавки из нее полезут, как у Страшилы.
Давай по порядку. День начался рано и плодотворно. Два постоянных клиента с утра, да еще на вечер записался Директор со своей дамой. Ох уж эти мне дамы! Игорь тут же вспомнил одну из причин своего ненастроения. Конечно, дурища вчерашняя со своей жалобой. Почти за два года работы с аппаратом это была первая недовольная. Сам виноват: не надо было с ней даже связываться. Видел же: пики смазанные, считай, и нет их, отрубилась она, правда, сразу, но потом на пределе работал, чуть-чуть удалось подцепить концентратором. Господи, как она вчера орала! Кажется, «шарлатан» — самое мягкое, что пришлось услышать. У, дура! Париж, оказывается, себе заказала. Романтическое путешествие! Игорь, чувствуя, что раскаляется, попытался разрядить обстановку, посоветовал ей играть в «Любовь с первого взгляда». А что? Вроде бы и комплимент отвесил. Хотя, если честно, эта особа — отличный типаж только для «Катастроф недели». Вот тут она уже и слюной брызгать стала. А сама Эйфелеву башню Эфельной называет, кастрюля! Эфельная-Вафельная! Выходит, их теперь еще и на интеллект придется проверять? Да пошла она! Вернуть деньги, и все. Возникать будет? Ничего страшного, ее антиреклама даже на пользу. Кто ей поверит? Такие же идиотки, как она. Ну и славно. Зато теперь Игорь, как никто другой, понимает истинный смысл выражения «мелкая душонка». Интересно, между прочим, что в интеграле у мужиков RS— и RV-пики гораздо ниже, чем у женщин, зато богаче WF и IF (о эта проклятая любовь к мудреным английским аббревиатурам! На самом деле все замысловатые закорючки на распечатках нейрограмм означают давно выведенное народом заключение: «баба, она сердцем чует!»).
Чаю надо попить.
Народ уже кучковался в чайной комнате, жадно поглядывая на пакет с бутербродами. Золотая все-таки жена у нашего завлаба. Каждый день заботливо заворачивает в кальку шесть бутербродов с сыром, посыпанных мелко накрошенной зеленью, то ли рассчитывая на аппетит Александра Иосифовича, то ли догадываясь, что шесть на двенадцать легче делить… В особо удачные дни, если Дуденков с Кружанской не успевают поссориться до обеда, они прогуливаются до ближайшей кулинарии и покупают огромный кусок пирога с творогом. Сегодня, кажется, уже успели поцапаться. Саши не видно, Лена нервно листает справочник. Ну и грохот! В комнате Дуденкова что-то шарахнуло, аж стаканы на столе звякнули и штукатурка посыпалась. Наверняка ничего страшного, нужно просто знать Сашу: если у него до вечера ничего не взорвалось, рабочий день, считай, потерян. Точно, стоит целый и невредимый посреди комнаты, клочки фольги, как конфетти, сверху сыплются, физиономия довольная:
— Классная штука — азид калия!
За чаем Игорь почти совсем отошел от гнусных мыслей по поводу вчерашней жалобы. Расслабился, прихлебывая крепчайший «Липтон» (лет десять назад полпачки грузинского в колбу насыпали), с удовольствием прислушивался к традиционной пикировке Дуденков — Кружанская. Неразлучная парочка всегда имела два самостоятельных и различных мнения по любому вопросу. Деликатнейший Александр Иосифович называл их Тяни-Толкай.
— Этот гад утащил у меня из сумки книжку Руфь Диксон, всю ее прочитал и теперь постоянно меня подкалывает! Я вот собиралась покупать черную кружевную комбинашку, а теперь не куплю!
Старший научный сотрудник Альбина (которую в лаборатории ласково называют то «горем в перьях», то «чудом луковым») настолько заинтересовалась, что даже перестала ковырять в зубах:
— Что, что это за книжка?
— Да старье. «Как стать чувственной женщиной». Олег Дмитриевич из ВЦ распечатал и притащил. У нас уже все давно прочитали.
— А можно мне?
Дуденков неприлично заржал. Неизвестно, что он подумал, но вот Игорь очень живо представил себе Альбину раскинувшейся на покрытой леопардовыми шкурами круглой софе под зеркальным потолком. Был в этой книжке такой образ. Тут же прикрыл рот рукой, постарался сдержаться, но вышло еще хуже — какое-то сдавленное рыдание. Умоляюще посмотрел на Кружанскую, но Лена невозмутимо пообещала:
— Конечно, Альбиночка, я тебе ее завтра принесу.
Лена, Лена, что же вы делаете? Разве можно давать женщине с таким огромным, глупым и любвеобильным сердцем, как у нашего «чуда», столь страшное оружие? Она же всю работу лаборатории парализует! Если и так, в моменты перманентного пробуждения Альбининого вулкана страсти к очередному сотруднику, умная, отзывчивая женщина, кандидат биологических наук, в одночасье превращалась в кусок безмозглого студня с глазами больной коровы!
Вбежала Людочка. Она никогда не пьет чай вместе со всеми, потому что бегает по магазинам. Давно уже и очередей нет, и график у всех свободный, но привычку в перерыве бегать (именно бегать!) по магазинам никак не изжить.
— Вот дура! — Сейчас Людочка закурит, отдышится и пояснит, к кому это относится. — Век не ездила на троллейбусе, черт меня дернул сегодня в него пихнуться. Сумки очень тяжелые были. Доехала до нашей остановки. Иду через парк, устала, ничего не вижу… И натыкаюсь на милиционера!
Все, продолжая улыбаться после разговора о чувственных женщинах, повернулись к Людмиле. Похоже, будет еще одна забавная история.
— Он мне говорит: «Гражданочка, проходите, не задерживайтесь». А у меня как раз ручка оборвалась. Я сажусь на скамейку, чтобы привязать, а он меня гонит! Я так разозлилась! Поворачиваюсь — а рядом старуха мертвая сидит! Ужас! Я вообще покойников боюсь. А эта еще худющая, глаза открытые — ведьма ведьмой… Леночка, у нас нет валокордина? Сердце сейчас выскочит! Ага, тридцать капель, не меньше. Да не в эту чашку, из этой Толик пьет!
Удивительная черта Людмилы — всегда и везде попадать в самую гущу событий. Если кому-то на голову падает кирпич, то обязательно человеку, идущему прямо перед ней. При этом рассказы сопровождаются корвалолом или валокордином, хотя, как подозревал Игорь, сердце у старшей лаборантки сильное, как у быка, и запросто может перенести не одну мировую катастрофу. К тому же она никогда не уходила с места событий, не разузнав все до мельчайших подробностей. Людочке охотно открывали душу милиционеры и сантехники, машинисты метро и врачи «Скорой». Старший лаборант из нее, по жизни, хреновый, но стань она журналистом — вполне могла бы затмить Невзорова.
— Ну, думаю, дожили: уже средь бела дня старух грохают! А лейтенант сказал, что нет, она с утра тут сидит, «труповоз» долго не едет. И никакое это не убийство, сама тюкнулась. Тоже ведь, собачья работа у мужика — труп сторожить! Я ему говорю: «Вы все-таки проверьте, может, ей яду подсыпали, сейчас пожилого человека из-за квартиры могут запросто на тот свет отправить, я сама… — Людочка сделала неудачную паузу, затягиваясь сигаретой, что позволило Дуденкову тут же встрять и закончить за нее: — …уже раза два так делала!»
Игорь по инерции посмеялся со всеми, чувствуя, как внутри все холодеет. Ерунда, мало ли старушек на Петроградской! Но уже понимал, что все попытки успокоиться будут напрасными. Там на скамейке сидит его милейшая Оксана Сергеевна. Проклятье! Что же произошло? Тьфу, да в таком возрасте могло произойти все, что угодно.
Игорь залпом допил свой чай и стал пробираться к выходу, как бы давая сигнал к окончанию посиделок. Народ задвигал стульями, загалдел. Перекрывая шум, Людмила продолжала кому-то рассказывать о своем сегодняшнем приключении. В коридоре Игоря окликнули, но он, не оборачиваясь, махнул рукой: потом, потом. Хватит на сегодня болтовни, надо бы и подумать немного. Вывесил на дверь изрядно потрепанную, но очень удобную табличку «Прошу не беспокоить» (прихвачена в качестве сувенира в таллиннской гостинице «Олимпия»). Железная гарантия того, что действительно не побеспокоят.
Для начала Игорь зачем-то подергал ручку сейфа, хотя прекрасно помнил, как утром положил туда деньги и тщательно запер. Там на верхней полочке покоятся две тонкие прозрачные папки, которые (хм, сейчас полтретьего?) через три часа превратятся в толстенькие (а может, и нет — зависит от купюр) пачки. До сих пор этот процесс доставляет Игорю удовольствие. И каждый раз неотвязно, как выделение слюны по звонку у собаки Павлова, всплывает бессмертный образ несчастного подпольного миллионера Корейко. Вот бедолага! На таких деньгах сидел, а пожить как человек не смог!
Нет, нет, подожди, сейчас не до этого. Слушай, а с чего ты взял, что умерла Оксана Сергеевна? Утренний сеанс прошел спокойно, я сам проводил ее до выхода, выглядела она прекрасно, умиротворенная такая, благостная. У тебя, брат, уже крыша, по-моему, едет. Слышал, что Людмила сказала? «Старуха худющая». Если, по-твоему, Людецкая была худющая, тогда наша Альбина — Брижит Бардо! Ну все, успокоился?
Ах как Игорь ненавидел этот внутренний голос — порождение то ли нечистой совести, то ли формальной логики. Ведь ни разу не успокоил, а даже наоборот. Если уж начал выстраивать свои вонючие доводы, значит, все: виноват и не оправдывайся.
Действительно, в самых первых экспериментах наблюдалось сильнейшее истощение пациентов, более двух минут находившихся под действием аппарата. Именно тогда и появился термин «скоротечная дистрофия», не имеющий никакого отношения к медицине. Нет, все равно не сходится. Старушка получила нормальную, рассчитанную по прописи, дозу SD-стимулятора. Вот, черт побери, чем же она ТАМ занималась? Выходит, чего-то не учел. Теперь и не узнать. На всякий случай Игорь достал из сейфа утреннюю распечатку Людецкой. Все спокойно. Суицидные на нуле, RS — как всегда, громадные (вот с кем работать было приятно), WF, IF, RV — да что там проверять, Игорь все это помнил наизусть. Ну и ладно. Значит, к нему никаких претензий быть не может. А вот распечатку надо бы уничтожить. На всякий случай.
Игорь аккуратно сжег бумаги под вытяжкой, выкинул пепел в ведро и тут поймал себя на том, что, несмотря на засевшую глубоко внутри тревогу, улыбается. Бог видит, не желал он смерти добрейшей Оксане Сергеевне, а даже совсем наоборот: всячески поддерживал ее. Недаром недели две назад Людецкая сама призналась:
— Благодаря вам, Игорь Валерьевич, я поняла, каким может быть счастье.
Вот за эту-то благодарность и предстоит теперь побороться. Судя по некоторым намекам, семейка там веселая, просто так кусок изо рта не выпустят. Ну да и у нас зубы крепкие. Посмотрим, кто кого. Как там Фокс говорил? «Для меня жизнь без риска — что еда без соли»? Вот-вот. Абсолютно с ним солидарен.
Выходя из комнаты, он столкнулся с замшей по науке Марьяной Георгиевной Пальмо (исключительно по созвучию союзники за глаза называли ее Пальмой, а соперники — Бельмом). Крупная, некрасивая дама, она всегда ходила по коридору вразвалку, как балтийский матрос, а говорила с каким-то неуловимым акцентом.
— Иго-ор Валерьевич! До-обрый ден! Вы толко полюбуйтэсь, как они над нами изгалаются! — В руках у Марьяны глянцево блестели яркие бумажки. Игорь тут же выразил живейший интерес, потому что весь Нейроцентр считал его любимым питомцем Пальмы. — Это приглашэние на нэйробиологическую школу в Нассау!
— Добрый день, Марьяна Георгиевна, а кому приглашение?
— Вам, мне и Добкину.
— Как же они, простите, изгаляются?
— А вот так, коллэга! Вам извэстно, гдэ находится Нассау?
— В Германии? — робко предположил Игорь, не поднимая глаз.
— Увы, мой друг. Нассау — это столица Багамских островов! — Марьяна Георгиевна всерьез считала, что настоящий талант должен быть голодным (и холодным) и что любые занятия наукой на широтах ниже пятидесятой суть баловство и профанация. — Но мало того! Они прэдлагают нам самим оплатит дорогу и питаниэ!
— Действительно ужасно! — Игорь старательно изобразил на лице сдержанную скорбь русского ученого, которому гордость не позволяет требовать за свои труды презренных денег. — И дорого это, интересно?
— Возмит-тэ! Сил нэт дэржат в руках эту гадост! — Пальма сунула ему в руки яркие буклеты и, попрощавшись, как обычно, кивком головы, уплыла.
Ой, и делов-то! 2300 баксов дорога и еще двести — оргвзнос! Что еще пишут? Размещение: гостиница четыре звезды, семинары по утрам, вечером — культурная программа (Господи! Программа на Багамах! Звучит как поэма), а также «…будем рады принять Ваши тезисы для участия в научной программе школы и оргвзнос до 15 октября…». А картинки-то, картинки! Пальмы волосатые, на море — ватербycы и серфинги всякие, девчонки шоколадные около купоросных бассейнов коктейли тянут… Правильно, Марьяна Георгиевна, «изгаляются». Вот возьму, наложу всем кучу на голове: переведу бабки через «Crеdit Lyonnais» и пошлю тезисы факсом! Ведь, на самом деле: не Корейко же я, чтобы бесполезно таскать в коробке из-под папирос «Кавказ» десять тысяч рублей. А еще… еще можно выставиться и оплатить дорогу для Добкина и Пальмо.
У Игоря аж в животе защекотало от этой шикарной и безумной идеи. С одной стороны, он прекрасно понимал, что инстинкты добропорядочного советского гражданина (что поделаешь: страны нет, а инстинкты остались!) не позволят, не дадут вырваться из собственного страха… Вот сейчас достану из сейфа 7500 баксов, отвезу оргвзнос в «Лионский Кредит» на Невском, оттуда живенько — на Гороховую, закажу билеты («…будьте добры, три — до Нассау, туда и обратно!» — «Вам через Рейкьявик или через Сеуту?» — «Мне через Крыжополь!») и поеду домой — плавки стирать. Смешно? Мне — нет.
Вовремя оторвав Игоря от мучительных сомнений, по громкой напомнили:
— Игорь Валерьевич, через десять минут вам в «оздоровиловку»!
Кто ж это такой заботливый? И не определишь. Два раза уже заказывали новый селектор, потому что старый все голоса трансформирует в какое-то загробное хрипение.
— Иду, иду. — Игорь достал папки, аккуратнейшим образом закрыл сейф и вышел.
Действительно, через четверть часа начинался прием в дочерней фирме. Весь первый этаж старого корпуса занимал оздоровительный центр «Фуксия и Селедочка». Название, безусловно, необычное, но веселит клиентов страшно, привлекая широкие массы обывателей. Ведь и они наконец дожили до понятия «здоровый образ жизни». И оказалось, что это не только «хорошенько выспаться», «не больше пяти сигарет в день» и «месяц не пить», а еще и тренажеры, шейпинг, массаж, фитобар и прочие приятные вещи не реже двух раз в неделю. Если кто-то все же интересуется, почему «Фуксия и Селедочка», отвечаем кратко: условие спонсора. У богатых свои причуды.
Директор уже ждал в холле, сладко улыбаясь. Чего это он сегодня такой довольный? А-а-а, ну конечно, они с дамой-с. Рядом стояла, растопырив глаза, вульгарнейшая девица с изумительными ногами.
— Привет, док. Это Илона. — Ослепительная улыбка на сто двадцать зубов и зачем-то жеманное подобие книксена.
— Здравствуйте, здравствуйте, проходите, пожалуйста. Вы ведь у нас впервые? Что будем делать?
— Док, мне как обычно, а ей сделайте по полной, добро?
— Конечно, пожалуйста. Галина Федоровна, — обратился Игорь к администраторше, — оформите девушке массаж, джакузи и солярий. После этого отправляйте ко мне.
— Хорошо, Игорь Валерьевич. Свои счета вы сами оформите?
— Да, не беспокойтесь. — Могла бы и не спрашивать, бумаги кабинета психологической разгрузки всегда в порядке, по 32 500 с человека, рублик к рублику. Так ведь и труд-то нелегкий — стрессы снимать.
Игорь сделал приглашающий жест и направился в конец коридора. Юрий чуть замешкался, видно напутствуя свою даму, но почти сразу догнал его. Прозвище Директор родилось еще во время самой первой их встречи, когда новый клиент, назвав свое имя, с нажимом добавил: «Коммерческий директор», хотя Игорь не интересовался его местом работы.
— Давненько я у вас не был, док. — Очень любит пообщаться. И страшно сам себе нравится, когда произносит «док».
Игоря каждый раз так и подмывало отрезать: «Да какой я тебе «док», пень шершавый!» Потому что именно такое ощущение — мохнатости-шершавости — вызывал в нем этот богатенький клиент. О подобных Ильф в «Записных книжках» писал: «Такой безграмотный, что представляет себе бактерию в виде большой собаки».
— Да нет, почему же, если мне не изменяет память, посещали четыре дня назад.
— Правда? А мне показалось… Собачья жизнь, так за день намотаешься — будто неделю пахал! Очень устаю.
— Понимаю, понимаю.
Беседуя в таком приятном ключе, они подошли к двери с надписью: «Кабинет психологической разгрузки».
— Юрий, вы меня слышите?
— Да.
— Как вы себя чувствуете?
— Нормально.
— Сосредоточьтесь. Вы все помните, как это было в прошлый раз?
— Да, помню.
— Расслабьтесь. Я начинаю считать. Когда я скажу «пять», вы уснете. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.
— Отбываете в отпуск, капитан-лейтенант?
— Так точно, товарищ контр-адмирал!
— Да не тянитесь вы так… Давайте без чинов.
— Есть без чинов, това… виноват, Александр Андреевич.
— Что ж, отпуск — это хорошо. Заслужили, заслужили, ничего не могу сказать… — Контр-адмирал Михеев, командующий Шестой минной дивизией Российского Космического Флота системы «Дзинтарс», выглядел именно так, как положено старому космическому волку, — высокий, сухопарый, с блестящей пересаженной кожей на пол-лица. Еще когда он был зеленым лейтенантиком и командовал своей первой в жизни торпедной калошей, командир конвоя отправил его в разведку — проформы ради! — к одной пустой, никчемной планетке. Послал для очистки совести. И лейтенантик Михеев напоролся там на отряд в шесть динарийских рейдеров. На предложение капитулировать поднял сигнал «Погибаю, но не сдаюсь!» и принял бой. Конвой вовремя получил предупреждение и успел вызвать подмогу. А от торпедного катера уцелела лишь спасательная капсула с одним человеком — лейтенантом Михеевым.
Он честно оттрубил двадцать пять лет и семь полновесных кампаний в Дальних Секторах. Витое адмиральское золото его погон было заслужено не связями в штабах и устраиванием пикничков с девочками для высокопоставленных проверяющих из Морского министерства, а тяжелыми боями, каждодневным изматывающим трудом. Адмирал не отсиживался в тылу. Шестую минную он водил в бой сам, несмотря на постоянные нагоняи из штаба флота.
— За успешную проводку «Святой Марии» я представил вас, Юра, к офицерскому «Георгию» первой степени. Так, небольшое дополнение к отпуску.
— Служу…
Адмирал знал цену орденам. И знал, что никакая раззолоченная побрякушка не заменит солдату ОТПУСКА.
— Оставьте высокий штиль для парадной церемонии и киношников. Даю вам слово, если представление пройдет Рождественского, к нам сюда налетит целая… — адмирал недовольно поморщился, — целая орава этих шакалов. Как же, наследник древнего аристократического рода становится полным георгиевским кавалером! Первый в моей дивизии! Госпитальный корабль невредимым проведен мимо жжаргских заслонов! Спасено больше двух тысяч раненых! Пятьсот детей!.. Два вражеских фрегата уничтожены, тяжелый крейсер «Ипидохон» выведен из строя минимум на полгода!
— Александр Андреевич…
— А почему, собственно?! — возмутился адмирал. — «Георгия» заслужили? Заслужили. Вы, Юра, мой лучший офицер. Я всегда хвалю в глаза и ругаю в глаза. Не знали? Ваш «Стремительный» — лучший корабль дивизии, даром что самый мелкий.
— Благодарю за доверие…
— Знаю, знаю, должность-то у вас самое меньшее капитана второго ранга… Погодите, погодите, голубчик, — Михеев вдруг хитренько подмигнул, — будет вам и кавторангство.
Что-то Батя, как зовут контр-адмирала его подчиненные, ныне щедр. Не иначе как наступление наши планируют. И то верно — сколько уж отступать можно? Ничего, небось без меня не начнут. Фиг бы Андреич мне тогда отпуск подписал.
— Все, хватит о службе! — Адмирал с отвращением оглядел бар. Экзотические напитки в зеркальной стойке предназначались исключительно для вышестоящих комиссий. Сам адмирал всему на свете предпочитал спирт. Тот самый, девяностовосьмиградусный, в неимоверных количествах выписываемый Шестой дивизией со складов интендантства «для протирки контактов аппаратуры ракетного наведения». — Куда собираетесь направиться? Домой, в имение?
Капитан-лейтенант по имени Юра кивнул, смотря на старого вояку кристально честными глазами. Вообще-то он собирался на Аваллон, планету-курорт (и, разумеется, по совместительству — планету-бордель), но душку Андреича огорчать такими пустяками не следовало. Сам адмирал, примерный семьянин, на дух не переносил кобелячества. В его представлении достойный офицер, получив двухнедельный отпуск (не включая дорогу), прямо-таки обязан был направить свои стопы к родительскому порогу, дабы упасть в объятия целой оравы ликующих родственников различного калибра и степени дальности. Славный мужик Андреич… Под трибунал пойдет, а своего офицера не выдаст. Или, скажем, ежели миноносника на «губу» патруль десантуры крапчатой укатает, Андреич до морского министра доберется, невинность своего доказывая, — и притом неважно, пусть даже офицерик его и пьян был в доску.
— Будете на Земле-матушке, наверняка через Москву поедете. Так не сочтите за труд, занесите моим, будьте ласковы… — Адмирал приложил ладонь к дактилоскопическому замку личного сейфа. Бронированная дверь открылась. В руки Юрию лег небольшой, но увесистый пакет. — Дочка старшая собирает, — словно извиняясь, пояснил Михеев. — Кремневые бабочки там… с Аргонавтики…
— Передам лично, в собственные руки, — заверил Батю капитан-лейтенант, с тоской прикидывая, во сколько потерянных суток с веселыми потаскушками обернется ему сия адмиральская просьба.
«Надежда», грузопассажирский челнок, могучими ветрами мобилизации занесенный в Дальние Сектора и поименованный в реестре кораблей Флота системы «Дзинтарс» как «судно тылового обеспечения, невооруженное», набирал скорость судорожными, рваными рывками. При каждом рывке Юрий болезненно морщился. За такое качество настройки гравикомпенсаторов старшину этого расчета следовало как минимум упечь на гауптвахту, а как максимум — сорвать нашивки и отправить в штрафбат. Блин, крысы тыловые. На Шестой минной каждый за двоих вкалывает… некомплект экипажей пятьдесят процентов… а тут у пилота рожа только что пополам не трескается. С дальсекторской пайки такую ряху не наешь. Значит, берет… или скорее всего приторговывает. Знаем, знаем, небось тайничков за обшивкой хватает…
Праведный гнев капитан-лейтенанта Юры странным образом сочетался с неколебимой убежденностью, что ЭТИМ нельзя заниматься только ДРУГИМ. А вот ему как раз можно. Зато на «Стремительном» движки тянут, словно вчера с завода, все навигационные вычислители — самоновейшие, а теперь вот еще и секретный противоракетный комплекс поставили, один на всю дивизию пришедший. Все это, браток, денег стоит. На войне как на войне. Но не урвешь себе новый сверхдальний распознаватель — превратится твой кораблик завтра в тучу радиоактивной пыли. И поминай как звали. Не накормишь экипаж перед скрытным минированием астероидного пояса стимуляторами, витаминами всякими их не накачаешь — ошибется наводчик, или там связист, или дальномерщик, и опять же пиши пропало. Линейные крейсера на выручку к такой мелочевке не пойдут. Вот и берешь с контрабандистов долю. Сам три лайбы с товаром гоняешь. И на аваллонских девочек хватает, и кораблик твой в полном порядке. Команда боготворит. Андреич собирался было на повышение двигать — командир «Ужасного» на крейсера перешел, — а «Ужасный» — это, я вам доложу, второй лидер в дивизии, после батиного «Ташкента», скорлупка раза в три «Стремительного» побольше. Так на «Стремительном» шапку по кругу пустили, собрали, сколько могли, и писарю в штабе сунули. Ну, тот в ведомости капитан-лейтенанта и пропустил… Потом, конечно, повинились, сучьи дети.
Загнусавил интерком: «Всем пассажирам… бур-бур-бур… оставаться на местах до окончания… быр-быр-быр… ыковки с… нером «Монголия»…»
Ага! «Монголия»! — это хорошо. За пять дней дороги можно неслабо оттянуться. И с борта этой самой «Монголии» всегда прет такая радиомешанина, что твои, Юрасик, приказания тихонько ползущим лайбам никто и не заметит…
Разумеется, «Надежда» тащилась через пространства не одна. За ней следом топали три тяжелых буксира, с натугой волокущие здоровенные контейнеры, и легкий сторожевик охранения.
Корабль электронного подавления, «дымарь» по-местному, который любые посудины, от спаскапсулы до ударного авианосца, прячет не хуже, чем гоуст-генератор, на такую мелочевку, как наш конвой, нипочем не дадут. «Дымари», они штаб прикрывают. После того как надрали нашему Рождественскому задницу жжаргские спецназ-гоусты, корабли-невидимки навроде древних подлодок, с тех пор ни один из маскировщиков от штаба не отходит. А конвои? — да как хотите. Сторожевичок вам без имени, с одним номером, и будьте довольны. А что он может? Гоустов, особенно этих, старого типа, ну, серий VII и еще IX, он, пожалуй, отгонит. А ежели кто посерьезнее — XXI серия в особенности, — так можно сразу по капсулам разбегаться. У этой распроклятой «двадцать первой» скоростенка в гоуст-состоянии поболее, чем у нашего сторожевичка в обычном космосе. И вооружение соответствующее. Мой «Стремительный» — особенно с новым радаром — по шеям, конечно, и этому хваленому «очку» понастучал бы… Но чего нет, того нет. Хоть такому прикрытию радуйся.
Ревун «тревоги» взвыл, со всего размаха врезав звуковой волной по перепонкам. Юрий подскочил в кресле. Все иллюминаторы «Надежды» после мобилизации, разумеется, наглухо заварили броневыми плитами, но один общий экран на весь пассажирский салон таки оставили. И сейчас на этом экране представленный к четвертому «Георгию» капитан-лейтенант на кавторангской должности, командир «Стремительного». Юра видел, как уже в оптическом радиусе поражения из невидимости вываливались корабли жжаргов. Солидно, ничего не скажешь. «Дымарь» со здоровенным конусом антенны-подавителя, танкер сопровождения, лоцманский катер (издалека, верно, топали!) и — «здравствуйте, товарищ Коган, пожалуйте бриться!» — четверка их рейдеров. Скорость у них — почти как у эсминцев, а вооружение — тяжелому крейсеру впору. Брони, правда, почти нет… ну да там, где они действуют, броня и не требуется.
«Прорвались, значит…» — отрешенно подумал Юрий, глядя на экран, словно все происходящее не касалось его ни в малейшей степени. Раз прорвались с «дымарем» — значит, минно-артиллерийская позиция, до сего времени надежно прикрывавшая тылы русского флота в системе с дурацким кодовым названием «Дзинтарс» (духи такие есть вроде…), прорвана и даже неуклюжие жжаргские увальни — «дымари», которые без прикрытия любой мальчишка расстреляет из рогатки, — могут спокойно проходить до баз снабжения, ремонта и всего прочего, при отсутствии коего славному флоту очень скоро придется подорваться на собственных торпедах, чтобы не достаться врагу…
Номерной сторожевичок задергался. Верхняя лазерная башня крутанулась навстречу жжаргам. Эх, калоши тыловые, да разве ж так сейчас надо…
Рейдеры ответили сторожевичку великолепным презрением. Только один из них походя плюнул в него струей плазмы. Как эти гады ухитряются ее получать, да чтобы она не хуже лазерного луча била, один бог Галактики ведает. Ну что, конец нашему стражу?.. Нет, смотри-ка, успел экран отстрелить…
Между кораблями в пустоте полыхнуло. В глубоком вакууме нечему гореть и взрываться, но вот когда щит сталкивается с плазменным снарядом жжаргов — это зрелище незабываемое. Любимый кадр фронтовых кинооператоров.
Ослепительно белая точка на миг исчезла в пепельно-серой разворачивающейся завесе мягкого щита. Жжарги подошли слишком близко, командир сторожевика стрелял экраном скорее всего наудачу, но… она ему таки улыбнулась. На время.
А затем чернота обратилась в дивный многоцветный клубок прянувших в разные стороны огненных змей. Кто знает, почему так выходит и какие глубокие физические законы обязывают пламенные струи окрашиваться во все цвета радуги?.. Но вот обязывают, однако…
Только теперь Юрий понял, не услышал, а именно понял, что в салоне вопят женщины. Нервы сдали даже у видавших виды медсестер, так что же говорить о штабистках-шифровальщицах, связистках и прочих, отродясь не бывавших вблизи передовой!
Один из рейдеров решил все-таки задержаться и расправиться со сторожевиком. Но деталей капитан-лейтенант уже не видел. Сбросив привязные ремни, он бежал по узкому проходу между кресел к двери, над которой мерцал транспарант: «Экипаж».
По правилам, рубка должна быть наглухо загерметизирована и отделена от пассажирского отсека толстой, запертой на все замки бронедверью. Однако на «судне тылового обеспечения, невооруженном» формальности соблюдались не столь строго. Личного браслета с кодом командира корабля боевого класса оказалось достаточно. Замок утробно всхлюпнул неисправной, подтекающей гидравликой, и Юрий оказался в рубке.
У него оставалось не более минуты. Именно столько нужно было жжаргским рейдерам, чтобы выйти на линию огня, расстрелять контейнеровозы-буксировщики и выслать штурмовые группы для захвата челнока.
Толстый пилот, худой очкастый штурман и еще пара бледных членов экипажа «Надежды» воззрились на внезапно появившегося у них за спинами капитан-лейтенанта, точно на привидение. Браслет-опознаватель уже выдал на дисплеи челнока исчерпывающую информацию о Юрии.
— Отстрел пассажирского отсека! — заорал Юрий прямо в жирную рожу пилота. — Живее, сволочь!
— Не предусмотрено… конструкцией… — раздался ответный лепет, и тут Юра увидел, что рука второго пилота уже легла на красную рукоять катапульты, катапульты, что вышвырнет в пространство саму рубку с ее обитателями, оставив неуправляемый челнок беспомощно дрейфовать в пространстве. Времени разбираться не было. Юрий попросту врезал трусу ребром ладони по горлу, а когда тот отключился, одним движением сорвал крышку с блока управляющих контуров бортового вычислителя.
Даже если строители «Надежды» не предусмотрели возможности аварийного отстрела пассажирского отсека (хотя обязаны были, на случай неуправляемой реакции в двигателях), при мобилизации на челнок не могли не поставить «комплекта последней надежды». Неужели эти олухи, по недоразумению именуемые пилотами и штурманами, об этом не знают?..
Оказалось, что не знают. На «Надежде» НЕ БЫЛО ни катапульты для пассажиров, ни даже жалкого устройства «последней надежды». Не было ничего, кроме маневровых двигателей… да смекалки капитан-лейтенанта.
Юра размышлял секунд пять, не больше. А потом, обжигаясь, плюясь и чертыхаясь от боли, принялся рвать из гнезд контакты, скручивая разноцветные провода каким-то совершенно немыслимым образом. Никто не мог понять, в чем дело… и это было хорошо, потому что иначе Юрий немедленно получил бы луч лазера в затылок и его не спасли бы даже капитан-лейтенантские погоны.
Юрий кожей чувствовал скрестившиеся на «Надежде» прицельные линии жжаргских комендоров. Залп последует через несколько секунд… А пальцы, как заведенные, крутят и крутят провода.
Краем глаза он успел заметить, что отставшему рейдеру жжаргов надоело палить по верткому сторожевичку, и в сторону охранного кораблика последовал дружный бортовой залп. Юрий ждал всесокрушающего взрыва… Но вместо этого вокруг рубки сторожевика пространство заполнилось серым туманом от рвущихся останов-снарядов, именовавшихся на кораблях Шестой минной попросту «дурками».
Останов-снаряды не несли в себе мегатонных боеголовок. При их подрыве срабатывал разовый генератор каверзно свернутого психополя, в результате чего экипаж атакованной посудины превращался, мягко говоря, в стадо законченных кретинов.
— И-и-и-и!!! — тонко, по-поросячьи, завопил кто-то рядом. Не поймешь уже, то ли второй пилот, то ли штурман.
Юрий хотел было рявкнуть на труса… Но в этот миг его пальцы соединили наконец последний из контактов.
Сильный взрыв сотряс корпус «Надежды». Включенные в обход всех контрольных и аварийных цепей, маневровые двигатели чуть не захлебнулись от переизбытка энергии. Даже ненасытные утробы камер дожигания не справились с нахлынувшим изобилием топлива. И в тесном, ограниченном пространстве закрытых броневыми заглушками дюз грянули взрывы. Челнок разломило пополам. На его месте вспухло багровое, плюющееся огнем облако. Для наводчиков жжаргских кораблей все было ясно. Кто-то из них пальнул-таки первым, не дожидаясь команды. Бортовые компьютеры рейдеров аккуратно пометили «Надежду» знаком «пораженная цель» и более не обращали на нее никакого внимания.
И один только каплей по имени Юра знал, что вызванный им взрыв был строгонаправленным, что пассажирский салон, аккуратно загерметизированный исполнительными автоматами, силой этого взрыва отброшен далеко от жжаргских рейдеров и, более того, уже классифицирован врагом как «обломок небоеспособный», а раскаленное прометаллизированное облако, в которое обратились двигательный и грузовой отсеки, надежно блокирует жжаргские сенсоры… хотя бы на время, которое он, Юрий, должен использовать до конца.
Рубка «Надежды» летела уже по инерции. Никто не озаботился включить ее собственные маломощные движки. Этого сейчас и не нужно. Пусть жжарги поверят, что на пораженном челноке не осталось ничего живого. А вот ему, Юрию, пора на выход. Сторожевик прекратил стрельбу… и это значит, что жжарги вот-вот вышлют штурмовые группы.
— Скафандр с ракетным ранцем! — коротко приказал Юрий.
— Есть, каплей! — мгновенно откликнулся штурман. Очевидно, до экипажа злосчастной «Надежды» начало-таки доходить, что ворвавшийся в рубку полусумасшедший офицер спас-таки пассажиров челнока, обманув жжаргов ложным взрывом…
Каждое движение отработано до абсолютного автоматизма. Левый рукав… правый рукав… первая гермозастежка… вторая… теплоизолянт… Отражательный слой… Броня… ранец… резак… Все!
— Наше вам с кисточкой, — бросил через плечо Юрий, шагнув в пустоту с порога крошечного аварийного шлюза.
Пинок мощного ранцевого движка швырнул его к беспомощно дрейфующему сторожевику. Жжарги это наверняка засекут, но… Что делать, может, решат, что на расстрелянном челноке кто-то случайно уцелел.
Автоматические буксиры тем временем продолжали невозмутимо толкать толстопузые контейнеры. Жжарги уже не стреляли. Оно и понятно — зачем? Добыча сама шла в руки. Враги жадно охотились за любыми земными устройствами — их собственная наука изрядно отставала, зато на основе захваченных образцов могла создать прямо-таки поразительных монстров. Вроде той же плазменной пушки, например…
Глазомер не подвел. Магнитные захваты намертво прилепились к изъеденной космической коррозией броне сторожевика. Теперь осталось пробраться внутрь… Так, где тут у нас шлюз?
Офицерский опознаватель Юрий надел на запястье скафандра. Хорошо хоть додумались сделать браслет безразмерным… Ага, вот и шлюз. Ну, помогайте, святые угодники! Юрий вжал камень-излучатель в приемное гнездо и активизировал программу-пароль.
Браслет превратился в универсальный передатчик, выплюнувший коротким кодированным пакетом всю информацию о человеке-носителе. Личный номер… имя… хромосомный код… набор экспрессирующихся белков главного комплекса гистосовместимости… химический индекс пота… рисунок радужки глаз…
Все боевые компьютеры флота были снабжены подробнейшей базой данных на весь офицерский состав. При малейшей угрозе захвата корабля срабатывала программа самоликвидации этого блока памяти — настолько простая и дубовая, что с ней не могли справиться никакие системы электронного подавления. И сейчас Юрий молил Бога, чтобы эта программа еще не сработала. Кстати, захват такого браслета-опознавателя ничего бы жжаргам не дал — умное устройство отлично разбиралось в том, кто сидит в скафандре, и проводило свое собственное сканирование носителя. При малейшем несовпадении данных, заложенных в память опознавателя, и тех, что давало обследование, браслет тотчас же взрывался. Немало и жжаргов, и различных предателей поплатились жизнью, пытаясь воспользоваться снятыми с раненых опознавателями. С раненых, только с раненых — потому что как только сердце Юрия перестало бы биться и клетки мозга начали погибать от кислородного голодания, в браслете активизировалась программа самоуничтожения.
Дверь шлюза дрогнула. Юрий не выдержал — перекрестился.
Команда сторожевика, как и следовало ожидать, пребывала в отключке. Сонный газ. Командир делал все, чтобы спасти своих. Под действием сонного газа вызываемые останов-снарядами патологические изменения в центральной нервной системе могут еще оказаться обратимыми…
Юрий не снимал скафандра. Перешагивая через распростертые на полу тела, ринулся в рубку. Нет, какая ж это все-таки удача, что тупоумные жжарги стали стрелять останов-снарядами!..
С размаху бросился в кресло офицера наведения. Пенная подушка застонала, раздаваясь и тщась вобрать в себя громоздкий скафандр. Запараллелил себе на пульт всю корабельную телеметрию. Вызвал сводный блок оружия и двигателей. И то и другое было в полном порядке. Правда, в графе «экраны» красовался гордый нуль… Ну да ничего.
Жжаргские рейдеры застопорили ход. На экранах было видно, как из распахнувшихся десантных люков вываливаются перехватчики и «тяни-толкаи» — сборщики добычи. Но Юрия в тот миг интересовало совсем не это. Фокусирующие системы палубной башни развернулись. Спаренные лазеры (Господи, рубиновые! Это сколько ж им лет?.. Правда, довольно-таки мощные) взяли на прицел неуклюжий «дымарь», рядом с которым прохлаждался пузатый танкер. Танкеры у жжаргов забронированы не хуже мониторов… так что мы по ним стрелять не станем, а выстрелим мы во-он туда…
В атмосфере луч рубинового лазера с длиной волны 694,3 нанометра виден как красная черта. В вакууме же, естественно, никакой черты не появилось — только на баллистическом экране перед лицом Юрия. Там, на этом экране, алый росчерк, словно плеть, хлестнул по дрожащей от напряжения антенне-подавителю «дымаря» — даже сейчас тот работал на полную мощность, прикрывая рейдеры.
Внутри сторожевика башня заполнилась облаками испаряющегося жидкого азота, вырвавшегося из системы охладителей. Высокая мощность твердотельного лазера требовала и соответствующего отвода паразитного тепла.
Следующий импульс можно будет выпустить лишь через сорок секунд… и эти сорок секунд следовало использовать на полную катушку.
Нажатие кнопки — и из-под брюха сторожевика рванулись ракеты. Не простые — каждая из них являла собой мощный одноразовый рентгеновский лазер с ядерной накачкой, очень грозное оружие, против которого бессильны все противоракетные системы. На сторожевике таких игрушек было шесть, и две из них Юрий истратил на жжаргского «дымаря».
Вторая лазер-ракета оказалась лишней. Пораженная лучом антенна-подавитель, до краев накачанная энергией, что гнали в нее генераторы жжаргского «дымаря», вспыхнула, точно пук соломы. По ажурной решетке скользнули белые искры разрядов, на мгновение превратив антенну в подобие сказочной новогодней елки. А затем борт «дымаря» разворотил первый взрыв.
Дело было сделано. Без конуса невидимости, который создавал «дымарь», рейдерам жжаргов далеко не уйти. Сейчас, сейчас… SOS-сигнал гибнущей «Надежды» вырвался из электронного плена, из наброшенных антенной-подавителем оков, и помчался по линии аварийных буев к патрульной базе. Линейный крейсер «Наварин» уже должен получить полную картину случившегося… Не позже чем через минуту он даст полный ход. А с ним — целая эскадра сопровождения. И тогда жжаргам не поможет даже хваленая быстрота их рейдеров… Против сверхмощных ракет и лазеров «Наварина» им не устоять.
Первая из выпущенных Юрием рентгеновских лазер-ракет хищно повела носом — ее система самонаведения и фокусировки настраивалась на рваную рану в борту «дымаря» — и отдала приказ на подрыв инициирующего ядерного заряда. Миг спустя из пробоины в корпусе жжаргского корабля вырвалось пламя; и почти тотчас же огненная волна прокатилась по всем его внутренностям, выжигая все на своем пути. Корпус утратил сверкающий серебристый цвет, разом почернев, точно его залили сапожной ваксой.
Второй рентгеновский луч прошил уже мертвый корабль. Все. На борту «дымаря» больше нет ничего живого.
Следующие четыре ракеты Юрий выпустил залпом, одновременно давая машинам полный ход. Командиры рейдеров, разумеется, понимают, что обречены. Но прежде чем сдаться, они наверняка постараются свести счеты с этим донельзя дерзким сторожевиком…
Здесь, в планетной системе, ни жжарги, ни Юрий не могли уйти в аутспейс. Оставалось только одно — затеять смертельную игру, уповая лишь на маневренность сторожевика. Если, конечно, вытянут движки…
Движки вытянули. Сторожевик метнулся в сторону мертвого «дымаря». Танкер в панике разворачивался. Юрий успел прикрыться его корпусом. Однако тут оказалось, что на жжаргских рейдерах кое у кого не выдержали нервы — точнее, то, что нервы им заменяло.
Четыре лазер-ракеты угостили-таки лучами каждый из рейдеров. Итог — три пробоины; четвертый, ушедший дальше всех, успел дать залп пылевыми гранатами, окутав себя густым облаком мелкодисперсной свинцовой пыли, поглотившей значительную часть жесткого рентгеновского излучения. Рейдеры, бросив на произвол судьбы захваченные контейнеры, дружно дали полный ход. Даже потеряв электронный «колпак», они сохраняли шансы уйти — если не лишатся танкера.
Для очистки совести Юрий пару раз выпалил по тихоходной пузатой посудине — без всякого эффекта. Лазеры сторожевика не могли причинить серьезного ущерба толстой зеркальной броне танкера. Оставался еще легкий противоракетный комплекс «Зима», но его боезапас стоило поберечь для рейдеров.
Р-раз! Все приборы контроля в один миг зашкалило. Плазменный заряд прошел совсем рядом. Комендоры у жжаргов всегда были неплохие. Надо ж — рискнули, несмотря на то, что их танкер вертится совсем рядом…
Маневрируя, Юрий некоторое время продержался возле жжаргского заправщика. Невооруженный, он ничего не мог сделать с вертким русским сторожевиком; однако рейдеры умело и быстро брали корабль Юрия в кольцо.
Капитан-лейтенант вздохнул. Если помощь не придет… ему останется только подорвать сторожевик вместе с собой и всей спящей командой. Попадать живыми в лапы жжаргов нельзя. Это хуже смерти. Намного хуже.
Смертельный танец сторожевика закончился прямым попаданием плазменного шара, от которого не спасли ни маневренность, ни скорость. В двигательном отсеке взревело пламя. Потеряв ход, кораблик понесся по роковой, последней орбите… с которой сойти уже не мог.
Пот заливал глаза. Разум отказывался понимать — неужели это все? Пальцы, лежащие на красной кнопке самоликвидации, не дрожали. Юрий, зажмурившись, мысленно отсчитывал секунды. Если жжарги решили отомстить…
Репродукторы внезапно ожили. Исковерканный нечеловеческий голос жжаргского речевого синтезатора бубнил казенно-правильные фразы. Юрию предлагали сдаться.
Что ж, правильное решение. Последняя надежда жжаргов ускользнуть от «Наварина» — это захваченные заложники. Командование сделает все, чтобы освободить своих людей. Чем жжарги и надеются воспользоваться…
И тут передачу оборвал мощный и чистый голос «Наварина». Обмирая, Юрий увидел, как прямо перед ним из невидимости выплывал громадный крейсер — краса и гордость Адмиралтейских верфей Санкт-Петербурга, новейшая боевая единица Флота системы «Дзинтарс», к сожалению, слишком ценная единица, чтобы посылать его на действительно опасные операции. «Наварин», первый из линейных крейсеров своего класса, имел собственную гоуст-систему без внешней антенны, совершенно секретное устройство, запущенное в серию совсем недавно…
— «Наварин» к борту «Эн полсотни первый». Приказываю покинуть корабль. Вы на линии прицеливания рейдеров. Немедленно покинуть корабль. Все в спаскапсулу. Мы вас подберем. Мы вас подберем… Верещагин, уходи с баркаса, кому сказано!!!
В следующий миг батарейные палубы «Наварина» взорвались беглым огнем. Его командир, не рискуя, на все сто использовал первоклассную фокусирующую оптику лазерных систем и расстреливал жжаргов издали, не входя в зону поражения их плазменных пушек. Наудачу выпущенные заряды рейдеры легко отразили экранами. Один из них, уже получивший пробоину от лазер-ракеты Юрия, неудачно подставил борт под огонь линейного крейсера, и миг спустя жжаргский флот уменьшился на одну единицу. Графа «невосполнимые потери»…
— Борт «Эн полсотни первый» к «Наварину». Команда под действием сонного газа. Корабль покинуть не могу. Управляться не могу. Шлите спасателя…
— «Наварин» к «Эн полсотни первому». Понял тебя, высылаю «лопоухого». Держись!
Экраны сторожевика на миг затуманились. А когда рябь исчезла, в поле зрения каплея остался только изрыгающий ракеты «Наварин». Командир линейного крейсера привел в действие гоуст-генератор, закрывая избитый сторожевик завесой невидимости.
Дальнейшее было уже неинтересно. «Лопоухий» — спасательный бот с «Наварина» — благополучно пристыковался к «Н-51», и израненное суденышко втянуло в открывшийся под брюхом линейного крейсера широченный порт.
— …А это от меня, каплей. — Каперанг Быков, командир «Наварина», протянул Юрию короткий кортик. Форменный кортик этого линейного крейсера, положенный только офицерам гвардейского экипажа. — Гром и молния, переходи ко мне!.. Хотя куда там, не перейдешь небось. — Каперанг махнул рукой. — Рождественский нас слишком уж бережет… А вы там на Шестой минной гусарить привыкли… Бурно у тебя начинается отпуск, капитан-лейтенант!
…Трех жжаргских рейдеров без долгих церемоний расстреляли. Одному расшибли в прах двигатели и заставили сдаться. Благоразумный командир танкера спустил флаг, как только увидел перед собой громаду линейного крейсера. Пассажирский отсек «Надежды» и рулевую рубку челнока быстро нашли — там никто не пострадал. Каперанг Быков лично отбил в штаб флота депешу, подробно излагая случившееся и особо настаивая на досрочном присвоении капитан-лейтенанту очередного звания. Выпив в кают-компании «Наварина» неразбавленного спирта с собравшимися офицерами и замучившись описывать бой, Юрий на крейсерском челноке отправился дальше, к ожидавшей отпускников «Монголии»…
Лазурное море что-то шептало, лениво перебирая белый песок. Если иметь очень хорошее зрение и посмотреть вправо, то можно разглядеть метрах в двухстах на пляже столбы ограды. Натянутую между ними тонкую прочную сетку отсюда не увидишь. Впрочем, двое белых мужчин, сидевших на широкой террасе, и не собирались туда смотреть. Очень худой головастый мальчик, похожий на сгоревшую дотла спичку, принес лед и бокалы.
— Этьен, почему, черт возьми, у вас слуги — одни мальчишки? Вы что — «голубой»?
— Да, да, да, Жорж, я понимаю, вы, русские, — люди традиций. Каждое утро Фу приносит нам напитки, и вы снова и снова задаете этот вопрос. Заметьте, я ни разу не повторился с ответом, мне даже нравится эта игра…
— А мне не нравится, что вы упорно называете меня Жоржем. Неужели ваш французский язык не может справиться с моим именем?
— Ну-ну, не сердитесь, мой друг, согласитесь, что и ваш «Этьен» также далек от оригинала…
— Но я же не переименовываю вас в Толика!
— Поверьте, Жорж, я искренне ценю вашу деликатность… На чем мы остановились в нашем разговоре?
— Я задал только первый вопрос.
— Ах да! Мальчишки! Этому есть очень простое объяснение: вы ведь уже заметили, что я не держу здесь белых слуг, а обхожусь услугами туземцев…
Тот, которого называли Жоржем, рассеянно кивнул, провожая глазами маленького Фу, явно борясь с желанием двинуть его ногой.
— …Но местные племена имеют удивительно жесткие законы в отношении женского пола. Сильней, чем в исламе! У них это называется Оато. Ни один посторонний не имеет права видеть даже тень женщины их племени!..
— Тоже мне — сокровище! — перебил Этьена Жорж. — Судя по тому, как выглядят местные мужчины, от их дам, наверное, стошнит!
— …при этом мужчина любого возраста, — невозмутимо продолжал его собеседник, — может беспрепятственно путешествовать, общаться и работать на чужеземцев.
— Дикари. — Крепкое загорелое лицо русского выразило крайнюю степень презрения.
— Безусловно, да. Но я считаю, даже самое темное и забитое племя может быть чем-то интересно. Хотя бы своими причудами…
— Ну-ну, вы, конечно, имеете в виду все эти дикие обряды под луной и поедание людей…
— О нет, уверяю вас, здесь на тысячу лье вокруг не найдешь ни одного каннибала. А вот местные танцы и впрямь не лишены очарования… Вы меня не слушаете, Жорж!
— Скучно. — Русский пружинисто встал, сделал несколько приседаний, прищурился на солнце. — Скоро будет почта?
— Чарли никогда не опаздывает, значит, минут через пятнадцать. Черт бы побрал этих аборигенов! Одна станция дальней космической связи на всю планету! И развозка допотопными флаерами! Где это видано?! И куда только смотрит комиссариат по делам новых территорий?.. — Последний вопрос явно был риторическим.
— Может, поедем охотиться? — Жорж уже шел к воде, поэтому Этьен задал свой вопрос ему в спину. Последовал отрицательный жест рукой.
Определенно, этот русский офицер — отличный парень, жаль только, что он так скучает в этом раю. Скорей всего он слишком энергичен и азартен для такого спокойного места. Даже знаменитая акулья охота разочаровала Жоржа уже после второго раза. «Мне нравится преследовать и атаковать, — признался он, — но я должен видеть все до конца». «До конца?» — Этьен с восхищением посмотрел на волевое лицо с хищно раздувающимися ноздрями. «Я хочу видеть, как эта тварь истекает кровью, как она переворачивается и опускается на песок. Дьявол, я сам хочу вспороть ей брюхо!» Этьен понимающе кивнул и развел руками: «Увы, месье Жорж, прекрасно понимаю ваше желание, но в этих водах категорически запрещена охота с аквалангом. Я дорожу своим бизнесом и не хочу лишиться лицензии. Вы понимаете меня?»
Вдали послышался нарастающий свист. Через несколько минут небольшой флаер изящно сел на воду бухты. Этьен вытянул ноги и достал сигару. Далее должна была последовать его любимая сцена.
Из люка появился загорелый парень в купальных трусах. Легко спрыгнул в воду и, держа над головой непромокаемый пакет с почтой, зашагал к Жоржу, высоко поднимая ноги. Когда между ними оставалось не более десяти метров, русский спокойно повернулся и направился на террасу. Там он сел в кресло и взял в руки высокий стакан.
— Этьен, — обратился он к хозяину, не замечая подошедшего посыльного, — прикажите еще льда. — Чуть повернул голову, знаком показал, что пакет можно положить на стол. — У меня нет мелочи, дайте ему рубль. У вас ведь есть рубли?
— У меня есть все. — Этьен прятал улыбку в усах, получая огромное удовольствие от этого спектакля. Достал приготовленный рубль с портретом государя Александра Третьего и вручил его Чарли, хлопнув парня по плечу: — Как дела, старина? Хлебнешь чего-нибудь?
— Спасибо, месье Понтиви, у меня еще много работы.
— Ну что ж, пойдем, провожу тебя.
Он махнул рукой улетающему флаеру, еще немного постоял у воды и вернулся в дом. Русский нажимал на кнопки проектора, быстро листая электронную сводку новостей, внимательно всматриваясь в мелькание изображений, графиков и иной скучной цифири. В одном месте он остановился, немного нахмурился и потянулся за телефоном. Этьен рассеянно слушал мелодию набора. Сейчас месье Жорж перейдет на английский:
—
Теперь он смахнет проектор со стола и сделает большой глоток из стакана.
Русский залпом допил сок. Звякнули кубики льда. На Этьена он смотрел веселыми, почти что шалыми глазами.
— Месье Понтиви, где на этих диких островах ближайший бордель? Может, составим веселый вечерок с девчонками и танцами?
— О! Нет ничего проще, Жорж! После обеда мы можем взять катер и через час будем в заведении мадам Питу…
— К черту обед! Поехали сейчас! Прикажите своим черномазым готовить шикарный ужин. Да пусть все здесь украсят и повесят побольше фонарей! Темнота действует мне на нервы!
— Сию минуту, месье, только отдам распоряжения!
Когда Этьен вышел из дома, русский уже стоял на пристани. К своему обычному наряду — белым коротким шортам и сандалиям — он добавил белую свободную рубашку с короткими рукавами. Внезапный порыв ветра облепил его мощный торс тонкой тканью.
— Эге-гей! Этьен! — крикнул он издали. — У вас тут бывают сильные шторма?
— Конечно, месье, в сезон дождей. Но в это время здесь никто не живет. Я переселяюсь на Ротатао. У меня там дом.
— Чего это вы снова заладили свое «месье»? Мы же договорились! Зовите меня просто по имени, хоть у вас это и плохо получается!
— Простите, Жорж, — Этьен осторожно выводил катер из бухты, — но вы так быстро меняетесь, что я не могу уследить. Вот только что вы были для меня Жоржем, а через минуту — уже «месье Жорж».
Русский довольно захохотал и жестом попросил Этьена передать ему управление катером.
— Нет, нет, нет, Жорж, это опасно!
Толстые циновки ручного плетения покрывали пол. Резко пахло пряностями и цветами. Мадам Питу, черноволосая малайзийка с необъятными бедрами, пригласила гостей в дом. Она два раза хлопнула в ладоши, и на низком столике появились стаканы, мисочки со сладостями и кувшин ледяного питья. Этьен обменялся с мадам несколькими фразами на местном диалекте. Это было похоже не на речь, а на какие-то птичьи звуки. Женщина удовлетворенно кивнула и снова хлопнула в ладоши.
Приподнимая висящую циновку, одна за другой в гостиную стали заходить девушки. Скорей всего порядок выхода здесь определен заранее. Хитрая сводня устроила так, что, когда девушки выстроились перед гостями, каждая следующая была светлей предыдущей. Первой посверкивала ослепительными зубами негритянка с ожерельем из красных кораллов на шее. Последней вошла совсем светлая мулатка с белыми волосами.
— Глядите-ка, Этьен! Это же шоколадная радуга! — восхищенно воскликнул русский. Глаза его горели. — Забираем всех семерых! Я так понимаю, кредитные карты здесь не в ходу? Расплатитесь и включите в мой счет. Как вы думаете, у нас хватит шампанского?
— Конечно, Жорж, мои запасы вполне позволяют устроить небольшой бассейн из шампанского!
— Хм, Этьен, а это мысль! Вполне возможно, что вечером мы именно так и поступим!
Где-то за деревьями небо уже начинало светлеть. Жорж равнодушно наблюдал за двумя мулатками, плававшими в бассейне. Видно было, что девушки чертовски устали. Остальные пять мирно спали — кто в доме, а кто и просто свернувшись калачиком в шезлонге. Месье Понтиви жестоко мучился головной болью.
— Не желаете тряхнуть стариной, Этьен? — поинтересовался русский, указывая на девушек в бассейне.
— Что вы, Жорж, в моем возрасте, после бессонной ночи — это небезопасно. Я, пожалуй, все-таки выпью старого доброго аспирина. Не верю в эту новую сверххимию…
— Перестаньте прикидываться старой развалиной, я несколько раз замечал вашу волосатую лапу на шоколадной попке. Вам, кажется, понравилась самая темненькая?
— Да, мой друг, вы правы, — вынужден был согласиться Этьен. Он чувствовал себя неловко. Русский явно остался недоволен вечеринкой.
— Утро, Этьен, это всегда грустно. Даже если ему предшествовала веселая ночь. — Жорж одобряюще улыбнулся хозяину. — Не переживайте, вашей вины здесь нет. Все было очень славно.
— Но вам не понравилось.
— У меня сейчас ощущение, как будто я скупил кондитерскую лавку и объелся конфетами. Вкусно, но приторно.
— Да-да-да, я вас понимаю…
— В таких случаях хорошо помогает соленый огурец или кусок селедки.
— Как-как?
— Шучу. Русская шутка. У нас так говорят на флоте. — Жорж потянулся за стаканом, но обнаружил, что тот пуст. — Кстати, Этьен, знаете, как легко угадать в собеседнике настоящего француза? Вы очень быстро произносите «да-да-да» или «нет-нет-нет», именно три раза.
— Признаюсь вам, месье Жорж, за все время вы — мой самый интересный постоялец.
— Наверное, и самый тяжелый?
— Нет-нет-нет, я так вовсе не думаю.
— Думаете, потому что снова только что назвали меня «месье»!
Этьен, смеясь, поднял руки вверх:
— Сдаюсь. — Потом озабоченно глянул в бассейн: — Может быть, мы все-таки вытащим девочек?
— Валяйте, вытаскивайте, а то у них уже, кажется, хвосты выросли вместо ног.
Этьен растер падающих от усталости девушек мохнатым полотенцем и отвел в дом. Оттуда он вернулся с охапкой одеял и стал накрывать спящих на террасе.
— Вы хотите еще посидеть? Вам принести чего-нибудь выпить? — спросил он, подавая одеяло и Жоржу.
— Пожалуй. Тоник. Без льда.
Этьен водрузил на столик бутылку и стакан. Немного постоял около шезлонга, затем сел рядом и нерешительно пробормотал:
— Жорж, я не знаю, как начать…
— Начните с начала. Какие-то проблемы, дружище?
— Нет-нет-нет. Я… наверное, я поступлю неправильно… но…
— Старина Этьен, я не узнаю вас. Вы устали? Можете идти спать, я не обижусь. Вы вовсе не обязаны развлекать меня всю ночь.
— Ах нет, друг мой. Дело в том, что я знаю одну тайну. То есть даже не знаю, просто догадываюсь, что на моем острове существует какая-то загадка.
— Клад? Сокровища?
— Не смейтесь, это не Остров Сокровищ. Просто… просто вы мне очень симпатичны, и я считаю себя обязанным доставить вам максимум удовольствий. Пока, похоже, это неважно получается…
— Э нет, Этьен, не пойдет, таким вы мне совершенно не нравитесь. У меня нет причин быть вами недовольным. Я плачу деньги и получаю за них товар. Моя скука — это мои проблемы.
Вместо ответа хозяин поднялся и пошел в дом. Через несколько минут он вернулся, неся в руке небольшой пакет.
— Вот. Берите, но считайте, что я вас предупредил.
— Пока нет.
— Что — нет? — опешил Этьен.
— Вы не успели меня ни о чем предупредить. Садитесь, дружище, и рассказывайте, мне уже интересно.
— Я начну издалека. Среди моих постояльцев иногда попадаются совершенно удивительные чудаки… Вы читали книгу «Дети капитана Гранта», Жорж?
— В детстве — конечно. Насколько я помню, главным чудаком там был Паганель.
— Вот-вот, именно такого типа. Как правило, это люди, которые постоянно теряются, попадают во всякие передряги, а по пути делают массу открытий. Несколько лет назад ко мне тоже приехал такой вот Паганель. Начал он с того, что наступил на морского ежа, потом вылечил от какого-то экзотического лишая моего слугу, а кончилось дело тем, что он увлекся местными обычаями. Отношения у нас с туземцами традиционно прекрасные, его возили на праздники, брали на ритуальную охоту. Все было хорошо, пока он не уперся в Оато.
— Во что?
— Я говорил вам. Оато — это запрет видеть женщин их племени.
— Да, вспомнил. Я еще удивился, чего там запрещать.
— Вот видите, вам как мужчине это неинтересно, а в моем Паганеле взыграл азарт ученого.
— Слушайте, Этьен, а почему вы так странно его называете? Что, у него имени нет?
— Есть. То есть… было.
— Ага! — Жорж от любопытства даже снял с себя одеяло. — Его убили!
— Увы, мой друг. Единственный несчастный случай за всю историю моего отеля. Инцидент пришлось замять, иначе я лишился бы клиентов, ну, вы понимаете…
— Я понимаю. Так в чем же здесь загадка?
— Не знаю. Мне кажется, эти голографии…
Тут Жорж вспомнил, что действительно все еще держит в руках пакет.
— Что здесь?
— По местному обычаю, нарушителя Оато, верней, то, что от него остается, погружают на плот и отпускают в море. Они считают, что такому преступнику нет места на земле. К тому времени я искал месье… гм, я искал его уже сутки. Вышел на катере и наткнулся на плот.
— Что там было?
— О нет, Жорж, этого я не могу пересказать…
— Вы его похоронили? Здесь?
— Нет-нет-нет, ни в коем случае! Со мной сделали бы то же самое! Но я поддался какому-то импульсу и схватил с плота камеру.
— А потом вы поддались другому импульсу и напечатали голографии?
— Признаюсь, мне было очень страшно. Я даже отправлял материалы в Европу! Можете себе представить, во что мне встала межзвездная почта! Ох, Жорж, я, кажется, уже жалею, что начал вам это рассказывать!
— Предрассудки! И скорей всего никакой тайны тут нет. Давайте рассуждать логически: если там даже и запечатлена парочка местных уродин, что мне с того? А если нет — вы сами справедливо заметили, что азартом естествоиспытателя я не страдаю и в джунгли за ними не полезу. Согласны?
Этьен с грустной улыбкой покачал головой:
— Не согласен. То есть ваши логические построения верны, но вы забыли главное.
— Что именно?
— ЗАЧЕМ я дал вам эти голографии.
— Ну и зачем?
— Вам было скучно.
— Вздор. Мне так долго было весело… в системе «Дзинтарс», что после этого… — Жорж некоторое время молчал, вертя в руках пакет, а потом решительно его вскрыл.
Возможно, погибший был неплохим ученым, но голографом оказался прескверным. Смазанные снимки, сделанные, судя по всему, во время танца. Крупный план улыбающегося туземца — головной убор не влез в кадр. Следом он же, но в полный рост. Хижины, утварь… Группа разукрашенных людей. И в конце — несколько непонятных кадров. Просто зелень: пальмы и лианы. Жорж разочарованно поднял голову. Этьен стоял спиной к нему и смотрел на море.
— Видели? — Голос его был странно глухим.
«Видел — что?» — чуть было не переспросил русский, перебирая в руках голографические пластинки. Ничего особенного. Местная экзотика. И вдруг он увидел. На одной из тех странных, с зеленью. Это была не пальма. И не лиана, обвивающая ствол. Утомленный мозг ошибся, по инерции заключив, что раз это джунгли, то должны быть и растения.
Это была ЖЕНЩИНА.
Она стояла вполоборота, видно застигнутая оператором врасплох.
На следующем снимке она смотрела прямо в объектив, еще не успев испугаться.
На третьем ее уже не было.
У Жоржа перехватило дыхание. Он резко вскочил, чуть не запутавшись в одеяле, отшвырнул ногой шезлонг и стал прямо под фонарем, рассматривая голограммы. Он не заметил, что остальные разлетелись по полу.
Эта женщина… Она была и пальмой, и лианой. Она была пантерой, и змеей, и райской птицей. Она была совершенно голая, если не считать браслетов на ногах. Русский почти представил себе, как они должны позвякивать при ходьбе. Элитные фотографы тратят сотни кадров, чтобы получить один-два хороших снимка роскошных манекенщиц. Как же должна выглядеть в жизни эта женщина, если она ТАК вышла на снимке бедолаги Паганеля?
— Этьен… — вздохнул Жорж. — Я хочу эту женщину.
— Ох, месье, как я был не прав…
— Этьен, вы абсолютно правы. Я ХОЧУ эту женщину. Вы должны мне помочь.
— Нет-нет-нет, это исключено! Вас убьют, а я потеряю свой отель!
— Тогда зачем вы дали мне эти голографии?
— Я уже раскаиваюсь!
Жорж явно не любил спорить. Он предъявил самый веский, с его точки зрения, аргумент. Он молча ушел в дом и вернулся через минуту с чековой книжкой. Проставил сумму, показал Этьену. Колебание отразилось на лице хозяина, но он покачал головой:
— Нет, простите, Жорж, я не могу так рисковать.
Русский спокойно прибавил к написанному чеку еще один ноль. Этьен уже не мог ничего говорить. Когда сумма возросла еще в десять раз, он покорно кивнул и еле слышно сказал:
— В конце концов, на эти деньги я смогу купить себе целый остров на другом конце Галактики…
— Вот это верно, старина, — рассмеялся Жорж, хлопнув Этьена по плечу.
План был продуман до мелочей. Чтобы не возбуждать подозрений у слуг, Жорж сделал вид, что отправляется спать. Там же, в спальне, он с помощью Этьена нанес на лицо грим.
— Не забывайте, мой друг, что в джунглях ваше лицо является отличной белой мишенью.
Жорж усмехался про себя. Похоже, Этьену, хоть он и трусит отчаянно, самому нравится это приключение. Заметив, что русский достает из чемодана лазерный пистолет, хозяин быстро принес ему отличный нож с замысловатой ручкой.
— Возможно, вам понадобится бесшумное оружие, Жорж.
— Спасибо, Этьен, надеюсь, до этого не дойдет.
На случай бегства у пристани должен был стоять готовый к отходу катер. Этьен еще ранним утром собрал там самые необходимые вещи. Он старался не думать о том, что, возможно, придется внезапно расстаться с уютным отелем, к которому он так привязался за долгие годы. Жорж последний раз глянул на карту острова. Тонкая линия заграждения делила его почти пополам. И хотя прочная сетка и столбы поддерживались в полном порядке, эта граница уже давно стала формальной. Три-четыре туземца постоянно служили у месье Понтиви, регулярно в отель доставлялись местные фрукты, для любопытных туристов устраивались экскурсии на территорию племени.
— Вам не придется ее резать, под сеткой вполне можно проползти. Заходить лучше с севера, там никто не живет, по крайней мере, не наткнетесь на их деревню.
Мужчины пожали друг другу руки, и Этьен вышел из комнаты русского. Храни его Господь, да и меня тоже.
Жорж пробирался по джунглям. Вокруг было тихо, лишь где-то высоко на верхушках деревьев перекрикивались невидимые отсюда птицы. Он уже давно миновал проволочное заграждение и теперь шел по чужой территории. Изредка русский останавливался, прислушиваясь. Идти было нетрудно, но сердце все равно билось тяжело и глухо. Сейчас этот поход все больше казался ему безумием. Рискуя жизнью, пытаться найти в этом зеленом месиве сказочную женщину с фотографии? Он ведь даже не спросил Этьена, как давно сделан снимок. Может, ее уже давно нет на этом острове? Так думал здравомыслящий человек, цивилизованный господин, предпочитающий выпить стаканчик-другой виски, сидя на террасе и любуясь вечерним прибоем. Горячая же кровь авантюриста гнала его вперед, на поиски женщины-миража. Справа послышался легкий шум, и Жорж, вспомнив карту, понял, что там море. Через несколько десятков шагов прямо перед ним выросла скала. Поколебавшись, он пошел влево, постоянно оглядываясь и прислушиваясь. Если бы не внезапно вылетевшая прямо перед лицом птица, Жорж, возможно, и не заметил бы узкой расщелины, густо заросшей какими-то вьющимися растениями. Повинуясь инстинкту, он протиснулся между камнями и двинулся вперед, поминутно путаясь в ползучих стеблях и помогая себе ножом. Где-то впереди громко кричали птицы. Скоро растения над его головой сомкнулись, образовав сплошной зеленый потолок, но впереди уже посветлело. Последние несколько метров Жорж почти полз.
Он раздвинул ветки и тут же отпрянул, больно оцарапав щеку колючкой. Там были люди. Когда же он осторожно выглянул во второй раз, мигом забыл и про боль, и про острые камни под коленками. На крошечном пляже, зажатом со всех сторон скалами, резвились три богини. Три абсолютно голые богини. Браслеты на их ногах позвякивали именно так, как он себе представлял. Они смеялись. Они болтали друг с другом на своем непонятном языке, который он уже слышал, но принял за птичьи крики. Все три были удивительно похожи: гибкие некрупные тела, казалось, без единого сустава — только плавные изгибы и струящиеся движения. На голове ничего похожего на жесткую вьющуюся проволоку местных мужчин — совершенно прямые шелковистые волосы. Девушки бегали друг за другом и падали на песок. И все это происходило на расстоянии нескольких метров от его горящих глаз и разом вспотевших ладоней. За ними, казалось, можно было наблюдать вечно. Одна из девушек, видно решив отдохнуть, легла в тени так близко, что Жорж перестал дышать. Другая подошла к ней и присела на корточки, широко разведя колени. Ему пришлось укусить себя за руку, чтобы сдержать рычание. Он чувствовал, что вот-вот превратится в дикого зверя. Лежащая девушка, видно, сказала что-то смешное, потому что ее подруга рассмеялась, запрокинув голову, и чуть не упала на песок. И тут ее взгляд остановился прямо на измазанном гримом лице Жоржа.
Они одновременно поднялись, не спуская друг с друга глаз. Плохо понимая, что делает, русский раздвинул ветки и шагнул вперед.
Казалось, девушки ничуть не испугались. Через мгновение все три стояли перед ним, по-детски удивленно его рассматривая. Не убавить, не прибавить — три грации. Но что-то неуловимо странное, необычное было в них, не звериное, но и совершенно нечеловеческое. На дикого зверя больше походил Жорж, исцарапанный, с безумными глазами и грязным лицом, по которому струился пот. «Если хотя бы одна сейчас побежит, — подумал он, — я рванусь следом и возьму ее прямо здесь».
В глубине души он хотел именно этого, но просто не мог пошевелиться под взглядом этих странных созданий. Его тело стремилось к обладанию, руки сами тянулись ласкать и мучить, но сознание мутилось, мозг приказывал просто сесть и смотреть.
Дальше произошло неожиданное. Одна из девушек подошла к русскому и тихонько лизнула его щеку. Скривилась, рассмеялась и, обернувшись, что-то сказала своим подругам. Тут же ласковые руки, нежно и невесомо касаясь, повлекли его куда-то, голова закружилась. Жорж пришел в себя в воде. Когда и как они умудрились снять с него одежду? Девушки плескались рядом, переговариваясь на своем птичьем языке. Вот одна нырнула, почти сразу Жорж почувствовал ее руку на своем бедре. Затем под водой исчезла другая. Эти необыкновенные подводные ласки становились все более настойчивыми. Гибкие тела были совершенно неуловимы, и это еще больше распаляло желание. Вода доходила ему до груди. Он неловко шарил вокруг руками, безуспешно пытаясь поймать соблазнительниц, и только сильнее распалялся. Вдруг сильные ноги обхватили его, прямо перед ним из воды показалось мокрое лицо, и эта дикая морская кошка резким рывком овладела им. От неожиданного и острого наслаждения, пронзившего все тело, он закричал и упал в воду, сразу же захлебнувшись. Девушка не отпускала его, тянула вниз. Краешком сознания он удивился, как ей хватает воздуха, потому что сам уже задыхался. Тут ее хватка ослабла, Жорж смог выпрямиться. Он жадно хватал воздух ртом, перед глазами плыли разноцветные круги. Девушки как ни в чем не бывало плавали рядом. И снова голова одной из них исчезла под водой, что-то коснулось его живота — он понял, что игра начинается снова. Теперь Жорж уже знал правила, поэтому нырнул сам. Он не чувствовал никакой усталости, все мысли исчезли — в мире уже не существовало ничего, кроме этой безумной забавы.
Он почти поймал одну из них, когда внезапный гортанный крик с берега заставил его обернуться.
Четверо. Не шоколадных — черных как головешки мужчин, казавшихся злой карикатурой на человека рядом с его богинями.
Их лица ничего не выражали. На них просто была написана СМЕРТЬ.
Где-то на берегу осталась одежда и оружие.
Позади было море.
Сразу же вернулась способность четко соображать. Он представил себе карту острова и поплыл вправо, огибая скалы.
Жорж лежал на дне катера, не чувствуя своего тела. Только огромное сердце устало стучало внутри. Этьен вовремя заметил его и успел втащить на борт в тот самый момент, когда левую ногу русского уже свело судорогой. Остров давно скрылся за горизонтом, а Жорж все еще не мог прийти в себя.
— Я понял. У вас получилось. Вы их видели? — не выдержал Этьен.
Никогда прежде месье Понтиви не видел у людей такой улыбки. Еле разжимая губы, русский ответил:
— Я всегда получаю то, что хочу…
— Илона, вы меня слышите?
— Да.
— Вы хорошо себя чувствуете?
— Нормально.
— Голова не кружится?
— Нет… да, немножко кружится.
— Слышите музыку?
— …Да. Кажется, да. Тихо очень.
— Расслабьтесь. Подумайте о чем-нибудь хорошем. Вспомните что-нибудь приятное.
— …Да, вспомнила…
— Я начинаю считать. Когда я скажу «пять», вы уснете. Приготовились. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.
Илона бродила по квартире, принимаясь за всякие дурацкие дела и тут же бросая их. Она даже начала мыть посуду, но мать посмотрела на нее с таким удивлением, что пришлось оставить тарелки и чашки в покое. Родители собирались часов триста, не меньше. Когда Илоне уже стало казаться, что они никогда не уедут, отец наконец-то подхватил огромную сумку и скомандовал:
— Все, Таня, поехали, а то засветло не доберемся.
И еще полчаса, стоя на пороге, пичкали дочь советами и нотациями: краны закрывай, долго телевизор не смотри, на телефоне не виси, а то тетя Люся из Бологого будет звонить, спать ложись не позже двенадцати и т. д. и т. п. Илона слушала вполуха, поглядывая на часы. Вот-вот должны прийти девчонки, а предки все никак не уберутся на дачу. У нее с самого утра подсасывало в животе от того, что они задумали, и вот теперь все может сорваться. Фу-у, укатили. Буквально через пять минут ввалились девчонки.
— Илонка, знаешь, кого мы сейчас встретили? — с порога заорала Юлька. — Серегу! Ну что ты вылупилась на меня? Серега Длинный, из десятого «Б»! Ему Петрович помогал в магазине сухое покупать! Они с ребятами на Ленинские горы едут! Пикник устраивают! И нас звали!
— Тьфу, Юлька, чего ты так орешь? — Илона поморщилась. — При чем тут какой-то Серега? Мы же… Ты что, забыла? А может, струсила?
Юлька пожала плечами:
— Да нет, просто я подумала, может, как-нибудь в следующий раз…
— Точно — струсила. — Илона не хотела признаться, что и у нее самой трясутся поджилки. — Как хочешь, можешь и не тянуть жребий.
— Ладно, девчонки, перестаньте, давайте лучше смотреть, кто что принес. — Ирка уже тащила свой пакет в комнату.
Ух, прямо глаза разбегаются! Алинка даже белье кружевное приволокла!
— Сеструха сказала: бери что понравится, — небрежно пояснила Алина. Ее двоюродная сестра Кристина два года назад переехала к тетке в Москву, якобы учиться. Начинала на «Пушке», а теперь уже почти своя в «Интуристе» на Горького. Шмотки у нее! Но у Иркиной матери косметика все равно лучше. Илона почти каждый день сталкивается в подъезде и вежливо здоровается с этой жуткой лошадью в парике.
Все тут же бросились краситься и мерить все подряд. Юлька впялилась в блестящее платье на тонких лямочках и стояла у зеркала, прищурившись. Роковую женщину из себя изображает. Нет, судя по всему, как сказала Илонина мама, Юленька пойдет в отцовскую породу — широкозадых и коротконогих.
— Ну, все. — Илона командовала не только потому, что находилась в своей квартире. Просто и в классе, и во дворе она всегда была лидером. — Давайте жребий тянуть.
— Рано еще, — заскулили девчонки, только-только вошедшие во вкус.
— Ни фига, нужно прийти пораньше, забыли, какая там очередь! Можно весь вечер простоять и не попасть!
Это точно. Попасть в «Метелицу» просто с улицы всегда было проблемой. Илона быстро вырвала из отцовского блокнота четыре листка, на одном из них нарисовала большой крест, сложила в несколько раз и побросала в свою вязаную шапку. Идея была проста и заманчива: в кабак сегодня пойдет не разномастная команда девчонок, одетых кто в лес, кто по дрова, а только одна из них, но зато упакованная по высшему классу.
Все быстро расхватали бумажки. Илона подумала, что было бы страшной несправедливостью, если бы жребий достался не ей, ведь это она все придумала. А работу какую титаническую провела, чтобы предки на дачу без нее уехали! Нет, удача и сегодня была на ее стороне!
— Иду я! — Илона запрыгала по комнате.
Как ни странно, но сожаление она заметила только на лице Алины. Ну конечно, Ирка с Юлькой, хоть им и хочется казаться крутыми, все равно настоящие мамины дочки. Они и курят-то для виду: дым в рот наберут и выпускают. А потом конфетами давятся — заедают.
Красили и одевали Илону долго и тщательно. А вот с туфлями вышла заминка: ну просто ничего подходящего! Или страшные, или по размеру не подходят. И Алинка, сучка, уперлась:
— Криста свою обувь никому не дает!
Ладно, хоть белья кружевного не пожалела. Хорошо, у ее сестры фигура модная — вешалкой, даже лифчик почти впору оказался.
В последний момент Илона вспомнила, что отец недавно принес с работы итальянские туфли, какая-то сотрудница, сказал, продает. Мать уже надевала их раза два, но все равно хранила в большой серебристой коробке, завернутыми в приятно шуршащую бумагу. Ух, как Илона ненавидела эту родительскую страсть к порядку! Ничего не скажешь: пыль регулярно вытирается, постельное белье в стирку сдаем, рубашки у папы всегда чистые и выглаженные… А вот спросить у него: с чего это мужику женские туфли предлагают? Видела Илона эту «сотрудницу», в кафе с отцом сидела, глазки строила.
Готово! Классная телка восхищенно смотрела на Илону из огромного зеркала в прихожей. Ноги от ушей, колготочки ажурные, глазки невинные, ресницы по полметра. Сумочка клевая на цепочке, жалко маленькая, только-только косметика поместилась, даже сигареты не влезли. Ну, ничего, стрельнем.
В последний момент окончательно струсила Юлька:
— Девчонки, может, не надо…
— А ну ее, — отмахнулась Алина, — она же просто завидует. С ее ногами и в баню не пустят!
В другое время Юлька живо бы завелась: ноги у нее действительно дрянь. Вот и ходит всегда в джинсах, зато футболочки надевает в обтяжку — у нее самый большой бюст в классе. Но сейчас на Алинину подколку даже внимания не обратила, стояла и ныла:
— Илоночка, ты только ни к кому в машину не садись, еще завезут куда-нибудь…
— Тьфу, дура, ну что ты каркаешь! Волков бояться — в лес не ходить! — Илона уже стояла в дверях с ключами.
Все вместе вышли на Арбат, посидели на скамеечке, покурили на дорожку. На Илону оглядывались, один парень с портфелем чуть шею не свернул.
— Иди, иди, — хихикнула Ирка, — уроки учи!
Все засмеялись, и Илоне сразу стало жарко и весело.
— Все. Пошла. Дальше со мной не ходите, я — проходным, на Калининский. — И удалилась, элегантно покачиваясь на каблуках.
Даже через час стояния в очереди хорошее настроение и предчувствие какого-то необыкновенного приключения не покинуло Илону, хотя ноги уже начинали противно гудеть. Компания подобралась веселая. Несмотря на то что ее наряд немного потускнел на фоне расфуфыренной толпы, она явно выделялась. Кто-то уже звал ее присоединиться, но Илона небрежно отказывалась. Все это было не то. Обычные мальчишки. Наизусть знаю: пара коктейлей, мороженое, бесконечные школьные (ну, максимум институтские) истории, прижимаются во время медленных танцев, губы слюнявые…
Эту «тачку» Илона заметила сразу. Ее предпоследний парень, Илья, все мозги ей забил машинами. Такой зануда — караул! Книжки ее заставлял читать. А сам как начнет говорить — уши от тоски вянут. Вот и сейчас Илона глянула и прямо голос его услышала: «Чувствуешь, как звучит: джип «Чероки»!» Точно: он. А уж мужик оттуда вышел — закачаешься. Немолодой, под тридцатник, наверное. Высоченный, загорелый, штаны белые, рубашка черная, волосы до плеч. Лениво так к дверям подошел, как будто никого в упор не видит. То есть нет, прошелся по очереди глазами (у Илоны аж сердце екнуло), но ни на ком взгляд не остановил, вошел внутрь. Ах, как хотела бы Илона пройтись рядом с этим меном, вот так же глядя сквозь всех!
Ну, чудеса! Толстомордый на входе зашебуршился, заерзал, выскочил за дверь, подбежал к Илоне, чуть не в пояс кланяется:
— Вас просят…
Наверное, так чувствует себя победительница конкурса красоты «Мисс мира». Илона вплыла в «Метелицу», ощущая спиной завистливые взгляды. В очереди тоже не дураки стоят, все поняли, КТО просит. Запылали щеки, ноги начали заплетаться, почему-то она испугалась, что сейчас тривиальным образом споткнется и растянется посреди зала. Но вот уж застенчивость никогда не была ее чертой. Тут же Илона вспомнила, как Алинкина сестра учила ее походке манекенщицы. «Берешь пятак, — говорила Криста, затягиваясь дорогой сигаретой, — да-да, обычный медный пятак. Зажимаешь половинками попы и идешь. Задача: пройти и не уронить. Поняла?» Илона чуть не расхохоталась, представив себя с пятаком. Сразу стало легко. Поэтому к столику подошла не испуганная десятиклассница, а просто красивая девушка. Сверкая улыбкой (ни зубами, ни ногами Бог не обидел), она села напротив смуглого красавца.
— Привет, — сказал он, глядя ей прямо в глаза.
— Привет. — Илоне показалось: протяни она сейчас руку, он обязательно ее поцелует.
С официантами он общался какими-то неуловимыми знаками. Сразу двое резко полюбезневших халдеев сновали туда-сюда. Илона не подозревала, какие потрясающие штуки, оказывается, могут подавать в «Метелице». Шампанское — как будто из одних сладких пузырьков.
— Ужасно вкусно! — зажмурилась Илона. — Я, наверное, могу выпить ведро!
— Не стоит, малыш. Шампанское — вещь коварная. А я не хочу, чтобы наш вечер быстро закончился.
Она совершенно не обиделась на «малыша», потому что сказано это было ПРАВИЛЬНЫМ тоном: никакой снисходительности, только нежность. И потом он сказал «наш вечер», и он не хочет его быстро заканчивать.
Было уже около одиннадцати. Вокруг шумели, смеялись, обнимались, курили. Илона тоже достала из пачки сигарету («MORE», между прочим), в ту же секунду перед ней заплясал огонек зажигалки.
— Знаешь, — она придвинулась к нему поближе, чтобы не кричать через стол, — теперь я представляю, какое должно быть настроение, чтобы танцевать на столе…
Он наклонился и, почти дыша Илоне в ухо, спросил:
— А какая музыка тебе больше нравится?
— Мне? Си Си Кетч, знаешь, такая…
— Знаю. — Он легонько поцеловал ее в щеку.
Буквально через три минуты вдруг наступила тишина. И тут же из всех динамиков, навешанных по углам, зазвучала самая популярная этим летом песенка Си Си Кетч. Илона не знала английского, но каждый раз подпевала, как слышала. Ей показалось, что внутри раздувается какой-то разноцветный счастливый пузырь и она вот-вот взлетит к потолку. Он широко улыбнулся, подмигнул, встал… И резким движением сдернул со стола скатерть.
— Танцуй!
Ну уж это мы умеем! И не только дома перед зеркалом. Илона не видела ничего вокруг, но прекрасно понимала, что у стола собралась толпа. Никогда еще она так здорово не чувствовала свое тело. И, черт возьми, как эффектно (как будто так и задумано) на последнем аккорде упала лямочка с плеча. Публика вопила и стонала от восторга.
А он снял ее со стола и прямо на руках понес к выходу. «Как невесту», — мелькнуло в голове. И он не спрашивал, поедет она с ним или нет, просто поставил у машины и открыл дверцу.
Ах как они мчались по ночной Москве на джипе! И ни одного красного светофора, и гаишники только провожают уважительными взглядами, как будто на спидометре не 120 кэмэ!
В Кунцеве перед ними распахнулись ворота самой шикарной дачи. Огромный дом стоял темный, только теплым оранжевым глазом светилось полукруглое окно на втором этаже. Все это было красивей и романтичней, чем в любом кино. Уже у двух или трех Илониных одноклассников дома стояли видики, а Ирка давно обнаружила родительский тайник с запрещенными кассетами. Поэтому вся их компания прекрасно знала всю теорию отношений мужчины и женщины. Илона представила себе комнату с огромной кроватью. Может быть, они вначале пойдут в ванну… Или нет, он сразу поставит медленную музыку и будет раздевать ее… Несмотря на выпитое шампанское, голова была ясная и легкая.
Никакой кровати. Просто пушистый ковер на весь пол, разбросанные подушки и чудовищных размеров телевизор.
— Садись, — сказал он, и Илона села прямо на пол. — Смотри. — И вложил в видеомагнитофон кассету.
Снова неожиданность. Никакая не эротика — на экране появилась степь со странными деревьями. Он лег, положив Илоне голову на колени, и тихо произнес:
— Смотри, как это делают дикие звери.
И в кадре появились львы. Тревожная тягучая музыка заполнила комнату. Огромные кошки прыгали на мягких толстых лапах, покусывали друг друга, потом львица как-то странно выгнула спину, лев оказался на ней сверху, а у Илоны сразу заныло в животе и пересохло в горле. «Сказка, самая настоящая сказка». Она не помнила, как оказалась раздетой, и уже не чувствовала ни рук, ни ног, а только горячие настойчивые объятья… Два сплетенных тела на полу. И львиный рык.
Они заснули обессиленные, когда за окном стало совсем светло. «Странно, — закрывая глаза, подумала Илона, — я так и не знаю его имени… — И еще одно, но это скорей всего уже во сне: — У него на смуглой шее под длинными волосами — очень необычная татуировка: маленькое ухо с вылезающей из него змеей…»
— Ты только сразу не пугайся. Если что — просто стань и не двигайся. А главное — молчи.
— Что — «если что»? — У Вомбата реакция однозначная: оружие на изготовку, карабин наперевес, даже уши словно торчком стоят. — Ты можешь по-нормальному говорить, без своих гнилых выкрутасов, сталкер хренов?
— Сейчас долинка будет небольшая, нам ни справа, ни слева ее не обойти. Пойдем низом. Там со звуком что-то неладно.
— С каким звуком?
— Черт, да с любым. Я тебе могу час в самое ухо орать, ты ни фига не услышишь. — Штрипок еще раз близоруко прищурился на сползавший вниз туман и, неожиданно хихикнув, продекламировал: — Фу-фу-фу! Пойдем расскажем всем: фу-фу-фу! Туман исчез совсем!
Словно порыв ледяного ветра коснулся щеки Вомбата. Он слегка поежился и сразу же понял, что холодно не снаружи, а внутри. Занемел мизинец, начало покалывать мочку уха, вся левая сторона тела словно погружалась в снег. Откуда-то всплыло неуютно-больничное: «новокаиновая блокада». Через минуту перестал моргать глаз, свело вниз угол рта.
— Чего стоишь?! — заорал Штрипок, глянув на перекошенное лицо Вомбата. — Падай, псих! — И с силой рванул его за руку.
Оба не удержались на ногах и кубарем покатились по склону. От удара головой об рельс зазвенело в ушах. Вомбат открыл глаза и увидел лежащего рядом Штрипка. Тот ощупывал ногу и беззвучно шевелил губами. Однако голос его с большим опозданием доносился откуда-то слева:
— Ух, холера, ногу, кажись, подвернул. — Неуклюже встал, поковылял куда-то, знаком показав: давай со мной.
Что-то не припоминаю я эту долинку. Не раз здесь с мужиками ходили, все вроде спокойно было. Э, здесь, да не здесь, напутал ты, Командир. Впереди, чуть справа, из тумана показалась какая-то темная туша, похожая на слоновью задницу, и Вомбат сообразил, что они подошли к самым Вагонам. Точно. Длиннющий состав закопченных цистерн и несколько платформ с контейнерами слева. Где-то он слышал, что в этих контейнерах живут Синие Уроды — ужас и загадка всей Железки. Никто из Команды, за исключением, может быть, Сани, в них не верил, но Горелые Вагоны всегда обходили стороной.
Штрипок как-то странно помотал рукой и неожиданно нырнул под цистерну. Краем глаза Вомбат успел заметить движение слева, но рассматривать не стал, полез следом.
Здесь, брат, правило одно: если бывалый человек знак дает — хоть в дерьмо ныряй, не раздумывай. Да, в общем, не такой уж этот Штрипок и бывалый, если разобраться. Просто нашел парень свое место. Живет, как старичок-лесовичок, на своей полянке каждую травинку-былинку знает да на чужую просеку не суется. Зеленый тоже молодец: «Задание из Центра!.. Оружие и противогазы даем!..» А потом оказывается, что эти резиновые намордники нужно самим вызволять из какого-то «левого» хранилища за Железкой. А проводника привел: ну кадр — закачаешься! Росточка махонького, ни бровей, ни ресниц, зато вся башка в косичках оранжевых. Позже выяснилось, что он еще и стихи поминутно читает. Вслух. Вот приваливает такой хмырёнок, весь на понтах, и сразу — права качать: мол, Команду не поведу, только одного человека, а не хотите — как хотите, наше дело — предложить, ваше дело — отказаться. И гонорар заломил — три пачки сигарет! Тут Зеленый заморгал у него за спиной, загримасничал: соглашайся, соглашайся! Хрен с ним, пришлось Вомбату самому идти с этим Штрипком, хотя сердце не лежало, ох как не лежало ко всему этому мероприятию…
Всю дорогу про себя гундел: и мужичонка подозрительный, и Команду разделять не люблю, куда идем — неизвестно, на сколько — тем более, а Гаражи ведь не самое удачное место для пикников. Зеленый — мужик неплохой, но не наш, у него свои заморочки и погремушки. Поэтому, как ни лез из кожи вон, за старшего ему остаться не удалось.
Оказывается, нужно было не просто пролезть под цистерной, а еще и бежать после этого. Оранжевые косички мелькали уже метрах в пятидесяти. Гнусная долинка продолжала радовать своими фокусами со звуком. Вомбат совершенно не слышал своих шагов, зато позади постоянно мерещился шум погони. Несколько раз обернулся — никого. Чуть не налетел на Штрипка. Тот стоял как вкопанный, будто и не собирался вовсе бежать, так, разминался.
Вагон был цельнометаллический, похожий на рефрижератор и совершенно новенький. Сильно портила вид неаккуратно заваренная дверь. Апельсиновый придурок стоял прямо перед ней, приоткрыв рот. Вомбат, если честно, никогда в жизни не видел, как бараны смотрят на новые ворота, но при виде Штрипка решил, что именно так.
— Чего стоим? — спросил Вомбат, радуясь звукам своего голоса.
— Пришли, — лаконично ответил проводник.
— А почему бежали?
— Надо было.
— А теперь не надо?
— Не, они сюда уже не заходят.
Поговорили, называется. Выражение лица Штрипка тем временем изменилось. Он положил на землю рюкзак, расставил ноги, отвел руку в сторону и откашлялся. Ясно. Опять на нас поэтическое настроение накатило:
Фиг с тобой, но зачем завывать-то так? Вомбат пытался вспомнить, кого же все время напоминает этот местный продукт? То ли из Шекли, то ли из Тарковского… Кого-то он все время наигрывает, но очень ненатурально. Отвлекся. А наш оранжевый любитель поэзии, оказывается, в это время вполне грамотно и ловко собрал взрывное устройство. Ага. Это мы вот так сейчас дверку раздолбаем и противогазы-то повынем… Мило. Очень мило. Пожалуй, посмешней, чем презервативы вилами разгружать.
Штрипок оказался не так прост. Он установил несколько небольших магнитных мин по периметру сварного шва, что-то покрутил в маленькой коробочке и мотнул головой — сваливаем.
Грохоту было… Казалось, весь вагон взлетел на воздух. Резкий порыв ветра отогнал дым в сторону, и Вомбат увидел, что вагон стоит целехонький, а вывороченная дверь лежит на земле. У пацана явно задатки медвежатника.
«Это я удачно зашел, — подумал Командир, глядя на крепкие новые ящики с боекомплектами. — Эх, жаль, с собой много не утащишь, этот хлюпик, конечно, не носильщик». Пока Вомбат укладывал в мешок противогазы, Штрипок, как ребенок, рассовывал по карманам шоколад.
Усталые, но довольные, они возвращались домой. Черт его знает, где этот дом, но Вомбат был действительно доволен. Штрипок оказался вполне деловым парнем, а что до причуд… У кого их нет? Мужики из его Команды хоть стихов не читают, но тоже со своими прибамбасами. Стармеху, например, дай волю — круглые сутки стрелять будет, хоть по группсам, хоть по пустым бутылкам. У него принцип: сначала стреляй, потом разберемся. Жестковато, но Команду он выручал не раз. А Саня? Загадочная русская душа… От каких в веках затерянных предков приходит к нему эта тоска при звуках азмуновской кунгахкеи? Почти каждый вечер: сядут рядком, Цукоша свой музыкальный инструмент зубами зажмет, за язычок дергает — у Вомбата зубы сводит, а Саня слезы рукавом вытирает.
Снова показались цистерны. Туман облизывал их черные бока, но не становился грязнее. Штрипок шел немного впереди, похрумкивая шоколадом. Вомбат только успел подумать, что хорошо бы дорогу запомнить да наведаться сюда еще разок, когда проводник внезапно остановился. Теперь уже можно было догадаться, что означают приоткрытый рот и осоловелый взгляд: Штрипок думал. Вомбат глянул на ручеек коричневой сладкой слюны, стекавший у парня по подбородку, и отвернулся. Тьфу, урод… Опять закинулся звук. Когда проводник повернулся и начал говорить, его голос, как в огромной трубе, многократно отражался от невидимых стенок, слова накладывались друг на друга, и Вомбат не сразу понял, что нужно поворачивать назад.
— Почему? — удивился он.
«Почему… Почему… Почему… Почему…» — загудело со всех сторон. Из объяснений Штрипка понять что-либо было невозможно: мешанина слов пополам с соплями. Единственное, что удалось уловить, — назад и влево. Несколько раз повторилось что-то вроде «свалки». Вомбат кивнул: понял. Опять заметил движение рядом с цистернами и опять не оглянулся. Точно знал, что нельзя. Метров через сто Штрипок решительно устремился в глубокую канаву. Вомбат прыгнул за ним и не успел еще выругаться по поводу вонючей жижи, доходившей до колен, как получил сильнейший удар по ушам. От неожиданности чуть не плюхнулся лицом в грязь, но удержался. Оглянулся в поисках коварного врага и понял, что никого в канаве, кроме них со Штрипком, нет, а долбануло его децибел 120, не меньше. То, что творилось вокруг, трудно было назвать просто шумом — по голове будто паровой молот прохаживался. У Вомбата аж глаза заслезились. А Штрипок как ни в чем не бывало порылся в карманах, достал пакетик, протянул, показал на уши. Кретин, а раньше не мог свои затычки предложить? Эластичные тампоны плотно залепили ушные раковины, и сразу стало полегче. Чего ж здесь шумно-то так? Вомбат уныло брел за проводником по канаве, не имея в голове ни одной мысли, а лишь слабо удивляясь, например, тому, что проводник идет впереди, не обращая внимания на окружающий грохот. Оч-чень странный лесовичок, да и полянка у него — не ягодки с грибочками собирать. Прошлепали так метров триста, когда Штрипок опять встал. Что теперь? Опять стихи? Жаль, дружище, что я их не услышу. Или снова курс меняем? Может, теперь вплавь?
Вомбат понял, что рыжий проводник до смерти ему надоел. Вроде и не чужой, — а как бы это? — чуждый. Вот. Правильно. Словами поиграл, а мысль верная. Ну, чего, чего тебе? Затычки вынуть? На хрена?
— По-моему, это для тебя.
Снаружи уже не так шумело, Вомбат даже смог услышать Штрипка. И тут же забыл обо всем на свете. Сквозь непонятные шумы и завывания четко различались голоса. «Дима, прикрой!» — орал Цукоша. Выстрелы. Еще. «Саня, уводи Пургена!» — это уже Стармех. Несколько непечатных слов его же голосом. Теперь, кажется, пулемет. Хрипы. Звонкий вскрик Двоечника. Опять Цукоша: «Уходи-им!» И стрельба, стрельба.
Дико озираясь, Вомбат попытался выбраться из канавы. Со второй попытки ему это удалось. Фокус-покус. Никого. Ничего. То есть кусты, рельсы, ошметки тумана — на месте. Но ни человечка и ни единого звука. Как отрубили.
Из канавы вылез Штрипок и тихо заметил:
— Там что-то случилось.
— Где?! — не стесняясь, заорал Вомбат. — Где?! Что ты мне голову морочишь? Где моя Команда?!
— Я думаю, там же, где мы их оставили, — в Гаражах.
— Тогда какого черта…
— Я же объяснял: долинка здесь специальная. Со звуком неладно. А там, — он махнул рукой вниз, — свалка. Что в радиусе километра сказано, все в этой канаве окажется. Да и вообще все окрестные шумы. Я думаю, тебя вначале как раз нашим взрывом накрыло.
Вомбат слушал вполуха. Суть он уловил. Теперь главное — побыстрее добраться до Гаражей и выяснить, что случилось.
«Базовый лагерь» опустел. В углу валялись скомканные кровавые бинты, несколько окурков. Один — его, вчерашний. Выбоины в стенах. Но Командир не помнил, были они накануне или эти следы от пуль появились именно сегодня. Вот. Гильзы у входа. Довольно много. И, конечно, свежие. Вомбат рыскал, как собака, вынюхивая, выслеживая, пытаясь понять, что же произошло в его отсутствие. Стрельба, это ясно. Но с кем? Куда ушли? Есть пострадавшие? Он вспомнил услышанный в канаве хрип. Нехороший хрип, ох нехороший. Но крови нигде нет, бинты явно Ленькины, с перевязки. Еще раз оглядел все стены и наконец нашел. Около выхода, довольно высоко, криво нацарапано: «УХОДИМ О». О? Отсюда? Это понятно, не стали бы время тратить. Опасность? От? От кого? Так. Спокойно. Кто это мог написать? У Пургена изуродованы руки, Саня в критических ситуациях не то что пишет — думает с трудом. Значит, Азмун или Дима. Еще один маленький шажок. Писали карандашом. А карандаш у нас у кого? Правильно, у того же, у кого компас. Стармех. Значит, «О» — это не оборванное слово, а полная информация. Ост. Команда уходит на восток.
Саша ехал в метро. После утреннего телефонного скандала с матерью на душе было гадко, как в привокзальном сортире. Разговор (если эти словесные тычки и грызню можно назвать разговором) окончился в пользу Саши. Мать, последний раз оглушительно взвизгнув, отказалась участвовать в похоронах.
— Выродок! Тебе всегда посторонние люди были ближе родных!
Парадокс, но что правда, то правда. Семейные праздники Саша выносил с трудом, нехотя отсиживая помпезные дни рождения и разнообразные годовщины. А трухлявому дому на Мшинской уже несколько лет предпочитал северное направление и дачу бывших тещи и тестя. Да и Оксана Сергеевна Людецкая приходилась ему даже не «седьмой водой на киселе», а, строго говоря, никем. С тех пор как умер отчим, бабулька оказалась как бы векселем на квартиру (краткосрочным, мечтали младшие Людецкие). И каждый раз Саша испытывал жуткий стыд, когда мамаша с Иркой, нарядные и неестественно доброжелательные, вваливались в вожделенную двухкомнатную на Кировском, пожирая глазами квадратные метры. Видит око, да зуб неймет. Копия завещания жгла Саше карман. Ох, что будет, что будет! Неведомый Игорь Валерьевич Поплавский, простите за каламбур, еще наплавается в дерьме. Интересно, кстати, было бы увидеться с этим неожиданно возникшим в бабушкиной жизни благодетелем.
День предстоял длинный и тяжелый. Вахтерша в общаге (до боли похожая на Брежнева) недовольно двигала бровями после каждого Сашиного телефонного звонка, но, уловив в разговоре слова «участковый», «опознание», «вскрытие» и «судмедэксперт», вся превратилась в слух и затихла. Саша и сам предпочел бы затихнуть в каком-нибудь темном углу, а еще лучше — уйти в рейс, только бы не погружаться в эту тоскливую трясину. Вернуться месяцев через пять, съездить на Северное кладбище, посидеть на могилке, помянуть хорошего человека и уйти, насыпав крошек птицам.
Было довольно рано, но работяги уже все проехали (дисциплина на заводах и фабриках еще держится). Наступал час расплывчато интеллигентной публики — примерных студентов, безмашинных клерков и средненьких секретарш. Саша редко ездил в этом потоке, поэтому, пытаясь хоть немного отвлечься, по-деревенски откровенно разглядывал публику. Молодые люди были явно отштампованы с лучших отечественных видеоклипов. С девушками дело обстояло гораздо хуже: можно подумать, что они, то ли сговорившись, то ли нечаянно, ВСЕ поменялись одеждой. И выпирало-то не там, где надо, и плоско было не в тех местах, где-то морщило, где-то висело…
Саша Самойлов ехал «на опознание». Жутковатый смысл этого словосочетания немного сгладил твердый голос по телефону, объяснивший, что это всего лишь необходимая формальность в случае трупа, обнаруженного на улице. Специальные термины типа «некриминальный труп» сами по себе — утешение слабое, зато хоть ужасы всякие перестали мерещиться. Вчера матери сказали, что бабушку Оксану нашли на скамейке в парке. И опять начало подступать запоздалое раскаяние: сколько раз Саша собирался заехать на Кировский не на полчаса, а подольше. Посидеть, поговорить, а лучше — просто послушать. Сходить погулять в тот самый парк (у старушек обычно есть своя любимая скамеечка. Не на ней ли умерла? Вот и не узнаешь уже никогда…). И полезло в голову: кран на кухне капает, задвижка в ванной на одном шурупе болтается («…Оксана Сергеевна, вы же одна живете, зачем вам в ванной закрываться?») — до боли стандартный набор недоделанных вещей.
Поезд остановился между станциями. Как это бывает обычно, после непродолжительной и неловкой тишины кто-то первый покашлял, хихикнули, а потом уже и загомонили в голос. Саша отвлекся от грустных мыслей, уловил повторяемое всеми слово «случилось». Эх, жаль, не понял что — поезд тронулся и нехотя пополз к станции. Симпатичная женщина с ребенком проводила выходящего Сашу недоуменным взглядом. Вот оно как! Несколько человек бестолково бродили по платформе, а над ними, как глас Божий, безостановочно вещало: «По техническим причинам станция «Площадь Мужества» закрыта на вход и на выход». Нет, этот самый глубокий и самый чистый в мире метрополитен имени Ленина (интересно, все еще «имени» или уже нет?) начинал действовать Саше на нервы. Любопытные граждане подходили к эскалаторам и разочарованно отступали: ничегошеньки интересного. Просто стоят, и все. Публика потихоньку менялась, поезда по-прежнему подвозили желающих выйти именно на «Площади Мужества» и равнодушно увозили отказавшихся от этой попытки. Короче, все эти заморочки стоили Саше лишних сорока минут дороги. Полгода назад он бы в такой ситуации уже скрежетал зубами от злости. Причем на себя. Не стоит прибедняться, в наше время ходящий моряк (а даже и рыбфлота!) может позволить себе привезти приличное сооружение на колесах, способное сносно ковылять по нашим дорогам. Да вот только нормальный человек берет машину в Голландии или Германии, крепит на палубе и двигает вместе с покупкой на Родину. А псих типа Саши отдает кровно заработанные иены за праворульную колымагу в немыслимо далекой Стране восходящего солнца. Дальше — по желанию: можно опять-таки поставить ее на палубу, самолетом лететь домой и дожидаться, пока судно не придет из Иокогамы в Питер (можно для интереса даже флажки на карту мира втыкать). Можно заказать контейнер и слать железной дорогой (это для миллионеров-оптимистов). А можно еще самому гнать «тачку» через бескрайние просторы (это уже для самоубийц). Сейчас даже не интересно, каким из этих экзотических вариантов воспользовался Саша, важно, что машины на данный момент у него не было. Ржавую консервную банку с остатками электронного зажигания даже дворовые мальчишки, забывшись, машиной не называли.
Добравшись с грехом пополам до Екатерининского, Саша оказался моментально втянут в жуткое действо с трупами, следователями и бумагами. Здесь и в помине не было тех деликатных гигиеничных холодильников (не единожды виденных в иностранных фильмах), откуда соболезнующий детектив выкатывает тело в полиэтиленовом мешке. Увы, совсем не похоже. Семеня по узкому проходу за человеком в халате, Саша следил только за тем, чтобы по возможности реже дышать и не наткнуться на чьи-нибудь торчащие с каталки ноги. Наконец его проводник, сверившись с биркой, по-хозяйски откинул простыню и спросил:
— Ваша?
В первую секунду Саша чуть было не обрадовался: скелет, обтянутый кожей, не имел ничего общего с Оксаной Сергеевной — дамой, всю жизнь склонной к полноте. Но лицо… И эти прекрасные седые волосы, даже сейчас хранившие следы великолепной прически…
— Да, — ответил Саша и отвернулся. Ему стало страшно стыдно от вида этого обнаженного мертвого чужого тела.
— Вы опознаете в умершей вашу родственницу Оксану Сергеевну Людецкую? — еще раз казенно переспросил тот человек, коверкая ударение в фамилии.
— Да… опознаю…
— Хорошо. Пройдите в четвертую комнату, получите документы.
Бумаг оказался целый ворох. Сразу же бросилась в глаза немного потрепанная карточка с аккуратным бабушкиным почерком: «Меня зовут Людецкая Оксана Сергеевна. Если со мной что-нибудь случится, прошу сообщить моей невестке (далее шел материн телефон) или внуку (телефон общаги)». Сжалось сердце. Теперь каждая ее вещь будет твердить ему, что бабушки больше нет. Почему-то долго возились со свидетельством о смерти. Маленькая рыжая девушка несколько раз выбегала из комнаты с толстым журналом, похожим на амбарную книгу. В очередной раз вернувшись, она крикнула кому-то в коридоре: «Да, да, саркома левого легкого!» Мельком жалостливо глянула на Сашу, начала писать. Почти сразу за ней вошел, хмурясь, крупный мужчина в халате.
— Лена, сколько можно вас перепроверять? — Этот глянул почти зло. — Я положил справку на самый верх! У Людецкой острая сердечная недостаточность на фоне дистрофии и нервного истощения!
Первым желанием Саши было крикнуть, что это какая-то ошибка: не могла умереть от дистрофии женщина, которая еще неделю назад угощала его пирогами и сетовала, что ест очень много мучного. Девушка, оформлявшая бумаги, теперь смотрела на него с осуждением. Все это было неестественно и глупо, но никого здесь не интересовали Сашины эмоции.
— Девушка, — взмолился он, — не смотрите на меня так, лучше объясните, что мне делать дальше.
— Очень просто. Вам нужно со всеми бумагами, которые я вам отдам, поехать к участковому и получить у него справку, что милиция не возражает против захоронения.
Саша Самойлов и Леня Свирченко сидели в отделении милиции и пытались поговорить. Саша просил по-человечески понять его и делился своими сомнениями. Леня в свою очередь просил понять его и уголовного дела заводить не хотел.
— Послушайте, Самойлов, что вы мне тут Шерлока Холмса представляете? Ну, померла бабка, так ей это по возрасту положено. А что квартира не вам досталась — обидно, это я понимаю, но вы уж как-нибудь сами разберитесь. Может, она за этого мужика замуж собиралась…
Саша чуть не сплюнул в сердцах, но вспомнил, где находится, и решил не рисковать. Да и ругаться с этим простецким крупным парнем в форме не хотелось. К тому же за соседним столом сидел еще один сотрудник, который уже раза два строго посмотрел на Сашу, дескать, не отвлекайте, товарищ.
На улице светило яркое солнце, носились дети, спешили или спокойно куда-то шли взрослые. Глупо осуждать посторонних людей за то, что они не интересуются твоими проблемами. Как ни странно, Саша дошел до этой философской мысли очень рано, еще в семь лет. Он тогда попал в больницу с аппендицитом, прямо из школы. Ужасно болел живот, подташнивало, но маленький Саша Самойлов с гордостью поглядывал по сторонам, когда медсестра на руках вынесла его из школы прямо к шикарной машине «Скорой помощи». Окна больницы выходили на оживленную улицу, но никто из множества людей ни разу не обратил внимания на бледное мальчишеское лицо в окне третьего этажа. Мать тогда второй раз выходила замуж (еще не за отчима, а за какого-то дядю Валеру, инженера), поэтому приходила редко. Саша с тех пор надолго невзлюбил всех инженеров и мармелад, слипшиеся комки которого приносила нянечка в пакете с надписью: «Самойлов Саша. 7-е отделение, 3-я палата».
Рядом кто-то чиркнул спичкой. Это тот строгий лейтенант из кабинета Свирченко. Прикурил «беломорину», посмотрел по сторонам, поправил очки. «Наверное, у него красивая жена, — почему-то подумал Саша. — Девушки любят таких — высоких, спокойных и уверенных в себе».
— Ты пойми, — вдруг заговорил лейтенант, как будто продолжая начатый разговор. Он глядел прямо перед собой, сильно затягиваясь папиросой и прищуривая правый глаз. — Это для тебя важно, а для нас — писанина лишняя.
— Ты считаешь, я не прав? — За пределами казенного кабинета милиционер показался нормальным понимающим парнем. — Мне все это не нравится. Я же ее видел неделю назад…
— Да, слышал я твою историю. Таких сейчас — навалом.
— И что, ничего нельзя сделать?
— Ну что ты хочешь услышать? Можно. Пиши заявление в прокуратуру… Это завещание твое, ну, то есть бабкино, заверено?
— Да, подписи, печати какие-то стоят.
— Во-от. Можно провести проверку по факту завещания. Кем, когда, формальности всякие. Ну и в милицию можешь написать. Что там вскрытие показало?
— Так я и говорю, что странно: дистрофия откуда-то, нервное истощение. Вначале вообще хотели написать «рак легкого».
— Не горячись. — Лейтенант снова достал пачку «Беломора», предложил Саше. Оба поняли, что наступила вторая стадия доверительного разговора, можно бы и познакомиться. — Валера.
— Саша. Разве так бывает, чтоб за неделю скелет из человек получился?
— Да хрен его знает, сейчас что хочешь может быть. Да только ты сам подумай: вот похороните вы бабку, а мы дело заведем. Какая первая мысль? Отравили? Значит, яд нужно искать. А это — эксгумация. Знаешь, что такое? Опять выкапывать, на экспертизу везти… Вот и думай.
Саша попытался подумать. Он представил себе, какой поднимется вой и крик, когда мать узнает про завещание, как она вломится в отделение милиции и протаранит все двери прокуратур, сколько грязи и дряни будет вылито на своих и чужих, а также на совершенно посторонних людей. Потом вспомнил морг и рыженькую девушку, простыню в коричневых, навечно въевшихся пятнах и измученное неизвестным недугом тело бабушки. Снова стало ужасно стыдно.
Лейтенант искоса наблюдал за Сашей и скорей всего понимал его сомнения.
— Ты не подумай, что я тебя отговариваю. Здесь может быть дело серьезное. Знаешь что? Попробуй вначале сам что-нибудь выяснить. Узнай, кому завещана квартира, то есть найди его, поговори. Может, это нормальный человек, сам откажется…
Саша недоверчиво посмотрел на Валеру:
— Кто ж в наше время от квартиры отказывается?
— Это я так, варианты перебираю. Ленька тебе сказал: может, бабка за него замуж собиралась…
— Да нет, я же видел завещание, там все его данные, он шестидесятого года рождения, какое там замуж…
— Ну тогда остается криминал. — Валера говорил уже другим голосом — быстро и сжато. — Возьми в поликлинике ее карточку. Чем болела, когда. Выясни, не приходили ли из поликлиники, может, уколы какие делали. — Лейтенант докурил папиросу, посмотрел на часы и заторопился. — Все. Мне пора. А с наследничком этим повидаться не мешало бы.
Они попрощались, пожали друг другу руки. Уже на последней ступеньке Валера обернулся и строго добавил:
— Ты только не играй в частного детектива. Спокойней. Если понадобится помощь, кабинет мой знаешь. Дрягин моя фамилия.
7.17 на часах. Какое, к черту, утро! Это еще ночь глубокая! Синеватые невыспавшиеся «дойчи» сидят на заднем сиденье, прижавшись друг к другу. Хорошо видно в зеркало, как они недоуменно ворочают башками. Особенно после вчерашнего. Очень смахивают на двухголового змея-горыныча из какого-то довоенного фильма. Можно подумать, на Германию других рейсов нет, кроме как в 9.45! А главное, при чем здесь Светочка? Что, водила дорогу в аэропорт не знает? А все Виталик, эстет проклятый, решил до конца из себя любезного хозяина корчить, заставил ни свет ни заря провожать Германна и Шульца. Свою чувырлу переводчицу жалеет. Ну, не чувырлу, ну, лошадь университетскую. Вообще-то да, от ее лица с утра может и вытошнить. Но породистая…
Будильник разорвался в 6.00! Нагло влез в какой-то милый сон… В квартире еще не топят. Светочка выскочила из душа — чуть не заплакала от холода. Потом пила кофе, завернувшись в одеяло, и, конечно, задрызгала пододеяльник. Потом уронила пудреницу. Потом нервно порвала две пары колготок. Шеф все это время валялся в кровати и отпускал всякие ехидства, которые он считает проявлениями нежности.
Спокойно, спокойно, держи себя в руках, помни правила поведения для воспитанных девочек. Правило номер семьдесят два: не надо говорить Виталику с утра пораньше, что он самодовольный жлоб, это может плохо отразиться на последующем дне. Правило номер семьдесят три: не надо говорить Виталику с утра пораньше, что он черствый эгоист, это может… и т. д. В результате, чтоб хоть чем-то насолить шефу, надела длиннющие ботфорты («…я помню, старина, раньше были сапоги-чулки, а это что, новый виток — сапоги-трусы?..») и шубу. Вот тебе. Я поехала. Скрипи здесь зубами сколько хочешь.
Дальше — хуже. Привалили в этот свинарник — Пулково (то ли I, то ли II, никак не запомнить), до самолета еще 2 часа (!), «дойчей» чуть удар не хватил.
— Мы в Европе никогда так рано не приезжаем в аэропорт.
Да уж, знаем, у вас в Европах по-другому. За полчаса до отлета приваливаешь, покуришь, кофе попьешь, да еще и в «duty-free» успеешь зайти, дребедень какую-нибудь по дешевке купить. Здесь все это, конечно, тоже есть, но за кордонами, а пустят туда в лучшем случае через час. Вот и стой теперь посреди зала, чувствуй себя представителем гордой нации идиотов! Бедняги, они даже не завтракали! Пришлось двигать в какой-то сомнительный ларёк, покупать еще более сомнительные гамбургеры и давиться ими в антисанитарных условиях в машине. И все это с шуточками и прибауточками («Россия — это сплошная экзотика, герр Шульц! Хи-хи-хи!»), еще немного — и в пляс пустилась бы!
Когда уже лапками помахали и убрала в сумочку визитки, стало грустно. Нет, не потому, что кто-то свалил обратно в свой капиталистический рай, а ты осталась. Тоже мне невидаль. Захочу — хоть завтра поеду. Скорей всего простая реакция провожающего. Вот они напихали в чемоданы охапки твоих улыбок и шуточек, приклеили на щеку прощальный поцелуй и сидят сейчас, поглядывая в иллюминатор, вдыхая оставшийся на усах запах твоих духов. Любому провожающему всегда чуть-чуть хочется, чтобы в последний момент его взяли с собой.
Выехали на Московский, Гена голову чуть повернул:
— Радио можно включить?
— Конечно, Геннадий.
Ну очень вышколенный водила, таких, кажется, даже в кино не бывает. Когда он при Виталии выскакивает, обегает машину и Светочке дверцу открывает, невольно дурой себя чувствуешь. Не хватает нам еще голубой крови, ох не хватает.
Приемник с готовностью зашумел-забулькал-запел, между прочим сообщив, что в Санкт-Петербурге одиннадцать градусов тепла. Ну-ну, а некоторые уже в шубах выпялились. На углу Московского и Благодатной — пробка. Стоим и вспоминаем детство. Какой идиот мог назвать Благодатной улицу, на которой находится зубная поликлиника? Врать не будем, прямо напротив поликлиники в старые времена помещался магазин игрушек, зубные муки всегда вознаграждались, но с благодатью такие мероприятия не имели ничего общего.
Светочка распахнула шубку: жарко, но чего не сделаешь от злости. Посмотрела в окно и тут же наткнулась на взгляд какой-то тетки с сумками. Ух, сколько в нем было! Да, пропасть растет, и публика на другой стороне все больше звереет. Никто и не собирается оправдываться, но если уж говорить начистоту, то народ, кажется, получает своеобразное мазохистское удовольствие, одевшись в рубище да еще и намазавшись дерьмом сверху. Смотрите, до чего довели! Да никто тебя не доводил, ты пуговицу для начала пришей и мойся хотя бы раз в неделю, революционер! Вот этой, с кошелками (Господи, ее аж перекосило от злости!), тоже хочется норковую шубу и кучу денег. А засаленное пальто (вон, вон, все пузо в пятнах!) — это теперь ее флаг в классовой борьбе! Впрочем, судя по тому, как щеки лоснятся и руки сумками оттянуло, тоже не объедками питается, да и мужику небось на бутылку хватает. И не равенства и братства ей хочется, а вот точно так же — в «Ягуаре» по Московскому рассекать! А я чтоб на тротуаре стояла с глупой рожей! И чтобы вместо «Wash & Go» — кусок мыла хозяйственного, а вместо мультивитаминов — луковица репчатая!
Светочка несколько раз глубоко вдохнула-выдохнула и подчеркнуто спокойно надела темные очки. Ну что, что ты вперилась? Ты шла куда-то? Так иди! Финальным (и оч-чень эффектным) аккордом стал звонок Виталия. Светочка небрежно откинула волосы, отвернулась от тетки и взяла трубку радиотелефона.
— Алло! Это Институт волос «Элида»? Сектор подмышек, пожалуйста!
Ну, солнце! Прям за ушами потеплело. Да и тетку, слава Богу, проехали.
— Привет, Виталенька!
— Привет. Как дела? Бундесов проводила?
— Да, все нормально, только рано в аэропорт приехали, час в машине проторчали.
— Ну, это уж не в моей компетенции. Где ты сейчас?
— Сейчас на Московском, почти у Ворот.
— Ладно, скажи Гене, чтоб поднажал, я тебя подожду. Конец связи.
Что так? Подождет? Дома? Странно, очень странно. Уже почти девять. И чего, интересно, можно ожидать от этих странностей?
Опять телефон. Илона? Эта-то почему не спит в такую рань?
— Светунчик! Привет! Я звонила тебе домой, там Виталий. Рыкнул на меня, сказал, что ты уехала в аэропорт. У вас все нормально?
И не надейся, милая, у нас ВСЕ нормально. Мы друг за другом с пистолетами не гоняемся. Месяца два назад в порыве горячей страсти Юра пальнул в Илону из газового. Два дня потом вся больница помирала от ее рассказа, как она перепутала дезодорант с дихлофосом. А Юрочка все цветочки носил. Клумбами.
— Привет. Я друзей провожала. Что у тебя случилось?
— Кошмар, — кажется, носом хлюпает, — Трипак со шкафа упал!
В первый момент Светочка, опешив, даже не сообразила, что речь идет не о каком-то необычном способе заражения дурной болезнью, а об Илонином коте. Этого суперпородного придурка звали, по паспорту, Типперэри. Естественно, Виталий переименовал его при первой же встрече.
— Ну и что? У меня в детстве кот с седьмого этажа упал — и ничего.
— Ой, да он же такой породистый, они так падать не умеют!
— Что за чушь! Все коты должны уметь падать!
— Светик, приезжай скорей, сама посмотришь, он, кажется, сознание потерял! Я так волнуюсь! Вдруг он умрет? Юра меня придушит, я у него на Трипака две с половиной «штуки» баксов еле выпросила! Приезжай!
— Ладно, приеду. Только не сейчас, меня Виталий дома ждет.
— Светунчик, а когда? А вдруг он умрет?
— Я тебе перезвоню из дома. Как смогу — подъеду.
— А что же мне делать?
— Ну, не знаю. Вызови «Скорую», сделай искусственное дыхание.
— А вдруг у него позвоночник сломан? По телевизору сказали, что если сломан позвоночник, то трогать нельзя.
— Ну и не трогай. Все, пока, я уже приехала.
Виталий ждал. Правда, стоял в дверях. Господи, почаще бы вот так хорошо улыбался, не жизнь была бы, а сплошная лафа.
— Устал, Сиропчик?
Могла бы сказать, могла! По щеке погладила:
— Ну что ты, милый, если только самую капельку.
— Спать лучше не ложись, весь день сгноишь. Лучше попей кофейку. Там свежие круассаны из булочной принесли.
И говорит-то как ласково, котик-котик, бархатный животик. Кстати:
— Я к Илонке заеду, у нее кот со шкафа упал. Помирает.
— Этот кирпич ходячий? Ну и хрен с ним. Ладно, хочешь съездить — поезжай. Но к пяти должна быть дома. Я за тобой заеду, вручу награды командования.
— Ну, что ж я там, до вечера буду тусоваться? А какие награды?
— Молчок-зубы-на-крючок. Секрет. Кофе попей. Все. Уехал. Целуй сюда. — Подставил щеку — готовую рекламу лезвий «Жиллет» — и слинял. Ходи теперь целый день, ломай голову.
Светочка рассеянно разделась, побросав вещи как попало, поколебалась между дверью в спальню и кухней. Попробуем совершить волевой поступок: спать не пойдем. А последуем-ка мы совету шефа и заварим кофейку. Что такое? Почему это наша любимая чашка костяного фарфора такая тяжеленькая? Коробочка? А что внутри?
Расплываясь в улыбке все шире и шире, она набрала «радио» Виталия и скороговоркой выпалила:
— Я тебя целую-целую-целую-целую-целую! — и почти сразу дала отбой, успев услышать его довольное «хм!».
На черном бархате в уютном гнездышке сдержанно посверкивало то самое, толстенькое, с несчетным количеством «брюликов» из салона «Рамина».
Кот лежал в своей корзине, похожий на старую свалявшуюся шапку. Вокруг суетились врачи звериной «неотложки». Очень хорошенькая медсестра за столом заполняла карточку. Илона стояла рядом с полными руками дипломов и паспортов на Трипака. А поскольку все эти важные документы по новой моде были уже вставлены в рамки и до этого висели на стене, со стороны могло показаться, что в квартире идет опись имущества. Светочке довольно скоро надоела вся эта суета. Она отправилась на кухню, приготовила кофе для врачей и корвалол для Илоны.
— …красно-затушеванный камео, перс… — бормотали из комнаты, — …нервный срыв на фоне гиподинамии… а вот ухо вы ему зря прокололи, милочка, котам уши беречь надо. Сережку выньте…
Ух, когда же это кончится!
Строгого вида врач, хрустя печеньем, прихлебывал кофе. Он смотрел прямо перед собой. То есть нет, он, оказывается, на Илонкины ноги пялится! Да, это понятно, таких ног, наверное, во всем Питере нет. Просто гипнотические какие-то ноги, длинный ровный шедевр природы с шелковой кожей. Второй в это время поддерживал светскую беседу:
— Да, у этой породы вообще много проблем со здоровьем. Уроды, что поделаешь…
— Что значит — уроды? — быстро поинтересовалась Светочка, заметив бешеный взгляд Илоны.
— То и значит: отбирают потомство с врожденными пороками, более-менее жизнеспособное, и дальше скрещивают. Так и сфинксов получили. Ну, котов без шерсти.
— Бр-р-р, — Светочка поежилась, — а как же… моральные нормы, что ли?
— Вот-вот, этих котов как раз сейчас запрещать собираются. Там, за кордоном. В Англии, кстати, уже и бультерьеров нельзя держать…
— А у нас — хоть крокодила на поводке выгуливай! — хохотнул второй врач, оторвавшись от созерцания ног. — Вчера вызов был: два питона у мужика подрались.
— Ну? И как вы их разнимали?
— Да, повозились маленько. Приезжаем: хозяин синий от страха на лестнице в трусах сидит, глаза во-от такие. Мы говорим: чего нас-то позвал, звонил бы уж в зоопарк. А он говорит: звонил, они меня на… послали — сам завел, сам и разбирайся. А нам что? Нам бабки только плати. Взяли огнетушитель углекислотный. Пшикнули в квартиру. А он температуру страшно понижает. Ну, что… Иней там выпал, эти двое сразу успокоились, задремали. Они ж холоднокровные: тепло им — резвятся, холодно — спят. Они у мужика в ящике лежали, около батареи. А тут дом протапливать стали. Славка сказал, это самец и самка. Проснулись, решили, что брачный период начался, и давай…
— Девки теперь пойдут, мальчики… Разбогатеет мужик. — Это, видимо, и есть Славка. Расположился как дома, четвертую чашку кофе дует.
— Угу, если только сумеет этих гадов распутать. Мы уезжали, так клубком их и оставили.
Наконец-то. Начали собираться. Бумаг навыписывали! Во-первых, счет на 150 баксов за вызов и оказание неотложной помощи. Во-вторых, кучу рецептов. В-третьих, направление в реабилитационный центр. Это еще что такое?
— Это типа пансионата в Ольгине. Природа, воздух, упражнения всякие. Есть парные номера. Вашему котику очень бы порекомендовали.
— Что значит — парные?
— С дамой. С кошечкой то есть. Сто долларов в сутки.
— Ни хрена себе! Да сейчас девки в «Прибалтоне» меньше за ночь берут! — В Илоне взыграла профессиональная гордость.
— Эх, девушка, в «Прибалтоне» и порода не та! Вы на уколы сами возить будете или на дом вызывать?
— На дом, конечно. Буду я, как дура, через весь город с котом переться!
Интеллигентная у нас Илона. И животных любит. Только за врачами закрылась дверь, снова к своему невротику кинулась.
— Ах ты, маленький мой, как же ты так расшибся? Головка очень болит? Кушать хочешь? Сейчас мамочка тебе бульончика сделает… Полежи, кисонька, отдохни…
— Илона, да ему не лежать, его гонять надо. Веником по квартире. Слышала, врач сказал: гиподинамия. Двигаться ему надо.
— А разве эта гипо… не давление?
Ух, валенок!
— Давление — это гипотония. — Да что ей объяснять! — Тебе сказали: вези кота в бордель, ну так и вези. Я тебе больше не нужна? Мне пора.
— Ой, Светунчик, подожди, пожалуйста, просто я так расстроилась — все из башки выскочило. Сядь посиди. Выпьешь чего-нибудь? — Это у нас из американских фильмов. Звучит шикарно. — Я о чем? Мы вчера с Юриком ездили в эту контору, помнишь, я тебе говорила? Это оздоровительный центр. Название улётное: что-то про кактусы и селедки. — Илона хохотнула, красиво закинув голову назад (известный трюк), вернулась в исходное положение, продолжала, распахнув глазищи: — Светик, эт-то боже-ественно!
Вот чем хороши ограниченные люди. Они моментально переключаются. Секунду назад она была — само страдание, и вот уже глазки вверх, рот приоткрыт — восторг небесный. Наверное, из таких должны получаться неплохие актрисы. При хорошем режиссере.
— Я тебя умоляю, не слезай с Виталика, пока он тебя туда не отведет!..
В каком это смысле: «не слезай»? Ну ты и выражаешься, подруга!
— Я вначале испугалась, что это что-то с наркотой, а Юрик говорит: дура, это просто гипноз!..
Не пойму, она похудела, что ли? Врать не буду, Илона баба эффектная, но сегодня особенно. Живая какая-то. А, просто еще не накрашенная и халат без выкрутасов. Есть у нее один специальный, с неожиданными карманчиками. Она его надевает обычно под вечер. Юра сразу наливается кровью, и если у них в этот момент гости, они могут считать себя свободными. Ладно, хватит болтать, пора домой, отдохну немножко, с Гарденом погуляю.
Светочка нетерпеливо побарабанила пальцами по столу. Настроение Илоны сделало еще один скачок. Расширившимися глазами она глядела на Светочкины руки, как будто увидела гремучую змею.
— Свету-улик… Ты его все-таки купи-ила…
Точно, в «Рамину» последний раз ездили вместе, и колечко обеим приглянулось. Правда, если у Светочки тогда, может, чуть ярче блеснули глаза — явный признак азарта, то Илона просто «крючками писала», раза два мерила, обкудахтала весь салон, довела до белого каления продавщицу, но не купила. А Виталий, между прочим, молодчина: он же кольца самого не видел. Так, однажды мимо проезжали, Светочка обмолвилась: мол, вещицу славную здесь видела… И ведь заехал, сообразил, о чем речь. Хотелось бы думать, что это у нас от общности взглядов. Но наверняка есть и более прозаическое объяснение. Буду думать лучшее.
— Поеду я, милая. Береги кота. И не переживай, тебе Юра тоже такое подарит.
— А-а-а, я теперь такое не хочу…
— Ну ладно, приезжай ко мне, по каталогу что-нибудь выберем и закажем.
— Правда? Спасибо, птичка моя, обязательно заеду.
Ну все. Прощальные поцелуйчики на пороге, не забудь привезти журнальчики, кормите котиков рыбками.
Что, теперь до пяти так и будем по квартире слоняться? Даже есть не хочется. Светочка несколько раз подходила к окну и, отставив руку, жмурилась на игру «брюликов». Зачем-то забрела в кабинет Виталия, провела пальцем по столу — стерильно. Эмме Петровне разрешалось здесь трогать только пыль. Светочке немногим больше. Пустовато тут. Светлый ковер, стол, компьютер, «стоечка» «SONY», диван. Полочка микроскопическая с книжками: несколько последних Виталиковых фаворитов да бессменные «Незнайка на Луне» с «Пикником на обочине». А когда-то всю правую стену занимали набитые до потолка стеллажи. Однажды, мы только из Парижа вернулись, Виталий все книги соседней школе подарил. Директриса каждый день названивала: «Ах, какое благородство! Мы про вас в газету напишем. Как же вы так — целую библиотеку отдаете?» Ну, он ей и ответил: «Отстань, тетка, мне эта писанина на хрен не нужна. Все. Начитался».
Светочка вышла, осторожно прикрыв за собой дверь кабинета. Тут как раз поступило новое распоряжение шефа: к семи часам растопить камин и заказать из ресторана ужин. (Куда ж это мы за два часа успеем смотаться?)
— Виталик, а что заказывать?
— Овощи. Что-нибудь морское, на твой вкус, но без экзотики. Вина не надо, я сам куплю.
— Хорошо, милый.
— Не напрягайся, беби, на «пятерку» по поведению все равно не тянешь.
Виновата, шеф, что поделаешь, если из подруг у меня теперь осталась только ирония. И почему это, интересно, американцы могут поминутно называть друг друга «hohey» (что буквально означает «медовый»), а у нас обращение «милый» уже давно стало признаком дурного тона? Мы можем жестоко осудить пожилую даму, расплакавшуюся при просмотре «Санта-Барбары», но сами распустим сопли и слюни при виде здоровенного бандюгана с котенком на руках. Сплошное лицемерие.
День разваливался на рыхлые куски. Не поспала, не отдохнула. Гарден на прогулке несколько раз удивленно оборачивался: чего это ты? Не поговоришь со мной, не побегаешь? Вернулся домой обиженный, с порога прошел в спальню грязными лапами, за что и был наказан. Так и дулись друг на друга, сидя в разных комнатах. Пес прав: что это со мной? Решила немного взбодриться, заползла на тренажер — ногу свело. Хоть кричи. Пролежала в задумчивости на ковре, пока взгляд нечаянно не упал на часы. Дьявол! Без четверти пять! Вот тут-то и начались прыжки и гримасы. Что там осталось от порядка, наведенного утром Эммой Петровной! Самум и ураган! Что надевать? Как краситься? Лицо в зеркале, похоже, было категорически против любого вмешательства: оно расползалось в разные стороны, хмурилось и морщилось. Шторы в спальне не раскрывали с утра — вечные сумерки, — пришлось опять перерыть весь шкаф, и в результате к бледно-фиолетовому платью надела колготки не в тон.
Виталий — человек патологической точности — без трех секунд пять стоял в дверях, выжидательно наклонив голову. Взгляд его, без перевода, означал: «Старина, ты устала, сердишься, полдня пробездельничала, ожидая меня, а потому не права, хоть и молодец по жизни». Светочка за это время перебрала все мыслимые варианты развлечений и поощрений, но ничего не придумала. На удивление, всего после трех-четырех минут езды машина завернула в небольшой переулок перед парком. Вот тут-то все возраставшее Светочкино недоумение начало сменяться подозрением. В этом районе не было НИКАКИХ злачных мест, да и вообще жилья. Огромную площадь занимал какой-то медицинский институт. А сразу за ним, до Невы и дальше, плотно стояли бесконечные заводы и фабрики. Еще успела мелькнуть мысль, что Виталий решил по пути заскочить по каким-то своим делам, как машина остановилась и перед Светочкой открыли дверь.
Вот тут вдруг стало страшно. Даже коленки затряслись. Грязноватая дорожка вела мимо веселых желтеньких кленов к тому самому, странно-розового цвета зданию. Два года назад оно, правда, было почище. Светочка была здесь один раз, но потом постаралась навсегда вычеркнуть из памяти ТУ лестницу и тесный кабинет, в котором почему-то пахло не лекарствами, а лежалой бумагой.
…Виталия тогда привезли Женя и Бритый, оба еще новички, в телохранителях совсем недавно. Растерянные, испуганные, положили прямо на пол в холле, сами стоят, топчутся, не знают, что делать. Первая «Скорая», несмотря на сумасшедшие деньги, которые им совала Светочка, помочь отказалась. «Это вам спецбригаду надо вызывать, мы тут бессильны…» Да и понятно, молодые ребята, подрабатывают, чемоданы полупустые, даже камфоры, помнится, не оказалось. А где эта спецбригада? Как туда звонить? Не знают. А Виталий лежит, прислонившись к стене, — то ли дышит, то ли нет. Пульс вроде есть, а глаза закатились. Пять дней назад в костюме уходил — сейчас в рубашке чужой без пуговиц, майка под ней линялая, штаны не поймешь чьи, грязь с них кусками отваливается. И вонь. Невыносимая вонь. Чувства крутились, как в сумасшедшем калейдоскопе. После отчаяния поисков и ожидания — сразу бессильная радость, что живой. Потом — ужас, что вот-вот умрет прямо здесь, на полу. Ну а уж потом и омерзение, и стыд, и решимость, и снова отчаяние… Нельзя даже было сказать, что этот человек пьян — в холле расползалась пропитанная алкоголем медуза. На грязной разбитой руке сюрреалистической искоркой поблескивало золотое кольцо-печатка. Правильно, его только с пальцем можно снять, Виталий всегда этим гордился. Светочка стояла около бесполезного сейчас телефона: куда звонить? Друзья? Чьи? Где они? Вот тогда-то Женя и сказал: «У тебя газеты какие-нибудь есть?» Светочка тупо переспросила: «Газеты? При чем тут газеты?» — «Объявления надо искать — кто из запоя выводит». Господи, а время — два часа ночи, и в доме — ни одной печатной строчки по-русски. Бритый сбегал к водителю, помнится, сверток притащил — что-то просаленное завернуто в старую программу телевидения. Светочка прямо с жирного пятна номера и набирала. Первый не отвечал, по второму ехать отказались, третий сразу спросил: «Машина есть? Везите!» Вот тогда-то мы сюда и попали. Тот странный человек, который встретил их на улице и показывал, куда идти, зачем-то все пытался шутить. Хитро поглядел на Светочку, крякнул: «Вы бы хоть помыли его…» Она была готова тут же развернуться и уехать обратно, если бы так не боялась за Виталия. Однако в крошечной комнатке удивительно казенного вида, куда Виталия занесли и положили на кушетку, этот врач посерьезнел. «Вы, девушка, отправляйтесь домой. — Заметив ее протестующий жест, твердо добавил: — Ваши подвиги здесь уже не требуются. К тому же, насколько я понимаю, вы ему не родственница?» Светочка ехала домой, уже понимая, что Виталий в надежных руках, и одновременно испытывая такую ненависть ко всем этим УМНЫМ, КРАСИВЫМ и СИЛЬНЫМ, что даже заплакать не смогла…
О, да здесь все изменилось! Виталий, загадочно улыбаясь, обнял Светочку за плечи и подвел к аккуратной лестничке в торце здания. «Фуксия и Селедочка» — гласила яркая вывеска. Светочка не сдержала нервного смешка:
— Это что — детский сад?
Но уже разглядела разъяснение чуть пониже: «Оздоровительный центр». Ага, это, наверное, и есть те самые «кактусы и селедки», о которых пела Илона. Час от часу не легче. Мне вполне хватает бассейна и солярия. Не дай Бог еще к какому-нибудь шаману притащит.
— Да не бойся, старик, — Виталий покрепче прижал к себе, — ты так трясешься, будто я тебя к зубному веду.
Внутри было уютно и тихо. Ненавязчиво пахло какими-то цветами. При виде посетителей из-за стойки администратора, как черт из табакерки, выскочила пожилая сухонькая женщина:
— Добрый вечер, Виталий Николаевич.
И сразу же — из двери в конце коридора ТОТ САМЫЙ врач. У Светочки перехватило дыхание. Она не слышала, о чем весело переговариваются мужчины, уловила только имя: Игорь. Вспомнила, что так и не спросила его ТОГДА. Фу, наваждение! Чего ты так распсиховалась? А Виталий меж тем подталкивает, подпихивает ее к двери:
— Давай, Сиропчик, желаю успеха.
— Светлана, не волнуйтесь так.
— Я не волнуюсь.
— Вы меня вспомнили и вам неприятно?
— Нет… да…
— Но вы же видите, ничего страшного здесь нет. И вы пришли сюда не лечиться, а просто немного отдохнуть. Вам Виталий ничего не рассказывал?
— Нет. Он мне никогда ничего не рассказывает.
— Тяжело?
— Мне? То есть?
— Жить. Жить тяжело?
— Странные вы вопросы задаете. Тяжело сейчас пенсионерам, многодетным матерям, много кому, но не мне. У меня нет проблем.
— Если бы их не было, Виталий бы вас сюда не привел.
— Ему виднее.
— А вам?
— Я уже сказала: у меня нет проблем.
— Хорошо. Расслабьтесь. Помните, что я врач, мне можно говорить все, что тревожит, волнует…
— Слушайте, я совершенно не собиралась ни к какому врачу и не имею ни малейшего желания говорить с вами о том, что меня волнует. Меня НИЧЕГО не волнует! И вообще: я не понимаю, с какой стати меня сюда привезли? Мне обещали подарок, а не задушевную болтовню с посторонним человеком!
— Хорошо, хорошо, еще несколько минут, и вы свободны. Просто посидите молча, послушайте музыку. Я сейчас вернусь.
— Светлана, вы меня слышите?
— Прекрасно слышу.
— Голова не кружится?
— Нет.
— Расслабьтесь. Слышите музыку?
— Нет… то есть… да, кажется, слышу.
— Расслабьтесь. Вспомните что-нибудь приятное.
— Что значит — приятное?
— Да что угодно: хоть любимое пирожное.
— Я попробую…
— Расслабьтесь. Сейчас я начну считать. Когда я скажу «пять», вы уснете. Приготовились. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.
— Доброе утро, мадемуазель. Ваша парковка номер DU-1518. Прошу вас.
Бесстрастный человек в униформе протягивал ей небольшую пластиковую карточку. Какое-то неуловимое выражение промелькнуло на его лице. Это могло быть что угодно: от дежурной благожелательной улыбки до откровенного восхищения ее внешностью и новым автомобилем. Строгую даму, сидевшую за рулем, это ничуть не тронуло. Вызывать интерес, зависть и восторг было почти ее профессией. Она аккуратно ехала по паркингу, сворачивая, следуя указателям, к номеру DU-1518. Автоматически женщина отметила про себя, что, хотя по пути ей не встретилось ни одной модели старше прошлого года, ее машина и здесь, безусловно, явление выдающееся. Это было единственной деталью (если можно назвать деталью двенадцатицилиндровое чудо стоимостью полтора миллиона долларов), которая что-то говорила об образе жизни человека, сидящего за рулем. Все остальное — начиная с выражения серых глаз и кончая носовым платком в сумочке — молчало и даже призывало к молчанию. Не одно поколение должно было пролить потоки слез и крови, научиться и разучиться смеяться и удивляться, чтобы поставить на вершине столь совершенное по стилю существо.
В данный момент самым правильным было бы отбросить причуды воспитания и элементарно удивиться, поглядев по сторонам. Неширокая асфальтовая дорога, стройные ряды деревьев, изумительно зеленая трава — это напоминало общественный парк, загородную усадьбу, но никак не стоянку машин в деловом центре огромного города. Краем глаза женщина заметила, что слева выехал угольно-черный «Порш». К только что освободившемуся прямоугольнику с номером тут же устремились двое уборщиков в униформе. «Мы не можем себе позволить подземную автостоянку, — кокетничали представители «AS». — Нам и так не хватает места в нашем скромном доме. На каждого сотрудника сейчас приходится всего лишь два квадратных метра рабочей площади!» Зато каждому автомобилю клиента здесь полагалась площадка три на шесть, дерево и две полоски подстриженной травы по краям. Для любого агентства по торговле недвижимостью этот нелепый парк посреди города всегда был и лакомым куском, и зубной болью. Здание, стоявшее в центре, не являлось архитектурным дивом. Стандартный параллелепипед: стекло, бетон. Но искушенный взгляд отметил бы изящные пропорции и необычную игру цвета тонированных стекол в зависимости от времени дня. Сверкающая башня, набитая мозгами, посреди зеленого моря. В этом тоже был стиль.
Женщина вышла из машины и посмотрела на часы. Изящный, но совершенно ненужный жест. Во времени она всегда ориентировалась прекрасно. Ровно через четыре минуты она уже стояла в огромном безликом холле.
— Добрый день, мадемуазель. Прошу вас. Седьмой этаж, комната Е. Белый коридор налево. Координатор вас ожидает. — На этой территории, похоже, не принято называть ничьих имен.
Впрочем, нет, высокий молодой человек в комнате Е встал из-за стола и сразу представился:
— Мишель Сотюр. Присаживайтесь, мадемуазель Светлана. Вас устроит, если беседа будет идти по-английски?
— Да. Объясните только, как я могу вас называть.
— Как вам удобно: сэр, доктор Сотюр, можно просто: Мишель. — Ни на его лице, ни в его голосе не было даже намека на улыбку.
— Благодарю вас. «Доктор Сотюр» меня вполне устроит.
— Надеюсь, вы хорошо информированы о том, какого рода услуги оказывает наша фирма?
— Достаточно для того, чтобы обратиться именно к вам.
— Вы знаете наши цены?
— Это не главный вопрос.
— Хорошо. Тогда я могу сообщить вам, что стоимость наших услуг колеблется в зависимости от количества версий, объема информации и степени вероятности.
— Надеюсь, вы не заставите меня рассчитывать эту стоимость самолично на карманном калькуляторе? — Оба позволили себе улыбнуться этой шутке.
— Безусловно, нет. От вас потребуется лишь заполнить чек.
— С этим проблем не будет.
— В таком случае прошу вас пройти за мной.
Следующая комната была чуть больше, но не напичкана аппаратурой, как ожидала женщина. Посреди на широком столе стояли два монитора. Провода уходили куда-то в стену. Сотюр предложил ей одно из двух кресел перед экраном, а сам отошел к окну.
— Итак, вы хотели бы с нашей помощью получить так называемую «версию развития событий с учетом альтернативного шага». Простите, это официальное название нашей методики. В просторечии это звучит так: «Что было бы, если бы дядюшка Билл не попал под омнибус». Конечно, вариантов в любой ситуации бесконечное множество, начиная с самых обыденных и кончая фантастическими. Компьютер выбирает из них наиболее вероятный. Мы называем это «версией». Правда, в нашей практике были случаи, когда клиент получал два или даже три одинаково вероятных варианта. Очень многое зависит от того количества информации, которое предоставляет нам заказчик. Возвращаясь к нашему дядюшке Биллу, вполне может получиться так, что нам нужно будет знать, например, не был ли женат водитель злополучного омнибуса. Если информация клиента недостаточна, мы можем сами запросить необходимые сведения. У нас очень большие возможности.
Женщина кивнула и достала из сумочки дискету.
— Вот. Здесь все, что я смогла найти.
Сотюр взял дискету и передал ее в неожиданно открывшееся окошко в стене. После чего сел в кресло перед вторым монитором. На экране появилось несколько слов.
— Мадемуазель Светлана, я вижу, у вас здесь три файла…
— Да, я хотела бы иметь версии трех различных событий.
Сотюр еще раз пробежал глазами по экрану и удивленно взглянул на женщину:
— Очень большой объем. Кто-то хорошо потрудился, собирая вам информацию.
— Да. Для меня очень важно, чтобы версии были достоверными. Простите, доктор Сотюр, я забыла спросить: как это все выглядит? — Теперь уже было видно, что она очень нервничает.
— Что именно?
— В каком виде я получу свою версию? Это текст, изображение, фильм?
— Вот этого я не могу сказать заранее. Бывает, что люди приходят, чтобы просто задать какой-то вопрос. Например, кто убил Джона Кеннеди? — Заметив, как вздрогнула женщина, Сотюр быстро добавил: — Безусловно, наши версии не могут служить доказательствами в суде.
— Так вы знаете, кто убил Джона Кеннеди?
— Да. То есть «да, с большой долей вероятности». К счастью, первым нашим правилом является строгая конфиденциальность. И мы никогда не даем документального подтверждения своих версий. Вы унесете с собой только свою дискету и то, что увидите и услышите.
— А вдруг у меня в сумочке диктофон?
— У вас в сумочке НЕТ диктофона, — с нажимом сказал Сотюр, глядя ей в глаза.
— Простите, я не хотела вас обидеть. Может быть, начнем? У меня не так много времени. Я хотела бы успеть на самолет.
— Начнем. Наденьте, пожалуйста, этот шлем. Да-да, опускайте прямо на глаза. Не бойтесь, для вас это совершенно не опасно, разве только для вашей прически.
— Я не боюсь, — произнесла она из-под шлема, — просто волнуюсь.
— Это понятно. Теперь я попрошу вас отвечать на мои вопросы. Максимально честно и полно. Готовы?
— Да.
— Первый файл называется «ОТЕЦ». Что вас конкретно интересует?
— Моего отца убили, когда мне было десять лет. Я хотела бы знать, кто это сделал и как бы сложилась моя жизнь и жизнь моей матери, если бы он был жив.
— Когда и где это случилось?
— Точную дату я не знаю, скорей всего 15–17 мая 1975 года. Ленинград.
— Я должен был догадаться по вашему имени, что вы из России.
— Да. Что-то не так? — спросила женщина. Она не видела лица Сотюра, но его голос показался ей странным.
— Не волнуйтесь, все нормально. Просто, когда приходится иметь дело с вашей страной, не стоит рассчитывать на высокую вероятность версии.
— Неважно. Я вам верю.
— Мадемуазель Светлана, вам придется подождать несколько минут. — Теперь его голос звучал почти торжественно. — Очень скоро вы получите ответы на свои вопросы. Скажите мне, когда будете готовы перейти ко второму файлу. Если, конечно, вы захотите продолжать.
Монитор, стоявший перед Сотюром, дублировал изображение, которое видела женщина внутри своего шлема. На экране оно было плоским, терялся эффект присутствия, но координатор следил за происходящим лишь для того, чтобы убедиться: версия готова, клиент с версией ознакомлен. К тому же за годы работы в «Alternative Service» Сотюр успел основательно устать от любых, даже самых захватывающих, сюжетов. А здесь — он посмотрел на экран — скучнейшая история, тривиальная, как стул. Раздался звук, похожий на отдаленный удар гонга. Это означало, что версия закончена. Вероятность — 0,73. Некоторое время женщина сидела молча, Сотюр заметил, как побелели руки, сжимавшие сумочку.
— Я бы хотела покурить. Это возможно? — спокойно спросила она.
— Да, конечно, в соседней комнате. Подождите, я помогу вам снять шлем.
Она быстро выкурила сигарету, стоя спиной к нему и глядя в окно. Затем обернулась:
— Продолжим?
Он был совершенно уверен, что ей хочется закурить еще одну, но она пересилила себя.
— Прошу вас.
— Скажите, доктор Сотюр, — произнесла она, помедлив у окна, — а 0,73 — это большая вероятность?
— Да, — твердо ответил он, — большая.
Следующий файл назывался «ОЛЕГ».
— Это имя?
— Да. Это имя человека, которого я любила пятнадцать лет назад.
«Она прекрасно выглядит, — подумал Сотюр, — интересно, сколько же ей сейчас? Надеюсь, это не романтическая история из детского сада».
— Мы уже не были детьми, но и до взрослых не доросли. К сожалению, у моего… у этого человека уже был печальный опыт юношеской любви. Его предали. Меня интересует степень вины…
— Простите?
— Понимаете, мне не дает покоя вопрос: эта девушка, которая его обманула, это она его сделала таким?
— Попробуйте сформулировать ваш вопрос поконкретней.
— Постараюсь… Вот. Слушайте. Я тоже воспользуюсь вашим дядюшкой…
— Моим?
— Ну, это же ваш собственный пример про дядюшку, который попал под омнибус!
— Да-да, извините.
— Так вот, я хочу знать: дядюшка Билл стал калекой, именно попав под омнибус? Был ли он до этого нормальным человеком? Я хочу посмотреть, как бы жил Олег, если бы никогда не встречал этой девушки. Но меня интересуют только те версии, в которых есть я.
Сотюр отвлекся от экрана. Странные существа женщины. Ее волнуют события пятнадцатилетней давности! Да не просто волнуют: скорей всего эти ностальгические мысли не дают ей покоя. Он попытался представить, сколько сил и средств ушло на сбор информации да сколько еще она оставит здесь, — нет, это не похоже на каприз сумасбродной миллионерши (русская миллионерша — очень модно в этом сезоне!). Мадемуазель Светлана явно из породы очень сильных женщин, привыкших много думать и страдающих от этого. Она всегда должна быть уверена, что в любой ситуации выбирает лучший вариант.
На этот раз процесс шел гораздо дольше. А после, докуривая очередную сигарету, она как-то жалобно спросила:
— Я много курю? — И столько беззащитной женственности проглянуло вдруг сквозь холодный лоск стиля и воспитания, что Сотюр смутился и чуть было не пригласил ее поужинать. Он понимал, что она разочарована. Компьютер выдал три версии с вероятностями 0,29, 0,23 и 0,19, то есть почти ничего.
— «ИВАН», — прочел он название третьего файла, — по-моему, это самое известное русское имя?
— Да. Это тоже давняя история. Десять лет назад мы были очень влюблены. Собирались пожениться. Его мать была категорически против нашего брака. Она вела долгие беседы и с ним, и со мной, отговаривала, убеждала. В конце концов интеллигентность ей изменила. Она просто-напросто выкрала его паспорт, а потом симулировала тяжелую болезнь. Причиной сердечного приступа, по ее версии, была я. В общем, она добилась своего. Мы не поженились. Я хочу знать, разрушила ли она наше счастье или все-таки спасла своего сына. И меня.
Сотюр напряженно смотрел на экран. Он чувствовал, что эта простая и загадочная женщина становится ему все ближе. Увидев результат, они одновременно глубоко вздохнули. 0,97. Он не смог припомнить, когда в последний раз видел такую высокую вероятность.
Позже, глядя, как женщина четким красивым почерком заполняет чек, он решился:
— Я хотел бы пригласить вас сегодня на ужин…
— Благодарю вас, но я очень занята. — Ее улыбка была улыбкой мраморной статуи. Она вышла, оставив ему чек на столе и два окурка в маленькой стеклянной пепельнице. На них не было помады. Она не пользовалась косметикой.
Спустя полтора часа элегантную даму с непроницаемым лицом можно было увидеть в аэропорту. Из багажа у нее были только небольшой чемодан и сумочка. Она выпила чашку кофе в баре и несколько минут говорила по телефону. После чего прошла на посадку.
Наверное, люди придумывали себе богов для того, чтобы надеяться: есть в мире высшее и мудрейшее существо, которое однажды ответит на все их вопросы. Самоуверенные атеисты пытаются искать ответы сами — в капле воды, в атомах и «черных дырах» и, наконец, в себе. И все идет хорошо, пока дело касается того, что они называют «объективной реальностью». «Земля круглая! — говорят они. — Не веришь? Иди все время на север, когда-нибудь вернешься туда, откуда пришел. В конце концов, посмотри из космоса!» Но тот же самый напичканный знаниями «яйцеголовый» выбрасывается из окна своего рабочего кабинета на десятом этаже и разбивается в кашу, потому что не может понять — ПОЧЕМУ ОНА УШЛА, забрав ребенка, две пары трусов и чашку с блюдцем.
Да, на дискете было три файла. Потому что, окажись Светлана с глазу на глаз с тем самым, мудрейшим и всезнающим, задала бы ровно три вопроса. Что ж, остается поверить, что она получила свои три ответа. Откинувшись в кресле и закрыв глаза, припомнила все, что видела внутри шлема.
Отец. Он пропал в середине мая. Просто ушел в магазин и исчез. Жирный язвительный мент цедил сквозь зубы: «Че за суматоха, мало ли баб в городе? Нагуляется — вернется». Мама тогда раздавила в руке стакан. Потом ушла в ванну и перевязала ладонь. Она не плакала и не кричала. Даже когда отца нашли через месяц в канализационном люке с проломленной головой. Слезы полились из ее глаз в тот момент, когда дядя Сева после похорон достал из альбома папину фотографию и поставил ее на телевизор рядом с рюмкой, накрытой куском черного хлеба. С тех пор слезы не иссякали, даже когда она спала. Но это была уже не мама.
Четкая объемная картинка, смоделированная компьютером «AS», выглядела совершенно банально. Светлана увидела свою дачу: высоченные сосны (именно такие они сейчас и вымахали), достроенный, даже немного обветшавший крепкий дом (именно такой, как хотел отец) и всю семью. За столом сидел чуть-чуть постаревший папа, рядом — мама с маленьким ребенком на руках и она сама, чуть потолще, чем сейчас, с улыбкой наливала чай совершенно незнакомому мужчине с обручальным кольцом. Привычки брали свое: Светлана успела отметить, что у забора стояла новая «шестерка». Кроме этой идиллической сцены, версия содержала некоторую информацию. Несколько строк, которые Светлана накрепко запомнила, а позже, в машине, переписала в записную книжку.
Олег. Если про папу все увиденное было достаточно очевидно — ведь только нелепая и дикая случайность могла прервать мирное и счастливое течение жизни их семьи, — то второй вопрос был гораздо сложнее. Но, проклятье, как все, оказывается, просто решается! Как мне плохо! Какие я терплю невыносимые страдания! Но тут является врач и равнодушно констатирует: «Э-э, да у вас грипп, батенька!» И никакой ты не уникум, а просто зарвавшийся эгоист. Зачем что-то выдумывать, когда ехидные умные классики давно уже все про нас поняли и описали наши болезни! «Она его за муки полюбила, а он ее — за состраданье к ним». Так, кажется, звучит бессмертная цитата? Да? Светлана, поежившись, вспомнила три жалкие (одна другой тоскливей) картинки беспросветной жизни с совершенно чужим, неинтересным человеком. Ну и выбор: жлоб, самодур или зануда! И у каждого — то самое, действительно до боли родное лицо! Выходит, мы только такие друг другу и нужны — перекореженные первыми любовями и чистыми юношескими страданиями?!
Что касается трагедии с Иваном, то умный компьютер только подтвердил ее собственные мысли. И женщина, которая десять лет назад казалась Светлане чудовищем, в действительности оказалась мудрой и дальновидной. Как будто в горах вредный попутчик постоянно ставит подножки, устраивает завалы на дороге, а потом на самом краю пропасти хватает тебя за руку и говорит: «Вот видишь, от чего я тебя спасал!» Да уж, посмотришь вот так однажды вниз и ужаснешься: во что, оказывается, может выродиться большая и светлая любовь…
Ну вот, почти все. На все остальные вопросы, касающиеся своей жизни, Светлана могла ответить сама.
Ее ждали. Трое мужчин неподвижно стояли чуть в стороне от толпы встречающих международный рейс. Один из них взял у Светланы чемодан и направился к стоянке машин. Второму она вручила несколько коробочек, чек и карточку с адресом.
— Получишь деньги по чеку, отвезешь. Там живет пожилая женщина с сыном. Ее зовут Людмила Афанасьевна, сына — Иван. Лекарства — ей же. Каждый месяц будешь передавать им по пятьсот баксов. Легенду придумай сам. Моего имени не называть.
Кивком отпустив мужчину, она повернулась к третьему, ожидавшему указаний. Он также получил карточку. Светлана на мгновение замешкалась, глядя на несколько написанных слов. Странно было держать в руках почти забытый домашний адрес. Правда, номер квартиры был на единицу меньше.
— Этого человека найди хоть из-под земли. Делай с ним что хочешь, но он должен сознаться в том, что двадцать лет назад убил человека, своего соседа. Мне не важно, за что и как. Мне нужно только признание.
— Что делать, когда сознается?
Вопрос прозвучал уже в спину уходящей женщине. Она удивленно обернулась:
— Брось его в канализационный люк.
Утренний ласковый ветерок прогуливался между ларьков, облепивших, словно ракушки, здание станции метро. Где-то уже открывали пиво. Запах шавермы из павильончика «Ливанская кухня» дразнил аппетит и приглашал продолжить вчерашние посиделки в общаге. Практически все окрестные дома служили приютом для будущих инженеров, которых готовил солидный институт с некогда коротким и простым названием. Последние переименования и нововведения наворотили вместо этого непроизносимую аббревиатуру, ломающую язык. Несколько веселых невыспавшихся студентов, шурша вынутой из карманов наличностью, по-видимому, всерьез обдумывали варианты продолжения банкета. Если бы они немного отвлеклись от своих проблем и взглянули на выходящих из метро людей, то наверняка обратили бы внимание на некоторую странность. В какой-то момент все лица, появлявшиеся из дверей, вдруг приобрели одинаковое выражение. Это было смущенное удивление, как будто перед самым выходом они увидели голого человека. Затем довольно быстро удивление переросло в испуг, и внезапно толпа иссякла. А появившиеся милиционеры перекрыли вход. Но студенты к тому времени уже сделали свой выбор и, купив на все деньги пива, ушли в общежитие. Они не видели ни растущей у входа толпы, ни «Скорой помощи», увозившей дежурную по станции. Бедная женщина сошла с ума прямо на рабочем месте. По рассказам очевидцев, вначале она просто бегала по платформе и кричала на пассажиров. Потов выключила свет на станции и умудрилась вывести из строя все три эскалатора. По счастливой случайности никто не пострадал.
Саша ехал в метро. Вторник. Это значит, что два дня отдыха закончились. Завтра на вахту. Режим два через два совершенно выбивал его из привычной обывательской пятидневки, так что суббота и воскресенье были для Саши такими же днями, как все прочие. Если бабушку будут хоронить в пятницу, значит, встреча с господином — как его? — Поплавским откладывается как минимум до субботы. Саша посмотрел на часы: четверть пятого. Раз он все равно на Петроградской, может, попробовать зайти к нему на работу? Нейроцентр — это ведь где-то рядом.
Погода была отличная, и Саша поймал себя на том, что опять отвлекся от мрачных мыслей. Проходя мимо хозяйственного, подумал, что надо бы купить мыла, потом зашел в рыбный, поморщился на замороженных чудовищ на витрине. Конечно, когда ходишь на «рыбаке» и видишь морских обитателей живыми и здоровыми, неловко встречать потом продукт своего труда в таком обезображенном виде. К пиву, конечно, ничего нет.
— Нейроцентр? Это не здесь. То есть с другого входа, у них своя проходная, — сказал строгий старик на вахте. И уже начал размахивать руками, объясняя, как пройти, но раздумал. — Ладно, иди здесь. По главной аллее до конца, а там налево. Новые здания.
Да, и здания новые, и персонал помоложе. Очень хорошенькая девушка в белой шапочке и хрустящем халатике куда-то позвонила по телефону, мило улыбнулась и сказала:
— Игорь Валерьевич сейчас занят. Вы на сколько назначены?
— Я… нет… Я по личному делу. — Саша то ли растерялся, то ли испугался возможности быть «назначенным» на прием в Нейроцентр. Захотелось даже сплюнуть через левое плечо.
— Тогда вам придется подождать. — Она еще более мило взглянула на часы. — Минут через сорок подходите.
Саша кивнул и вышел. Пошуршал листьями, присел на скамейку. Полистал газету, принялся было за детектив, но увидел издевательское «продолжение следует» и бросил. Обошел здание Нейроцентра. Понял, на какую улицу выходит его проходная. Вспомнил о предостережении Дрягина не играть в детектива и тут же обратил внимание на две машины, стоявшие около забора. Серый «Опель», наверное, не привлекает большого внимания в серую же дождливую погоду, но сейчас лучи заходящего солнца играли на его боках с нагловатым шиком. «Опель Астра», определил Саша, и довольно новый. Вторая «тачка» была покруче, с ходу и не узнать. Сашин интерес к машинам совершенно не понравился двум молодцам в «коже». Свое недовольство они почти ничем не выразили, так, раза два рассеянно глянули сквозь него. Ладно, не больно-то и хотелось.
Тут в их лицах промелькнуло что-то собачье, но уже не относящееся к нему. Саша обернулся. Появились хозяева. По дорожке к выходу шли мужчина и женщина. Оба высокие, модные, раскованные, заграницей от них за версту несет. Саша решил отойти от греха подальше, мало ли что может не понравиться серьезным ребятам в «Опеле», но вдруг заметил, что женщина смотрит на него, как на привидение. Рот у него открылся, и детское прозвище выскочило само собой:
— Светило! Привет! (Ну и ну, высоко забралась, одноклассница, если тебя такие псы охраняют!)
Пахнуло диковинными духами, Света улыбнулась (Саша думал, что такие зубы бывают только на рекламных плакатах) и произнесла своим незабываемым низким голосом:
— Здравствуй, Самойлов. Как дела?
Саша на мгновение вспомнил, КАК у него дела.
— Нормально все. А ты? Наших видишь? — спросил и тут же сообразил: из той машины, что стоит сейчас у него за спиной, не очень-то кого-нибудь увидишь. Света вежливо качнула головой и прошла мимо. Ее спутник даже не глянул в Сашину сторону.
Какая женщина! Общее впечатление о ней вполне можно было передать одним большим «УХ!» на полном выдохе. Вот ведь, в соседних домах жили, в одном классе учились, даже «треники» как-то ей в походе одолжил, когда она в ручей упала. А влюбиться не удосужился. А сейчас… Сейчас, господин Самойлов, это уже не про вас. С таким же успехом можете испытывать нежные чувства к Останкинской телебашне. Увы, другого примера недосягаемости Саша придумать не смог. Хотя он никогда не комплексовал по поводу своих мужских достоинств. И в красотке с яркой обложки журнала, и в знаменитой актрисе (и даже, помнится, в очень полных тетках какого-то известного художника) он всегда видел реальных женщин. Ну что, снимется она в своем фильме, придет домой, умоется, халатик наденет, сядет чай пить… Наверняка с ней вполне можно поговорить. В конце концов, будь ты самый крутой-раскрутой, насыпь ей полную кровать денег, рано или поздно она спросит: а сам по себе, как мужик, что можешь? Вот.
Саша глянул на часы. Прошло тридцать минут. Загребая ногами листья, он побрел по парку. Ну, ладно, а с другой стороны, как ты такую королеву поставишь борщ варить? Во-от. О любви и о женщинах Саша мог думать часами. И это несмотря на то что у него к тридцати трем годам был вполне стандартный любовный опыт. Что это значит? Пара десятков плохих и неплохих книг, сотни просмотренных в рейсах видеокассет, самая обычная любовь в десятом классе (не со Светой, с ее подружкой), дачный роман и короткая, но бурная семейная жизнь. Ох, вру, были приключения. А все Андрюха виноват, бывший второй механик. Сидели как-то вечером в кают-компании, «Основной инстинкт» смотрели, пиво пили. Ну и водочку тоже. Обсуждение потом было. Андрюха все свою теорию толкал: «Представляешь, сидит компания, народу много, почти незнакомые все. Напротив — девушка. И вот ты смотришь на нее, она — на тебя. И вдруг между вами — как вспышка! И вы тут же выходите вместе, ты рвешь на ней колготки, прижимаешь к стене, а она стонет тебе в ухо и впивается ногтями в спину…» И так красиво, гад, расписывает!
Ну вот, а потом, вскорости, и день рождения чей-то подвернулся. Попробовал Саша, прижав к стене (даже и не очень упитанную красотку), повторить действия голливудских монстров. И не хлюпик вроде, штангой занимался, но понял тогда Саша, как велика пропасть между жизнью и искусством. Потому что никакого удовольствия не получают друг от друга люди, озабоченные только тем, чтобы не упасть. И вообще, такие штуки, как правило, не проходят. У буржуев как? Тусовка человек на пятьдесят-семьдесят, домина комнат в десять, бассейн там, сад… Коли уж искра, как говорится, проскочила, приличным людям есть куда податься. А у нас? В лучшем случае — отдельная, метров тридцать, в худшем — комната в общаге. Лестницы грязные, в ванную постоянно кто-то рвется, кладовка уже занята. Пошлые, конечно, рассуждения, но вопрос как стоял? Что делать, если вдруг эта самая вспышка?
Разбередила ему душу Света своим появлением. А вот мужик ее, с одной стороны, и не запомнился совсем. А с другой… Очень неприятный тип. И не в зависти тут дело. Сам по себе нехороший. Ну, как… как змея: ползет, никого не трогает, а смотреть на нее гадко.
С Игорем Валерьевичем Поплавским разговор не получился. Что называется: игра на чужом поле. Больница, Нейроцентр, в чужих мозгах люди копаются. Вышел такой деловой, в белом халате, глаза равнодушные. Точно, из этих, «умников», которые еще в школе вначале дадут контрольную списать, а потом месяц смотрят на тебя, как на пустое место.
— Я искренне соболезную вам, — сказал, — Оксана Сергеевна была моим большим другом. Сообщите, пожалуйста, когда и где будут похороны. Со своей стороны… Жизнь сейчас трудная. Вот, возьмите, — и двести долларов подает. Саша растерялся и деньги взял.
Только потом, когда уже вышел на улицу, сообразил: этот Поплавский, он же не знал, что я приду. Что же они тут, всегда такие деньги в карманах таскают?
Команда уходила на восток. Вомбат пробирался через обломки гаражей и недоумевал: что могло заставить ребят идти прямо на ТЭЦ? Ребенку понятно, что туда соваться нельзя, — сказал бы он, если б смог припомнить, когда в последний раз видел здесь детей. Зеленый клялся всеми своими запасами курева, что лично знаком с мужиком, у которого сохранилась эрекция. Врет наверняка. А еще тот же Зеленый, у которого на любой случай припасен десяток-другой баек, по страшному секрету рассказывал, что пресловутый Центр всерьез занимается этой проблемой и даже оборудовал на Васильевском острове подземную лабораторию. Эк хватанул парень! Да ты себе представляешь примерно, где сейчас находится Васильевский? А?
Ух, красотища! Неслабо, должно быть, здесь бабахнуло: несколько десятков гаражей сложились, как костяшки домино. Сзади, безостановочно ноя, плелся Штрипок.
— Я тебе пятьсот раз раздельно сказал: нет у меня сигарет! — остановился Вомбат. — И не надо за мной идти. Я долгов не забываю. Даст Бог, увидимся — получишь свой гонорар.
Нет, бесполезно. Зудит и зудит, как осенняя муха, отвлекает только. Вомбат решительно повернулся к оранжевому зануде и строго сказал:
— Вот что, Штрипок. Достал ты меня, приятель. Мне Команду мою искать надо и твои сопли подтирать некогда. Иди к своим Вагонам, а то там без тебя весь шоколад разворуют.
Штрипок задумался. И когда Вомбат, уже около Железки, обернулся, сзади никого не было. Минут десять он внимательно осматривался, стоя рядом с вывороченным деревом. Укрытие ненадежное, но лучше, чем ничего. Справа и слева дорога просматривалась прекрасно. Тишь да гладь. Ни мышонка, ни лягушки, ни неведомой зверушки. Впрочем, как раз насчет зверушек ты, кажется, ошибся. Метрах в тридцати справа куда-то торопились два матерых быстряка. Толстенные, похожие на плохо обструганные бревна, они перетекали препятствия со скоростью примерно десять метров в минуту. Вомбат никогда не видел таких здоровых быстряков и насторожился. Эти милые твари — большие любители крови. Не брезгуют, конечно, и трупами.
Подползет этакий местный стервятник, растечется блином, накроет мертвое тело — и ну пировать! Переварит прямо на месте, только одежду оставит. Потом валяется сытый и счастливый, пока новую хавку не почует. А уж кровь свежую они чуть ли не за километр секут, несутся со всех ног, так сказать.
Вомбат проследил, куда направлялись быстряки. Надо бы сходить за ними, проверить, вдруг это след. Тем более что сладкая парочка двигалась параллельным курсом. Вот еще любопытное из их жизни: если уж они взяли направление, то будут ползти только по прямой, никуда не сворачивая. Командир лично наблюдал, как однажды крупный быстряк (то ли обойти не умел, то ли просто лень было) обтекал дерево. Пропустил сквозь себя ствол, как ложку в киселе, и потек дальше.
Так. Справа понятно. А что у нас слева? Да ничего интересного. Вот только похоже, что какой-то неизвестный шутник попытался заплести рельсы в косичку.
На всякий случай Вомбат подождал еще минут пятнадцать. Нипочему. Просто не пора идти, и все. И, надо сказать, правильно сделал. Быстряки уже успели переползти Железку и скрылись в канаве, когда из кустов появился человечек. Крошечного росточка, в шапочке вязаной, узбекском халате. Вомбату почему-то показалось, что тот был босиком. Коротышка быстро огляделся и махнул рукой. За ним на дорогу вышли еще четверо. Странные ребята и явно не местные. Во-первых, никто из старожилов неосмотрительно на Железку не выйдет. Во-вторых, какой нормальный человек так одевается? Холодно, неудобно и, главное, очень ярко. Бродячий театр, что ли? Тогда на хрен, товарищи артисты, вам столько оружия? Здоровенный громила в белых брюках и малиновом пиджаке тащил гранатомет. Двое крепышей — то ли близнецы, то ли просто одинаково одеты, отсюда не разглядеть, — обвешанные автоматами и пулеметными лентами, спотыкались на каждом шагу. И немудрено. Оба были в широких цыганских юбках и широкополых шляпах с цветами. Замыкал шествие очень крупный мужчина в ползунках. Оружия при нем не было, только погремушки в руках. Производя сильный шум, странная компания перешла Железку и начала спускаться в том же месте, куда уползли быстряки. Шли они уверенно и очень целеустремленно.
Пора, решил Вомбат и осторожно перебежал на другую сторону, забирая вправо. Вот теперь главное — не суетиться. Если быстряки ползут по следу моих мужиков и их же выслеживает веселая компания с пулеметами и погремушками, значит, нам всем по пути. Пока пойду замыкающим.
Он не торопясь прошел канаву, выглянул наружу и в первый момент даже растерялся. Казалось, только что между голых веток мелькали пестрые одежды и слышался треск и бормотание. Черт возьми, теперь впереди в полной тишине шел тот самый, маленький, в шапочке. Один. И больше никого. Вомбат сдуру чуть не выскочил из канавы, но тут же присел. Чувствуя под рукой холодный ствол карабина, он закрыл глаза и молил всех местных ангелов и пришлых чертей о помощи. Это ж надо — так проколоться! Купился на дешевый спектакль, как мальчишка на Деда Мороза! Дурак, дурак, трижды дурак! Не узнать банду Длинного Мохаммеда! Ну, ладно, смутили тебя эти выкрутасы с погремушками, но халат! Халат ты должен был узнать! Любое мало-мальски разумное существо при виде этого халата должно сваливать не раздумывая. Потому что Длинный Мохаммед — самая жестокая и кровожадная тварь во всей обозримой части Вселенной. Ужасы, которые рассказывают про него, практически всегда оказываются правдой. До сих пор не известно, человек ли он. А вот то, что сопровождающие его лица — настоящие мимикроты, факт достоверный. Как он с ними управляется — загадка, но служат они Мохаммеду верой и правдой, мгновенно маскируясь под что угодно и убивая всех подряд. Вомбату стало тошно при мысли, что кто-то из этих хамелеонов уже засек его и теперь неслышно подбирается к канаве.
Сердце глухо стучало в груди, мешая прислушиваться. Минута. Вторая. Проползла третья. Нет, пронесло. Мимикроты — существа коварные, но долго выслеживать добычу они не умеют. К тому же обоняние у них нулевое. В отличие от Мохаммеда. Чем дольше Вомбат размышлял, тем отчетливей понимал: нужно идти за бандой. Чертовски сложно, но только за ними. Он осторожно опустил на дно канавы бесполезный уже мешок с противогазами, поставил новый магазин, проверил запасы патронов.
Вот сейчас он даже радовался, что идет один, без Команды. Будь рядом, например, Стармех — моментально заварилась бы поганейшая каша. Это ведь даже не группсы, когда можно одним суровым рыком охладить его воинственный порыв. Да, да, угадали: мелькал уже в нашей жизни этот веселенький халатик. Драчка тогда вышла нехилая… Так, раз уж к слову пришлось: два ма-а-аленьких штришка — подробности. Двоечник тогда еле дополз до Квадрата, сжимая завернутые в тряпочку собственные уши, а у Вомбата от напряжения полопались сосуды в глазах. Молодые были, самоуверенные, привыкшие к моментальным и красивым победам. Пиф-паф, трупы с дороги, покурили, пошли дальше. Ну и получили однажды. Вот с тех пор при виде маленького мужичка в шапочке с дружной компанией мимикротов одновременно происходят два события: у Димы тотчас съезжает крыша (и тут уж главная задача — держать, не пускать), а у Вомбата, наоборот, мыслительный процесс резко активизируется. В том смысле — как бы остаться незамеченным. И пусть какая-нибудь отмороженная сволочь, промышляющая грабежами в Таборе, посмеет назвать его трусом. Просто не доросли мы пока до настоящей встречи с Мохаммедом, не готовы, черт побери.
Через два часа изматывающей слежки за Мохаммедом Вомбат чуть не ткнулся носом в быстряка. Вернее, в то, что от него осталось. Кислотой жахнули, не иначе: обугленные клочья еще слабо шевелились, словно пытаясь соединиться. Вонь стояла несусветная. От второго приятеля вообще ничего не осталось. Далеко впереди мелькала вязаная шапочка. Иногда рядом возникали размытые фигуры, но тут же исчезали, слившись с окружающим фоном. Один из мимикротов то ли от скуки, то ли ради тренировки обернулся деревом и минут десять шел за Мохаммедом, покачивая ветками.
Небо начинало сереть. Вомбат не знал, может ли банда двигаться в темноте, и в данный момент этот вопрос заботил его больше всего. Кроме того, лес кончался. Дальше лежало огромное ровное поле, за ним громоздились башни ТЭЦ. Ветер донес слабый запах дыма, и почти одновременно Вомбат увидел далеко впереди огонек костра. Сердце радостно екнуло: свои.
Мохаммед, не таясь, стоял на краю поля, но идти вперед, похоже, не собирался. Подкрасться бы сейчас и положить всех гадов одной очередью… Хорошая идея. Но глупая беспредельно. Положить-то положишь, да вот вначале подкрадись. Вместо этого Вомбат начал осторожно обходить банду слева. Он, конечно, не мимикрот, но во-он по той канавке, да в наступающих сумерках, вполне может подобраться к своей Команде.
Ох, ну и рожи были у мужиков, когда он появился перед ними! На него налипло не меньше тонны грязи, выражался он короткими междометиями, но… Не надо слез, Командира встречают крепким мужским рукопожатием и сдержанной улыбкой. Саня, кажется, всхлипнул у Вомбата на плече.
Вначале никто ничего не говорил, просто сидели и курили. Зрелище было самое плачевное. Почерневший, осунувшийся Леня, морщась, с трудом удерживал сигарету в забинтованных руках. Стармех зло щурился на огонь. У Азмуна из-под дурацкой шапки выбивались слипшиеся от крови пряди волос. На плащ-палатке без движения лежал Зеленый. Он, похоже, был без сознания и даже не понял, что пришел Командир. Один Двоечник, дурацки улыбаясь, поминутно вскакивал и ходил вокруг костра.
— Влипли по-глупому, — сквозь зубы начал Дима, — сами виноваты. Я говорил, в Гаражах нельзя расслабляться. Прошелся раза два вокруг, тихо все, сел покурить. Цукоша Леньку перевязывал. Чаю решили сделать. А Зеленый, ты же знаешь, кружку в лапы — и пошел рассусоливать: да где он был, да с кем он пил… Мы уши и развесили, оружие побросали… Я еще услышал: псы завыли, — Стармех хлопнул рукой по коленке, — даже на это внимания не обратил. Ну, тут они и ломанулись. Сперва дымовуху закинули, а как мы выскакивать начали — тут нам встречу организовали. Всем досталось. Азмун пытался отстреливаться, да куда там… Как котят почикали. Напоследок гранатой… Этот, — кивок в сторону Зеленого, — вещи какие-то забыл, вернулся, так его об стенку приложило. И у Азмуна в башке дыра с кулак. Крови литров сто вытекло.
— Это я догадался, — ласково перебил Вомбат, — сам по вашему следу за быстряками шел.
Дима быстро взглянул на Командира и замолчал.
— Молодцы. Скромняги. Какие-то плохие дядьки их почикали, а они геройски отстреливались. И товарища раненого не бросили. Сейчас буду выдавать награды командования. Только предварительно один вопрос. Один кро-о-охотный вопросик: а чего ж эти коварные враги вас совсем не покрошили там, в Гаражах? Когда вы, как говорите, по одному выскакивали? А? — Вомбат говорил тоном «хорошего» следователя, который вот-вот расколет преступника. — И еще одно, уже совсем не интересное уточнение: а куда это вы направляетесь после вышеупомянутого инцидента? А? Молчите?
Наивный Двоечник похлопал глазами и простодушно ответил:
— Как куда? Квадрат искать. У нас же раненых столько.
— Молодец, Петя Форточкин. — Саня тут только сообразил, что Вомбат издевается, потому что Форточкиным Командир обзывался в минуты крайнего раздражения. — Разумное решение. Найдем Квадрат, отдохнем, восстановим силы. Может, даже коньячку закажем. Поэтому вы шлепаете, не глядя по сторонам, прямо на ТЭЦ и разводите костер в чистом поле. Чтобы Длинному Мохаммеду было вас лучше видно. Сейчас дождемся темноты и спокойно ляжем спать. И уже, видимо, навсегда.
Вся его ирония и злость внезапно иссякли. Вомбат сел и грустно оглядел ребят. Крепко им досталось. При упоминании Длинного Мохаммеда только у Димы в глазах мелькнула злость. Остальные смотрели с отчаянием. Неожиданно твердо подал голос Саня:
— Это я сказал, чтобы идти к ТЭЦ.
Вомбат резко повернулся к Двоечнику:
— Почему?
— Потому что эти… ну, которые на нас напали… они очень странные… то есть… я почувствовал, что им нельзя сюда идти. А мы, если быстро проскочим, потом в Квадрате все снимем…
Командир закрыл лицо руками. Я идиот. Спасибо, Двоечник, барометр ты наш любимый. Вот теперь все встало на свои места.
Земля, как известно, слухами полнится. Скорей всего до Длинного Мохаммеда дошло, что есть некая Команда. Неуловимая и неуязвимая. Пять человек участвуют почти во всех передрягах, а все живы и здоровы. Почему? Значит, секрет какой-то знают. Выходит, эта изворотливая тварь со своими хамелеонами выследила мужиков в Гаражах, подранила их, а теперь идет по следу. И мы сами приведем их в наш Квадрат. У Вомбата аж челюсти свело, когда он представил Длинного Мохаммеда и мимикротов в Квадрате. Чего эти гады там могут наворотить. И припомнилось…
Черт знает сколько времени назад Команды как таковой еще не было в помине, просто шлялась веселая компания, человек пятнадцать. Флибустьеры этакие, авантюристы. С кем-то дрались, кого-то защищали. И веселей тогда было, страшней — до всего сами доходили, методом тыка. С Димой, кстати, тогда и познакомились, он еще Стармехом не был. А потом вдруг полоса темная пошла. Двоих ребят группсы задрали. Потом Женька-гармонист в Усть-Вьюрте сгинул. Два дня искали — только губную гармошку нашли. Братья Фуксы глупо погибли: пошли за картошкой на Старые Поля, их там саунд-волной и накрыло. В это время Саня и объявился. И даже не объявился, а приблудился. Хлипкий, нервный, ни фига делать не умеет… Все удивлялись: как такой придурок еще жив? Двоечник, он Двоечник и есть. В очках: у него тогда зрение было минус тридцать, наверное. (Вомбат замечал, что, когда Саня очень переживает, он и теперь иногда щурится.) А уж как он всех веселил рассказами о своей жизни! Будто и папа у него — Второй Диктатор, и мама жива, Господи, и за девушкой он ухаживал. Умора! А тут как раз мужики разнюхали, что в Город цистерну с винищем гонят. Да, было такое, сейчас и не верится. Ну мы и пошли. Охрану петардами разогнали — людей ведь раньше не очень-то убивали — и тут же, на рельсах, пикник устроили. И пили, и брызгались, и купались. А вино, между прочим, отличное было, типа массандровского портвейна. Перепились! Тогда Саня Вомбата и решил в свою тайну посвятить. В тот момент его рассказ о каком-то мифическом Квадрате сошел за пьяные выдумки. Вомбат и думать о нем забыл. А открылось все уже потом, много позже, когда компания распалась, и они с Димой решили на север идти. Двоечник им на хрен был нужен. Но парнишка раскис, разнюнился, на коленях умолял взять с собой. Ну а что? Не бросать же, сразу ведь пропадет. Договорились, что доведем его до Матоксы, а там в Табор сдадим. Пошли. На второй день у Сани очередной припадок случился. Пока его выхаживали, чуть саунд не пропустили. Еле успели куда-то свалиться. Вомбата контузило, а Дима ногу сломал. Лежим, помню, в овраге: голова раскалывается, ни черта не слышу. Рядом Стармех корчится, кость из штанины торчит. И Саня белый, еле дышит. Вдруг его как будто осенило что-то… Встал и пошел. Вернулся через час — не узнать парня. Молча взвалил на спину Диму и поволок куда-то. Вот так мы в первый раз нашли Квадрат.
Когда я увидел сраставшуюся на глазах кость, а через пять минут гладкую, нетронутую кожу, решил, что брежу. Ну и у меня самого голова стала ясная, вернулся слух. А Саня сидел на земле и плакал от счастья. Кстати, очки он выбросил не в первый раз. Просто не догадался тогда для себя что-нибудь попросить.
А как вы думали? Пруха у нас такая? Ну-ну. А почему ни на ком из Команды ни одного шрама нет? А почему у Стармеха сигарета полчаса курится? И где мы оружие берем? И еду? Лучше спросить, почему нас в Команде всего пятеро. Казалось бы: «Счастье! Для всех! Даром! И пусть никто не уйдет обиженным!» А потому что. Не знаем. То есть знаем. Пробовали. Приводили. А потом поняли, что Квадрат — это не бесплатная больница для сифилитиков и не богадельня. Кому надо — сам найдет. Да и нарывались пару раз. Вот и завязали с чужими. После того как один маньяк там ПРЕВРАЩАТЬСЯ начал, ходим только сами.
…Резко запахло паленым, и Вомбат, очнувшись, увидел, что у задремавшего Пургена занялись бинты на руках. Метнулся к нему, отпихнул от костра, сбил пламя. Леня жалобно скулил, лежа на боку.
— Что будем делать? — Стармех, кажется, и не заметил, что произошло.
— Спать. — Командир сжато рассказал о своей догадке. — Пока они не сунутся. Мы им живые нужны.
— Ну а завтра?
— Завтра… Вариантов два. Первый: идти через ТЭЦ и попытаться запутать следы.
— Каким образом?
— Саня утверждает, что мимикроты на ТЭЦ не сунутся. — Двоечник с готовностью закивал головой. — Вот и мы — войдем, а выйдем там, где нас не ждут.
— А сколько их? — это уже Азмун включился в разговор. Говорит еле-еле, голова трясется.
— Пятеро с Длинным Мохаммедом.
— Ну так они расставят по одному на каждой стороне, поди выскочи.
— Тогда второй вариант. — Вомбат обвел ребят глазами. — Пусть следят. Находим Квадрат, восстанавливаемся и на равных деремся.
— «Мы принимаем бой! — кричали они, а громче всех — лягушонок», — прогнусавил внезапно Пурген.
Вомбат недоуменно посмотрел на него:
— Ты чего?
— Ничего. Маугли вспомнил.
Вомбат улыбнулся. Захотелось сказать Лене что-нибудь теплое, но в этот момент резко вскочил Стармех:
— Тихо! Идет кто-то.
Все, кто мог, вскочили и уставились в темноту. Точно: к чавкающим по грязи шагам примешивались какие-то жалобные всхлипы.
— Спокойно, — вполголоса предупредил Командир, снимая карабин с предохранителя.
— Это я! Не стреляйте! Это я!
Из темноты появились оранжевые косички — к костру шел Штрипок. Его била крупная дрожь, комбинезон был заляпан кровью и грязью. Он даже не сел, а просто подломил ноги. Дима недоверчиво глянул на позднего гостя, но ничего не сказал. Достал фляжку, протянул Штрипку. Нет, похоже, наш бродячий поэт был способен только сидеть. Он не обращал ни на кого внимания, а на Вомбата поднял глаза лишь после сильного тычка.
— Ты откуда, приятель? Что случилось?
Глаза у Штрипка были белые и безумные. Пришлось насильно влить ему в рот глоток крепкого, после чего рыжий упал и отрубился. Это ничего. Это у нас бывает. Приходит человек полуживой, а где был, что делал, и объяснить не может. Вомбат вспомнил, что у старичка-лесовичка не было с собой никакого оружия. Эх, не дошел ты, милок, до своей полянки. А потому что не фиг было за мной тащиться. Он посмотрел на Штрипка. Могли и группсы напасть. Хотя нет, от группсов голыми руками не отобьешься. Командир накрыл беднягу своей плащ-палаткой и сел у огня. Цукоша возился с Зеленым, сокрушенно качая головой. Проворчал что-то, улегся рядом с Леней. Саня дремал, свернувшись калачиком. Стармех в сотый раз обшаривал куртку в поисках сигарет.
Уже под утро — ночь прошла спокойно, но Командир так и не сомкнул глаз — к нему подполз сонный Двоечник:
— Слушай, Вомбат, я, кажется, придумал, как их обмануть.
Да нет же, ни в какой «Лионский кредит» Игорь, конечно, не поехал и никаких денег в благодатный Нассау не перевел. Во-первых, все равно не успел бы. Эти шикарные банки рано закрываются. А во-вторых, после разговора с родственником Оксаны Сергеевны ни о каких Багамах думать уже не хотелось. Обыкновенный мужик, с виду не хам, но наверняка из той породы «нормальных парней», которые еще в школе вначале просили у Игоря списать контрольную, а потом без зазрения совести могли дать в лоб. Игорь и сам был вполне компанейским и спортивным мальчишкой, секции какие-то посещал, но… Эта вечная пропасть между двумя мирами: «Да ты не выпендривайся, ты рукой покажи!» А что? И показывал. И маскировался под «своего», хотя от однообразных матюгов постоянно подташнивало. Однажды в стройотряде не выдержал и попытался объяснить своему однокурснику, что мат бывает, как известно, «эмоциональным» и «функциональным». Тот долго и внимательно слушал, ни черта не понял, но деньги стал одалживать чаще.
Этот Саша, внук Оксаны Сергеевны, ведь явно ругаться шел. Оно и понятно: когда у тебя из-под носа квартиру уводят, надо действовать. Но не решился. И деньги взял. Неловко как-то получилось. Игорь как раз из «Фуксии и Селедочки» вернулся. В кармане две бумажки по сто и лежали. Поддался минутному порыву. А может, больше надо было дать? Но как? «Ты подожди, кореш, у меня там в сейфе — десять тонн баксов, я щас сгоняю, добавлю бабке на похороны»? Нет, дал бы больше — подумали б, что откупиться пытаюсь.
Игорь сидел рядом с креслом и наблюдал, как медленно розовеет лицо Виталия. Два года назад, когда их отношения еще находились на стадии «доктор — пациент», Виталий подробно рассказывал о том, что видел ТАМ, под аппаратом. Игорь даже пытался записывать, но — увы! — рука, набитая писанием научных статей, с трудом справлялась с яркими картинами похождений в жутковатом алогичном мире. «Это достойно кисти Стругацких!» — как-то пошутил Игорь. Пациент мрачно поглядел на него и с тех пор стал замыкаться в себе. Позже, когда появилась «Фуксия и Селедочка», Виталий сделался шефом, разговоры после сеансов и вовсе прекратились.
Игорь подумал, что среди уже многочисленных его клиентов найдется не так уж много людей, чьи похождения в ТОМ мире ему действительно интересны. Иногда он напоминал себе уставшую, задолбанную Золотую рыбку: «Надоело, мужики, все просят одно и то же: терема, дворянство… Тоска!» Даже милейшая Оксана Сергеевна — интеллигентнейший и умнейший человек — вся была как на ладони. Поэтому вчера Игорь удивился сам себе, насколько разыгралось его любопытство. Он видел женщину Виталия второй раз. Сомнений не могло быть, именно она, испуганная и измученная, в сопровождении двух дуболомов привезла тогда Виталия в Центр. Отсюда и настороженность ее, и недоверие. Какими глазами она смотрела на Игоря! Что ж Виталий ей ничего не объяснил? Впрочем, этот человек редко пускается в объяснения. Скорей отшутился. Интересно, как же он работает? Игорь заметил, что даже у него самого, кандидата биологических наук и далеко не последнего человека в Нейроцентре, мозги начинают скрипеть с удвоенной силой в присутствии шефа «Фуксии и Селедочки». Есть в этом мужике сила. Вот и женщина у него… Другой бы всю жизнь мучился, как такую удержать, а у Виталия, наверное, и мыслей-то таких не возникает. Ужасно все-таки интересно, ЧТО она видела? Потому что лицо у Светланы после сеанса было (простите за сравнение), как у Марии Магдалины, когда она уже все поняла и решила с Иисусом идти.
Виталий в кресле открыл глаза. Никакого выражения в них еще не было. Но уже через минуту он с силой провел рукой по лицу и встал. Как всегда, пружинисто и резко.
— Отлично, шеф. Спасибо. Буду собираться.
Игорь укладывал деньги в сейф, когда его внимание привлекли странные звуки, доносившиеся из коридора. Виталий уже уехал, Игорь сам слышал, как отъезжала его машина. Да и вообще в «Фуксии» в такое раннее время никого быть не могло.
Запыхавшаяся Юля, медсестра из отделения, буквально упала Игорю на руки:
— Игорь Валерьевич! Скорее! Там такое! Ужас!
Девушку колотило. Она села прямо на пол и разрыдалась.
— Ну-ка, вставай. — Больше всего Игорь ненавидел любую панику. — Пошли!
«Пошли» — это сильно сказано. Юлю пришлось тащить за собой, раза два она безуспешно пыталась потерять сознание. Тем не менее он предварительно проверил, все ли важные двери заперты в Оздоровительном центре.
Ольга Геннадьевна, старшая сестра, сидела в коридоре, положив руки на телефон. Лицо ее было в красных пятнах. Где-то шумели и бегали, послышался звон разбитого стекла.
— Здравствуйте, Игорь Валерьевич, — хрипло сказала она, вставая. — У нас ЧП.
Больной Сапкин Степан Ильич лежал у окна, скорчившись и подобрав под себя колени.
— Сердце? — быстро спросил Игорь, вспомнив недавние жалобы пациента.
Сзади кто-то всхлипнул. Ольга Геннадьевна молча покачала головой. Потом сглотнула и нерешительно сказала:
— Мы решили не трогать его до прихода милиции…
Черт возьми, при чем тут милиция? Игорь решительно подошел к лежащему Сапкину и перевернул его на спину. Да-а-а. Широко раскрытые мертвые глаза уставились в потолок с почерневшего лица. Пижама разодрана в клочья, грудь — как будто десяток бешеных кошек исцарапали. На шее синяки.
— Кто?
Ответом были рыдания Юли:
— Я… Я ничего не слышала… Никто не заходил… Я градусник принесла… — И далее совсем неразборчиво.
Так. Это уже даже не просто понедельник, это кое-что похуже. Все, что смог, Игорь попытался узнать до приезда милиции. Этого «всего» было крайне мало. Юля сквозь продолжающуюся истерику утверждала, что ничего не слышала. Странно, почему дежурная медсестра не среагировала на шум в палате? Все-таки в клинику Нейроцентра подбирают людей бдительных, которые если и прикорнут на посту ночью, то спят крайне чутко. Даже если бы Сапкин просто упал с кровати, это бы услышали.
— Посетители у него вчера были? — Игорь быстро задавал вопросы и внимательно осматривал труп. Какая бы ни была у нас умная милиция, своего пациента он знал, во всяком случае, лучше.
— Нет, никого. Я уже проверила журнал посещений.
— Как провел вчерашний день? Куда-нибудь выходил? С кем разговаривал? Может, ссорился? — Не изображай из себя детектива, с кем мог поссориться Сапкин в отделении, где половина народа лежит без сознания, а остальные еле шевелятся? Ходячие — только Степан Ильич и девочка Любочка из третьей палаты. Эту маленькую рыжую хохотушку должны были выписать через неделю.
— Да что вы, Игорь Валерьевич! С кем тут ссориться? У нас все спокойно было… А…. потом… Я градусник принесла…
— Черт возьми, толпа врачей, приведите наконец девицу в чувство! — гаркнул Игорь, потому что Юля отчаянно действовала ему на нервы.
Приехавшая милиция быстренько выставила из палаты всех любопытных. Невзрачного вида лейтенант отвел в сторону Ольгу Геннадьевну и тихо задавал ей вопросы, по-птичьи нагибая голову и черкая что-то в блокноте. Второй, тоже лейтенант, но посолидней, профессиональным взглядом угадав в Игоре начальника, подошел и представился:
— Дрягин.
— Поплавский. Завотделением. — Кажется, в таких случаях руки не подают? — Мы почти ничего не трогали, я только перевернул его на спину, это мой пациент, понимаете? Я думал, сердечный приступ… — Дрягин покивал головой, как будто не слушая. — Если нужна наша помощь, то есть я подумал, я врач…
— Ну, ваша помощь ему уже ни к чему. Его задушили. Около двух часов назад. Где мы сможем поговорить?
Игорь сидел в ординаторской, механически отвечая на пустые вопросы милиционера. Больше всего его раздражало то, что после каждого ответа Дрягин кивал. Минут через десять в комнату вошел человек в халате («Эксперт», — догадался Игорь) и положил перед Дрягиным небольшой полиэтиленовый пакет.
— Вот, Валера, это у него в кулаке было зажато. По-видимому, вырваны во время борьбы.
У Игоря потемнело в глазах.
В пакете лежал клок рыжих волос.
Воображение рисовало картины одна другой страшнее: Сапкин катается по полу с семилетней Любочкой из третьей палаты, девочка душит его… Издалека до него донесся голос эксперта:
— Очень необычный портрет получается. Судя по расположению синяков на шее трупа, это мужчина с очень маленькими руками, просто крошечными…
Кажется, Игорь начал подниматься со стула, когда Дрягин переспросил:
— Почему ты решил, что это был мужчина?
— Валера, посмотри внимательно: ежу ясно, что это волосы из бороды. — И добавил свысока: — Как тебе известно, за исключением совсем уж патологических случаев, борода — это привилегия мужчины.
— А если он был не один?
— Вот это уж твоя забота: решать, сколько их было. А вообще-то человека не так-то просто задушить голыми руками. Сила большая нужна. — Эксперт снова пожал плечами и вышел.
Игорь машинально отметил, что каждый из этих представителей правоохранительных органов имеет свою дурную привычку, вроде мусорного словечка. Дрягин, например, все время кивает. А вот эксперт пожимает плечами. Тут же возник профессиональный интерес, но сразу угас. Не до науки сейчас. Ни о каких своих ужасных подозрениях Игорь, конечно, лейтенанту не сказал. Правильно, ребята, это ваша забота.
Только к двум часам дня увезли тело Сапкина, да и менты убрались. Надо отдать им должное: работали тщательно. Облазили и обнюхали отделение, заглянули на соседние этажи. Короче, капитально поставили на уши всю клинику Нейроцентра. Но, конечно же, не нашли ни малейших следов рыжебородого мужчины с маленькими руками.
В лаборатории все сочувственно поглядывали на Игоря, но заговорить не решались. Людочка ходила на цыпочках, делала большие глаза, но заметно сожалела и удивлялась, как такое событие могло ее миновать. Она заботливо налила Игорю чаю, вышла из комнаты, и он услышал ее громкий шепот в коридоре:
— А я вам точно говорю: это мафиозные разборки!
Игорь горько усмехнулся, но тут же поймал себя на жутковатой мысли. Ровно неделю назад Людочка за чаем, вот в этой самой комнате, рассказывала о мертвой старушке на скамейке. Бедная Оксана Сергеевна! Он ведь так и не узнал, отчего она умерла. Этот ее внучек — молодчина, деньги взял, но о похоронах так и не сообщил. Мда-а, многовато трупов за неделю. И самое неприятное, что оба как-то связаны с Игорем Валерьевичем Поплавским. Ладно, старик, брось, мало ли в жизни совпадений. Представь на минутку, что за прошедшие сутки на земле наверняка умерло от разных причин несколько человек, родившихся с тобой в один день и час. Ну и что с того? Статистика, не больше. Ах, елки-палки, совсем забыл! Что-то именно по поводу статистики пытался втолковать ему еще в пятницу Александр Иосифович Тапкин! Просил зайти, кажется. Но в «Фуксии и Селедочке» по пятницам расширенный прием, Игорь уже в три часа сделал всем ручкой и ускакал в «оздоровиловку». Неудобно получилось, коллега, очень неудобно. Неприятно, знаете ли, когда наши ученые мужи, позабыв долг перед наукой и родиной, растрачивают свои (уникальные, заметьте!) способности на потребу (простите за выражение) жиреющим нуворишам.
Все, все, хватит киснуть, работа не ждет, наука стоит, деньги уплывают. Игорь надел на лицо строго-сосредоточенное выражение и вышел в коридор. Мимо пробежала Кружанская, прижимая к груди колбу с какой-то мутной дрянью. Новая лаборантка Маша испуганно пискнула неразборчивое приветствие. Около старой центрифуги, окутанный дымом, стоял Дуняев с вечной «беломориной». Вот тоже работничек. В лабораторию приходит, кажется, лишь для того, чтобы покурить. Подрабатывает где-то грузчиком. Примерно раз в месяц выдает идею, от которой потом «тащится» половина института. Очень интересный человек.
— Входите, Игорь, входите, — обрадовался Тапкин. Улыбнулся, но мигом согнал улыбку. Действительно, Александр Иосифович, бестактно улыбаться человеку, у которого буквально только что в отделении задушили больного. — Присаживайтесь. Ох, минутку, я бумаги уберу. — И зашуршал, зашуршал, несколько папок уронил на пол, нагнулся — выскочила из кармана ручка, опять наклонился — задел шнур от настольной ламы… Короче — эквилибрист с канцпринадлежностями. Игорь терпеливо подождал окончание номера.
— Я слушаю вас, Александр Иосифович.
— Да. Вот, Игорь Валерьевич. Опять нас горздрав трясет.
— Он еще жив?
— Ну, не он сам, а то, во что он переродился. Бог с ним, но они просят статистическую сводку по нашим больным. Вы сколько уже с аппаратом своим практикуете? Три года? Вот за этот период.
— Что это еще за сводка?
— О, там целая простыня! Все по графам: от момента заболевания до выписки, и все данные диспансеризации. Вот посмотрите.
Да-да, все правильно. Надо же и чиновникам от здравоохранения зарплату отрабатывать. Ну, щелкоперы, накорябали: где родился, с кем женился, размера обуви только не хватает! Игорь раздраженно сложил лист пополам.
— И когда этот шедевр нужно представить пред светлые очи горздрава, да хранит его Аллах во веки веков?
— Игорь, не волнуйтесь, это не к спеху, ну, может, к первому ноября.
— Да я не волнуюсь, Александр Иосифович, просто мне интересно, кто будет лечить моих нынешних больных, пока я буду рыться в архиве и названивать по поликлиникам?
Тапкин покашлял, умоляюще посмотрел на Игоря и вяло предложил:
— Попросите Машу…
— Эту новенькую? Эту мышку — хвостик бантиком? Да она двух слов связать не может! Ее на телефон посади, — Игорь смешно вытянул губы трубочкой и округлил глаза, — она «пи-пи-пи» да «сю-сю-сю» только и выговорит!
Александр Иосифович неожиданно громко фыркнул и уронил со стола целый ворох бумаг.
— Ну, смотрите сами, — глухо произнес он из-под стола, продолжая смеяться.
На том и расстались. Дорогой мой Александр Иосифович, ископаемый вы мой динозавр! Смотрю на вас и не устаю удивляться: живет такой человечек, лабораторией заведует, бутерброды каждый день на работу носит для сотрудничков своих — оглоедов. Брючки на нем отпаренные — самая последняя лаборантка на них как на птеродактиля смотрит. Талончики в троллейбусе, переполненном, всегда компостирует. Мента продажного по-прежнему «товарищем милиционером» величает. Доченька у него на скрипочке играет лучше всех в классе, но на конкурсах последние места занимает, потому что учительнице мало только коробочки конфет на Восьмое марта… И мужик ведь не глупый, честный соавтор половины статей Игоря. А до сих пор уверен, что основной метод у Игоря в отделении — это лечебный сон.
Маша стояла перед Игорем, как принцесса, отданная на съедение дракону. Она не знала, куда девать глаза, поэтому смотрела куда-то в область галстука.
— Маша, — втолковывал ей Игорь, стараясь говорить четко и кратко, — вот бумага. Это таблица. Видите названия граф? Вы идете в наш архив. Смотрите истории болезни за последние три года. Причем отбираете только наше, третье отделение. Из них находите те, на лицевой стороне которых наклеен красный треугольник. Понимаете, красный треугольник. И аккуратно переписываете все нужные сведения в таблицу. Потом выясняете, в какой поликлинике пациент стоит на учете, и звоните туда… — Ни малейшей работы мысли не отражалось на кукольном лице лаборантки. Игорь с тоской подумал, что взваливает на ее хрупкие плечи непосильную ношу. — Вам понятно задание, коллега? — саркастически закончил он свои объяснения. И, приняв конвульсивное подергивание головы за согласный кивок, вручил Маше листы.
Все. Нужно сваливать домой и выпить водки. Утреннее происшествие все-таки сильно выбило Игоря из колеи. Гнусная история. Это даже не Агата Кристи, это скорей Стивен Кинг… Надевая пальто, Игорь рассеянно подумал, что случай с Сапкиным может подпортить таблицу статистики горздрава. Жаль мужика, совсем уж на поправку шел.
Прекрасная, изумительная погода стояла в Петербурге уже неделю. Город, ошарашенный неожиданным подарком природы, посыпал себя маскарадно-желтыми листьями и с затаенной смесью удивления и злорадства прислушивался к прогнозам погоды. Уже который день синоптики обещали Питеру температуру на несколько градусов выше, чем во всех бывших братских, а ныне суверенных столицах, и каждый раз — о, чудо! — оказывались правы. И что приятно: все больше и больше петербуржцев наблюдало великолепие осени из окон наземного городского транспорта, пренебрегая услугами самого глубокого и чистого метрополитена в мире. Даже консервативные пенсионеры — владельцы кондовых «412-х» «Москвичей» и первых моделей «ВАЗов», прозванных в народе «копейками», не спешили ставить своих заслуженных «коней» на зимние стоянки. Наскребая гроши на дорогой бензин, они упорно ездили по улицам, путаясь под колесами иномарок. Нехорошие слухи о безобразиях в метро ползли по городу.
Пронырливые журналисты, уже вошедшие во вкус «чернухи» и сплетен, пока еще не потревожили читателей ни одной версией происходящего под землей.
Ровно в 20.20 тринадцатого октября к станции метро «Политехническая» подъехала первая машина «Скорой помощи». Через семь минут их уже было четыре. Через четверть часа — десять. «Началось», — подумали сорок два процента зевак, хотя ни один человек членораздельно не смог бы объяснить, что именно началось. Тридцать один процент сошелся на том, что террористы взорвали бомбу. «Учения», — решили еще девятнадцать процентов. Все? Ах да, из оставшихся два процента составляли грудные дети, два — успели сесть в трамвай, два были продавцами ларьков и не пожелали покинуть рабочие места, и еще два были настолько пьяны, что ничего не поняли.
В 22.20 прибыла милиция и ОМОН. Общественное мнение стало перевешивать в сторону террористического акта. Станцию закрыли. Трудно было понять, что там происходит внутри, но то, что ни одна машина «Скорой» не уехала пустая, видели все.
Сомнений быть не могло. Саша узнал машину — необычную и шикарную, которую уже видел около Нейроцентра. Кстати, и сейчас за ней деликатно следовал серый «Опель». Машины остановились перед светофором. Красный горел и горел, пока Саша не поравнялся с «Ягуаром». В этот момент женщина на заднем сиденье наклонилась и что-то сказала своему спутнику. Тот кивнул. Женщина улыбнулась (все уже поняли — это Светлана) и, повернув голову, посмотрела в Сашину сторону. Их взгляды встретились. Ровно на то бесконечное мгновение, чтобы увидеть, узнать, понять… Зеленый. Бесшумный рывок сверкающей машины. Саша остался один посреди улицы с ощущением человека, прыгнувшего с десятиметровой вышки. Он ничего не слышал и перестал дышать. Он влюбился. Насмерть. Настолько насмерть, что готов был вот прямо сейчас догнать этот «Ягуар», вырвать дверцу, голыми руками разметать крепких ребят, схватить ее и унести.
Минут через десять Саша совершенно пришел в себя и посвятил остаток пути размышлениям на глобальную тему: куда нести?
Саша сидел в баре с Валерой Дрягиным и понимал, что напился «в сосиску». На какой стадии алкогольного опьянения находились лейтенант и их третий спутник, было уже не определить.
А получилось все, как всегда, совершенно случайно. Саша зашел в отделение — посоветоваться с Дрягиным. У того в кабинете сидел мрачный мужик в штатском, который безостановочно курил «Беломор» и каждые пять минут порывался сбегать за бутылкой. Выглядел он подозрительно и вел себя нагловато. Саше пришла уже в голову мысль о связях милиции и преступного мира, но штатский оказался старым другом Валеры и тоже лейтенантом, но из другого отделения. Уходить, не посоветовавшись, не хотелось, а поговорить с Дрягиным, который все время куда-то названивал и выскакивал из кабинета, никак не удавалось. Наконец Валера дал добро на приобретение бутылки и по-свойски хлопнул Сашу по плечу.
— Все нормально, старик, пошли с нами.
Как водится, после первой «Столичной», выпитой в скверике под «Сникерс» и осуждающие взгляды старушек, напряжение исчезло. И в бар Саша, Валера и Михаил (так звали второго лейтенанта) вошли уже приятелями. Тут Саша немного заскучал, потому что старые друзья извлекли на свет старые темы и принялись горячо обсуждать Мишину бывшую жену. Можно, конечно, было и поучаствовать в разговоре, тем более господин Самойлов и сам имел некоторый опыт семейной жизни. Но очень скоро он понял, что все его проблемы ничто по сравнению с коллизиями милиционеров. Самым пикантным в их историях было то, что бывшая жена Миши когда-то состояла в браке с Валерой. Кто из приятелей был первым мужем роковой дамочки, установить из их беседы не удалось.
Дальше шел обычный мужской сценарий. Покинув бар, друзья провели небольшой рейд по окрестным ларькам и круглосуточным магазинам. Потом полчаса ловили машину и выясняли, к кому поедут продолжать и будут ли звонить Люсе и Дусе (а может, Кате и Тате? — Саша не уловил, потому что уже был в состоянии только кивать). Велико же было его удивление, когда он обнаружил себя стоящим в коридоре собственной общаги с чайником в руках. Ледяное умывание на кухне принесло громадное облегчение, и в комнату Саша вошел практически нормальным человеком.
— О, чаек! — обрадовался Валера. Он сидел на кровати и открывал пистолетом Макарова бутылку пива. Кстати, замечено, что наибольший энтузиазм у выпивающих людей вызывает не обнаруженная «заначка» и не принесенная «гонцами» «догонка», а именно чай.
Саша, чувствуя кристальную ясность в голове, попытался с порога поделиться с Дрягиным своими взглядами на жизнь вообще и на женщин в частности.
— Погоди, старик, не суетись. Сейчас попьем чаю, все и обсудим.
Но тут Миша, которого не брали ни «Распутин», ни «Асланов», ни даже «Ельцин», хлебнул индийского со сливовым вареньем и моментально захмелел. Он навалился грудью на стол и, переводя тяжелый взгляд с Валеры на Сашу и обратно, мрачно изрек:
— Все, мужики. Отъездился. — Выдержав хорошую паузу, он немного бессвязно, но горячо продолжил: — Вы, ребята, свои, с вами можно… поговорить. Валерку я знаю с пацанов. Хоть и дрались, бывало, но он — друг, я знаю. Ты — тоже… — Миша положил руку Саше на плечо, вложив в этот жест все свое расположение к нему. — Я в деревню, наверное, уеду. Подальше от этого бардака. А еще лучше — в Сибирь, в тайгу… Я не трус, вот Валерка скажет… Я ни в какую эту чертовщину не верю… Но что я должен думать, когда целый вагон, понимаешь, целый вагон крови, два трупа, пятнадцать человек изодраны в клочья… как будто стаю волков выпустили. И никто ничего не помнит… Половину народа в дурдом увезли…
— Гипноз, — уверенно сказал Валера.
— Да иди ты на… со своим гипнозом! Я сам видел их руки и ноги: там следы зубов собачьих остались! Даже если они все с ума посходили между «Академической» и «Политехом» и кусаться начали, что ж у них, зубы другие выросли?! Я специально проверил: ни одной собаки в вагоне не было! Даже самой маленькой шавки! — Миша махнул рукой, плеснул себе водки в стакан и выпил без тоста, не поморщившись. — Что, не веришь? Вон возьми протоколы, почитай! «Множественные укусы неизвестного животного».
— Гипноз, — повторил Валера, но уже не столь уверенно.
— Ну-ну. Что ж это за гипнотизер такой неслабый: вначале всех в метро задвинул, потом ментовку и «Скорую», потом больницу… Тогда мы все — того… — Миша неуклюже повертел пальцем у виска. — Мне тогда первому надо идти в психушку сдаваться.
Тут в протрезвевшей Сашиной голове всплыли какие-то смутные воспоминания, и он спросил:
— Слушай, а ты случайно не знаешь, неделю где-то назад на «Площади Мужества» вход и выход закрывали — это почему?
— Во! — почему-то обрадовался Миша. — Правильный вопрос! Был такой случай! У дежурной по станции крыша вдруг поехала. Спасительницей человечества себя вообразила. Минут десять просто проповедовала, говорят, кстати, очень горячо и грамотно, с примерами, а потом все: не могу, говорит, людей без покаяния своими руками в ад отправлять. И эскалаторы повырубила. Видение, видите ли, ее посетило. Гиена огненная.
— Геенна, — успел вставить Валера, но Миша уже ничего не слушал. Теперь он обращался к Саше, почувствовав в нем благодарного слушателя:
— Да, чтоб ты знал! Это закрытые данные! Ты в метро вообще — ездишь? Слышал, тетка-диктор противным таким, слащавым голосом все время говорит: «За последний месяц пять человек навернулись с эскалаторов! Короче, дорогие гости нашего города, держитесь крепче и не засовывайте руки куда не надо…» Помнишь?
Саша, конечно, не раз слышал подобные нравоучения, правда, не в таких выражениях, но смысл был передан верно.
— Так вот, ты пойди найди эту тетку и спроси ее тет-а-тет: а на самом деле, чего здесь у вас творится? Она не скажет! — Миша торжествующе откинулся на стуле и чуть не упал. — Я скажу! Хреновые у нас, мужики, дела в метро творятся! Народ на рельсы падает, телевизоры на станциях бьют… Причем только на нашей линии! Я проверял! Дальше «Площади Ленина» тишь да гладь, в смысле — как обычно, норма. А у нас… — Он придвинулся близко-близко к Саше (глаза у Миши были совершенно безумные) и, почти падая ему на грудь, страшным шепотом закончил: — Только не пойму, какой нужно быть сволочью, чтобы из того искусанного вагона умудриться шубу спереть? — после чего рухнул на пол и заснул.
Саша проснулся оттого, что жутко затекла рука. Попытался перевернуться на другой бок и обнаружил, что с ним на кровати спит Валера Дрягин. Не пытаясь вспоминать подробностей вчерашнего, Саша обнаружил в себе такую страшную тоску, что его прошиб холодный пот. Он осмотрелся. Около двери лежал старый матрас и зимнее пальто. Рядом на полу стоял будильник. Миши не было.
Дрягин проснулся бодрый и веселый. Он надел очки, тут же раскопал в пепельнице хабарик пожирнее, отхлебнул воды из чайника и закурил.
— Санек! — донеслось из коридора, и в комнату без стука зашел Трофимов с третьего этажа. — Одолжи утюг, мне сегодня в Управление ехать… Здорово! — кивнул он Валере. — Слушай, это правда, что тебя ночью с милицией домой привели?
— Совершенно верно, гражданин, она и сейчас здесь, — ответил Дрягин, доставая удостоверение.
Трофимов на мгновение растерялся, потом робко вякнул:
— Извините… — и выскочил, забыв про утюг.
— А где Мишка? — отсмеявшись, спросил Саша.
— Так ему же к девяти на дежурство. Не помнишь, как он тут будильник донимал? — Валера поднял из-под стола какую-то папку и вслух удивился: — Вот чудила! Документы забыл! Надо ему завезти. — С интересом полистал, не преминув пояснить: — Очень неэтично поступаю. — Ткнул пальцем. — Надо же, какие дурацкие фамилии бывают: Опь. Не Обь, «п» в середине. Представляешь, Саша, Опь Юлия Борисовна. С ума сойти. А вот у меня однажды потерпевший был по фамилии Ковбаса. Слышишь, Саш? Чего мрачный? Депресняк пришел? Ерунда, сейчас исправим. Поехали к Мишке, пивка купим, человеку отвезем, представляешь, как ему сейчас хреново? Поехали, потом приберешься…
Саша поражался бодрости Валеры. В метро, перекрикивая шум, Дрягин сообщил:
— Видел я твоего Поплавского. Скользкий, как мыло.
— Ты что, к нему ходил? — поразился Саша. — Зачем? — Он не то чтобы жалел о том, что втянул в дело о наследстве Дрягина. Просто после встречи с Игорем, а особенно после похорон бабушки, им овладело такое равнодушие и тоска, что единственным желанием было поскорее уйти в рейс, да на подольше. Кстати, и разговоры такие уже ходили, даже сроки называли — месяцев пять-шесть.
— Был я у него. Да не переживай, не по твоему делу. Человека у них в институте убили. Как раз в отделении твоего наследничка.
— Убили? Как? Кого?
— Отвечаю по порядку: убили. Задушили руками. Больного одного. — Валера задумчиво прищурился куда-то в сторону.
Саша обернулся и понял, кто отвлек внимание Дрягина. Напротив сидела симпатичная девушка и читала очень толстую книгу.
— Как ты думаешь, — серьезно спросил Валера, — это у нее Карл Маркс или «Справочник по внутренним болезням»?
— Да подожди ты! Расскажи поподробней!
— Ну что тебе рассказать! Кстати, Сань, а ты заметил, что люди стали по-другому реагировать на сообщения об убийствах? Никто не интересуется, КТО убил. Все спрашивают — КАК? — Поезд остановился на станции, и Валера, привлекая внимание девушки, повысил голос: — Обыватель требует жареных фактов!
Эффект был достигнут. Девушка подняла голову и серьезно посмотрела на него. Дрягин с обворожительной улыбкой подошел к ней и заглянул на обложку книги. Лицо его тут же разочарованно скривилось, он развел руками и вернулся к Саше:
— «Мифы Древней Греции».
— Ну и что?
— А то. Она мало того, что до жути серьезная, так наверняка еще и до тошноты романтичная.
— Почему до тошноты? — Саше стало обидно за незнакомую девушку, потому как и он считал себя романтиком в душе.
— А, — махнул рукой Дрягин, — хлопот много, толку мало.
— Ну-у… — только и протянул Саша. Ни время, ни место не располагали к спору. Тем более что Валера уже двинулся к выходу.
— Станция «Политехническая», — сообщил механический голос.
Неприятная ассоциация с какими-то ночными разговорами на мгновение родилась в сознании, Саша еще успел кинуть взгляд на девушку. И чуть не остался в вагоне. Резким рывком Валера вытянул его на платформу и сердито спросил:
— Чего спишь?
Саша открыл было рот, но сказать ничего не смог. Молча пошел к эскалаторам. Валера не обратил внимания на замешательство приятеля, приписав его бессонной ночи и остаточному действию алкоголя. Он так и не узнал, что так поразило Сашу.
Вместо увесистого тома «Мифов Древней Греции» романтичная девушка держала в руках открытую коробку, полную хирургических инструментов, и задумчиво вертела в пальцах блестящий скальпель.
Светочка сидела на кухне напротив Виталия и смотрела, как тот ест. Хорош, хорош, как всегда, очаровательно небрежен. Вилочка в руках так и мелькает, вот так, хлебушек отщипнули, глоточек сока, пожалуйста… Давненько не видела Виталия за завтраком. Ну, понятно, понятно, светские дамы не утомляют себя утренней морокой с едой.
— Птица ты моя ранняя, ответь, будь ласка, на один вопрос: почему это какие-то корявые придурки называют тебя светилом? Что это еще за гелиоцентрические замашки?
— Не умничай. — Мамочки мои, откуда такая смелость? Светочка поразилась сама себе. В другое время подобная фраза имела бы немыслимые последствия. В другое… Теперь же чуть иронично поднял бровь. — Это мой одноклассник. — Смелость смелостью, но на вопрос отвечать надо. — А что?
— Сермяжный тип. В его глазах я увидел вечную ненависть пролетариата к экспроприаторам.
— Милый, не приснился ли тебе сегодня энциклопедический словарь?
Ого-го! И это сошло! Какой у нас, право, божественно-рокочущий смех.
— Я совершенно не представлял, какая ты чудесная утренняя собеседница. Мне всегда казалось, что раньше часа дня с тобой вообще невозможно разговаривать.
— Не буду скрывать, сама удивлена не меньше. Ты сможешь меня проводить?
— Увы. Видимо, смогу. Утру скупую слезу вслед твоему самолету.
Вот теперь главное — не переборщить. Во-первых, мужчины имеют хорошо развитое чувство меры, да и баловать их не надо. Давным-давно Светочка, тогда еще начинающая дорогая дама, изощрялась в подборе сервизов к меню, пеньюаров к постельному белью и вин к мясу. Это сейчас посади ее хоть на колченогую табуретку, хоть на шкаф, ноги сами непринужденно сложатся самым совершенным образом. А раньше… Тренажеры и бассейны, парикмахеры и стилисты! Светочке уже казалось, что она делает успехи. Она как раз сидела на кухне в соблазнительном шелковом халатике и красиво затягивалась хорошей сигаретой. Виталий подошел сзади, поцеловал ее в шею. Потом громко сказал: «Фу! От тебя пахнет котлетами!» После чего немедленно вынес на помойку все журналы мод, отдал дворничихе пеньюары и разбил немецкий сервиз с розочками.
Из всего вышеизложенного следует… Правильно. Светочка молча допила свой сок и пошла звонить Калерии Карловне.
— Эмма Петровна? Доброе утро. Простите, что напоминаю, но у меня сегодня очень много хлопот… Да-да, улетаю в Париж. На день рождения к подруге. Спасибо… Да, вы ее знаете, это Сесиль, помните, очень высокая, с короткой стрижкой? Миленький… да, попросила бы вас пожить здесь. Три дня, в четверг утром я буду дома. Спасибо.
Виталий (когда успел?) стоит строгий и красивый в дверях. Отставить нежности! Направо равняйсь!
— Не забудь, у нас в четверг мероприятие. Не вздумай умотать со своей Жирафой в какие-нибудь прерии. Привези доктору Игорю сувенир.
— Какой, Виталенька?
— Ох, ты лучше в этом разбираешься. Что-нибудь дурацкое, но с претензией и надписью «PARIS» покрупнее. И пожалуйста, не любезничай так с Эммой Петровной. Она получает достаточно для того, чтобы обойтись без «спасибо».
— В свою очередь, пожалуйста, не называй Сесиль жирафой.
— Честь имею.
— На здоровье.
В американских фильмах так целуются супруги перед тем, как подписать бумаги о разводе.
Прелестное утро! Светочка честно забралась обратно в кровать, повалялась полчаса и поняла, что совершенно не хочет спать. Надо будет попросить Сесиль сразу из аэропорта заехать в Сорбонну. Хоть бы догадалась встречать одна. Мы купим пива, посидим на ступеньках, а потом пройдем через мост. Нет, черт побери, наверняка сразу не получится: моя любимая французская жирафа обязательно притащит в Орли веселую компанию, полную самых сумасшедших планов, и мы дружно помчимся слушать какой-нибудь замшелый цыганский хор. Может, подарить ей на день рождения живого медведя?
Светочка старалась не думать о том, куда поехал Виталий. То есть не просто — куда, а КУДА? В каких своих дебрях бродит сейчас этот самый близкий и самый чужой человек в ее жизни? Там страшно или весело? Может, он просто лежит на ослепительном белом песке и смотрит на море? Или пьет дочерна в грязном портовом кабаке? Ну же, перестань, ты не хочешь об этом думать, верно? Тебе не нужны, НЕ НУЖНЫ его тайны, это нарушило бы весь твой привычный образ жизни. Но признайся, той ночью тебе стало не по себе, когда он приподнялся на локте, спокойно посмотрел тебе в глаза и своим обычным менторским тоном произнес: «Запомни: «любовь» — это самое отвратительное слово, которое я знаю».
Все, все, все! Чемоданы к бою! Часы, трусы, носки, чулки (обязательно что-нибудь забуду), три зажигалки (спорим, все потеряю?), джинсы, свитер, платье-коктейль, очки, открытки, альбомы («доброе утро, Эмма Петровна!»), зубная щетка (фигушки, в Париже куплю), туфли, бриллианты, паспорт, билет… Уф! Боже мой, что это у нас сегодня с Калерией Карловной? Кажется, на кухне что-то разбилось.
— Эмма Петровна, вы плохо себя чувствуете?
— Светлана Вениаминовна, умоляю, простите меня, я разбила вашу любимую чашку!
Ах вы, бедная моя старушка, зачем же так волноваться? Вся красными пятнами пошла, руки трясутся.
— Оставьте, пожалуйста, и не смейте переживать по такому дурацкому поводу! У меня никогда не было любимой чашки, это предрассудки! Вы же знаете, я всегда беру из шкафа первое, что подвернется под руку. Вы придумали себе, что мне нравится эта чашка, и всегда ставите ее ближе всего. Понимаете? Теперь будете ставить другую!
— Ах, майн готт, какой неудачный день! — Ну вот, расплакалась.
Что там капают старушкам? Валокордин? Корвалол? Виталий бы живо что-нибудь придумал.
— Да перестаньте! Сядьте и успокойтесь!
— Я заплачу…
— Так вы уже плачете.
— О нет, я хотел сказать: платить буду…
— Ну, миленький, этак вы скоро вообще на немецкий перейдете. Вот уже ударения путаете…
Вот тут нормальный человек уже бы посмеялся и успокоился, а она нет — и вовсе в слезах утонуть решила. Сколько там до самолета? Сейчас Виталий приедет, а у нас чашки битые и пожилая дама в истерике.
— Я… хотел поговорить… с вами.
— Слушаю вас, Калерия Карловна.
— Я хотел… попросить… У меня все-все уехал в Германию. Я не поехал. Виталий Николаевич такой серьезный мужчина. Я буду умирать здесь, в Ленинграде.
Здравствуйте. Договорились. Надеюсь, она не собирается этого делать сию минуту?
— Я знаю, это очень трудно… Но мы, немцы, очень строгой веры. Виталий Николаевич очень серьезный мужчина… — Это мы уже слышали, дальше что? — Светлана Вениаминовна, попросите Виталий Николаевич… чтобы меня похоронили на Немецком кладбище…
— Господи, Калерия Карловна, — дай вам Бог здоровья, — а у нас и такое есть?
— Да-да, рядом со Смоленским… Пожалуйста, попросите, я Виталий Николаевич знаю столько лет… но я не решаюсь…
— Хорошо. Договорились. Только, пожалуйста, не умирайте. Хотя бы до моего приезда. — Нет, такого юмора в таком возрасте они уже не понимают. Как бороться с истерикой? Есть, правда, один способ. Но как ты собираешься съездить по лицу старому человеку? Светочка на секунду задумалась. Потом взяла со стола хрустальную вазу и что есть силы хряпнула ее об пол. Подействовало лучше пощечины.
Калерия перестала плакать, оторопело взглянула на осколки и глубоко вздохнула:
— Простите, Светлана Вениаминовна.
— Да что вы, Эмма Петровна, всегда пожалуйста.
В машине Светочка коротенько ознакомила Виталия с просьбой немки. Что за жлобская привычка слушать, не поворачивая головы! Роднуся, не ты же за рулем! Хоть бы ушко из вежливости навострил! Недоволен, вижу, что недоволен. Еще бы: такую персону побеспокоили! И чем!
— Сможешь чем-нибудь помочь, Виталенька?
— Я могу тебе ответить, как в старом анекдоте: помогу, но ложиться нужно завтра.
Светочка улыбнулась и повернулась к окну.
Фу, черт, опять привидение! На тротуаре стоял Самойлов и обалдело на нее смотрел. Готов, поняла Света. Только б на месте не помер. Какая все-таки удача, что целых три дня я не увижу родных лиц!
Как бы не так! Первое же родное лицо расположилось в соседнем кресле самолета.
— Hi! — развязно приветствовал Светочку хлыщеватого вида парень.
— Добрый день. — Надеюсь, это прозвучало достаточно холодно, чтобы пресечь все дальнейшие контакты. Ах, не сообразила: нужно было ответить на каком-нибудь экзотическом языке. Чтобы отстал сразу. Тогда с его стороны все бы ограничилось кокетством со стюардессами.
— В Париж?
Господи, а куда же? Неужели он думает, что я собираюсь сигануть с парашютом где-нибудь под Северным морем? Спокойней, спокойней. Кивни равнодушно. Смотри в иллюминатор. В конце концов, можно и подремать.
На несколько минут Светочка позабыла обо всем на свете — самолет развернулся и пошел на взлет. Средних лет дама в соседнем ряду истово крестилась. Боюсь, тетенька, ваш Боженька не сможет помочь, если вдруг в этой железной хреновине что-нибудь забарахлит и мы все начнем падать… О-о-оп! И земля начала отдаляться, потом завалилась набок, шоссе быстро превращались в ниточку, дома — в коробочки… Светочка счастливо улыбнулась. Можно ежедневно вариться в цивилизации, перестать обращать внимание на кофеварки и телефоны, бездумно нажимать на акселератор, не глядя тыкать кнопку лифта, но когда вот такая тяжеленная штука поднимается на десять тысяч метров… И летит, даже крыльями не машет… Это по-настоящему круто.
Опрометчиво было так улыбаться. Сто процентов мужчин воспринимают женскую улыбку (даже и не обращенную к ним) как сигнал к действию.
— У вас хорошее настроение?
Как жаль, что Виталий так и не научил меня интеллигентно хамить.
— Нормальное.
— Не боитесь летать на самолетах?
— Нет.
— А ведь в последнее время так много катастроф… Вы телевизор смотрите?
Зайчик какой. И тема приятная, и вопросы интересные.
— Нет.
— А газеты читаете?
Стоп, стоп, милый, дай немного подумать. Молодой, разговорчивый, точно — не турист, на бизнесмена не тянет. Ставлю сотенную, что ты — журналист.
— Нет.
— Никакие?
— Нет.
Слава Богу, отвлекся на тележку с напитками. Ставлю две сотни, что возьмет виски.
— Виски, пожалуйста. Со льдом? А вам?
— Нет, спасибо. — Немножко «мартини», конечно, не помешало бы, но… Если двое русских выпили вместе, это уже компания. А я хочу лететь одна.
Светочка посмотрела в иллюминатор и поймала себя на тривиально-женской ассоциации. Земля внизу представилась россыпью бриллиантов на черном бархате. Пошло, но очень похоже. Она немного отвлеклась, в который раз любуясь новым колечком на левой руке. А когда выглянула снова, чуть не вскрикнула от удивления. Как будто за несколько мгновений кто-то украл все драгоценности. Черный бархат был пуст. Спокойно стояли на своем месте звезды. Ни одного облака до самого горизонта. Но земля была темна. Ни искорки, ни огонечка. Первыми в памяти всплыли «Лангольеры» Стивена Кинга. Потом, неизвестно почему, перед глазами встало лицо Виталия. Была ТОЙ ночью еще одна фраза. Какая? О Господи, ведь он именно так и сказал: «Представляешь, кто-то подойдет и выключит большой рубильник…»
Светочка крепко-крепко зажмурилась, не имея ни малейшего понятия о том, КОГО надо просить, но умоляя, чтобы ЭТОГО не случилось.
— Что с вами? Вам плохо? — Участливый голос вытащил ее из дебрей ужаса. Испуганный сосед заглядывал Светочке в лицо. Под крылом самолета весело перемигивались огни городов и сел.
Откуда взялось это временное помрачение? Буйная фантазия или скука сыграли с ней дурацкую шутку — разбираться не хотелось. Еще оставался страх и ужасная потерянность. Чтобы хоть как-то спастись, Светочка повернулась к сидевшему рядом парню:
— Извините, немного голова закружилась.
Черт с тобой, давай разговаривать. Только постарайся без пошлостей и глупостей, ладно?
— Это бывает. Может, все-таки выпьете что-нибудь?
— Да. «Мартини», пожалуйста.
— Я где-то видел ваше лицо.
— Извините за банальность, но я всегда ношу его с собой.
Парень с удовольствием расхохотался.
— Нет, точно, точно. У меня профессиональная память.
— И что же у вас за профессия такая? Парикмахер?
Парень просто заерзал от удовольствия, что беседа развивается так легко.
— Не угадали. — И дальше — небрежно: — Я занимаюсь тем, что вру за деньги.
— Писатель?
— Хуже. Журналист. А вы… Актриса? Певица?
— Уж не Алену ли Апину я вам напоминаю?
— Ха-ха! Конечно, нет. Просто я вращаюсь в таких кругах. Ну, знаете, искусство, культура… «Акул пера» смотрели когда-нибудь?
Кажется, Светочка неприлично засмеялась:
— Вы знаете, мой приятель называет эту передачу «Ерши-малыши».
— Почему это?
— Да потому, что маленькие, скользкие и колючие. Палец наколешь — неделю гноиться будет. И ни акул, ни перьев.
— Интересно. Вас что, мои коллеги тоже когда-то обидели?
— Меня? Упаси Бог! Но вы сами только что признались, что врете за деньги. Фраза броская, да и от истины, наверное, недалеко?
— Сдаюсь, сдаюсь. Здорово вы меня поддели. Тогда хотите козырь?
— Сделайте одолжение.
— Я вспомнил. Вас зовут Светлана. И я вас видел на одной очень крутой презентации. А ваш приятель — это Виталий Николаевич Антонов, президент акционерного общества «Петер-Экстра». Точно?
Ну вот, час от часу не легче! Россия и инкогнито — две вещи несовместимые.
— Да. Но предупреждаю сразу: если вы когда-нибудь попробуете разыграть ваш козырь и хотя бы полслова из нашего с вами приватного разговора окажется в печати — у вас будут крупные неприятности.
Задумался. Кажется, разозлился. Видимо, соображает: лезть на рожон или попытаться подружиться. Лапочка, какой ты журналист! Твои полторы мысли на лбу написаны! Так, решился.
— И как ваш приятель вас одну так далеко отпускает?
Да не нажимай ты так на слово «приятель»! Похоже, мы начинаем друг друга раздражать.
— Я не произвожу впечатление человека, способного самостоятельно путешествовать?
— Я хотел сказать: такая красивая женщина. И одна.
Э, да ты просто дурак… Вот главный недостаток самолета: нельзя встать и уйти. Далеко.
Светочка достала сигарету. Сработал инстинкт: зачем зажигалка, если рядом мужчина? Молодец, этот этап прошел отлично! Без малейшей заминки перед ней появился огонек. Натаскан, натаскан на околосветских тусовках, вижу.
— Светлана, вы обиделись?
Обойдешься, добрый молодец, на тебя еще обидки тратить.
— Извините, я не представился. Меня зовут Гена. Гена Слюпаков. Фамилия не звучная, поэтому я пишу под псевдонимом Пахмутов. Веду музыкальный раздел в одной газете. А вот сейчас на фестиваль бродячих музыкантов в Париж еду.
Спасибо. Надеюсь, на этом с биографией будет покончено?
— Может, выпьете еще чего-нибудь?
— Выпью. Того же.
— Светлана, разрешите вопрос? Клянусь, что никому не скажу и никак не использую ваш ответ.
— Спрашивайте.
— Ваш приятель, Антонов, он действительно собирается прибрать к рукам весь наземный транспорт в Петербурге? Говорят, что он скупил уже все автопарки и занялся трамваями и троллейбусами?
— Знаете, Гена, — спокойней, спокойней, не выливай на него весь свой гнев, он может умереть от передозировки, — вы женаты?
— Да, а почему…
— Если я сейчас спрошу: когда у вашей жены месячные? Даже если вы это знаете, в чем я лично сомневаюсь, вы ведь мне этого не скажете? И вопрос мой покажется вам как минимум неделикатным?
— Ну, зачем вы так… Откуда такая ненависть?
— Я скажу. — Ох, мать, плоховато у тебя с нервами. Да и второй бокал «мартини», наверное, был лишним. — Знаете, чем отличается журналист от золотаря? Золотарь приедет, дерьмо уберет — и чисто, и запаха нет. А журналист найдет одну маленькую кучку да так разворошит, что потом месяц на весь город воняет!
Ох, зря ты так. Просили тебя триста раз: не мечи бисер перед свиньями.
— Если вы не переносите людей, почему ваш Антонов вам самолет не купит?
Прекрасно. Это уже из трамвайной серии: «не нравится толкаться — поезжай на такси».
Светочка щедро улыбнулась Геннадию Пахмутову и достала из сумочки сигарету и зажигалку.
Из самолета она вышла с сильнейшей головной болью. Ощущение было такое, как будто она пробежала километров десять (как это называется — в полной боевой выкладке?) с рюкзаком тухлой рыбы.
Отличный был план. Отличный! Вомбат, несмотря на серьезность ситуации, аж захихикал, потирая руки. Потом легонько двинул Саню в плечо: молодец, дескать, мужик, головой работаешь!
Утро продирало глаза нехотя, словно раздумывая: светать или нет. Фиолетовые сполохи ТЭЦ в такое время выглядят почему-то особенно жутко. Проснулся Цукоша. С трудом сел, потирая лицо. И тут же подполз к Зеленому. Плох, очень плох. Не надо быть врачом, чтобы понять это с первого взгляда. Штрипок еще спал. Дышал ровно, не вздрагивал.
— Мужики! — Вомбата распирало желание немедленно рассказать всем про Санин план. — Тут Двоечник кое-что накумекал. Если получится, промылимся, как в бане.
Вряд ли это можно назвать проявлениями энтузиазма. Единственный, кто мог бы оценить этот гениальный план по-настоящему, это Стармех. Но тот проснулся с нешуточной обидой на весь белый свет, где для него не нашлось ни щепотки курева. Сидит, грызет какой-то сучок, мрачно по сторонам зыркает. Ладно, господа слушатели, вы меня еще на бис вызывать будете.
Штрипка трогать не стали. Зачем дергать человека, если все равно никакой специальной роли ему не отводится. Пусть поспит себе вволю.
— Короче говоря, мужики, берем несколько дымовых шашек… Дим, у тебя сколько еще осталось?
— Найдутся, — лениво ответил Стармех. — Только че ты радуешься, как пацан перед елкой?
— Не понял…
Вот терпеть не могу Стармеха в таком настроении. И слова-то еле цедит, и смотрит куда-то мимо… Нельзя так, Дима. Сигареты — это не главное в жизни.
— Чего ты не понял? Разорались тут… — Стармех с остервенением рванул к себе автомат и сумку с магазинами. Пока все ошалело ворочали башками, успел опустошить один из них прямо в чисто поле. Вначале Вомбату показалось, что таким специальным способом Дима успокаивает нервы. Но скоро он усек систему в его пальбе. Действительно, через несколько минут вокруг костра в радиусе пятидесяти метров не осталось ни одного непростреленного клочка. Кто еще мог удивляться, тихо балдели от стармеховской выходки. Очумевший спросонья Штрипок сидел ни жив ни мертв. Вомбат уже все понял. Сейчас Дима начнет орать. Причем скорей всего на Двоечника.
— Что?! Что ты вылупился?! Ты думаешь — самый умный?! Чингачгук — Старая Калоша! — Ох, лучше бы он на меня так накинулся. Я привычный, а вот Двоечника сейчас удар хватит. Тургеневская девушка! — Ты, придурок, хоть бы палочкой вокруг себя пошурудил: а не подкрался ли плохой дядя-мимикрот? И не навострил ли он ушки на ваши погремушки? Забыл, как Длинный Мохаммед тебе уши резал? Еще хочешь?
Вомбат резко встал и отобрал у Стармеха горячий автомат.
— Хватит, Дим.
Но Стармех уже и сам успокоился. Смачно сплюнул в костер, сел и нормальным голосом спросил:
— Ну, что там у вас, выкладывайте.
Вот такие мы горячие парни. Стреляем и отдыхаем.
Командир повернулся к Двоечнику и как можно мягче сказал:
— Не переживай, Саня, это моя вина. Просто Дима вовремя напомнил нам о бдительности. Расскажи ребятам свой план.
От обиды на Двоечника напала икота:
— Я предлагаю сделать вид, что мы уходим, но как бы под прикрытием дымовых ша’шек. Зажигаем первую и сразу же — ставим «зеркалку».
— А у тебя что — остались «зеркалки»? — недоверчиво проворчал Дима. То есть спросил в своем обычном стиле «мудрый дедушка-стармех разговаривает с внуком-двоечником».
— Одна. Старая. Но я думаю, полчаса простоит. Мы остаемся на месте, а кто-то од’ин уводит банду под прикрытием дыма.
Теперь уже глаза загорелись у Димы.
— Рискованно, — на всякий случай засомневался он. — А если ветер?
Саня энергично замотал головой:
— Сильного не будет. А пока они раз’рюхают, что к чему, мы уже будем в Квадрате. Это близко. Я чувствую.
Стармех довольно хлопнул себя по коленкам и хитро посмотрел на Командира:
— Идет. Ох и помотаю я этих гадов…
— Почему это ты решил, что ты уводишь? — обиделся Цукоша. Сидевший рядом Леня только грустно рассматривал свои руки.
— А кто? — Дима торжествующе начал загибать пальцы. — Эти двое, — мотнул головой в сторону Зеленого и Штрипка, — не в счет. У Пургена — руки, у тебя — дырка в башке. Без Командира вам идти нельзя. А дорогу в Квадрат только Санька знает. Ну? Кто остался на трубе?
Вомбат отметил, что впервые Дима назвал Двоечника по имени. Зауважал, зауважал.
— А потом? — Заботливый Цукоша всегда думает о других. — Где мы тебя найдем?
— Вот это мы сейчас и обсудим. Вомбат, давай карту. — Похоже, Стармех решил на время взять командование в свои руки. Эт ничего, эт можно, — Саня, иди сюда. Показывай. Где, по-твоему, находится Квадрат?
Тут Вомбат уловил какое-то движение у костра. Заметил, как Штрипок подвинулся поближе к Двоечнику. Успел подумать, что неплохо бы рыжему помыться. И наткнулся на безумные, полные ужаса глаза Лени. Что происходит? Пурген тем временем незаметно тянул к себе автомат, пытаясь взглядом что-то сказать Командиру. Черт возьми, чего это он так перепугался? Вомбат не торопясь отошел чуть в сторону и внимательно осмотрелся. Мужики ничего не замечали, увлеченно обсуждая план операции. Двоечник тыкал пальцем в карту, что-то доказывая Диме, Азмун шумел на обоих.
Ах ты, мать твою разэтак! Вомбат почувствовал, как его затошнило от бешенства. Собрав в кулак всю свою выдержку, он быстро глянул на Леню, предупреждая: я понял. Ох, только бы интеллигентушка наш не подвел. Блин! Да у него же руки! Не спуская глаз с Командира, Пурген зубами начал неторопливо разматывать бинт на правой руке. Даже мотивчик какой-то игривый затянул. Не переборщи, друг, не переиграй, пожалуйста. Вомбат немного придвинулся к спорящим мужикам, оказавшись как раз за спиной Штрипка. Качнул головой: вправо. Уловил ответный кивок Пургена. Стал попрочнее, расставив ноги. Снова взглянул на Леню и, уловив только им понятный знак, резко вздернул Штрипка под мышки и с силой швырнул его в сторону. Автоматная очередь встретила тело рыжего оборотня на лету. Он тяжело свалился на землю и сразу же начал менять цвет, сливаясь с пожухлой травой. Поздно, дружок. Последние пули вязко входили в тело мертвого мимикрота, так и не успевшего до конца потерять облик Штрипка. Ярость Стармеха была запоздалой. Страшно ругаясь, он топтал уже безжизненного монстра.
Вомбат поднял с земли и расправил смятую карту. Его все еще трясло от ненависти. Он старался не смотреть в ту сторону, где рядом с останками мимикрота лежал окровавленный скальп рыжего поэта. Не будь Длинный Мохаммед таким эстетом, хрен бы мы догадались. Эта гадина в халате напялила на своего пса НАСТОЯЩИЕ волосы с убитого Штрипка. Удивляло одно:
— Саня, как ты-то проворонил, что здесь мимикрот?
— Не знаю. То есть я, конечно, чувствовал неладное. Но они ведь где-то рядом. Я и подумал.
Так. Дима, по-моему, опять собирается произнести гневный монолог.
— Подожди. Сядь. — Командир повернулся к Лене. Тот сидел бледный как смерть и стоически терпел очередную перевязку. — Пурген, отвлекись от болячек. А ты когда догадался?
— Наверное, давно. Во-первых, он странный пришел и все время притворялся. Вы тут с Двоечником утром шушукались. Я гляжу, а он не спит. Ну, мало ли, я и сам ворочался. А потом, когда уже карту достали, очень живо интересоваться стал. А я смотрю: у него кровь не на волосах, а под ними. Как это так?
Вомбат кивнул:
— Мне тоже показалось, что он слишком грязный. — И добавил, как бы про себя: — И стихов он не читал совсем…
— Подождите, я не понял. И что ж, из-за этого в человека из автомата лупить? Да мало ли какие люди странные есть!
Цукоша у нас немного туповат бывает. Ну что здесь в бутылку лезть? Вот, перед тобой лежат все доказательства, чего тебе еще? Внезапно взорвался Пурген:
— Пошел ты со своим гуманизмом, Гиппократ хренов! Людей он странных защищает! Да какой бы ты ни был странный, тебе прозрачным никогда не стать, хоть наизнанку вывернись!
Поясняю для публики. Мимикрот обыкновенный, плотоядный, может принимать разнообразный вид, в зависимости от окружающей обстановки. Интеллектуальные способности крайне ограничены. Поэтому во время напряженного мыслительного процесса может на время терять цветность, становясь прозрачным.
Чуть позже, когда все уже успокоились, Пурген, прихлебывая чай, выдавал более красочную версию:
— Сижу, никого не трогаю! В генеральном штабе совещание идет. Не вмешиваюсь. Я — человек маленький, гражданский. А этот все чего-то ерзает и бочком-бочком — к карте поближе. Ну, думаю, наверняка шпиен. Потом глядь: а сквозь него цветочки в поле просвечивают. Ну, думаю, гнида, прощайся с жизнью своей поганой! И Вомбату знак незаметный делаю. Дескать, подсоби…
Ну трепло!
Цукоша глядел на Пургена большими мокрыми глазами и с готовностью принимался смеяться его шуткам, каждый раз закидывая голову. Но тут же морщился, схватившись за затылок. Стармех кидал сердитые взгляды на Двоечника, считая того виноватым.
— Как ты думаешь, он не мог успеть что-нибудь передать Мохаммеду? — Дима выглядел озабоченным. Или хотел таким казаться.
— Знаешь что, кореш! — вмешался Пурген, не выходя из роли «охотника на привале». — Если у нас появятся мимикроты с телепатическими способностями, я честно пойду и повешусь на первой осине!
Ну вот, туман, кажется, рассосался. Теперь мы ненавязчиво под бдительным оком Длинного Мохаммеда будем делать вид, что уходим. Аккуратно расстеленная «зеркалка» лежала на земле. Дима попрыгал на месте, проверяя, достаточно ли шума будет при ходьбе. Все бодрились, как могли, особенно Стармех.
— Дим, ты там из себя Тарзана не очень-то изображай, — напоследок построжал Вомбат. — И от плана ни-ни. Ясно?
— М-м-м, — невнятно откликнулся Стармех.
— Не слышу.
— Ясно, Командир. От плана ни-ни.
Знаю я тебя, башка шальная.
— Штрафовать буду куревом. А если почуешь, что опять кровь закипает, вспоминай Куускалме — это тебе самое лучшее охлаждающее средство.
Запрещенный прием? Ни фига подобного. В такие вещи ребят до конца жизни нужно мордой тыкать, чтоб не зарывались. Уверен, в самом далеком закоулке души под стыдом, страхом и ненавистью Стармех испытывает совершенно дикую гордость от своего тогдашнего поведения. Да-да, есть в нем эта дурь. Самое большое заблуждение, которым страдают такие вот лихачи: если выжил — значит, герой. А что он думал, когда с истошным визгом выскакивал прямо под ноги Финскому Десанту? А потом — когда его волокли по снегу с полным животом отбитых внутренностей? Каким гениальным стратегом он себя воображал, подставив под пули девять человек? Их уже не сможет вернуть к жизни никакой раскрутой Квадрат. Как и три пальца на левой ноге Стармеха. В качестве профилактики я бы посоветовал ему почаще ходить босиком. И смотреть на ноги. Ясно, Дмитрий? Не забывай, Командир здесь я.
Мужики промолчали. Они про случай в Куускалме знают только понаслышке. К тому же очень давно это было. Да и Стармеху хватает ума не распространяться об истории нашего с ним знакомства. Вот и сейчас: лишь взглянул тяжело, будто гирю метнул. Все я правильно делаю. Насквозь не насквозь, а вижу твое настроение. Задолбали тебя? И Труба, и Гаражи, и мимикрота почти прошляпили. Вот твоя злость и гуляет, выхода просит…
Все. Старый Мазай разгунделся в сарае… Двинулись.
Хиловата оказалась «зеркалка». Сработала не сразу, минуты полторы дрожала, рябью шла, но потом ничего, выправилась. На гладкой поверхности отразились наши мятые и усталые лица. Ладно, чего стоять-то, можно и присесть пока. Снаружи донесся тихий свист и голос Стармеха:
— У меня все нормально. Дыму навалом. Чуть сносит на юг. Пошел.
«С Богом», — чуть было не ляпнул Вомбат, но вовремя прикусил язык. Вот уж этот товарищ здесь совершенно ни при чем.
Старались идти как можно быстрее. По очереди волокли Зеленого, тяжелого, как рояль. На Двоечника приятно было посмотреть. Ну просто борзая, взявшая след. Идет шустро, аккуратно, ветками глаза не колет и ноги не подворачивает — совершенно другой человек.
— Немножко осталось, — подбадривал он Команду.
И дошли бы, наверное, но Вомбат понял, что выдохся.
— Стоп. Отдых пять минут. — И первым рухнул на траву.
Мандраж начался. Захотелось курить, сердце забухало тяжело и медленно, каждый удар отдавался в голове. Значит, действительно близко Квадрат.
Саня даже не присел. Он рыскал кругами, изредка появляясь из кустов. Пять минут съели и не заметили. Надо вставать. Командир покосился на Цукошу; врач сидел, закрыв глаза, и дышал часто-часто. Ладно, отрежем от резерва еще десять минут.
Самые тяжелые, как всегда, это последние шаги. У Пургена, помнится, на первых порах вообще истерика начиналась. Подскочил Двоечник, порывисто сел рядом. Щенок щенком. Глаза светятся, уши торчком, только что язык набок не свисает. Вомбат поднял голову и неожиданно для себя спросил:
— Саня, а сегодня чего у Квадрата попросишь?
Тот на мгновение смутился, потом нахмурился, быстро сказал:
— Ну как чего? Чтобы ребята выздоровели. Сил побольше…
— Это понятно. А еще? Я же вижу, есть у тебя какая-то заветная мечта.
Странные вопросы ты задаешь. Кто ж такие вещи спрашивает? Но почему-то Вомбату именно сейчас показалось страшно важным узнать, что толкает Саню, совершенно нездешнего, заблудившегося ребенка, каждый раз уходить с Командой на очередное дело. Страдать и мучиться, плакать от страха и усталости, терпеть грубости Стармеха, попадать вместе с нами в гнилые передряги, снова и снова отыскивать Квадрат… К каким своим звездам идет он через наши тернии?
Видно, настроение Вомбата передалось и Сане. Он вдруг улыбнулся широкой светлой улыбкой и тихо сказал:
— Я Луну хочу.
Оп-па! Вомбату стало ужасно стыдно. Как будто он специально подглядывал детский сон. Господи, да спроси любых сто, да хоть тысячу человек: нужен тебе этот бледный блин на небе? Уверен, все в один голос ответят: на хрена? Вспомним историю. С чего началось падение Второй Китайской Империи? Взыграли их восточные амбиции. То ли Конфуция начитались, то ли сами скумекали. И решили весь мир потрясти. Ах, эта любовь к зрелищам! Они-то думали: мир содрогнется и падет на колени. Накупили на все деньги урана, нашпиговали наш любимый естественный спутник и ка-а-ак… А мир пожал плечами и отвернулся. Своих проблем хватало… Такого унижения не выдержит никакая нация, даже самая великая. И вот всем уже давно по фигу, что на небе вместо Луны — облачко пыли, а этот парнишка переживает. Господи, и ни черта-то я в людях не понимаю.
Тяжелый то ли вздох, то ли всхлип прервал мысли Вомбата.
— Ребята, — сипло произнес Азмун. — Зеленый умер.
Как мы ломились через заросли, увязая в гнилых листьях и спотыкаясь об каждую корягу! Воздуха осталось — как будто один глоток на всех. И этот жалкий глоток мы гоняли по нашим сморщенным легким, отщипывая последние атомы кислорода. Леня неловко придерживал ноги Зеленого, не замечая, что бинты на руках пропитались кровью насквозь.
И вдруг Саня, бежавший впереди, остановился, упал на колени и еле слышно выдохнул:
— Пришли.
Нет. Не успели. Несколько раз Вомбату казалось, что Зеленый вздохнул, но… нет, таких чудес даже тут не делают.
Похоронили его наспех, здесь же. Скорей всего завтра Квадрат будет совершенно в другом месте. Уйдет, как всегда. Но Командир был уверен, что перед этим он позаботится о скромной могиле и ни одна поганая тварь не доберется до тела их друга.
Вот интересная штука получается. Никто до сих пор точно не знает, КАК нужно просить Квадрат. Ну-у, в смысле, что при этом делать. Возьмем, например, здоровье. Как правило, приползаем — что на чем держится. Казалось бы — лечи по полной. И лечит. Можешь хоть сейчас повернуть голову чуть левее да на Ленькины руки посмотреть. Ну? А у Вомбата в прошлый раз гнилой насморк нетронутым оставил. Самому потом пришлось несколько дней по оврагам ползать, белого чертополоха искать. Опять-таки: у Саньки зрение теперь — орел орлом, а стармеховские три пальца ноги так у Куускалме и остались. Видать, какие-то свои, неведомые нам правила игры соблюдает.
Крошечные колкие мурашки бегали по телу, разгоняя кровь. Вомбат лежал на спине и чувствовал, как вместе с силой его переполняет злость. Он повернулся на бок и увидел, как поднимается и начинает зеленеть примятая пожухлая трава. Интересно, это через меня передалось или она сама умеет думать? Цукоша уже стоял мощный, как скала, всем своим видом предупреждая, что теперь с ним связываться опасно. Счастливый Леня разминал руки, как пианист перед концертом. И только Двоечник сидел на земле и беззвучно шевелил губами.
Когда все вышли, чуть сгибаясь под тяжестью обновленных вещмешков и оружия, Командир заметил, что Саня несет какой-то странный сверток. На вопрос Вомбата он лишь похлопал глазами и уклончиво ответил:
— Да так, приспособление одно.
Судя по карте, Дима сейчас где-то на юго-востоке. Азмун достал часы. Оказалось, пробыли в Квадрате всего сорок минут. Так, так, посчитаем… Получается, что Стармех от нас примерно в пяти километрах. Эх, да с нашей силушкой — это пятнадцать минут бегом. Сказано — сделано. Четыре фигуры в камуфляже неслышными прыжками устремились на юго-восток.
Новостей было две. Как водится, хорошая и плохая. С какой начнем? С хорошей. Пожалуйста. Стармеха мы нашли без проблем. Он расположился в густых зарослях гигантского репейника и старательно изображал стоянку первобытных людей. Судя по производимому им шуму, в кустах тусовалось человек пятьдесят, не меньше. Ну, конечно, дымовухи у него уже кончились, вот и устраивает такие дешевые спектакли. Но Длинный Мохаммед — тоже большой поклонник Мельпомены. Далее следует плохая новость и множество непечатных выражений.
Совсем недалеко расположились мимикроты. Нет, не трое. Штук десять-пятнадцать смутных силуэтов клубились на большой открытой поляне. Изредка некоторые из них принимали вид человека или животного, прохаживались перед хозяином и снова сливались с остальными. Длинный Мохаммед развлекался. В один из моментов Вомбату даже показалось, что среди этих живых картинок мелькнули апельсиновые косички Штрипка. У Сани задрожал подбородок. Леня потянул из-за спины автомат, вопросительно глянул на Командира. Не торопись, друг, здесь спешка ни к чему.
— Главная задача — это накрыть их всех. Ни одного гада не упустить. Понимаете?
— Понимаем, — махнул рукой Цукоша, — да что ж их теперь — сеткой ловить?
— Будем думать.
И опять удивил Двоечник. Ну просто человек-сюрприз!
— Не надо никакой сетки. У меня получше штука есть. — И развернул свой сверток.
Ну и что? По виду вроде граната. Побольше, правда. И форма необычная.
— Я подумал, — горячо зашептал Саня, — их главное преимущество в том, что они маскируются. Вот и надо сделать так, чтобы мимикрота всегда было видно!
— Свежая мысль, — одобрил Вомбат, — дальше.
— И я стал соображать, как это сделать.
— Напряженно следил за ходом ваших рассуждений, — прокомментировал Леня, похоже, зверея.
— И я придумал! Их надо просто покрасить!
Ай умница! Ай молодчинка! Вот так просто: взять и покрасить. Кисточку в руки, по росту построить и — сверху вниз, наискосок! Гуляйте, просыхайте! Может, и номера на спинах проставить?
— Азмун, — Двоечник, кажется, и не заметил нашей иронии, — ты сможешь подкинуть эту штуку прямо над ними?
— Высоко?
— Да нет, метров на десять, не больше.
— Ну… смогу. И что?
— А Командир в нее выстрелит. Попадешь?
Вомбат лишь презрительно выпятил нижнюю губу. Спрашиваешь.
Двоечник замолчал. Цукоша покашлял и деликатно спросил:
— А… дальше… что?
— Дальше — будем в них стрелять.
Вомбат с Азмуном переглянулись:
— Ты что-то придумал, Сань?
— Конечно! Я же все объяснил: подкидываешь над ними, стреляешь и — готово! Получите крашеных мимикротов.
— Поверим, — кивнул Вомбат. — В таком случае нужно обсудить дальнейшую операцию. Я предлагаю обойти поляну и присоединиться к Стармеху.
— А я считаю, что нам нужно, наоборот, рассредоточиться вокруг поляны, — прошипел Азмун. Он вообще не умеет говорить тихо, поэтому у него вместо шепота получается либо хрипение, либо шипение.
— Ага. Вокруг. Ага. И каждый раз предупреждать: «Господин мимикрот, подвиньтесь, пожалуйста, а то я в Пургена боюсь попасть…» — это Леня подключился. И, надо сказать, разумно.
— Так уйдут же, — не унимался Азмун.
— Догоним, — веско пообещал Командир.
Стармех сидел на пеньке и отдирал со штанины крупные, размером с яблоко, репьи. При этом он громко разговаривал сам с собой. Появление родной Команды он приветствовал невыразительным «угу» и наболевшим вопросом:
— Курево принесли?
Отведя душу сигаретой, план Двоечника одобрил, признавшись:
— Скорей бы покрошить этих гадов. Сил больше нет на них смотреть.
Вомбат оценил деликатность Стармеха, который даже не спросил про Зеленого. Слишком тяжело было бы признаться, что мы просто не успели.
Неизвестно, могут ли мимикроты чего-либо ожидать, но Санькин сюрприз свалился им как снег на голову. С той только разницей, что вместо снега всю компашку накрыло облако синей мелкодисперсной краски. Так что теперь хошь деревом стань, хошь лужей растекись — не скроешься. Стармех попытался поддеть Двоечника вопросом:
— Так твоя краска везде будет. Если он сообразит и на землю шлепнется? Как ты его от обычной травы отличишь?
Саня засмущался, бросил взгляд на Леню и объяснил:
— Я придумал, что краска заряжена положительно, а мимикрот — отрицательно.
А Цукоша встал, подошел к Двоечнику, пожал ему руку и пообещал:
— Когда закончим, подарю тебе свою кунгахкеи.
Да нет, конечно, не такие уж они и хлюпики. И вовсе это не походило на избиение младенцев. В первый момент Длинный Мохаммед просто обалдел от нашей наглости. По его расчетам, мы, испуская последние вздохи и пуки, с трудом ползем к его вожделенной цели. А мы-то как раз — наоборот! Дрянью сверху посыпали, да еще и автоматным огнем приправили. Ну, у них тоже пара ружьишек нашлась. Отходить стали. Направо, к болоту. Но там уже Стармех наготове. Со всей своей злостью и с отличным пулеметом. Вот за него я больше всех беспокоился. Он ведь в Квадрате не был, и куража у него могло не хватить. Да что там… Хватило. Потом, когда все кончилось, Дима долго еще ходил, проверял, не шевелятся ли. Нашел-таки одного недобитого. Лежит такое синее непонятно что, а сбоку что-то пульсирует. Отвратительное зрелище.
Длинный Мохаммед? Так ему Леня еще в самом начале прямо в башку попал, так что недолго ему удивляться пришлось. Вот только интересно: за что его Длинным прозвали?
— Oui.
— Salut, c’est Michel Perriet. Cеcile… Elle est chez-soi? Donnez-moi Cеcile.
— Bon matin. Mais… mais elle dort encor. Hier nous…
— Merde! Dites lui, que notre mariage aujourd’hui s’annule…
— Michel…
О-ля-ля! — как говорят настоящие французы. Вот славно. Это у них так шутят с утра? Пожалуй, на всякий случай стоит разбудить Сесиль.
А она и не спит вовсе. Жирафа лежала поперек кровати и играла на компьютере в теннис.
— Сесиль, ты что — не слышала телефона?
— М-м-м… Момент… Merde! Почему он выигрывает всегда?
— Сесиль! Доброе утро!
— Доброе утро, Света.
— Обожаю свое имя с ударением на последнем слоге!
— Телефон…
— Да-да-да. Это Мишель Перье? Сказал, что мы сегодня поженяться не будем. Да?
— Да. Только не «поженяться», а жениться. По-моему, он был очень сердит.
— Да-да-да. Он сердит. Он всегда был сердит.
— Слушай, я не знала, что у тебя сегодня должна была быть свадьба.
Сесиль уронила джойстик на пол и захохотала басом.
— Света! Если бы я женилась с каждым Мишелем Перье, то разорилась на одних только свадебных букетах!
— Фу, Сесиль, не думала, что ты такая интриганка!
— Как? Интриганка! Это от intrigue? Хорошо, я сейчас запишу. Похоже на «хулиганку», oui?
У нее под рукой всегда найдется толстенький блокнот, битком набитый русским фольклором, географическими извращениями вроде «Электростали» и «шоссе Энтузиастов» и ругательствами.
— Это грубо?
— Нет. Но так почти не говорят, слишком литературно.
Француженка быстро черкнула несколько слов, порывисто встала и проследовала на кухню, попутно объясняя Свете:
— Нет, это не intrigue, я бы сказала: оптический обман.
— То есть?
— Есть такое время — чуть-чуть между днем и вечером, знаешь, уже немного не светло?..
— Сумерки?
— А, oui! У меня очень обманная внешность. Когда сумерки — я очень робкая и нежная. Я молчу, как загадка, а мужчина сидит рядом, смотрит на меня… вот так, oui?.. — Сесиль прикрыла глаза, подняла и выпятила подбородок и распустила губы. — И ему кажется, что мы должны быть вместе… навсегда… Затем мы целуемся, потом еще… Он предлагает мне жениться… Я соглашаюсь…
— Но ты-то — зачем?
— Ах, Света, не знаю… это… это как правила игры!.. А утром! Пф-пф! Утром он вспоминает, что я не умею готовить, и что во мне метр девяносто росту, и что я, черт побери, — доктор философии!
Век бы сидела развесив уши и слушала этого Луи де Фюнеса в юбке, пардон, в шортах. Как я уеду, оставив мою ненаглядную Жирафу в роковых сумерках наедине с коварными мужчинами? А мои любимые плетеные кресла перед рестораном «Гиппопотам»? А тоскливо-сладкие звуки «Corre el viento» в парижском метро? Господи, как подумаю, что через… семь часов все это снова останется тридевятой сказочной Францией, куском праздничного пирога с серебряной вилкой Эйфелевой башни посредине…
— Почему ты еще сидишь? У нас очень мало времени!
Знаем, знаем, сейчас мы будем обеспокоенно кудахтать, но провозимся не меньше часа, прежде чем выйдем из дому. Сесиль, кстати, изобразив на лице максимально озабоченное выражение, даже не тронулась с места, продолжая макать круассан в кофе, просматривать «Premier», затягиваться сигаретой и кидать под стол шоколадное печенье для старины Жореса.
Ужасное тоскливое предчувствие вдруг накатило на Свету, сжав сердце ледяной рукой. Господи, как домой не хочется! Бросить бы на фиг все меха, бриллианты, мебель и серебро… Нет, нет, пейзаж Слонова я не оставлю. Светочка представила, как сдергивает со стола скатерть, заворачивает картину и спускается с третьего этажа, чтобы никогда больше не возвращаться…. Да нет, даже в качестве игры ума не проходит. Пока она мысленно спустилась еще только на полпролёта к огромному полукруглому лестничному окну, стало жаль вначале хорошей посуды, потом — обреченно зажурчало сантехническое чудо цвета слоновой кости, а главное — толстокожая, как ты могла забыть! — печальные глаза Гардена, вопрошавшие: «Это что еще за ерунду ты затеяла?» Прости, друг, у девчонок это от нервов. Можешь смело выглядывать в окно, я скоро приеду.
— Сесиль! — Это начинается вторая стадия наших сборов. Теперь уже я суечусь, собираюсь и хлопочу. Шуму гораздо больше, но эффект — смотри выше. Все равно быстрее мы не соберемся, а мои старания — лишь дань традиции. К тому же надо помнить, что домой мы заезжать уже не будем, поэтому я брожу по комнатам, собирая кроссовки, лифчики, туфли, проклятые зажигалки — весь тот нехитрый скарб путешествующей дамы, который за три дня уютно расположился в квартире Сесиль и не желает укладываться обратно в чемодан. Главное — не забудь: «фиалки — Иа, Иа — фиалки», то есть подарок доктору Игорю. Куплю ему программируемую клизму. Хм, хм, обидится. Да таких и нет, наверное.
В машине немножко пошумели. Еще одна национальная черта французов: постоянно перекраивать ваши планы.
— Почему ты сворачиваешь на рю Муфтар? Там же нет правого поворота!
— А зачем нам правый поворот?
— Затем, что мы едем в салон!
— Нет, Света, мы едем на русском кладбище в Сен-Женевьев-де-Буа.
— Я не хочу ни на какое кладбище, я тебе тысячу раз говорила! Я хочу в салон Кевина Кляйна!
— Это не твой стиль, — отрезала Сесиль и включила приемник погромче.
Ладно, черт с тобой, вези куда хочешь, я смирилась.
Ну и что хорошего получилось из твоей затеи? Ну не испытываю я священного трепета при виде русских имен на крестах, не испытываю! К тому же через пять минут создалось впечатление, что именно здесь похоронены все герои «Войны и мира».
Света бросила последний взгляд на скромный крест с именем Тарковского и повернула к выходу.
— Нам пора, — тихо позвала она загрустившую Сесиль.
Жирафа стояла около черного мраморного надгробия и комкала в руках бумажный носовой платок. Ну что еще за сантименты?
Нет, это не «о-ля-ля!», это по меньшей мере — «черт побери!». Строгие буквы безжалостно выстроились в лаконичную надпись:
Могила была совсем свежей. Памятник только-только установили, и он был весь усыпан цветами.
Русский человек по природе своей мнителен и пуглив. Американец, увидев свое имя и даты жизни на могиле, легкомысленно махнет рукой: совпадение. Светочка же совершенно растерялась. Несколько минут она ошеломленно оглядывалась, потом расплакалась, а затем сделала единственное, что пришло ей в голову, — трясущимися руками достала «Минолту» и сфотографировала могилу.
Сесиль не знала, как извиниться за свою затею с кладбищем. Всю дорогу до аэропорта она болтала всякие глупости, несколько раз принималась, как обычно, петь за рулем, но голос срывался. Вдобавок шел дождь. Короче говоря, в Орли Светочка прибыла с омерзительным слезливо-брезгливым комком вместо настроения. Фотоаппарат жег ей руки. Распугав шумную веселую толпу улетающих-провожающих, она протолкалась к стойке «Кодака», сломала ноготь, перематывая пленку, и, шипя от злости и бессилия, попросила напечатать (срочно, пожалуйста!) последний кадр.
Ох, ну и лица, наверное, были у нас! Пожилая француженка участливо поинтересовалась, не плохо ли нам. А мы с Жирафой, как две последние идиотки, стояли посреди зала и вырывали друг у друга из рук яркий глянцевый снимок замшелого креста. Когда-то золотые буквы на нем изрядно потускнели, но не настолько, чтобы не прочитать совершенно незнакомую и нестрашную русскую фамилию «Яновский».
Да. Алексей Сергеевич Яновский. И ничего больше.
В самолете Света сразу махнула коньяку и решительно раскрыла самый толстый и яркий журнал, который смогла найти на тележке стюардессы. В иллюминатор не выглядывала, светские разговоры пресекала на полуслове. Прощальной мыслью было: почему, интересно, все французские певицы так агрессивны, а мужики, наоборот, все время за что-то извиняются? Теперь уже ее страшно тянуло домой. И не просто домой, а в тот самый неприятно-розовый дом больничного вида с веселенькой вывеской «Фуксия и Селедочка».
«Ох, как я понимаю наркоманов!» — На секунду Светочку обдало жаром подозрения — не приобщили ли случайно и ее к этому братству больных фантазеров? Да нет же, не говори глупостей! Не может доктор Игорь оказаться таким изощренным подлецом: лечить алкоголиков, превращая их в наркоманов!
Наше незакатное солнышко, конечно, не удосужилось доставить свое бренное тело в аэропорт. Пусть любимая женщина одиноко бредет к машине в окружении верных дуболомов. Светочка заметила на лице Бритого хорошо замазанный синяк, но, как ни странно, совершенно не встревожилась. Она даже поймала себя на мимолетной жалости к этому чужому большому парню, который за хорошие деньги готов хоть сейчас положить за Светлану Вениаминовну Жукову свою жизнь. Ну, кого ждем? Я здесь, чемоданы тоже. Гена сидел в машине с каменным лицом, приложив к уху телефонную трубку. Ничего удивительного,
Ах вот оно что!
Изящный «Ягуар» цвета «ранних сумерек в саванне» картинно затормозил у самых носков Светочкиных туфель. Степа, Степа, тебе бы не Виталия по питерским раздолбанным дорогам возить, а призы в «Формуле-1» брать.
Умеет, черт побери, наш герой делать милое милым людям. Кто, вы думаете, первым выскочил из машины и покрыл Светочкино лицо одуревшими радостными поцелуями? Нет, нет, вычтите пятьдесят очков те, кто сказал: «Виталий». В наше суровое время только собаки сохранили еще способность выражать свои чувства так бурно и непринужденно. Гарден, радость моя! Соскучился, песик? Поцелуй Виталия получился гораздо суше и строже. Даже если он и обрадовался, на людях сдохнет, а не скажет. И сразу — пакет ценных указаний:
— У тебя два часа на то, чтобы переодеться, заехать за доктором Игорем в «Фуксию и Селедочку» — кстати, подарок не забыла? — и прибыть в ресторан. Мы сегодня празднуем в «Забегаловке». Форма одежды — празднично-походная. — Передал поводок, старательно скроил добрую гримасу и с такой же помпой умчался.
Угу. Празднично-походная. Угу. Бархатные кеды, парчовые джинсы и шелковая ветровка.
Светочка села в машину, обняла Гардена за шею и чуть не расплакалась. Пора, пора, наверное, признать ту жесткую истину, которая давно уже толкается где-то рядом. После тридцати пяти (безусловно с индивидуальными отклонениями) приходится выбирать однозначно и бесповоротно между одиночеством и людьми. То есть и не выбирать, а просто выговорить простыми словами правду. На самом деле все уже решено давным-давно. Подозреваю, та самая первая-препервая клетка, интимной жизнью которой так интересуются бесцеремонные ученые, УЖЕ все знает! Она болтается в теплом бульоне, бездумно делится напополам, еще пополам, уже можно различить ножки-ручки… А пото-о-ом… Ты можешь страдать косоглазием и косолапостью, получать тройки по химии и не подбирать «Битлз» на слух, но ты всегда будешь любить (и почти всегда — взаимно!)… А если же написано тебе «НЕТ» заглавными буквами, то в горящие избы хоть через день входи, детей хоть от Алена Делона рожай — хрен тебе. И твой потолок: письмецо пожелтевшее, изжога от сигарет и телевизор по вечерам. Ну? Извините, расслабилась. Вы думаете, это про меня? Тогда вы снова попали пальцем в небо. Это просто здравые мысли молодой, красивой и умной женщины. Мне не нужны дети, муж, племянники, свекрови и прочее. Мне нужны деньги и собеседник. Все. На этом пресс-конференция закончена.
Эмму Петровну, к счастью, застала в полном здравии. Сентиментальная немка чуть не прослезилась, когда Светочка вручила ей какое-то новомодное французское лекарство от тромбофлебита. Так и ходила, прижимая коробочку к груди, пока Светлана Вениаминовна устраивала в квартире спешный раскардаш.
Хорошо, что все покупки и подарки были сделаны в Париже еще в первый день. Под растроганное жужжание Эммы Петровны Светочка кидала в сумку каталоги для Илоны, часы для Юрия (свои предыдущие, с килограммовым золотым браслетом, этот господин проиграл по пьянке в карты. Ай-ай-ай, а еще коммерческий директор называются!) и сувенир для доктора Игоря. А что? По-моему, вполне. Изящный галстук от Кардена и консервная баночка «Воздух Парижа». Скромненько и со вкусом.
Что-что? Какое-то странно знакомое, но неуместное имя вдруг долетело до Светочкиных ушей.
— …Людмила Афанасьевна давно мне советовала именно это средство. Она же фармацевт… Но не достать, такого лекарства в городе нет, мы каждый день в справочное звонили. И представляете, Светлана Вениаминовна, приезжает удивительно милый молодой человек и вручает Людмиле Афанасьевне именно то, что нужно… Уа, уа, она прибежала ко мне… такая счастливая… гуманитарная помощь… как блокаднице…
— Минуту, Калерия Карловна, что за Людмила Афанасьевна?
— Ох, простите, я вас совершенно заболтала, мешаю собираться… — Эмма Петровна попятилась в кухню, чуть не споткнувшись о Гардена.
— Подождите. — Светочка даже притопнула ногой от нетерпения. — Я спрашиваю: кто такая Людмила Афанасьевна?
— Это моя соседка, пенсионерка, очень хорошая женщина… У нее тоже тромбофлебит, и я…
Наверное, Светочкино лицо было ужасно, потому что немка заткнулась на полуслове и замерла в дверях с приоткрытым ртом.
Если она мне сейчас скажет, что это мать Ивана и несколько дней назад им неизвестно откуда свалилось на голову 500 баксов, я немедленно и честно сойду с ума.
Оставалось сделать последний шаг к безумию, но тут талантливая рука неизвестного режиссера сменила мизансцену: расшалившийся Гарден пробрался на кухню и, воспользовавшись моментом, зачем-то попытался открыть посудомоечную машину. Раздался жуткий треск, дурную псину обдало горячим паром, вдобавок прямо над ухом у Светочки запиликал телефон. Какие там разговоры! Гарден носился по квартире, падая на ковер и закрывая лапами нос, остервенело лаял во все стороны и даже попытался куснуть Эмму Петровну.
Ну, ничего, ничего страшного, дурила ты моя четвероногая, сейчас лед на нос приложим, и все пройдет. Какого лешего тебя понесло к машине? Слава Богу, не щенок уже — такими глупостями заниматься.
Когда, шурша празднично-походным нарядом, Светочка зашла в комнату попрощаться с Гарденом, тот, как настоящий мужик, поднял на нее взгляд, полный вселенской укоризны. «Бросаешь меня? Развлекаться едешь, а я здесь — помирай?»
— Не грусти, дружище, я все равно люблю тебя больше всех!
Этот странный день был настолько набит событиями, что к семи вечера уже казалось, что с сердитым Мишелем Перье — неудавшимся женихом Сесиль — она разговаривала неделю назад…
Доктор Игорь выскочил из проходной встрепанный, как мальчишка после футбола. Светочке даже показалось, что она зря потратила столько времени, выбирая ему в подарок галстук. Есть такие (кстати, довольно интеллигентные) мужики, которые напрочь не дружат с галстуками. Я уж молчу о шляпах. Куда, скажите мне, подевались эти главные атрибуты гнилой интеллигенции? Где эти забитые скромные «а еще в шляпе!». Приличному человеку и плюнуть теперь некуда!
Тишайшая гладь вечернего залива, как всегда, подействовала умиротворяюще. Что-то вроде спокойной прохладной руки на лбу. Вредный Виталий никогда не разрешает садиться рядом с шофером! Ну что это за кайф — выглядывать из-за квадратных спин Гены и Бритого на дорогу? Светочка надула губки и быстро придумала себе настроение на вечер: я красива и свободна, мир груб и грязен, я обижена на всех. Почему? Просто потому, что вы все существуете.
«Забегаловка» — совершенно шикарный тусовочный загородный ресторан. Легенды о нем давно будоражат весь Питер, а вот похвастаться посещением могут очень и очень немногие. Официального названия он не имеет, проходя в бумагах Сестрорецкой районной администрации как «ЧП общественного питания». При этом никаких ЧП (то есть — в привычном понимании — чрезвычайных происшествий) здесь никогда не наблюдалось. Виталий чаще называл «Забегаловку» «Два ЧП», что означало: «Частное Предприятие Частного Питания». «Какое оно, к черту, общественное? — возмущался он. — Наше общество не может себе позволить ТАК питаться!» Что еще? Чуть не забыла: вся эта двухэтажная роскошь с настоящим винтовым подвалом, скалами, водопадом, павлинами (был еще один фламинго, да помер с тоски) принадлежит… кому?.. Правильно. Виталию Николаевичу Антонову. А еще я знаю, что когда хилому отпрыску Николаю Витальевичу Антонову исполнится восемнадцать (в чем я лично сомневаюсь, учитывая совершенно джером-джеромовский букет болезней), «Два ЧП» станет его собственностью. Виталий проговорился об этом своем намерении давно, еще в доисторическую эпоху пьянства. Именно тогда я впервые узнала, что наше солнце успел в незапамятные студенческо-инженерские времена обзавестись стервой женой и придурком сыном. Надо сразу честно признаться, что это сенсационное сообщение не вызвало у меня ни малейшего отклика (и уж тем более зависти — чувства мелкого и плебейского). Ну сын, ну наследник. И что? Конкурентов рожать я не собиралась и не собираюсь. Ни до признания Виталия, ни после — никаких ущемлений своих прав я не знала и знать не буду. Yes?
Доктор Игорь мне совершенно не понравился. Честно говоря, я собиралась еще в машине вытянуть из него хоть каплю информации о том, куда он меня засунул под ласковое нашептывание «сосредоточьтесь, расслабьтесь…». Да нет, не поддался. Так и доехали до «Забегаловки», не выходя из роли «врач — пациент». Какой я тебе, к черту, пациент! У самого при виде моих ног глазки бегают! Как, интересно, он отреагировал на Илонкины шедевры по 110 см? Ничего, ничего, я еще до тебя доберусь, коньячку тяпнем, ты у меня разговоришься. Не велик кремень, и не таких раскалывали.
Да, опоздали. Да, на три минуты. Звиняйте, дядечку, трошки затуркались.
Компания — мечта! Что называется — хрен, метла и лопата. Во всем большом зале оставили единственный стол, за которым с разной степенью понта восседали (по убывающей): Илона, Юрий и Виталий. Вот если бы я вдруг решила прийти в людное место в таком виде, как Дуська, меня бы морально уничтожили на месте. А ей — хоть бы хны. Даже у халдея с внешностью английского лорда испарина на лбу выступает при виде ее кремовых ног и нескромного декольте.
Игорь с Виталием успели быстро обменяться несколькими короткими фразами, после чего доктор еще больше помрачнел, а шеф наш чуткий просто расплылся гостеприимством и любезностью.
Ну, что? Ну посидели. Славно покушали. Илонка стриптиз, как всегда, демонстрировала. Врать не буду, качественный. Тело у нее — даже мне, как бабе, не верится, что такое в жизни бывает. Ума — щепотка. Да кто же с ней разговаривать собирается?
Ближе к концу вечера Дуська, поерзав, жеманно захихикала и громко заявила:
— Мальчики, нам со Светуликом нужно поправить косметику!
Ну что за скобарские замашки! Сейчас наверняка будет полчаса сплетничать в сортире. И точно:
— Птичка моя, ты только не падай. У меня такая новость! — И все это одновременно с припудриванием носика и подкрашиванием ресничек. — Помнишь, после последнего аборта Верка на мне крест поставила?
Помню, помню, вместе ходили. Наша придворная гинекологиня Вера Сергеевна при мне сказала: «Лошадь ты, Илонка, но детей тебе больше не рожать. В борьбе с тобой природа сдалась первая».
— Так вот. У меня уже две недели задержка, я в американскую клинику ездила, надоела мне наша Верка, черствая, как батон, а в этом центре такая красота, а чистота, все, блин, одноразовое! Они там шухер устроили, глаза у всех — вот таки-ие! Такого не может быть, кричат! Короче говоря, суть в том, что… — Дальше пошел хорошо отрепетированный текст: — Светик, я решилась! Если не сейчас, то никогда! А Юрка на детях помешанный, он мне уже всю плешь проел: рожай да рожай. Жениться обещает. — И смотрит глазами лукавой овцы, как будто совета ждет.
— Ну, решилась, и молодец. Зачем ты тогда шампанское хлещешь целый вечер?
— Ерунда, Светик, это я на радостях. Больше не буду, честное-пречестное! С завтрашнего дня завязываю.
Ну-ну, флаг тебе в руки.
Юрочка, видно, на радостях, что будет отцом, назюзюкался. Пока мог говорить, оттягивался со Светочкой умными беседами (по-моему, даже Кафку поминал). Очень хорошо помню, как закончилась вечеринка для нашего коммерческого директора. Важно поглядывая на подарок из Франции, Юра вдруг хитрюще подмигнул Виталию и с ужасающей фамильярностью пробасил:
— Ну что, шеф, с большой победой тебя! — И поднял пол-литровое ведро, которое по рассеянности уже два часа называл «рюмочкой». И никто бы ничего не спросил, но Юру несло. Он решил произнести развернутый тост. — Я знал, Виталий Николаевич, что ты умеешь пахать. Теперь я вижу, что на твоей стороне еще и охрененная пруха! — Он повернулся к Светочке и, глядя мимо нее пьяными глазами, пояснил: — Мы для своих автопарков неделю назад пятьдесят новых машин прикупили. С кровью выдирали, за каждый деревянный торговались… — Тут комдиректор неприлично икнул, но не смутился, а лишь хихикнул. — А вот теперь они у нас попрыгают… С завтрашнего дня метро от «Площади Ленина» закрывают, я сам распоряжение мэра видел! Весь север города — наш!
У Виталия заходили желваки. Незаметное движение бровью — и возле стола стоял Бритый.
— Юра, завтра — напряженный день. Мы были рады видеть вас на нашем скромном празднике. Вас проводят.
Наверное, это и называется «убийственная» вежливость. Юру моментально пробило даже сквозь винные пары. Глаза у него сделались трезвые и круглые. Если бы он каким-то фантастическим образом мог взять обратно свои слова, он, видимо, сжевал бы их одним махом, как секретный пакет.
Ничего не понимающей Илоне, которая требовала продолжения банкета, сунули в руки лохматый букет и проводили к машине.
Господи, у доктора Игоря на лице такое выражение, как будто при нем из зала вынесли труп. Расслабься, Склифосовский, это местные разборки, ничего страшного. Светочку, если честно, и саму одолевало любопытство: чего это шеф так взъелся на своего директора? Юрка у нас — трепло известное, люди за столом — свои, зачем такие строгости?
Кстати, чего-чего там плел этот щелкопер в самолете? Собираемся прибрать к рукам весь транспорт в Питере? Тоже мне — тайна мадридского двора. Такое зло вдруг взяло: хорошо ведь сидели, сам компанию подбирал… На секунду по-бабски позавидовала простой, как амеба, Илонке. Замуж пойдет, с пузом капризничать будет… И тут же отпустило. Нет, на фиг, на фиг. Только деньги и собеседник, как уже говорилось выше.
Доктор Игорь сидел напротив, похожий на кого-то из апостолов, и внимательно смотрел на Свету.
— Игорь Валерьевич, — ну, хоть ты-то, интеллигентушка, меня понимаешь? — Можно, я к вам еще раз приду?
Нет. Тоже трус.
— Конечно, — сказал, предварительно взглядом испросив разрешения у нашего друга и повелителя, — когда вам будет угодно.
Виталий без реплики не останется:
— Понравилось, дружок? — что ж ты так погано мне улыбаешься, родное сердце?
Светочке показалось, что она вдруг нечаянно выпила залпом стакан вонючего деревенского самогона. Да так сильно показалось, что пришлось со всего маху швырнуть бокал в стену.
Вомбат вскочил и чуть было не начал ошалело палить по сторонам. Липкий пот застилал глаза. Скрюченные пальцы сжимали автомат. Совершенно незнакомое чувство душило его. Чувство ОПАСНОСТИ, исходящее ОТОВСЮДУ.
Бред.
Такого не может быть. Сядь и успокойся. Это просто дурацкий сон.
Что-о-о?
Вот и утешили, называется.
— ЗАПОМНИ. ЗДЕСЬ НЕ БЫВАЕТ СНОВ. В ЭТОМ МИРЕ СОН — ЭТО ЛИШЬ ПРОСТОЙ ФИЗИОЛОГИЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС ОТДЫХА, ПРИ КОТОРОМ ВО ВСЕЙ ТВОЕЙ КОСТЯНОЙ КОРОБКЕ, НАБИТОЙ СЕРОВАТО-РОЗОВЫМ ЖЕЛЕ, РАБОТАЕТ ТОЛЬКО ДЕЖУРНОЕ ОСВЕЩЕНИЕ.
Вомбат огляделся и вытер пот рукавом. Не так уж часто приходилось видеть всю свою Команду спящей. Славные, обыкновенные ребята, безмятежные лица…
— ЧУЖИЕ.
Какой-то кошмарный, беспощадный зверь ворочался у Вомбата внутри.
— Чужие? Как могут быть чужими мужики моей Команды?
— МОГУТ, — гудело в голове. — ТЫ ЗДЕСЬ ПОСТОРОННИЙ. СТЫДИСЬ, — и горячий стыд мгновенно обжигал Вомбата до кончиков ногтей. — КАК МОЖЕТ ЧЕЛОВЕК ТВОЕГО УРОВНЯ, — нет, кажется, слово «человек» появилось в мозгу от бессилия ассоциаций. Не то, не то, — КАК МОЖЕТ СУЩЕСТВО ТВОЕГО УРОВНЯ ДОВОЛЬСТВОВАТЬСЯ МЕЛКОЙ ВОЗНЕЙ НА ЗАДВОРКАХ? ВСЕ ТВОИ «БОЕВЫЕ ОПЕРАЦИИ» ПОДОБНЫ ВОСКРЕСНОЙ СТРЕЛЬБЕ В ТИРЕ ПАРКА КУЛЬТУРЫ.
— Парк культуры, — удивился Вомбат, — откуда я помню это словосочетание?
— ВСПОМИНАЙ, ВСПОМИНАЙ, — настойчиво долбило в виски, — ТЕБЕ МНОГОЕ ЕЩЕ ПРЕДСТОИТ ВСПОМНИТЬ И ОТКРЫТЬ ЗАНОВО. КАЗИНО ЛАС-ВЕГАСА? КОСМИЧЕСКИЕ БИТВЫ С ЖЖАРГАМИ? БРОНЗОВОКОЖИЕ РАБЫНИ СЕТ «Н» САНГА? ВТОРОЙ ДИКТАТОР БУДЕТ СОБИРАТЬ ПЫЛИНКИ, КОТОРЫХ КОСНУЛАСЬ ТВОЯ БОЖЕСТВЕННАЯ СТОПА.
Саня улыбнулся во сне.
— Надо разбудить мужиков. Черт побери, что происходит? — Вомбат в бешенстве упал на колени и шарахнул кулаками по земле. Его крутило и корежило, как при падучей Юнга. — Не подхватил ли я эту заразу от Длинного Мохаммеда?
— ВЗДОР, — захохотало в голове, — ЭТО НЕ ПАДУЧАЯ, И ТЫ БОЛЕЕ ЧЕМ ЗДОРОВ. ТЫ ИЗБРАННЫЙ. ТЕБЕ ОСТАЛСЯ ВСЕГО ЛИШЬ ОДИН ШАГ — И ТВОИ ПАЛЬЦЫ БУДУТ ПЕРЕБИРАТЬ МИЛЛИОНЫ МИРОВ, СЛОВНО ЗОЛОТОЙ ПЕСОК.
Сознание медленно покидало Вомбата. Издалека эхом звучали последние слова.
— ЗАПОМНИ: ТЕБЕ НУЖНЫ ПРОВОДНИК И ЖЕНЩИНА.
— Женщина? Какая женщина? Откуда? Зачем? Проводник? Куда?
— ВОПРОСЫ, ВОПРОСЫ, — чудовищное подобие нечеловеческой усмешки промелькнуло в мозгу. — ДУМАЙ САМ. ДОВЕРЬСЯ СОБСТВЕННОЙ ИНТУИЦИИ. ТЫ ИЗБРАННЫЙ, ТЫ УЖЕ ПОЧТИ ГОТОВ, ЧТОБЫ ПРИНЯТЬ ЭТУ ВЕЛИКУЮ ИСТИНУ.
— Кто это? Откуда я слышу этот голос?
— ДРУГ. МЫ БУДЕМ ИСПОЛЬЗОВАТЬ ИМЕННО ЭТО ПОНЯТИЕ, КАК САМОЕ УДОБНОЕ В ОБЩЕНИИ С ЛЮДЬМИ. — Интонации стали мягкими, почти вкрадчивыми. — ВЕЛИКАЯ УДАЧА, ЧТО МЫ НАШЛИ ИМЕННО ТЕБЯ. ТЫ ПОМОЖЕШЬ НАМ, ВЕДЬ СТОЛЬКО РАЗ МЫ ПОМОГАЛИ ТЕБЕ… КАКАЯ ОСТРОУМНАЯ ИДЕЯ: КРЫСЫ-МУТАНТЫ…
— Зеленый, — вспомнил Вомбат, — это он рассказывал о крысах. Мы со Штрипком пошли за противогазами…
— ДА, УДИВИТЕЛЬНО ПРОСТО И ЛОГИЧНО. КРОШЕЧНАЯ ЖЕЛЕЗА ЧУТЬ ПОВЫШЕ НОСА, НАПРИМЕР, В СЛУЧАЕ ОПАСНОСТИ КРЫСА РАЗБРЫЗГИВАЕТ СИЛЬНЕЙШИЙ ГАЛЛЮЦИНОГЕН.
— При чем здесь Зеленый?
— ПРАВИЛЬНО, НИ ПРИ ЧЕМ. ВСПОМИНАЙ, ВСПОМИНАЙ, — торопил голос, — ВЕСЬ ЭТОТ МИР — ТВОЕ СОБСТВЕННОЕ ТВОРЕНИЕ. ВМЕСТЕ С КОМАНДОЙ, ГРУППСАМИ, — кажется, проскользнула легкая насмешка, — САУНД-ВОЛНОЙ… ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ. И ВЛОЖИЛ ЛЕГЕНДУ В УСТА ПРИДУМАННОГО ТОБОЙ ЗЕЛЕНОГО. А МЫ ЛИШЬ ПОМОГЛИ ПЕРЕНЕСТИ ЭТИХ ЧУДНЫХ ЗВЕРЬКОВ В ТВОЙ ПЕРВЫЙ МИР.
— Первый?
— ТЫ ХОЧЕШЬ НАЗЫВАТЬ ЕГО НАСТОЯЩИМ? ИГРА СЛОВ. ВСЕ МИРЫ — ТВОИ. ТОТ ЖАЛКИЙ И СУЕТЛИВЫЙ, В КОТОРОМ ТЫ РОДИЛСЯ, — ПРОСТО НАЧАЛО ТВОЕГО ПУТИ, НЕ БОЛЬШЕ.
— Безумие. Я схожу с ума. — Вомбат не видел ничего вокруг, лишь чувствовал под руками колючую траву.
— ТЫ ЕЩЕ СЛИШКОМ ПРИВЯЗАН К НЕУЮТНОМУ СЕРОМУ ГОРОДУ, НАЗВАННОМУ ПО ИМЕНИ ДАВНО УМЕРШЕГО ЦАРЯ, НО СКОРО ТЫ ОСОЗНАЕШЬ СВОЮ СИЛУ. И ВСЕ ТВОИ ИГРЫ С МЕТРО ПОКАЖУТСЯ ДЕТСКОЙ ЗАБАВОЙ. ЕСЛИ ЗАХОЧЕШЬ, ТЫ СМОЖЕШЬ ИГРАТЬ ИСТОРИЕЙ СВОЕГО ПЕРВОГО МИРА. НАПРИМЕР, УЙТИ В ПРОШЛОЕ И САМОМУ ЗАЛОЖИТЬ ГОРОД. И ЕГО НАЗОВУТ ТВОИМ ИМЕНЕМ… НЕ ВЕРИШЬ? КАК ОНИ ИНЕРТНЫ…
— Это уже не мне, — почему-то сообразил Вомбат, — это они говорят между собой.
— КАК ОНИ СЛАБЫ. ЭТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ТО, ЧТО НУЖНО? ПОЧЕМУ ОН ТАК УПОРНО СОПРОТИВЛЯЕТСЯ?
— Я не сопротивляюсь, я не понимаю и боюсь.
— НЕ НАДО БОЯТЬСЯ, — твердые ласковые интонации, — ТЫ УЖЕ СТОИШЬ НА НУЖНОМ ПУТИ. ПОРА ДЕЛАТЬ ШАГИ САМОМУ. ВЕДЬ МЫ ТАК ДАВНО ВМЕСТЕ…
— Мы вместе?
— ТЕБЕ НАПОМНИТЬ ЕЩЕ ЧТО-НИБУДЬ? ПРЕКРАСНО РАЗЫГРАННУЮ КОМБИНАЦИЮ С ТЕМ ОПАСНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ? ОН ЕЩЕ ТОЛЬКО НАЧИНАЛ ДОГАДЫВАТЬСЯ, А ТЫ УЖЕ ПОЖЕЛАЛ ЕМУ СМЕРТИ. МЫ ЛИШЬ ЧУТЬ-ЧУТЬ ПОДПРАВИЛИ ПРИМИТИВНЫЙ КРУТЯЩИЙСЯ МЕХАНИЗМ…
Он сел, глубоко вдохнул и закрыл глаза. Теперь он не знал, кто он, как его зовут и где находится его тело.
— ТЕЛО? ЭТО ПУСТЯК. НИЧТОЖНАЯ ОБОЛОЧКА, АППАРАТ ДЛЯ ПОЛУЧЕНИЯ МАТЕРИАЛЬНЫХ УДОВОЛЬСТВИЙ. МЫ ДАДИМ ТЕБЕ МИЛЛИОНЫ ТЕЛ. НАС ИНТЕРЕСУЕТ ДРУГОЕ.
— Что?
— ПУСТЯЧОК, ДУНОВЕНИЕ, МАЛАЯ МАЛОСТЬ, КОТОРУЮ ВЫ УПОРНО НАЗЫВАЕТЕ ДУШОЙ.
— Зачем?
— НАМ ЭТО НЕ ОБЪЯСНИТЬ, А ТЕБЕ НЕ ПОНЯТЬ, НАЗОВЕМ ЭТО СДЕЛКОЙ.
— Сделкой?
— ДА! МИЛЛИОНЫ ТЕЛ В ОБМЕН НА МИЛЛИОНЫ ДУШ!
Он понял.
— ПОРА. ОЧНИСЬ! ТВОЙ ПРОВОДНИК СЕЙЧАС СПИТ РЯДОМ С ТОБОЙ. ДЛЯ НАЧАЛА ТЫ ДОЛЖЕН ЗАМКНУТЬ КРУГ ЗДЕСЬ.
— Замкнуть круг здесь? — Мысли мешались. — Круг… Квадрат…
— ВЕРНО! ОН ПОНЯЛ! ОН НАЙДЕТ МЕСТО, ОТКУДА ВЫХОДЯТ КВАДРАТЫ!
— Выходят Квадраты? Значит, он не один — блуждающий по земле?
— НЕТ, КОНЕЧНО, НЕТ. И ТЫ НАЙДЕШЬ ЭТО МЕСТО. И ОБРЕТЕШЬ, НАКОНЕЦ, СВОЮ НАСТОЯЩУЮ СИЛУ. ПОТОМ ВЕРНЕШЬСЯ В ПЕРВЫЙ МИР И ВОЗЬМЕШЬ С СОБОЙ ЖЕНЩИНУ.
— Зачем?
— ОН ЗАДАЕТ СЛИШКОМ МНОГО ВОПРОСОВ.
— Они сердятся, я им нужен…
— НЕ ОБОЛЬЩАЙСЯ. НАШИ ВОЗМОЖНОСТИ БЕСПРЕДЕЛЬНЫ, А В ВАШЕМ МИРЕ НЕ ТАК УЖ МАЛО ИЗБРАННЫХ.
— Я готов. Но я не знаю, какая нужна женщина.
— ТЫ ЗНАЕШЬ. ТЫ УЖЕ НАШЕЛ ЕЕ. МЫ ДАДИМ ТЕБЕ ЗНАК… ЗНАК…
Сознание угасло. Исчез Голос. Вомбат спал, положив под голову куртку. Саня улыбался во сне.
Пожалуй, это состояние можно смело назвать депрессией. Вчера вечером какая-то мерзкая тетка беспрерывно названивала Игорю по телефону, однообразно ругаясь и косноязычно требуя объяснений. Только к полуночи он наконец сообразил, кто это, и отключил аппарат. Конечно же, невестка Оксаны Сергеевны и мамаша этого крепыша, который приходил за деньгами. У, базарная баба! Не пришлось бы менять квартиру, подумал Игорь и провалился в дурной сон.
Спасение от депрессии можно, как всегда, искать в работе, благо ее сейчас навалом. Да вот, как на грех, все какое-то муторное, мелкое и противное.
День, словно дыню, разрезали на несколько ломтей.
Начнем с того, что в десять утра совершенно неожиданно примчался Виталий. На секунду Игорь даже испугался: не собирается ли шеф снова запить. Вид у того был как у завзятого алкаша, который дежурно забегает к соседке «стрельнуть червончик». Под аппаратом он вырубился сразу, а вот потом пошла какая-то дурь. Виталий будто где-то завис. Контакта нет, и аппарат — ни гу-гу. Игорь облился холодным потом и, проклиная себя за беспечность, включил концентратор. Что ж это такое? Лицо человека, лежащего в кресле, казалось совершенно чужим. Натянутая на скулах темная кожа, резкие, невесть откуда взявшиеся морщины, тонкие злые губы… Слабо пискнул концентратор. Подцепили. Но кого? Трясущимися руками Игорь автоматически достал ампулу со стимулятором. Тончайшая игла вошла в вену. Изумительная штука, между прочим, такая игла — мечта любого наркомана: инъекция безболезненная, следа на коже не оставляет и вены не портит. Одно из маленьких побочных изобретений Александра Иосифовича Тапкина. Казалось бы: бери патент, получай денежки, запуская в производство, сделай человечество счастливей хотя бы на несколько уколов. Но господин Тапкин, страдая маниакально-депрессивным патриотизмом, свои изобретения в иноземные капиталистические лапы отдавать не желает, а родной медицинской промышленности просто не доверяет. Слишком уж сложен процесс производства уникальных сверхтонких игл. Всегда будет возникать соблазн чего-то там не догреть, чего-то передержать. «Игорь Валерьевич, — грустно помахивая ресницами, вспоминал Тапкин, — я же сам два года отработал на заводе медицинского оборудования. Всего насмотрелся и все понял! Там же никто ни за что не отвечает. Ни деньгами, ни даже совестью (Игорь скептически поднял бровь). Поэтому в проекте у вас может стоять «пипетка глазная, 1,5 мл», а на склад готовой продукции будет поступать «клизма семиведёрная»!» Эх, Тапкин, Тапкин, Тапкин-Сапкин. Игорь ужаснулся неожиданно возникшей рифме, но тут же отвлекся на приходящего в себя Виталия.
— Фу, Виталий Николаевич, ну и напугали вы меня!
— А что такое? — потягиваясь, спросил шеф, вставая из кресла.
— Контакт почему-то пропал. Я привык, с вами почти вслепую работаю, вот, наверное, где-то и наврал.
— Чего, чего ты так суетишься?
— Ничего страшного, но на всякий случай я бы посоветовал снять свежую нейрограмму. Хотите, прямо сейчас сделаем?
Виталий помолчал, а Игорь удивился, до чего бездарно шеф делает вид, что думает.
— Нет, доктор, не успею. Давай как-нибудь в следующий раз, ладно?
— Конечно, когда вам удобно. — Игорь наблюдал, как Виталий надевает пиджак. Странно. Маленький сувенирный градусник на стене рядом с выключателем показывал двадцать градусов, а рубашка на спине шефа была темна от пота.
По старой традиции главный врач оздоровительного центра провожает главного спонсора до дверей.
— Доброе утро, Галина Федоровна.
— Доброе утро, Виталий Николаевич! — Наша перезрелая мадам администратор молодеет лет на шестьдесят при виде шефа. И разума в ней в этот момент не больше, чем у трехлетней девочки.
— Прекрасно выглядите. И какие приятные духи. Вы просто наша дикая орхидея.
Все. После такого воза комплиментов у Галины точно мозги на полдня отшибет.
— Доктор, не забудь, что у нас сегодня праздник. Часам к семи будь готов, — заметил Виталий, стоя в дверях.
Мог бы и не напоминать. Все утро Игорь потратил на борьбу со своим старым костюмом, пытаясь с помощью утюга, щетки и тысячи советов соседки привести его в божеский вид. В данный момент это светло-серое чудо висело в ординаторской, пугая входящих врачей. Господи, и чего жлобиться? Давно бы сходил в хороший магазин и купил себе нормальную «тройку». Но вот тут Игорь, который в душе все еще оставался студентом-пижоном Первого меда, проявлял совершенно недопустимую застенчивость. Однажды он уж было совсем собрался, даже сделал несколько робких шагов в недра то ли «Барона», то ли «Цезаря». В кармане у него лежала тысяча долларов, поэтому всю дорогу Игорь напоминал себе Кису Воробьянинова, которому Бендер выдал двести рублей. Поход за костюмом окончился не столь плачевно, как кутеж предводителя дворянства. Игоря просто и ненавязчиво полили презрением. Не так он вошел или не так посмотрел… Короче, томная дива с внешностью недолеченной наркоманки равнодушно прошелестела: «Вашего размера сейчас нет», — и исчезла в сверкающих лабиринтах вешалок. Доктор с некоторым облегчением покинул то ли «Маркиза», то ли «Калигулу», раздумывая, предусмотрена ли в таких магазинах жалобная книга.
Второй ломоть дня был самым неаппетитным.
При входе в отделение Игорь столкнулся со старшей медсестрой. Ольга Геннадьевна сделала большие глаза и трагическим шепотом сообщила:
— Вас ждут.
Ждали. Трое. Первым встал со стула крупный блондин в очках. Тот самый милиционер со смешной фамилией. Передрягин? Нет, кажется, просто — Дрягин. Что имеете сообщить, товарищ лейтенант?
— Здравствуйте, Игорь Валерьевич. Это родственники Сапкина.
Невысокие крепыши, словно слепленные с одной матрицы, неловко топтались у Дрягина за спиной. Присмотревшись, можно было заметить, во-первых, что это отец и сын и, во-вторых, оба чем-то сильно недовольны. А уж что касается цвета волос родственников, Игорь подумал, что такие рыжие люди запросто могут экономить на осветительных приборах — в ординаторской словно две стоваттные лампы зажгли.
— Сергей Григорьевич, племянник покойного, и Дмитрий Сергеевич, его сын. — Вышло непонятно и нелепо, лейтенант попытался выкрутиться, но только усилил неловкость: — То есть не сын покойного, а его… как это, черт, в общем, сын племянника…
В комнате повисло тягостное молчание. Игорь ждал, что будет делать дальше Дрягин, спокойно рассматривая Сапкиных. Так-так. Это, по-видимому, и есть тот самый Серега-племяш и Митька, которому четырнадцать. Дурацкий сон Степана Ильича, оказывается, прочно засел в памяти. Игорь не видел несчастного Гришаню, но теперь легко было догадаться, что новорожденный сынок — порождение дурного сна — тоже наверняка должен был быть огненно-рыжим. Что там плел Сапкин? Какое-то непривычное смешное слово вертелось в голове. Ага! «Шкодный»! Глаза, кажется, были шкодные у пацана. Игорь почти не прислушивался к невнятному бормотанию Сергея Григорьевича, стараясь поймать очень важную мысль.
— …Что за дела? Мы на вашу больницу в суд подадим… моральный ущерб… пятьдесят миллионов… такого мужика угробили… щас на похоронах разориться можно…
Младший Сапкин молчал, но тоже смотрел зверем. Вот русский человек: страсть как скандалы уважает. Племяш надвигался на Игоря, продолжая развивать свою идею насчет морального ущерба. Растет уровень правовой грамотности населения. На Игоря пахнуло дрянным вчерашним алкоголем. На всякий случай он переместился поближе к Дрягину и как можно спокойней сказал:
— Успокойтесь, товарищи. Я сочувствую вашему горю, но, — Игорь развел руками, — никакого отношения к случившемуся не имею. Как раз наоборот — все, что зависело от меня, я сделал. Лечение проходило успешно, через неделю я собирался Степана Ильича выписывать…
Неправильная тактика. Здесь больше подошло бы что-нибудь простецкое, типа рвануть на себе халат, хлопнуть со всей дури Серегу по плечу и с надрывом сказать: «Прости, браток: сам ни хрена не понимаю! Я ту падлу, что брата твоего замочила, сам бы придушил…» Этого Игорь не умел.
В дело попытался вмешаться лейтенант, что-то невразумительное басил Митька. Шум в ординаторской нарастал. Несколько раз в дверях мелькнуло испуганно лицо Ольги Геннадьевны. На кой черт они вообще сюда приперлись? Игорь взял себя в руки и, перекрикивая Сапкиных, рявкнул на Дрягина:
— Что им нужно?
— Они говорят, у дяди деньги должны были остаться. Документы.
— Какие деньги? — Это выходило за любые рамки. — Вы же сами все забрали! Паспорт вам старшая медсестра выдала, одежды его здесь не было, он по «Скорой» поступал. Что вы из меня дурака делаете? Забирайте своих родственников и покиньте отделение!
В лице лейтенанта что-то мелькнуло, он повернулся к Сапкиным и сурово скомандовал:
— Кончай бузить! А ну, на выход!
Оба рыжих моментально заткнулись и почти строевым шагом проследовали к дверям. Игорь почувствовал себя неблагодарным зрителем на плохом спектакле. Бред. Что за бред творится вокруг? Он устало присел на стул, но тут же вскочил с него. Важная мысль, которая крутилась где-то рядом, почти оформилась и теперь жутковато ухмылялась, совсем как тот шкодный младенец с бородой и усищами на коленях наглой бабы из ночного кошмара покойного Сапкина. А вот теперь подумай — только не говори вслух! — какие ассоциации рождаются при виде следов маленьких рук на шее Степана Ильича? А как насчет клока рыжей бороды в руке убитого?
Игорь с трудом приоткрыл дверь ординаторской и тихо попросил:
— Ольга Геннадьевна, накапайте мне, пожалуйста, сорок капель корвалола.
Примерно через полчаса Игорь обнаружил себя стоящим напротив дверей институтского архива. Две смешливые девушки в хрустящих свеженьких халатиках прошли мимо, мило хихикая. Еще минут пять понадобилось для того, чтобы вспомнить, каким ветром его сюда занесло. Ах, ну да! К приходу умного товарища из ВЦ нужно было приготовить побольше нейрограмм. Ужасно неудобно каждый раз бегать за любым нужным клочком в архив (от «Фуксии и Селедочки», например, с учетом всех лестниц и переходов, туда и обратно — не меньше километра!), но руководство Нейроцентра традиционно уважало бумажки больше людей. Свои плюсы здесь тоже имелись: за последние два года архив совершенно преобразился. Прибавилось света, завелся неплохой компьютер, в углу скромно примостился ксерокс. Но самое приятное, что всем этим, в общем-то, скучным хозяйством теперь заправляли три милые девушки с чувством юмора и без особых претензий. Возможно, через некоторое время они заматереют и избалуются, а пока для каждого посетителя-просителя находилась нужная бумажонка и улыбка, а девочки очень искренне радовались даже крошечной шоколадке.
Игорь вошел в архив и застал живописнейшую картину, которую, будь она написана во времена Возрождения, чуть-чуть убавив одежды, автор непременно назвал бы «Обнаженные со стремянкой». Девушки заклеивали окна. Стоявшая наверху, кажется, Вика, грациозно изогнувшись, разглаживала только что приклеенную бумажную полоску. Две другие не менее изящно держали стремянку и смотрели наверх. Игорь позволил себе несколько минут полюбоваться этим зрелищем, а потом слегка покашлял.
— Добрый день. Моя фамилия Поплавский, я из третьего отделения.
— Добрый день. Что-то не так? — спокойно спросила, кажется, Таня. Игорь не понял, к чему относится вопрос, и озадаченно нахмурился. — От вас уже приходила сотрудница, мы ей дали все истории болезни.
— А-а-а! — Игорь сразу вспомнил глупейшее поручение Тапкина и пугливую лаборантку, которой вручил статистические таблицы горздрава. — Я по другому поводу, хотя мне тоже нужны истории. Она их что, все унесла с собой?
— Не-ет. — Таня испуганно моргнула, но сразу же улыбнулась, заиграв ямочками на щеках. — Мы выдаем документы на руки только по письменному разрешению директора. Она здесь работала. Как раз вчера все и закончила.
Игорь с тоской сообразил, сколько проблем может возникать с нейрограммами — длиннющими бумажными листами (метра по полтора каждый), вклеенными в истории болезни. На его счастье, девушки из архива оказались не только симпатичными, но и сообразительными.
— Давайте мы их по кускам отксерокопируем, а потом склеим, — предложила сошедшая со стремянки Вика. Увидев отчаяние на лице Игоря, она великодушно добавила: — Не переживайте, мы вам поможем.
Через несколько минут большой зал институтского архива обилием бумаги и трудовым энтузиазмом сильно напоминал подпольную типографию «Искры». Если бы революции делали такие симпатичные барышни, может, и результат был бы иным… Игорь подклеивал последний лист и соображал, где находится ближайшая кондитерская. Торт? А может быть, цветы? Духи? Ладно, что-нибудь сообразим. Таких людей надо ценить. Вот жалко, сейчас не успею, мужик из ВЦ ждет его уже через двадцать минут.
— Огромное вам спасибо, девушки! Вы до пяти работаете?
— Да.
— Загляну, загляну. Целую ручки! — Прижимая к груди папку, Игорь помчался к новому корпусу. Хорошо бы чайку успеть глотнуть.
Нет, не удалось. В чайной комнате было пусто и неуютно. Сотрудники озабоченно шастали по коридору, то ли делая вид, то ли действительно занимаясь делами. Дуняев с Тапкиным что-то увлеченно обсуждали, разложив исписанные формулами листки на сейфе. Откуда в лаборатории взялся этот железный монстр, никто не помнил, денег и секретных бумаг в нем не водилось (просто дверца не закрывалась), поэтому сейф испокон веков использовался как тумбочка под телефон и пепельницу.
— Игорь Валерьевич, — пискнули сбоку, — я вам принесла…
— Очень хорошо, Машенька, — не слушая, отозвался Игорь, — поговорите об этом с Александром Иосифовичем.
— И еще вам звонили…
— Хорошо, хорошо. — Как, наверное, противно быть такой маленькой, глупой и незаметной.
— Просили перезвонить Антонову.
Игорь почувствовал легкую досаду. Неужели отменяется праздник? Совершенно по-детски стало жаль выглаженного костюма, дурацкой радости по поводу встречи со Светланой, да просто возможности вкусно поесть и выпить.
— Алло, Виталий Николаевич? Еще раз — здравствуйте. Это Поплавский. Вы звонили?
— Да. Доктор, ты там что-то говорил про нейрограмму? Я смогу подъехать послезавтра, вечерком.
— Хорошо. А сегодня…
— Все в силе. Света за тобой заедет. Ну, все. Жду.
Игорь повертел трубку в руках, недоумевая: зачем такой занятой человек, как шеф, отвлекался на такую мелочь?
Примерно полчаса ушло на то, чтобы найти с Борей общий язык. С неповторимым шиком пианиста, пробегая по клавишам, тот демонстрировал огромные возможности своего компьютера и почти не слушал Игоря.
— Подожди, подожди, это, конечно, очень здорово, но давай ближе к делу. Мне нужно всю эту кипу простыней с нейрограммами засунуть внутрь, чтоб программа была. Интересует меня, скажем, Иванов Иван Иванович. Я по кнопкам: шлеп-шлеп, а на экране — изображение. Все пики на местах, и характеристика внизу готовая. Понимаешь?
— Э-э-э, так здесь сканер нужен, — авторитетно заявил Боря, — и вообще работы — до фига.
— Ну и что? Давай поработаем.
И они поработали. Давно уже Игорь не получал такого удовольствия от общения с умным человеком с собственной мыслительной деятельностью.
— Ты говоришь, что я умничаю? — шумел Боря. — А сам? Накручено-то, накручено! IF, WF, RV — это что такое, я у тебя спрашиваю?
— Ничего особенного, названия пиков. Ну, то есть не самих пиков, а как бы полос. Могу расшифровать. WF, например, это Wide Fantasy. Определяет способности к непредвзятому ассоциированию, фантазии…
— Ясно. А почему это все по-русски не написать? — Боря грозно шевелил белесыми бровями. — Все это для того, чтобы простому человеку мозги запудрить посильнее!
— Ладно, уймись. Что поделаешь, традиция такая, все по-английски называть.
Часы показывали половину седьмого, а работа была еще в самом разгаре, причем уже что-то вылуплялось, вырисовывалось и вытанцовывалось. Уходить не хотелось.
— Извини, Боря, мне бежать надо. Давай завтра с утра закончим?
— Ладно, ладно, вали. Я еще посижу.
Игорь еще постоял немного за спиной Бориса, с уважением наблюдая, как мелькают на экране разноцветные прямоугольники. Машина беспрерывно что-то спрашивала, переспрашивала, ненадолго задумывалась, а затем под чутким Бориным руководством переваривала очередную нейрограмму.
— Спасибо, Боря, до завтра.
— Счастливо. Только раньше двенадцати не заходи, я поспать люблю.
Последний кусочек дня был самым приятным. Игорь облачился в костюм и долго вертелся перед шкафом в ординаторской, пытаясь разглядеть свое отражение в полированной дверце. Резко зазвенел телефон.
— Игорь Валерьевич, вы еще на месте?
— Нет, Александр Иосифович, — весело ответил Игорь, — вы ошиблись. Меня здесь уже нет, я убежал три минуты назад.
— Как жаль. — Деликатный Тапкин совершенно не умеет настаивать на своем, чем и пользуются окружающие. — Я хотел с вами посоветоваться. Дело в том, что Маша отдала мне подготовленную статистику. Вы знаете, так странно… Но если вы спешите, мы об этом поговорить завтра…
— Завтра, любезнейший Александр Иосифович, завтра, — благодушно заверил Игорь и повесил трубу. Что может быть странного, а тем более важного в каких-то дурацких таблицах? Ведь, как известно, есть ложь, большая ложь и статистика. Он еще успел мельком подумать, что у Тапкина необычный, встревоженный голос, но тут же забыл об этом.
— Как я выгляжу? — на всякий случай поинтересовался Игорь у дежурной медсестры и, получив в ответ восхищенное «ах», выскочил на улицу.
В районе Сестрорецка его посетило такое прекрасное настроение, что он даже позволил себе немного помечтать. Например, о том, что едет в собственной машине в собственный загородный дом и что женщина, сидящая рядом… Стоп, достаточно. Далеко занесло. Хреново возвращаться будет.
Сегодня праздновали вторую годовщину «Фуксии и Селедочки». Черт побери, кто бы мог подумать, что внешне совершенно неприметное здание, чуть в стороне от шоссе, окажется внутри сущим раем! Единственный круглый стол посреди зала ненавязчиво посверкивал бокалами и столовым серебром (неизвестно почему, но Игорь был готов поклясться, что это именно серебро). Тихо наигрывала музыка, откуда-то слышалось журчание. Чуть позже доктор убедился, что вдоль одной из стен протекает небольшой ручей с миниатюрным водопадом.
Сногсшибательная Илона, дама коммерческого директора Юрия, вполне успешно справлялась с ролью роковой женщины. Сам Юрий резвился вовсю. Виталий и Света сидели какие-то отстраненные, причем чем дальше, тем сильнее становилось ощущение, что каждый из них чего-то от Игоря добивается. Еще в самом начале шеф вдруг тихо спросил:
— Проблемы на работе?
— Нет, — удивился Игорь. Но тут же почему-то вспомнил звонок Тапкина и неожиданно для себя сказал: — Перед уходом сотрудник позвонил, но у меня уже не было времени разбираться, в чем там дело.
— А-а-а, — неопределенно протянул Виталий. — Ну, это ерунда. Давайте за стол.
А вот уже после внезапного ухода Юрия (Игорь аж внутренне содрогнулся, насколько беспощадно шеф расправился со своим подчиненным) хорошее настроение тихонько улетучилось, сменившись нудной головной болью и неясной тревогой.
— Игорь Валерьевич, — глаза Светы смотрели на него с тем непередаваемым женским выражением, которое, как решил Игорь, во все времена толкало мужчин на подвиги или безумства, — я могу еще раз прийти к вам?
Игорь, инстинктивно ориентируясь в сложных отношениях этой пары, автоматически взглянул на Виталия. И тут же уловил: во-первых, недовольство Светы и, во-вторых, одобрение шефа.
— Конечно. Когда вам будет угодно.
Фраза вышла немного высокопарная, пришлось срочно запить неловкость отличным французским шампанским.
— Что, дружок, понравилось? — спросил Виталий.
Игорь даже вздрогнул от внезапной, бурно неадекватной реакции Светы. Безусловно, пахнуло чем-то пошловато-вульгарным от фразы Виталия. Но не настолько же, чтобы бокалы в стенку швырять! Темпераментная женщина…
Игорь оглянулся на бесшумно отъезжавший «Ягуар». Поднимаясь по лестнице в свою убогую коммуналку, он подумал, что никогда не ел такой вкуснятины, как сегодня, и что давно уже не сидел за одним столом с двумя потрясающими (причем каждая по-своему) женщинами… И несмотря на это, праздник, в его понимании, все-таки что-то другое…
Этого не видел никто.
Александр Иосифович Тапкин, подвижник российской науки, задерживался на работе. В половине восьмого вечера он позвонил жене, предупредил, что придет поздно. Прямо перед ним на сейфе, рядом с телефоном, лежала таблица, подготовленная лаборанткой Машенькой. Александр Иосифович дружил с логикой и доверял статистике. Странная картина вырисовывалась из сухих цифр. И тянула за собой еще более странные выводы.
Продолжая задумчиво потирать переносицу, Тапкин зашел в свою комнату, взял со штатива две пробирки и направился к стоящей в коридоре ультрацентрифуге. Ему не терпелось проверить одну интересную догадку, которой сегодня днем поделился с ним его научный сотрудник, охламон Дуняев. Центрифуга стоила немалых денег, поэтому обращались с ней крайне осторожно и почтительно. С другой стороны, за двадцать лет работы руки уже привыкают выполнять некоторые операции раньше головы. Поставил, закрыл, вкл., разгон. 10 тысяч оборотов, 20, 50, 100…
Александр Иосифович не дождался требуемых трехсот. На скорости примерно 200 тысяч оборотов в минуту пятикилограммовый ротор соскочил с оси, пробил металлическую внутреннюю «кастрюлю» и вылетел наружу. Слабое человеческое тело не стало для него серьезным препятствием. Оставляя в стенах безобразные дыры, он еще с минуту летал по коридору и наконец затих.
«Коль хрип, так грипп». Саша сидел на кровати, давясь горячим молоком, и недоумевал, почему дети так любят болеть.
— Очень просто, Самойлов. Во-первых, дети все переносят гораздо легче взрослых. А самое главное — в школу идти не надо. — Соседка Люся деловито ерзала шваброй под Сашиной кроватью, каждый раз брезгливо-опасливо разглядывая тряпку.
Правильно. Оттуда в принципе может появиться что угодно. Начиная с чучела морского ежа (которым на День рыбака играли в футбол) и кончая, простите, женским нижним бельем (в чем виноват исключительно Трофимов с третьего этажа, сосед которого, высокоморальный тип, не разрешает девушкам ночевать у Трофимова, а выгоняет их вместе с Трофимовым на ночь глядя. Ключи свои на время вахты Саша оставляет Трофимову, чем тот и пользуется вместе с рассеянными девушками).
— Самое главное, когда болеешь, это свежий воздух и чистота! Укройся потеплее, сейчас бульончика принесу. — Люся отжала тряпку и удалилась, запретив Саше закрывать форточку. «Славная девушка, — подумал он, кутаясь в одеяло, — а муж у нее — дерьмо. И почему так в жизни получается?»
Дверь распахнулась от сильнейшего пинка ногой.
— Полеживаешь? Покряхтываешь? — Дрягин ворвался в комнату, как смерч или торнадо. — Вставай. Дело есть.
— Что случилось? Я никуда не пойду. Я болею. — На фоне собственного отвратительного самочувствия Валерина пышущая здоровьем и энергией физиономия показалась Саше просто противной. Как все настоящие мужики, он совершенно не умел болеть. Заботы и хлопоты сердобольной соседки окончательно утвердили Сашу в мысли, что он очень плох.
— Некогда, Самойлов, некогда. — Валера шнырял по комнате, метко кидая в Сашу одеждой. — Кончилось время протоколов, начинаем в сыщиков играть. Машина внизу. Одевайся, черт побери, размазня в тельняшке!
Обалдевшая Люся стояла в дверях с кастрюлькой бульона, наблюдая, как тяжелобольного человека сдергивают с кровати и заставляют одеваться.
— Что тебе еще? Шарфик? Завяжем шарфик. Теплый набрюшник? Галошки не нужны? — Валера хорошо понимал, что поднять Сашу сейчас можно, только разозлив. — А вы, девушка, не стойте столбом, помогите юноше собраться. Платочки носовые соберите, белье теплое, кальсоны там… сухари…
— Куда вы его? — тихо спросила Люся, обмирая при слове «сухари».
— Куда-куда. Куда надо! — Валера зверски подмигнул девушке и, подталкивая Сашу в спину, вывел его из комнаты. — Ты дверь закрываешь? Барышня, остаетесь за хозяйку. Позаботьтесь, чтоб не пропали улики.
В машине Дрягин внимательно посмотрел на Сашу, молча достал из сумки термос, а из «бардачка» упаковку «байеровского» аспирина.
— На, глотни. Вижу, что хреново. Держись. Ты же мужик все-таки.
— Ты скажешь наконец, в чем дело? — От горячего чая Сашу прошиб пот.
— В чем? Твой приятель Поплавский обрастает трупами с космической скоростью. Вчера вечером в его лаборатории мужика убило.
— Током? — почему-то решил Саша.
— Хуже. Центрифугу когда-нибудь видел? Вот у нее внутри такая дура вертится — ротор называется. Килограмм пять-шесть весит. Что там случилось, пока неизвестно. То ли он что-то неправильно сделал, то ли неисправность… Короче, вылетел этот самый ротор… — Валера помолчал, переезжая трамвайные пути.
— Ну?
— Что — ну? Мужика пополам разделало. Бр-р-р, хуже, чем трамваем.
— А Поплавский?
— Алиби. Но хиленькое. — Дрягин задумался, а потом веско сказал: — Знаешь, или этот доктор — очень опасный тип, или…
— Что?
— Или там все еще страшнее.
— А совпадение? — Саша удивился, что может еще соображать. Чувствовал он себя погано, но от аспирина голове полегчало.
— Может, и совпадение, — неохотно согласился лейтенант, — да только не верю я…
— А куда мы сейчас?
— К нему. К Поплавскому. Там группа работает. А мы с доктором поговорим.
— О чем?
— Не знаю. Только думаю: пора на него нажать. Ученые эти — народ хлипкий, нервный… Может, хоть про бабку твою что-то расскажет… — Валера рассуждал вслух. — И с больным этим, Сапкиным, ни черта не ясно. Я тут давеча родственников к нему привозил… Темные мужички…
Игорь Валерьевич Поплавский сидел в своем кабинете и тупо смотрел на экран компьютера, по которому бешено скакали пики нейрограмм. Час назад его отпустили из лаборатории. Игорь ежеминутно вытирал потеющие ладони и старался проиграть стоящую перед глазами картину. Стены, по которым словно палили чугунными ядрами. Чудовищно огромная лужа крови на полу (никто не решался вымыть пол, а для того, чтобы пройти, просто кинули несколько газет). У Людочки все-таки оказалось больное сердце. Она была тем первым человеком, который вошел в лабораторию утром. И обнаружила Александра Иосифовича. Вернее, то, что от него осталось.
«Зачем все это? — думал Игорь, уже не в силах оторваться от завораживающей игры пиков. — К чему выдумывать сложнейшие машины и приборы, когда люди по-прежнему умирают, напоровшись на ржавый гвоздь? Не то мы делаем, не то… Мы ужасаемся следствию, отмахиваясь от причины. Не тратить миллионы на сомнительную реабилитацию ребенка-дауна, а всем миром взяться и выбить из голов эту дурь: пьяное зачатие… Не таблеток от поноса больше выпускать, а воду лучше чистить… Не праздники липовые устраивать, а роддома лучше отапливать… Впрочем, это уже политика…»
Здесь же, на столе, лежало несколько листков, заполненных крупным круглым ученическим почерком. Игорь забрал с сейфа эту проклятую статистику, почему-то решив, что это было последним желанием Александра Иосифовича. Покойного.
Да, статистика была отвратительной. Мягко говоря, жутковатой. Но мало того, она преотличным образом накладывалась на сделанные Борисом матобработки нейрограмм.
Игорь потер слезящиеся глаза. Было страшно. Очень страшно. Как он мог не замечать этого раньше?.. Как?.. И что все это значит?.. Неужели?..
Пересохло горло. Глаза уже прямо-таки жгло — дисплей погано мерцал, и с ним не было никакого сладу.
Последний час Игорь крутил только три нейрограммы. Точнее, динамику двух постоянных клиентов «Фуксии» и еще одной женщины, впервые появившейся здесь несколько дней назад.
Шеф Виталий Николаевич, директор Юра и Светлана Вениаминовна Жукова.
Где были его глаза, когда он снимал нейрограмму Светланы в первый раз? ТАКОГО ему еще не попадалось. Если нейрограммы Юрия отличались крайней устойчивостью (хоть пожар, хоть буря — ему все нипочем. Строго определенное, раз и навсегда затверженное распределение. Так, наверное, светит сквозь мглу и ненастье морской маяк, ровно и постоянно), то нейрограмма Светочки отличалась колоссальной латентной энергией. На распечатке взметнулись совершенно новые, незнакомые пики. Привычные оставались тоже, но их потеснила непривычная поросль. Похоже, «душа» Светланы Вениаминовны отличается огромной способностью к биовзаимодействию, к взаимопроникновению с другими биоэнергетическими системами. Судя по всему, из нее, Светланы Вениаминовны, получилась бы целительница экстра-класса. Или исповедница, которой раскрывают самое себя отъявленные, закоренелые злодеи. Что же касается Виталия Николаевича Антонова…
Игорю Валерьевичу Поплавскому, цинику и атеисту, очень захотелось перекреститься. А потом поставить свечку. А потом заказать молебен.
В дверь постучали и, не дожидаясь ответа, вошли. Знакомые лица. И совершенно ненужные. Лейтенант Дрягин собственной персоной. И этот, туповатый бабушкин внук. Что угодно, господа?
— Игорь Валерьевич, — глядя Игорю в глаза, твердо сказал Дрягин, — мне кажется, нам нужно поговорить.
— Товарищ лейтенант, — не менее строго ответил Игорь, — прекратите свои дешевые спектакли. Чего вы добиваетесь, приводя ко мне родственников всех этих несчастных людей? Завтра с женой Тапкина пожалуете?
Не ожидавший такого отпора Дрягин немного растерялся, но тут вмешался Саша:
— Не сердитесь, доктор, никто вас не собирается шантажировать. Мы сами разобраться хотим. — Саша обессиленно присел на стул и вытер пот со лба. Получилось очень трогательно и искренне.
— В чем? В чем ВЫ хотите разобраться? — Игорь вскочил с места и, засунув руки в карманы халата, наклонился над Сашей. — А я знаю. Вы! Вы просто хотите получить обратно свою квартиру! Эти рыжие скобари тянут из меня какие-то деньги! А менты думают, что я изощренно убил Александра Иосифовича Тапкина с помощью центрифуги! Отойдите от моего стола! — Последнее относилось к Валере, который, потихоньку продвигаясь по комнате, оказался в результате за спиной Игоря.
Дальнейшее происходило динамично, как в хорошем американском боевике. Лейтенант, проявив неожиданные познания в компьютерах, нажал какую-то кнопку (в результате чего изображение перестало мерцать) и почти одновременно с выкриком Игоря цапнул со стола таблицы.
— Ладно, Поплавский, — произнес он голосом Глеба Жеглова, — хватит истерики тут устраивать. Мы еще пока с тобой как частные лица с частным лицом разговариваем. Будь человеком, успокойся и ответь на несколько вопросов, как у вас говорят, приватно.
Игорь не мог не признать, что сила от этого парня исходила огромная. Несмотря на неприязнь, в глубине души доктору очень хотелось переложить свои сомнения на мощные плечи лейтенанта.
— Что значит — «у вас»? По какому это, интересно, принципу вы нас разделили? Может, мне уже стоит вас «гражданином начальником» величать? — последний всплеск раздражения нашел себе выход.
— «У вас» — это значит у ученых, интеллигентов, ясно? Сань, посмотри. — Дрягин кивнул на экран. Ох, ну и цепкий же взгляд у него! В мешанине нейрограмм уловить знакомую фамилию! — Людецкая Оксана Сергеевна. Не твоя случайно родственница?
Внук подскочил к компьютеру, затем медленно повернулся к Игорю.
Надо было рассказывать все.
— …немножко учился гипнозу, потом работал в лаборатории у отца, они изучали биополя. Это как раз очень модно было… Понимаете, я просто вижу, ГДЕ у человека болит…
— Экстрасенс, что ли? — брезгливо спросил Валера.
— Да называйте как хотите, не в этом дело! Я никогда не занимался всеми этими глупостями: порча, сглаз… Посмотрите, — Игорь махнул рукой в сторону аппарата, — это ведь не декорация для шарлатанов. Это прибор. Физика голая! Пять лет назад мы начинали с лечения параличей. Вы биологию хоть чуть-чуть знаете? Ну а с электричеством дело имели? Так вот, паралич — это, грубо говоря, разрыв в цепи… Ладно, я отвлекаюсь. Однажды, совершенно случайно, мы выяснили, что у нашего аппарата гораздо большие возможности! К нам пришла женщина. У нее на нервной почве отнялась рука. Житейские заморочки: сын под следствием, муж запил и т. д. и т. п. Врачей она боялась безумно. Мне пришлось ее усыпить. Ну, гипнотический сон. Обработал руку. А потом… — Игорь прикрыл глаза ладонью, припоминая. — То ли это было озарение, то ли шаг безумного… Я увидел, что у нее голова… как платком обмотана… И я рискнул. Направил аппарат на голову.
— И что? — хором спросили Саша с Валерой.
— Она проснулась совершенно другим человеком. Как будто с ней основательно поработал хороший психотерапевт. Подробно рассказала, что ей снилось… А через месяц пришла с мужем и сыном. Молочного поросенка принесли, картошки килограмм пятьдесят, огурцов… Благодарили.
— Машина счастья? Она у тебя что, желания исполняет? — Дрягин смотрел недоверчиво. Его не покидало ощущение, что Поплавский темнит.
— Вы, лейтенант, видно, фантастики в детстве перечитали, — нелюбезно отреагировал Игорь. — Все гораздо проще… И сложнее. В большинстве наших несчастий виноваты мы сами. А людям некогда спокойно сесть и разобраться в себе. В конце концов, просто отдохнуть!.. Ладно, — решился он, — считайте, я придумал аппарат, на время освобождающий душу из тела.
В комнате… нет, не повисло… Комната несколько минут была битком набита молчанием. Саша почему-то поверил Игорю сразу и испугался. Валера не поверил напрочь и разозлился.
— А еще говорит — не шарлатан!
— Подожди, подожди, не ори! — Саша натужно покраснел и выдавил вопрос: — Игорь… Валерьевич, а что будет, если… м-м-м… душа… не захочет возвращаться… обратно в тело?
— Ох, вы задаете тяжелый вопрос. Боюсь, именно так и получилось с вашей бабушкой…
— Значит, признаетесь? — быстро спросил Дрягин.
— Да в чем, в чем?! В том, что человек прожил огромную тяжелейшую жизнь и на старости лет нашел наконец отдушину? Кто сможет обвинить Оксану Сергеевну в том, что она не захотела больше страдать ЗДЕСЬ?
— А ты ей в этом помог? Учти, Поплавский, если я это докажу, сядешь как миленький! Не фиг тут Господа Бога перед нами разыгрывать! — Валера вскочил.
— Прекратите мне «тыкать»! Что вы собираетесь доказывать? Женщина умерла на скамейке в парке! Я не знаю, что произошло, я только предполагаю!
— «Предполагаю», — передразнил лейтенант, — заморочил старухе голову, а квартиру — себе?
— Какой же вы оголтелый, — устало произнес Игорь, — вы по-человечески можете разговаривать?
— Могу, могу, — злорадно заверил его Валера, — мы еще только начали беседовать. Телефончиком позвольте попользоваться? — И, не дожидаясь ответа, снял трубку. Саша обратил внимание, что бумаги со стола доктора у Валеры по-прежнему в руках.
— Алло! Серега? Привет, Дрягин беспокоит. Шестаков на месте? Угу. Мишань, здорово. Дело есть. Ты со свидетельницей Опью Юлией Борисовной уже разговаривал? Нет? Ну так вот, бросай свои дела… Бросай, говорю… Дуй в больницу и попытайся из нее выудить, в каких отношениях она была с Поплавским Игорем Васильевичем… Понял?.. Ну, давай. Э! Стой! Мы тебя ждем в Нейроцентре… да, да… от проходной прямо, в торце первого же здания справа лестница и вывеска: «Фуксия и Селедочка»… Да не прикалываюсь я, название такое… Все. Давай живее. Ждем.
Валера положил трубку и повернулся к Саше:
— Смотри, как интересно получается. Помнишь, у Мишки в протоколе тетка с дурацкой фамилией. Опь, помнишь? Так вот, она, оказывается, тоже у доктора Поплавского лечение проходила. А теперь в больнице лежит…
— Что с ней? — встрепенулся Игорь.
— Ничего страшного, — ласково ответил лейтенант, — собачка покусала.
Игорь почему-то вспомнил тот леденящий ужас, который испытал во время первой неудачной операции. Он тогда ассистировал профессору Пономареву. Случай был безнадежный. Игорь еще пытался что-то сделать, суетился, когда Тимофей Игнатьевич холодно бросил: «Все. Потеряли больного. Вы что, коллега, трупов не видели?» Видел. Но в тот момент у Игоря задрожали коленки.
— А подробней не можете сказать?
— Подробней скоро узнаем. А пока рассказывайте.
— Что?
— Все. Вот у вас тут в бумажке написано, — Валера ткнул пальцем в крупные Машенькины буквы, — лежала в третьем отделении — это ведь ваше третье? — с восемнадцатого января по четвертое февраля. Диагноз… хм, может, по-русски объясните?
— Электротравма, — коротко ответил Игорь, — паралич правой руки.
— Вылечили?
— Вылечил.
— А… душу… того, выпускали?
— Да.
— У нее тоже муж в запое был?
— Не иронизируйте. Она очень одинокий человек. Из родственников — одна сестра.
— Уже никого.
— Как?
— Так. Умерла.
У Саши раскалывалась голова. Ему до чертиков надоел этот дурацкий пинг-понг словами.
— Помолчите минуту, — взмолился он. — По-моему, вы друг друга даже не слушаете. Давайте по порядку. Валера, что ты прицепился к этой Оби?
— Не к Оби, а к Опи.
— Не в этом дело. Игорь Валерьевич, хотите начистоту? Да, мне тоже не нравится, как умерла моя бабушка. Да, я подозреваю, что вы в этом виноваты. Хотя бы косвенно, — добавил Саша, заметив протестующий жест Поплавского. — И я думаю, на моем месте вы бы думали точно так же. Я был в морге. Я читал заключение. Там черным по белому написано: «дистрофия». Вы врач. Объясните, как это могло получиться, если за неделю до этого я ее видел живой и здоровой.
— И толстой, — добавил Валера.
— Заткнись, — без выражения бросил Саша.
Игорь с силой провел руками по лицу.
— Я не знаю. То есть… Откровенность за откровенность. Я могу добавить тайны, если сообщу вам, что я видел Оксану Сергеевну часа за два до смерти. И тоже живой и здоровой. Ваше дело — верить мне или нет. Понимаете, когда человек, то есть его душа, путешествует, она все равно берет энергию от тела. Мы с этим столкнулись еще в самом начале работы. Поэтому больному вводится специальный SD-стимулятор. Что-то вроде сильно концентрированного питательного бульона…
— Так ты что, бульона бабке пожалел?
— Дрягин, я тебе сейчас по морде дам, — предупредил внук.
— Доза рассчитывается, исходя из данных нейрограммы, — Игорь уже не обращал внимания на выступления лейтенанта, обращаясь исключительно к Саше. — Это такая длинная лента, на которой записаны импульсы вашего мозга. Ну, как кардиограмма, знаете? Глядя на эти пики, я могу примерно сказать, что за человек передо мной, чего от него можно ожидать… Нет, я не могу сказать, КУДА отправится его душа… Этого я никогда не знаю, если только мне не расскажут…
— И говорят?
— Конечно. Очень многие. Почти все.
— А… бабушка?
— Да.
С минуту Саша мучился, раздираемый любопытством и неловкостью. Потом решил, что разобраться нужно до конца, и все-таки спросил:
— И где она… что она видела?
— О, вначале это были совершенно незамысловатые прогулки в детство. Потом… У вашей бабушки, Саша, удивительно богатая и чистая душа… Постепенно Оксана Сергеевна осознала свои огромные возможности. Она поняла, что может творить мир по своему вкусу!
— Как это — творить?
— Да так же, как художник пишет картины!
— А разве это можно?
— А много ли вы знаете о возможностях ВАШЕЙ души?
Саша опять помолчал.
— И что…
— Не пугайтесь так. Уж конечно, ваша милейшая бабушка не дралась в душных болотах Венеры с трехголовыми кс’дзангами. Хотя такие варианты я тоже наблюдал. Она нашла нечто гениальное в своей простоте. Оксана Сергеевна изменила в прошлом одно-единственное событие. Излюбленный прием фантастов, между прочим.
— И какое? — Валера сидел на стуле, с горящими глазами слушая Игоря.
— В октябре семнадцатого революционные солдаты и матросы НЕ взяли Зимний. Смотрите, — говорил Игорь, водя карандашом по экрану компьютера, — вот IF-пик. Видите, какой огромный? Знаете, о чем это говорит? О том, что созданный этим человеком мир будет скорее всего полон сложных ассоциаций либо тонких механизмов. Здесь как раз получилось именно последнее. Владимир Иванович — инженер-электронщик, всю жизнь проработал в «ящике». Когда он мне рассказывал о своих приключениях, это было почище Клиффорда Саймака и Айзека Азимова, вместе взятых!
Саша с Валерой, откровенно разинув рты, слушали Игоря Валерьевича Поплавского, почти забыв, зачем вломились в Оздоровительный центр «Фуксия и Селедочка».
Внезапно за дверью послышался сильный шум, и в комнату ввалился Миша, ругаясь на ходу.
— Что это за крыса там зубами щелкает? — шумел он. — Чуть рукав мне не откусила.
— Это наша администраторша. — Игорь стал противен сам себе. С детства он привык, что в его семье дурным тоном считались слова типа «врачиха» и «бухгалтерша».
— Может, отпустим женщину? — ласково спросил Валера у Поплавского. — И дверь закроем? Дескать, прием закончен?
Игорь замялся. В пять должен был заехать Директор.
— Да нет, тут еще должны прийти…
— Клиент? — Во всем Валеркином облике вдруг проглянул такой ядреный мент, что Саше стало неловко.
— Да. То есть почти начальство.
— Тоже — попутешествовать хочет?
— Послушайте, Дрягин, — звонко сказал Игорь, — хватит юродствовать! Обратите лучше внимание на своего коллегу. Его, кажется, распирают новости.
— Кто это у нас такой проницательный? — удивился Миша.
— Доктор Поплавский, с вашего разрешения. — Игорь церемонно поклонился.
— А-а… Слыхал, слыхал. Маг и чародей. Юлия Борисовна от вас в жутком восторге.
— Что ты узнал? — насторожился Валера.
— Почти ничего. Она еле говорит. Живого места нет, кулек забинтованный. Да и с головой у нее — того. — Миша выразительно покрутил пальцем у виска.
— А точнее?
— Плачет. Сестру жалеет. Они… ну, перед тем, как вся эта ерунда началась, как раз поссорились. Кстати, из-за злополучной шубы.
— Да говори, говори, — торопил Валера.
— Ну что привязался? На песцовую денег не хватило, сеструха купила из собаки. А Юлия — старая дева, кажется, сдвинутая на всякой живности. Кошек бездомных кормит, собак подбирает… то есть подбирала. Вот и завелась: живодеры, говорит, изверги…
— Да, да… — задумчиво проговорил Игорь, — я примерно так и думал… и шуба наверняка пропала…
— Откуда ты знаешь? — Удивительная все-таки у некоторых людей способность в момент переходить на «ты».
Игорь молчал. Он уже вплотную подобрался к разгадке и теперь, не решаясь окончательно ее сформулировать, с ужасом представлял возможные последствия случившегося. Сколько человек прошли через его аппарат? И все ли они имеют такие способности? Видимо, Александр Иосифович перед смертью тоже что-то понял… Даже беглый взгляд на последнюю графу таблицы «Состояние пациента на данный момент» настораживал. Повышенный травматизм, случаи кратковременного помрачения сознания. Семнадцать человек из списка состояли на учете у психиатра. Вот интересно, а как обстоят дела у клиентов «Фуксии и Селедочки»? Что-то не слышал я никаких жалоб с их стороны.
— Юлия Борисовна действительно очень одинокий человек, — медленно и ни к кому не обращаясь, начал Игорь, — и вся ее огромная нерастраченная нежность и жалость нашли выход в любви к животным. Даже в ее путешествиях, их, кстати, было всего два, она искала не близкого человека. Это было… что-то вроде «Тарзана», помните такой фильм? Джунгли, зверье, враги и друзья… Вот и она жила там, как равный член стаи. Наивно, не спорю… но очень искренне… Могу себе представить, какой ужас, стыд и отвращение испытала Юлия Борисовна, когда узнала, что ее близкий человек, ее сестра, будет носить шубу из шкур собак… А еще, — Игорь заговорил медленней и тише, — я думаю, она… просто почувствовала всю ненависть собак к предателям — людям, которые убивают их, чтобы снять шкуру…
— Ну и что? — Миша не слышал всей предыстории, поэтому пока ничего не понимал.
— Я думаю, она оживила этих собак… Они вырвались и покусали людей… Так было дело?
— «Покусали»? Двоих насмерть задрали! — крикнул Шестаков. — Черт побери, мне объяснят, что происходит? Что он за бред несет?
— Стой, стой, — Дрягин мучительно соображал, — а как быть с Сапкиным?
— Теперь я, видимо, могу ответить и на этот вопрос. Хотя с юридической точки зрения вам это ничего не даст.
— Ну?
— Степан Ильич сам описывал мне человека, который полностью подходит под ваши приметы убийцы.
— Ему угрожали?
— Да нет, это и не человек даже, просто порождение ночного кошмара… Маленький, с рыжей бородой… Здесь все гораздо сложнее. Скорей всего какие-то подсознательные образы… Он-то у меня никуда не путешествовал! Просто проходил лечение под аппаратом. По-видимому, душа может находиться в теле где угодно… И возможность выйти для нее создалась случайно…
— Так-так-так… Интересное кино… — Валера, не спрашивая разрешения, достал «беломорину» и закурил. Игорь даже не обратил на это внимания. — Вот не любил я вашего брата ученого никогда и, похоже, правильно делал.
В голове у Саши бешено крутились мысли. Тысячи самых разных вопросов просились наружу. Бабушка. Выходит, она сама так захотела? Доверилась абсолютно чужому человеку и ушла. Ушла счастливой? Тут же возникало азартно-детское, холодящее «под ложечкой», как на американских горках: а можно мне попробовать? И снова калейдоскоп поворачивался, яркая картинка вставала перед глазами: Света, идущая ему навстречу в сопровождении того неприятного человека… И страшная догадка — она… тоже?..
— Игорь Валерьевич, а как вы их возвращаете? — Саша задал первый попавшийся вопрос.
— Ну… Это, в общем, видно… — нехотя начал Поплавский, — да и аппарат мы давно усовершенствовали. Вначале действовали методом тыка: каждому давали по полминуты, по минуте. Потом я заметил, что биополе… ладно, назовем это так, — заметно меняется, пока человек… м-м-м… путешествует. Да зачем вам это?
— Не знаю. — Саша открыл уже было рот, чтобы спросить про Свету, но его опередил Дрягин:
— Все ясно. Больным своим ты помогал от самых добрых чувств, а здесь, — он обвел рукой кабинет Игоря, — делаешь все то же самое, но за денежки, так?
— Так. И считаю, в этом нет ничего противозаконного. Лицензия у Оздоровительного центра есть на все виды медицинских услуг. В конце концов, самый простой массаж сейчас стоит тысяч пятьдесят!
— Да пошел ты на хрен! Поплавский! Хоть бардак здесь устраивай! Мне по фигу! Я буду хулиганов ловить, а твои девочки — эротический массаж делать, разлюли малина! Но ты-то чем занимаешься?! Мало того, что ты людям в душу лезешь, так ты еще всю их дрянь сюда тащишь! Черт побери, если все мои ночные кошмары наружу вывернуть — я первый в петлю полезу!
— Ага, — понимающе встрепенулся Шестаков, — все-таки наркота, угадали?
— Сань, объясни ему по-скорому, а то у меня сейчас «крыша съедет» от этого нобелевского лауреата… — Валера бросил листки с таблицами на стол и тупо уставился в компьютер.
Кое-как с помощью Поплавского Саша пересказал Мише все, что удалось выяснить за последние три-четыре часа. Реакция была достойна популярной программы «Блеф-клуб».
— Не верю! — убежденно заявил Шестаков.
Еще через десять минут споров и объяснений он, кипя энтузиазмом, воскликнул:
— Здорово! Давайте я попробую!
В конце концов Миша полностью проникся общим настроением, сел на стул рядом с Игорем и мрачно спросил:
— Что делать будем?
— А с чего это вы решили, что МЫ с вами будем что-то делать вместе?
— Ладно, — Валера устало махнул рукой, — не форси, Мишаня прав, одних твоих ученых мозгов здесь маловато.
Игорь уже было совсем собирался обидеться на «ученые мозги», когда лейтенант Дрягин, сделав паузу, заговорил снова:
— Ну, хорошо… Научился душу из тела вытаскивать… что, настоящую душу?
В комнатке повисла тяжелая тишина. Саша судорожно сглотнул, забывая про свой грипп. В самом деле — о чем они? Если оказывается, что существует ДУША?! То… это что ж… и ад, и рай… и после смерти еще что-то?!
Очевидно, примерно так же подумали и милиционеры.
— Настоящую душу? — Игорь слабо улыбнулся. — Да, господа-товарищи, это было первое, что пришло в голову и мне. Душа! Подумать только!.. Туринская плащаница… Голгофа… впору все бросать и в монастырь, в келью, в отшельники…
— Римский папа тебя б озолотил, — мрачно пошутил Миша. Судя по выражению его лица, в монахи он уходить не собирался.
— Нет, все не так оказалось. — Мысли у Игоря прыгали, как обезумевшие белки в колесе. — Это… это не душа, конечно же, так, как мы это понимаем… Или как Церковь… Это… ну, по-научному я назвал это ментально-психосоматической субстанцией человека… Нечто вроде памяти… Память ведь теоретически тоже можно считывать с человеческого мозга… если не в этом столетии, то в следующем… и воспроизвести в новом теле… Про это фантасты…
— Ты к делу ближе можешь? — недовольно поднял руку Валера.
— Да чего вы меня одергиваете?! Ладно, ладно, сейчас… Короче, никакого Господа за всеми этими вещами не обнаружилось… Научный факт, ничего более…
— А что ж ты о нем на всех углах-то трубить не стал? — тотчас спросил лейтенант Миша. — Слава-то какая!
Да, трубить не стал. Сперва хотелось убедиться, потому что и сам не верил. Потом, когда убедился… появился Виталий Антонов. Шеф. Босс. Создатель «Фуксии». От него пошли деньги. Богатые клиенты выкладывали за каждый сеанс по… ну, об этом лучше не вспоминать, не травить душу. Душу? Он усмехнулся невольному каламбуру. А Виталий… да, это было странно. Но тогда его слова казались такими убедительными, такими логичными…
«Опубликуйся — и за тобой тотчас же ринутся толпы подражателей и воров. Опубликуйся — и тебя либо упрячут в психушку, либо, что вероятнее, просто уберут. И даже моя «крыша» тебе тогда не поможет. ФСК свое дело знает… когда хочет. А с тобой она ой как захочет!.. Нет. Сейчас выходить на поверхность нельзя. А чтобы ты не боялся, что опередят тебя, давай я твои лабораторные журналы нотариально заверять стану…»
И ведь заверял, вот что смешно.
— Понятно, — выслушав Игоря, бросил Михаил. — Значит, этот хмырь Антонов тут свой интерес имеет…
— Имеет, — кивнул Игорь.
Он кивал, а перед глазами стояла нейрограмма шефа. Точнее, динамика его нейрограмм. С самого начала она показалась Игорю очень даже подозрительной.
— Имеет, — медленно повторил он.
Лейтенант Дрягин, все еще держа в руке пачку таблиц, подвинулся ближе к компьютеру.
— А на него данные у тебя есть? — В глазах его горел огонь истого сыскаря.
— Есть. Вот, смотрите… — И тут Игоря словно бы прорвало.
Как-то разом он вдруг понял, что перед ним сидят не жаждущие упрятать его за решетку менты, а люди, подставившие свое плечо в самый тяжелый момент, принимающие на себя удар этой страшной и слепой силы, что — Игорь чувствовал — надвигается откуда-то извне. Смутные подозрения превращались в уверенность, и носить в себе эти раскаленные мысли было уже выше его, Игоря, сил.
— Через аппарат у меня прошло много народу. Но троих я бы выделил. Самого Антонова, его коммерческого директора Юрия Кашина… и..
— Жукову Светлану, — вырвалось у Саши. Он не знал, откуда пришла эта уверенность. Может, сказалась не до конца сбитая аспирином температура.
Доктор Игорь вздрогнул и как-то по особенному взглянул на Сашу. Казалось, он намерен повторить известный фокус со сверлением бетона взглядом в полном соответствии с великой проблемой Ауэрса, описанный Стругацкими в их бессмертном романе.
Саша ощутил, что в голове у него слегка помутилось. Впрочем, ненадолго. Налетело — и прошло. А вот у доктора Поплавского на висках обильно проступил пот, и он начал смотреть на Сашу с каким-то непонятным, невольным уважением.
— Да, правильно, — кивнул Игорь. Внучек милейшей Оксаны Сергеевны оказался крепким орешком. Интересно было бы взглянуть на его нейрограмму…
— И в чем же они такие особенные? — спросил Дрягин.
— У Юрия не нейрограммы, а эталонный спектр, по нему часы атомные сверять можно. Знаете, такие, на них госстандарт…
— Знаем, — жестковато оборвал Валера. — Не с дураками говоришь.
— Я только сейчас на это внимание обратил… У всех остальных, кроме Антонова, распределение пиков сильно менялось при прохождении через аппарат… потом приходило в норму… А у Юрия — нет.
— Ну и что, это важно, что ли? Сколько людей — столько и душ, верно? — пожал плечами Шестаков.
— Важно. — Игорь чувствовал, как его охватывает мерзкая предательская дрожь. Он ощущал НЕЧТО… там, за гранью, куда не рисковал уходить даже в самых глубоких медитациях… И это НЕЧТО гневалось. — Очень важно, господа-товарищи… То-то я еще удивлялся… теперь понятно. В тот момент, когда Юрий… э-э-э… уходил в свои миры, аппарат фиксировал мощный выплекс нервной энергии… Ну, как будто яркая вспышка… Яркая вспышка с неизменными параметрами… раз за разом… Словно… словно маяк…
И вновь сгустилась тишина.
Саша обмер. Нет, это не температура. Бывают такие слова, которые, будучи сказаны в нужный момент и в нужное время, приводят в состояние просветления. Именно такое действие оказало и простое слово «маяк», сказанное Поплавским для примера.
Маяки бывают лишь там, где есть для кого светить. Так для кого же «светит» этот несчастный директор, раз за разом ложась под аппарат и отправляясь… куда?
— А куда его черти носят? — услыхал Саша собственный голос, услыхал со стороны, точно чужой.
— Куда?.. А, довольно смешной мир. Он там… гм… офицер космического флота. Приключения в стиле «Звездных войн», только герои — русские. Он мне иногда рассказывает… Там у них война… Ну, и он там, что называется, оттягивается…
Доктор Игорь говорил, называя какие-то полузнакомые имена кораблей и адмиралов, явно позаимствованные Юрием из «Цусимы» и «Порт-Артура». Сведения эти отчего-то накрепко откладывались в памяти у Саши, однако мысли заняты были совершенно иным.
Юрий, Виталий, Света… Света, Виталий, Юра… В голове у Саши крутились эти три имени. Что-то посильнее простого стечения обстоятельств связало их друг с другом и привело сюда, в «Фуксию». Маяк… Маяк — для кого? Или… для чего?
Сейчас любой «штатный скептик» должен был бы разразиться градом унылых вопросов вроде «да откуда вы это взяли?», «да как это может быть?», «да неужто нет иного объяснения?..». Наверняка эти вопросы уже готовы были вырваться у рациональных до мозга костей Дрягина и Шестакова. Однако Саша их опередил.
Это была как вспышка темного пламени. Раньше он бы подумал: «брежу», или «перебрал», или «да что это со мной?». Сейчас, после рассказа доктора Поплавского, все воспринималось совсем иначе. Саша сосредоточился. И тут его внутреннему взору предстала поистине апокалиптическая картина. Из глубин черного пространства к крошечной голубой искорке Земли со всех сторон на манящий свет «маяка» устремляются… и тут воображение пасовало. Это было НЕЧТО, не поддающееся описанию. Больше всего это НЕЧТО — или, точнее, эти НЕЧТЫ напоминали движения, подмеченные краем глаза. Ничего более конкретного. Мигом накатила дурнота. Саша едва удержался на ногах.
Когда голова перестала мерзко кружиться, первое, что увидел Саша, были совершенно безумные глаза доктора Поплавского. Лицо Игоря обильно покрывал пот. Щеки залила смертельная бледность.
— Что… это… было? — заикаясь произнес доктор.
— Что — «это»? — сперва не понял Саша, и тут же до него дошло. — Поплавский видел то же, что и он. Гипнотизер хренов (бабушка Оксана, посмеиваясь над нынешним повальным увлечением экстрасенсорикой, называла всех этих экстрасенсов и чародеев «гопнотизеры»). Однако… хренов не хренов — а если они видели одно и то же?
— Эй, вы что, белены оба объелись? — возмутился Дрягин, глядя на вперившихся друг в друга Самойлова и Поплавского.
Медленно, с трудом подбирая слова, запинаясь, то и дело ошеломленно замирая, они начали рассказывать.
— Мне приходилось слышать, что если два… два гипнотизера или экстрасенса видят одновременно одно и то же, это «то же» объективно существует, — наконец закончил Игорь. У него заметно тряслись руки.
Миша скептически поднял брови.
— Да мало ли что привидеться могло!.. Да и то сказать — Саша у нас разве гипнотизер?
— Очень похоже, что так, — Поплавский нервно облизнул губы, искоса поглядывая на Сашу. — Да, Александр, очень хотел бы я взглянуть на вашу нейрограмму… прямо до обморока хотел бы…
— Это еще зачем? — удивился Валера.
— Видите, лейтенант… Мне последнее время что-то везет на уникумов. Не исключено, что Саша — из их числа… А когда я сталкиваюсь с тремя совершенно необычными аномалиями… э-э-э… как бы с одной стороны, то неплохо бы их уравновесить хотя бы одной с нашей…
— С нашей? — Дрягин поднял брови.
— Валерка, не цепляйся к словам! — с неожиданной резкостью оборвал милиционера внук Оксаны Сергеевны, и Игорь ощутил к нему даже нечто вроде симпатии. — Я… я согласен, Игорь… Игорь Валерьевич?
— Отчество можете оставить. — Доктор махнул рукой. — Это не займет много времени… Прошу сюда…
— Эй, Поплавский, ты что, Сашу вознамерился в свой аппарат засунуть? — всполошился Валера. — Учти, родной, если с Сашей хоть что-нибудь случится… я тебя своей рукой… при оказании вооруженного сопротивления сотруднику правоохранительных органов…
Лицо Дрягина в этот момент было страшно. Судя по всему, говорил он вполне серьезно. Игорь нервно потер лоб.
— Да прекратите же наконец, Дрягин, — слабым голосом запротестовал он. — Никуда я вашего Сашу отправлять не собираюсь.
Вместо ответа Дрягин извлек из-за пазухи пистолет. Очевидно, носил его в кобуре под левой рукой. Вполне серьезно оттянул назад затвор, вгоняя патрон в патронник, и демонстративно поднял дулом в потолок.
— Так, я думаю, будет лучше, — хмуро бросил он.
— Прекратите эти ваши ментовские штучки! — взвился Игорь.
— Валера… — попросил Дрягина Саша. — Игорь… правду говорит. Ничего со мной не случится.
— А если случится, мы этого чудодея всегда пристрелить успеем, — посулил Шестаков.
Поджав губы, Поплавский возился со своим агрегатом.
— Саша, садитесь, пожалуйста. Расслабьтесь. Постарайтесь ни о чем не думать. Это нелегко, я понимаю… но у вас несомненно способности…
— Только смотри, без шуток! — предупредил Дрягин. Пистолет его по-прежнему смотрел в потолок.
— Да какие там шутки… — устало отмахнулся Поплавский. — Тут такими делами запахло…
Это не было ни больно, ни неприятно. Только вдруг очень зачесались виски. Саша не удержался, хихикнул.
— Та-ак… — Доктор Игорь смотрел на ползущую из-под самописцев ленту, и вид у него был примерно такой же, как если б перед ним внезапно появился огнедышащий дракон. — Ну и денек… сплошь уникумы… Только не говорите мне теперь, что ВЫ ничего не можете и не чувствуете! — Торопясь, он рвал широкую ленту с планшета. — Только гляньте, а!.. Какие пики!.. Это что, вот это что, я вас спрашиваю! — Он тыкал под нос Саше исполосованную фиолетовыми кривыми «простыню», словно бы он, Саша, мог в ней понять хоть что-нибудь и был виноват в том, что у него такая нейрограмма.
— Поплавский, не бейся в истерике, а спокойно объясни, — мирным голосом сказал Дрягин, опуская и пряча пистолет.
— Хорошо, хорошо. — Игорь несколько раз нервно хрустнул пальцами. — То, что я и ожидал… У вашего уважаемого друга, товарищ лейтенант Дрягин, колоссальные способности к… ну, я бы сказал, к «самоконцентрированию души». Я мог бы подробно доказать это, опираясь на анализ пиков… разложив их, скажем, по Фурье… Но уж поверьте мне на слово. Никогда не видел такого… и даже не знал, что такое бывает…
— А что это значит? Ты не выпендривайся, ты рукой покажи! — Шестаков скривился.
— Что это значит?.. Мне трудно в такое поверить… Нужен эксперимент… Саша может… Господи… может следовать за тем, кто уходит отсюда в мечты… Понимаете? Идти следом… Я сужу вот по этому пику… и по этому тоже… Взаимоналожение и интерференция полей… вихревое движение…
Чувствовалось, что этот наукообразный бред он способен нести бесконечно, и потому Валера Дрягин остановил доктора Поплавского весьма простым способом — крепко встряхнув за плечи.
— Так. Хорошо. Успокойся. Да, Саша — уникум. Ну и что же дальше?
На Игоря было жалко смотреть. Куда делся тот лощеный и самоуверенный денди?
— Дальше?.. Не знаю… Но чувствую, что надо разобраться. Не случайно, нет, не случайно собрались здесь все вместе трое таких личностей, как Кашин, Антонов, Жукова… Я не верю в такие совпадения. Как там сказано у Суворова? Если совпадений больше двух — это уже не совпадения, а закономерности. Мы тоже имеем тут закономерность. Маяк, вербовщик и… и мать-хранительница…
— Чего-чего? — не понял Шестаков.
А вот Валера и Саша поняли. Картина выстраивалась жутковатенькая, страшненькая получалась картина — словно бы кто-то специально собрал здесь эту тройку, правда, не забыв прибавить в конце концов четвертого уникума — Сашу.
— Если пускаться в фантастические аналогии, — судя по хриплому голосу Игоря, ему эти аналогии фантастическими отнюдь не казались, — Кашин у нас подобен маяку. Антонов — вербовщик и чистильщик, если можно так выразиться. У него чрезвычайно сильная и властная натура — которая, кстати, не была таковой, когда его впервые привезли ко мне, понимаете? Я могу судить по нейрограмме о силе характера… вообще о характере человека… Так вот, Виталий Николаевич не был два года назад тем крупнейшим боссом, способным поставить на уши весь город. Сильная личность, пребывающая в мучительном раздрае, — это да, это точно. Но не более того. А вот судя по его нейрограммам… — Невольно получилась трагически-театральная пауза. — Судя по его нейрограммам, он НЕ тратил нервную энергию там, в мире своих грез, а, напротив, словно бы получал подпитку, подзаряжался, возвращался оттуда полный какой-то страшной, нечеловеческой силы… Ох, извините, это я увлекся… Книжные слова какие-то… но суть не меняется. Я на это особого внимания не обращал… только сейчас, когда собрал все нейрограммы и обработал… Так вот, если обычный график, — Игорь потряс в воздухе первой попавшейся распечаткой, — целый лес пиков, плавно переходящих один в другой, то на нейрограммах Антонова стали появляться участки абсолютно ровных прямых. Этого не может быть, этого не должно быть! — однако вот появились, и мало-помалу таких вот прямых участков становилось все больше и больше… Словно он часть за частью оставлял в тех неведомых мирах свою собственную душу… А «вербовщиком» я назвал его потому, что он приводил ко мне все новых и новых людей, они появлялись здесь с его подачи, можно сказать, по его рекомендации…
— А куда же ты раньше смотрел, профессор кислых щей? — презрительно усмехнулся Миша.
— Куда смотрел раньше… да сам не знаю, вот в чем штука! Я держал в руках эти нейрограммы… и не видел их. Мысли вечно были заняты чем-то. — Игорь беспомощно развел руками.
— Ну? — Валера нетерпеливо побарабанил пальцами. — Так и что дальше? К чему ты нас подводишь, Поплавский?
Игорь набрал в грудь побольше воздуха. Отчего-то очень трудно стало говорить.
— Мне кажется… факты свидетельствуют… Что имеет место организованное вмешательство.
Ух, да что же так сердце-то бьется? Он обвел взглядом слушателей. Милиционеры явно ничего не поняли. А вот внук Оксаны Сергеевны, похоже, что-то понял. Молодец. Впрочем, чему тут удивляться — с его-то нейрограммой…
— Вмешательство? Чье? Злобных буказоидов? — хихикнул Миша.
Он похоже, начинал воспринимать все происходящее в исключительно юмористическом свете.
— Брось, Михаил, — Дрягин поморщился. «Space Quest» — это, конечно, хорошо, но не до такой же степени!.. — А ты, — он повернулся к Поплавскому, — не останавливайся. Продолжай. Очень интересно. Если сумеешь нам это доказать…
Перед глазами Игоря внезапно возникло тело Александра Иосифовича Тапкина, рассеченного надвое тяжелым ротором свихнувшейся центрифуги. Такое случается раз в сто лет. Нужно было поставить крутиться совершенно неуравновешенные пробирки, чтобы ротор раскачало и сорвало. Так ошибиться может зеленая лаборантка, но не матерый, опытнейший практик, у которого с первого раза получаются самые сложные и капризные методики… Александр Иосифович ошибиться не мог.
«Ох! Это что — предупреждение?» — невольно подумал Игорь. В горле застрял колючий ком, наподобие сушеного репья.
— Погоди, Валера, — снова вступил Самойлов. — Игорь, значит… значит, я могу последовать за уходящим в свою мечту? Я прав?..
Игорь кивнул:
— Да, мне так кажется…
— Тогда, я думаю, мне надо ПОПРОБОВАТЬ… — Саша смотрел прямо перед собой остановившимся взором. Если он и впрямь на что-то способен, он не может не почувствовать еще раз… Что? ТО САМОЕ, показавшееся ему в краткий миг параллельного с доктором Игорем видения…
У Поплавского глаза внезапно вспыхнули.
— Да! То, что надо!.. Попробуем!..
И тут из коридора послышался голос Галины Федоровны:
— Игорь Валерьевич! К вам пришли!
Все почему-то заметались по комнате с энергией неверных жен, застигнутых мужьями. Саша, как самый удачливый, схватил запасной халат Игоря, висевший на гвозде. Упиравшихся лейтенантов втолкнули в крохотную соседнюю комнату. Раньше это было что-то вроде чулана, и уборщица держала там швабры и тряпки.
Игорь, взглянув на Сашу в белом халате, убедился, что на врача тот совершенно не тянет, ну, максимум на санитара. Тем не менее Директору он был представлен как коллега доктора Поплавского. А что? У Юры самого на лбу не написано, что он коммерческий директор. Как раз наоборот, что образование у него пять классов и пик его карьеры — продавец пивного ларька.
— Привет, привет, док, как себя чувствуем после вчерашнего? — опухшие глазки Директора цепко глядели на Игоря: не станет ли тот припоминать подробности?
— Добрый день, Юрий, — сдержанно поздоровался доктор, — у меня все нормально. Приступим?
— Ага.
Директор ослабил узел галстука и ловко устроился на кушетке. Саша, стараясь, не показывать своего волнения, внимательно следил, как Игорь включает аппарат.
— Юрий, вы меня слышите?
— Да.
— Сосредоточьтесь. Как вы себя чувствуете?
— Хорошо.
— Расслабьтесь. Сейчас я начну считать…
Саша настолько остро чувствовал происходящее, что сам чуть было не отключился, когда Игорь сказал: «пять». Дверь чулана приоткрылась, и в комнату потихоньку начал вылезать Миша. Поплавский колдовал над Юрием…
И вдруг Саша увидел. Да-да, именно так, как говорил Игорь: голова как будто платком обмотана, светло-светло-серое облачко накрыло волосы лежащего человека…
Смутно представляя, что он делает, Саша рванулся и положил руку на лоб Юрия.
Игорь сделал бешеные глаза, но было уже поздно.
Мир вокруг Саши померк. Словно в комнате внезапно и резко вырубили свет. И все-таки его окружала не Тьма. Скорее это смахивало на серые сумерки. И они были живыми, эти сумерки.
Межмирье, подумал Саша. Все кругом серое. И все живое. Все — и ничего. Ничего… Ничего?!
Неправда. Неправда. НЕПРАВДА!
Живое здесь было. За тонким серым занавесом притаилось НЕЧТО. То самое НЕЧТО, раз возникшее в первом Сашином видении.
Многоногое, бледное и до жути, до обморока чужое. Одно ли такое существо было там или же, напротив, там затаились миллионы — Саша не мог понять. Зато он понял другое.
Юрий и впрямь канул в сотворенный им мир с яркой, почти ослепительной вспышкой. И погруженный в транс Саша увидел, что это и впрямь был маяк. Разумеется, не обычный. Сашино сознание тщилось осмыслить совершенно неосмыслимое, подбирая хоть сколько-нибудь подходящие аналогии.
Он увидел планету, висящую посреди черного космоса, словно в дурной компьютерной игрушке. Зеленовато-голубую Землю. На мгновение ее окутал яркий ореол — ореол, зажженный Юрием.
И тогда зашевелилась сама Тьма.
Снова, как в прошлый раз, Саша не видел ни чудовищ, ни монстров, ни армады космических крейсеров. Он просто чувствовал этот мелкий, ЖИВОЙ трепет бездонного пространства, словно мириады существ устремись сквозь пустоту к сияющей, словно звезда, третьей планете Солнца. Движение было алчным, нетерпеливым, судорожным — словно там, на этом светящемся диске, голодную орду ждало небывалое пиршество.
И Юрий был им необходим. Пока он оставался в мире собственных незатейливых грез, он был… нет, уже не маяком — а якорем, якорем, зацепившимся за наш мир. По нитке его души все ближе и ближе подползала темная дрожь пространства, от которой не было ни защиты, ни спасения…
Когда все кончилось, обалдевшего Сашу просто прислонили к стене — он не мог ни говорить, ни двигаться. Вполне удовлетворенный Директор отбыл восвояси, оставив доктору Поплавскому солидную сумму в американской валюте, на некоторую часть которой было незамедлительно закуплено в ближайшем круглосуточнике неимоверное количество баночного «Холстейна».
— Потрясающе, — только и сказал Игорь, когда все наконец успокоились. — Я никогда не думал… я даже и догадываться не мог… — Вид у него был весьма бледный. — О Господи… да что же это такое?..
— Я назвал их Неведомыми, — тихонько произнес Саша. Миша тотчас заботливо впихнул ему в руку вскрытую жестянку с пивом. — Ох, блин, бре-е-ед…
— Нет, не бред. — Игорь мельком взглянул на самописец. — Вы в здравом уме и твердой памяти, Саша… Поверьте мне, это моя профессия.
— Конкретнее, доктор. — Дрягин оперся о стол, выразительно глядя на Игоря. — У нас в милиции все четко. Или есть преступление — а следовательно, и преступник, или нет. Что скажете?..
Игорь и Саша переглянулись. И неожиданно сказали хором:
— Да, есть.
— Отлично, — Валерий даже потер руки. — Какие будут предложения по пресечению преступной деятельности?
— Предложения… — Игорь задумался. — Собственно, то смутное, что уловили мы с Сашей, еще не дает повода…
— Дает, — негромко, но твердо возразил Саша. — Юрий… он и впрямь маяк…
— Коли так — загасить! — хохотнул Миша.
— Очень может быть, что и придется. — Валера оставался серьезен. — А что, дорогой профессор, Саша… он может проникать в эти миры только один?
Игорь раздраженно пожал плечами.
— Ну кто ж может знать?.. Такое проверяется, как говорят у нас в науке, только экспериментально. Ясно одно — деформирующее воздействие должно быть устранено…
— Пробовать станем на мне! — тотчас же вылез Миша. Дрягин усмехнулся и промолчал. — А Саня меня поведет. Как Сусанин. — Он ржанул, довольный подвернувшейся рифмой.
— Интересно, как ваше появление скажется на мире Юрия, — заметил Игорь. — Думаю… Для Кашина это будет сюрпризом.
— Постой, — удивился Валера, — а как это, ты, что ли, без него в его мир собираешься отправляться?
— Разумеется. Я сильно подозреваю, что миры эти во многом реальны. Знаете, такой расхожий фантастический прием… И я еще более сильно подозреваю, что в том мире есть как бы двойник Кашина. Из его ранних рассказов я понял, что это не как компьютерная игра — нажал на «паузу», и все замерло. Отнюдь. Все продолжает двигаться и развиваться без него. А когда он вновь оказывается там, то… как бы перехватывает управление, что ли. Не исключено, что его двойник и есть тот самый якорь… И если разорвать эту связь… Впрочем, тут остается только гадать. Я считаю, надо попробовать! Сашин дар… он послужит пропуском. Думаю, что голыми и босыми вы там не окажетесь. И еще одно. Мир Юрия скроен самим Юрием для себя, ни для кого другого. Он привык быть там победителем. Но, Саша, если в том мире окажетесь вы — для Юрия все может измениться, я полагаю. Ну что, попытаемся?
И они попытались.
Задача казалась простой и понятной только поначалу. Что делать с душой, ставшей настоящим тараном, которым непонятный враг пробивает себе брешь в наш мир? Что делать с Юрием, когда они настигнут его? Убить? Явить собой карающую длань Господню?.. Ох, лишенько…
— Слушай, кореш! — Лейтенант Миша порой изъяснялся на самой натуральной уголовной фене. Общение с подведомственным контингентом накладывало отпечаток. — Слушай, в натуре, а что будет, если мы там по пульке в лоб схлопочем?..
— Копыта отбросим. В натуре, — не удержался Саша…
— Ага! Ну, так ведь даже интереснее! — Миха усмехнулся, молодецки выхватывая из воображаемых ножен воображаемую же шашку. — А то будет как в игровом автомате… Я такого не люблю.
— Тихо! — перебил его Самойлов. — Проясняется как будто…
Они долго ломали головы — КАК же это все будет. Каково это — открыть глаза в ином, совершенно реальном мире, где чувствуешь боль от ран, где живот подводит от голода, где запросто можно отдать концы. И вот плотный серый туман, застилавший все вокруг них, наконец начал рассеиваться.
— Слушай, ну у тебя и видок… — начал было Михаил.
— Помолчи, Рэмбо, ну я тебя умоляю! — сорвался Саша.
— Хорошо, хорошо, кореш, извиняй… Я небось и сам сейчас попугаем расфуфыренным кажусь…
Нет, подумал Саша, попугаем ты отнюдь не кажешься. И черный мундир с золотыми полосками погон тебе очень к лицу. И выглядишь ты уже не взятым за мелкое хулиганство бомжем-алкашом, а… а настоящим офицером.
— Что это за форма? — пробормотал Михаил, растерянно оглядывая себя. Привыкнув к бесформенным ватникам и забывшим, что такое утюг, штанам, он, как на чудо, глазел на отутюженные до остроты клинка «стрелки» форменных брюк, а сияющие, как зеркало, ботинки, отпаренный китель и поражающий белизной подворотничок. Щеки Рэмбо были выбриты до последней стадии синевы. Талию охватывал кожаный офицерский ремень со странной эмблемой: двуглавый российский орел на фоне Сатурна с кольцами. На правом боку висела тяжелая коричневая кобура — крепилась она двумя ремешками, как принято было во флоте.
Саша оглядел себя. Та же картина. Мундир, погоны, ремень, кобура. Кобура тяжелая. Неудобно. Это ведь только в западных боевиках герой таскает какую-нибудь восемнадцатизарядную «беретту», как детский пластмассовый пистолетик…
Не выдержав, Саша расстегнул клапан. Взялся за приятно-рубчатую, теплую рукоять, потянул на себя.
Более практичный Михаил тем временем озабоченно охлопывал накладные карманы кителя.
— Снарядили нас с тобой, кореш, как никакое ЦРУ не могло бы, — деловито сообщил он, рассматривая извлеченные «корочки». — Офицерское удостоверение личности, чин чинарём! Эх, блин, в ментовке лейтехой сидел, и тут не повысили… несмотря на задание особой важности…
Спохватившись, Саша тоже полез за пазуху. Во внутреннем кармане отыскался полный комплект документов — удостоверение личности («Самойлов Александр… звание: лейтенант… разрешено ношение оружия…» — все старославянской вязью. И печать с двуглавым орлом. Не с нынешним, куцым, а прежним, дореволюционным, с гербами городов Финляндии и Царства Польского на крыльях). Командировочное предписание: по окончании Высшего Санкт-Петербургского летно-космического училища имени цесаревича Владимира направляется для дальнейшего прохождения службы в распоряжение командующего Русского Космического Флота системы «Дзинтарс» адмирала Рождественского З.А. …И дальше — диплом (да я, оказывается, тут отличник!), характеристика (сплошь превосходные степени), «Перечень наград, поощрений и взысканий»: первое место там-то, второе место сям-то… благодарность номер раз, благодарность номер два-с… и так далее, до двух дюжин. Продовольственный аттестат… аттестат денежный… «Должностной оклад: сто девяносто четыре рубля семьдесят пять копеек…» Знать бы еще, какие тут цены… Потому как фантазия фантазией, а жрать хочется, аж брюхо ноет… Ну и всякий мелкий бумажный мусор: использованные билеты («Надо ж! Лейтенанты тут до театра военных действий за собственный счет добираются!»), какие-то записки и даже, даже… Мятое письмо, уже затершееся на сгибах — но до сих пор сохранившее волнующий запах духов. ЕЕ духов.
Покраснев как рак, Саша поспешно засунул письмо поглубже в карман. Нет! ЭТОГО он читать не станет. Ни за что и никогда. Потому что… НАСТОЯЩАЯ Света ему не писала. И никогда не напишет.
Тем временем вокруг них стало уже совсем светло. И оказалось, что стоят они в высоком и широком кольцевом коридоре. Вокруг было пустынно. В стенах виднелись наглухо запертые железные двери, украшенные разнообразными устрашающими символами.
— Это мы на базе, что ли? — осведомился у пространства Михаил.
— Угу. База «Заря». Штаб флота.
— Слушай, так, значит, надо по команде являться! — Мише-Рэмбо, похоже, все происходящее начинало не на шутку нравиться.
— Куда являться-то? — По натуре Саша был человеком сугубо гражданским.
— В Управление кадров, если я хоть что-то в делах вояк понимаю, — охотно пояснил Миша. — Пошли, пошли, нечего стоять! И когда пойдем — не забывай честь отдавать. Рядовым и сержантам — в ответ на их приветствие, старшим лейтенантам и выше — за три-четыре шага… Эх, учить тебя всему!
Пустынный коридор вывел Самойлова и Мишу в другой, прямой, куда более широкий и куда более оживленный. Рядовой, унтер-офицерский и офицерский состав прямо-таки сновал туда-сюда. У Сани моментом зарябило в глазах от обилия нашивок, аксельбантов, орденских планок и еще чего-то непонятного, что хотелось назвать полузабытым словом «позументы» (вспомнить бы еще, что это означает)…
И тут оказалось, что навыки исправного молодого офицера Саша вместе с документами не получил. Честь он отдавал коряво, дважды не заметил старшего по званию, за что получил устные замечания. Наконец мучения кончились. Возле внушительной двери с еще более внушительной вывеской «Управление кадров» их остановила внутренняя охрана.
Документы новоприбывших изучались долго и придирчиво. В видимом свете, в инфракрасном, в ультрафиолете. Наконец, самым верным из всех способов экспертизы — на просвет. Краснорожий унтер-сверхсрочник (три нашивки за тяжелые ранения, три солдатских «Георгия», усищи, как у Якубовича) вернул Саше бумаги — вернул с явным неудовольствием. Вот, мол, и эти двое не оказались шпионами, черт возьми…
Дверь отворилась. Взору Саши предстал самый обыкновенный отдел кадров (ну точь-в-точь родное пароходство!). Те же пухлые тётки-кадровички (только в форме), тот же крепенький мужичок-отставник… То есть, пардон, здесь он еще не был отставником, а носил три полковничьи звезды.
— Лейтенант Самойлов, прибыл в ваше распоряжение.
— Лейтенант Шестаков, прибыл в ваше распоряжение, товарищ полковник.
— Пополнение, значит? — Глаза у полковника-кадровика были красные. От недосыпа, а отнюдь не с перепоя. — Вовремя, вовремя… тяжелые бои. Давайте ваши бумаги.
Здесь документы, помимо всего прочего, совались скрытой магнитной полоской в сканеры. Провозившись минут пять, полковник взглянул на Сашу и Рэмбо:
— У вас не характеристики, а прямо-таки Аллея Героев… Небось вместе хотите служить? Тогда получайте назначение: контр-адмирал Михеев, Шестая минная дивизия, отряд разведки. Со спарками типа «Валдай» знакомы?
— Так точно! — выпалил Саша. В мозгу что-то вовремя щелкнуло, и он вспомнил — его первое место как раз и было заслужено пилотажем и боевыми стрельбами на УБКА двухместном типа «Валдай».
— Вот и славно! — Казалось, полковник обрадовался. — Михеев в тылах не сидит… по штабам штаны не протирает… — Саше показалось, что бравый полковник донельзя стесняется своей роли. — Получайте предписания. Челнок к хозяйству Михеева через час. Столовая ярусом ниже. Еще успеете…
— Слушай, а бабы тут ничего. — Миша беззастенчиво ковырял во рту зубочисткой. — Экие курочки! А попки, ах какие попки! И кормят тут куда лучше, чем в нашей ментовской тошниловке…
— Блин! — Саша схватил разомлевшего Рэмбо за рукав. — Нечего глаза пялить! Забыл, для чего мы здесь? Может, это нам все снится!
— Хотел бы я, чтобы мне такие сны всю жизнь снились. — Миша провел по тарелке коркой хлеба, подчищая мясной соус. — М-м-м… Катьке такого ни в жисть не сготовить.
— Добавочки, товарищ лейтенант? — заметив его движение, тотчас сорвалась с места прехорошенькая подавальщица.
— Добавочки! — вальяжно бросил вошедший в роль «лейтенант Космического Флота».
Девушка проворно сунула магнитную карточку Мишиного продаттестата в прорезь кассового автомата. Миг спустя на столе перед расплывшимся в блаженной улыбке Рэмбо появился поднос, весь уставленный дымящимися тарелками.
— Интересно, они что же, роботизировать все это не могли? — пробормотал Саша.
— Да ясный фиг, что могли. — Миша уже вовсю хлебал вторую порцию наваристого борща. — Просто… м-м-м… вкуснотища… Когда вместо баб — роботы, боевой дух войск, замечу тебе, резко падает…
— Хватит жрать, на челнок опоздаем!
— Смотри-ка, да ты, похоже, во вкус вошел! — Миша собирался утереть жирные губы рукавом, но в последний миг сдержался и взял салфетку. — Нам сперва надо твоего Юрку вычислить! То есть к какой-нибудь кадровичке подход найти… Кадровичку желательно помясистее, а постель желательно помягче… И чтоб блат в столовке был…
Саша сжал зубы.
— Я знаю, где он, понятно? Нутром чую. Ты думаешь, зря нас этот тип в погонах на Шестую минную заслал? Зуб даю, там этот Директор хренов.
— Там? — вдруг удивился Михаил. — Он же… постой… он же в Питере… Игорь же никого больше не отправляет…
— Сдается мне, что кое-кто теперь у нас бывает в двух экземплярах. И фиг знает, который из этих экземпляров подлинный.
— Ну, ладно… Слушай, а кто же это вообще все создает? — Рэмбо обвел рукой вокруг себя.
Сашу внезапно словно окатило ледяной волной.
— Тихо, ты! — зашипел он на Рэмбо. — Нельзя об этом здесь говорить. Там, дома… нас не услышат. А тут — за милую душу.
Михаил пожал плечами.
Ну и пожимай, черт с тобой. А я вот не могу избавиться от ощущения — что-то бледное, со множеством тонких ног, словно громадный жук, притаилось где-то совсем рядом и напряженно слушает наш разговор, слушает, слушает, слушает…
Ох, брежу, наверное, подумал Саша.
Потом они шли к челноку.
Нет, это не наваждение и не бред, размышлял Самойлов, глядя на деловитую суету базы. Этот мир — есть. Пусть ему год от роду, но он — есть. И люди, которые в нем живут, — самые настоящие. Не знаю, как это доказать. Нутром опять же чувствую, и все тут. Я ведь сам в этот мир вышел. Никакие аппараты дьявольские меня сюда не засовывали. И вижу я — не декорация все это… хотя так, наверное, думает Рэмбо. А раз не декорации и погибать мы тут будем не понарошку, а взаправду, то… то и относиться надо как к миру. А уж с бледными многоногами разбираться будем после. Сейчас прежде всего — Директор…
Легко, конечно, сказать — «устраните дестабилизирующее воздействие»! Хорошо Игорю мудреными словами кидаться, он-то на Земле остался. В настоящем Питере. А тут попробуй сообрази, что делать, как справиться с Юрием!.. Стой. Да стой же! Не с Юрием. Настоящий Юрий сейчас преспокойно дует кофе с коньяком в своей навороченной квартире или девицу трахает. Хотя… что там Игорь про нейрограмму говорил? Чистая линия? Так, может, в этом мире как раз и остался настоящий Юрий, а там, откуда пришли мы с Рэмбо, — одна пустая оболочка?..
Перед посадкой на челнок у них опять проверяли документы. Пассажирский отсек был забит до отказа. Все летевшие — офицеры. Рядовых, очевидно, отправляли менее комфортабельными транспортами.
Никто не приставал с разговорами к двум новоиспеченным лейтенантикам в необмятых кителях и надраенных по уставу до блеска ботинках. Видавшие виды старлеи, капитан-лейтенанты и даже просто лейтенанты, уже побывавшие в боях, косились на новичков с мрачными ухмылками. По штабной базе ползли известия одно другого страшнее о мощном наступлении жжаргов и о тяжелых боях, в которые втянулись почти все легкие силы Флота. Крупные корабли пока не покидали баз. Но жжаргские тральщики под прикрытием «дымарей» с поистине муравьиным упорством прогрызали ходы в минных заграждениях русского флота. Вторая и Шестая минные дивизии практически не заходили на базы. Дозаправка, прием боекомплектов, отправка раненых — все производилось в глубоком космосе.
Сперва Саша не мог отделаться от нервных смешков. Все происходящее, несмотря ни на что, напоминало грандиозную компьютерную игру или кино наподобие «Звездных войн». Что ж, сыграем, подумал он. Пан или пропал.
Что же до Миши-Рэмбо, то он, убедившись в полном отсутствии на борту особей женского пола, а также возможности принять внутрь каплю-другую горячительного, самым наглым образом дрых в соседнем кресле. И проснулся, когда челнок пристыковался к вынесенной далеко в глубокий космос передовой укрепленной базе эсминцев Шестой дивизии.
На экране — единственном на весь салон — хорошо видна была база. Не ухоженный чистый шарик «Зари», чью броню, по злым слухам, адмирал Рождественский приказывал регулярно драить посредством зубных щеток проштрафившимся матросикам, а настоящий космический форт. От типовой базы не осталось почти ничего. Каждый штурм, каждый прорыв жжаргов добавлял пробоин. И инженеры дивизии боролись с бедами, как только могли. В ход шли остовы списанных, разбитых кораблей, трофейные посудины жжаргов, и в результате база обрастала не предусмотренными проектом выносными огневыми башнями, противоракетными заграждениями (под сим громким названием скрывался самый элементарный железный лом, подвешенный в пространстве на длинных тросах и служивший для подрыва жжаргских ракет с примитивными ударными взрывателями), бастионами, прикрывавшими ворота портов — излюбленное место атак жжаргских десантов и прочими сооружениями, жизненно необходимыми на войне, но, увы, не пришедшими на ум проектировщикам. Лепилось все это кое-как, на скорую руку. Вздувались чудовищной толщины сиреневые сварные швы, бугристые, словно шрамы. Броневые плиты крепились с забвением всех понятий эстетики — лишь бы прочно было. Челнок встретил вооруженный до зубов легкий истребитель. Число оружейных турелей было увеличено самое меньшее вдвое против проектного. Страдали скорость и маневренность, но здесь, вблизи базы, у этого корабля, похоже, была только одна задача — успеть дать залп по замаскированному транспорту жжаргов, после чего пилот может спокойно катапультироваться с чувством до конца выполненного долга.
— Так ты что, намерен всерьез играть в эти игры? — внезапно посерьезнев, вполголоса спросил Рэмбо. — Прикидываться лейтенантом? Может, даже летать и воевать?
— Тебе же тут понравилось? — буркнул в ответ Самойлов.
— Понравилось. Не спорю. Куда больше, чем в нашем родном Питере, где я в бандита стрельнуть не могу, сто бумажек не подписав. Может, я тут и вовсе остаться решусь. Меня же ты вытаскивал, а не этот рыба-вобла со своими аппаратами!
— С ума ты спятил, Миха. А может, если мы… если мы Юрия того… то весь этот мир исчезнет?
— Может, исчезнет. А может, и нет. Но мне тут нравится. Так что я готов рискнуть.
— Давай сперва Директора отыщем. А там видно будет. — Саша встал. Прилетевшие офицеры вставали с мест, направляясь к выходу.
«Нет, не прав Игорь, — думал Самойлов, разглядывая лица попутчиков. — Это не мир марионеток. Не мир кукол. Не бывает таких живых кукол. Эх, на Землю бы слетать… посмотреть, что там и как… Что там нам толковали насчет течения времени? Нам может казаться, что прошли годы, в то время как в настоящем Питере не минет и часа?»
Прибывшее пополнение встретил замученный тощий подполковник в мятом камуфляже — хотя зачем ему камуфляж на космической станции?
— Товарищи офицеры!.. — вот интересно, в здешней России вроде б монархия, а обращения — как в незабвенных ВС СССР… В свое время Саша прослужил три года на Северном флоте, довелось ходить и на атомной «Славе». — Прошу построиться. Мне так будет проще с вами разобраться…
Началась перекличка. Тощий подполковник выкрикивал фамилию, следовал отклик «Я!», и начальственные уста изрекали предписание.
— Самойлов!
— Я!
— Разведывательный отряд. Явиться к командиру отряда капитану второго ранга Ивахнову. Палуба номер… отсек номер…
Кавторанг Ивахнов оказался настоящим человеком-горой. С ростом за два метра и плечами чудовищной шириной. Руки бугрились мускулами. Такой силач, казалось, запросто может ломать подковы и скручивать в узлы стальные кочерги а-ля Шерлок Холмс из одноименного фильма с Ливановым.
— Пополнение? — добродушно пробасил он, привставая из-за стола. Стол этот, надо сказать, сделан был явно под стать своему хозяину. Столешницей служила не какая-нибудь там хлипенькая фанерка, а полноценная броневая плита, покрытая сверху пластиком. На левом переднем углу пластика не было, и взорам посетителей открывалась зияющая в броневом листе пробоина. Расплавленный металл взметнулся вверх причудливым фонтаном — да так и застыл, мгновенно охлажденный жидким азотом.
Рэмбо и Саша доложились по всей форме. Откуда-то из глубин памяти Самойлова начали подниматься воспоминания времен Северного флота; и каблуки его щелкнули, словно он ежедневно упражнялся в этом по нескольку часов.
— Сопроводиловки ваши давайте. — На лице кавторанга читалось непреодолимое отвращение ко всякого рода бумажной работе. — И зачем мне вся эта кипа? Файлы ваши я и так получил… Добровольцы?
— Так точно! — отрапортовал Рэмбо, по уставу поедая глазами начальство.
— Бросьте и садитесь. Курить будете?
Это был не «Беломор», но нечто очень на него похожее, по крайней мере, столь же забористое.
— Так, ребята. — Ивахнову на глаз было лет тридцать семь. — Я не штабист, речи сладкие произносить не умею. Дело наше дрянь. Жжарги атакуют каждый день… пытаются оттеснить охранение от минных банок и протралить проходы к базе. Тогда — конец всей дивизии. Наш отряд — глаза и уши. Ба… то есть контр-адмирала Михеева Александра Андреевича. Жжарги действуют под прикрытием «дымарей». Радары дальнего обнаружения здесь, на базе, бессильны, к тому же эти гады забивают все пространство ложными целями. Приходится посылать разведчиков. «Валдаи» летают парами… Знаю, знаю, что не по уставу, но только тут по уставу если воевать станешь — мигом на тот свет отправишься. Но не могу я на один патрульный сектор уставную тройку выделять. Людей не хватает. У меня два десятка пустых машин стоит. — Он затянулся. — Первое правило разведчика — можно заменить все, кроме человека. А потому — никаких самоубийств и прочих геройств. Сигнал «погибаю, но не сдаюсь» забыть. При угрозе окружения — немедленно отступать. При повреждении машины — немедленно катапультироваться. Вас подберут. Батя специально держит на этом деле эсминец. Поняли? Никаких неравных боев. Чуть только почуяли, что сейчас надерут задницу, — двигатели на форсаж и уходите в прыжок. Нет возможности уйти в прыжок — тяните к базе, вопя «SOS!» на всех волнах. Железяки пусть горят. «Валдаи» с каждым новым транспортом приходят. А вот пилоты должны жить. Поняли?..
Саша и Рэмбо попали в дивизион с коротким и выразительным наименованием «Ять». Разумеется, злые языки называли дивизион несколько иначе. Но пилоты и стрелки-операторы этим как бы даже и гордились.
— Пусть жжарги, чтоб им задницы их же плазмой поджарило, всегда это говорят, когда нашу эмблему завидят! — пояснил командир дивизиона капитан-лейтенант Сергей Яковлев.
Эмблема вполне соответствовала неофициальному наименованию, являя собой обнаженную красотку в черных чулках и туфельках на неимоверно высоких игольчатых каблучках.
— Машина ваша вот, — Яковлев хлопнул ладонью по борту одной из спарок, — новая, но уже облетана. Давайте шмотки свои бросайте, перекурите — и в тренировочную зону. У нас времени на симулятор нет. Максимум три дня вам могу дать без боевых вылетов. Все поняли? У нас как раз комната «Д» пустует — там и располагайтесь.
— Интересно, нам что же, и летать на ЭТОМ придется? — пробормотал Миша, с неподдельным интересом обходя аппарат.
Больше всего двухместный дальний штурмовик типа «Валдай» напоминал американский А-10А «Тандерболт». Такое же двухкилевое оперение и два двигателя на горизонтальном пере руля. Короткие крылья — верно, для ограниченных маневров в атмосфере. И — бесчисленные подкрыльевые пилоны для вооружения.
— В кабину заглянем? — предложил помрачневший Рэмбо.
Прозрачный колпак бесшумно откинулся вверх. Против ожиданий Саши, кабина вовсе не была нашпигована бесчисленными шкалами и циферблатами. Анатомическое кресло пилота было окружено мощной броневой коробкой — не просто стальной брони, конечно ж, но и какими-то блестящими экранами и даже как будто бы взрывпакетами, наподобие давно известной «активной» брони танков, противонаправленным взрывом разрушающей кумулятивную раскаленную струю попавшего в боевую машину снаряда. Рукоятей управления было только две, да еще под правой ногой Саша заметил большую красную педаль. В памяти вновь что-то ворохнулось.
— Катапульта, — уверенно заявил Саша.
— Да ты, оказывается, спец… — хмыкнул Рэмбо. — Ну так что? Летать на ней станем? Или как?
— Думаю, «или как», — отозвался Саша. — Нам тут особо задерживаться незачем. Найдем Директора — и назад.
— Да? А мне вот интересно — как они тут живут, за что воюют…
— Какое пиво пьют… — докончил Саша.
— И это тоже!..
Выделенная новоприбывшим комната «Д» оказалась узкой и длинной кишкой с единственным окном, выходившим в громадный внутренний ангар, где не слишком ровными рядами стояли «Валдаи» разведотряда. Две неширокие откидные койки вдоль стен, откидной же столик у окна, два выдвижных кресла, встроенные шкафы, санблок с душем и унитазом. Четыре метра длины, два с половиной ширины. Все.
— Жить можно, — философски заключил Рэмбо, критически оглядев их новое обиталище, — все лучше, чем у меня в коммуналке со стервой старухой…
Долго рассиживаться не пришлось. Включился интерком, бас Ивахнова прогудел в самые уши:
— Эй, лейтенанты! Заснули, что ли? Ваш вылет скоро! Еще раз запоздаете — наряд вкачу, как кадетам. Ясно?
Саша поспешно ткнул зеленую кнопку.
— Так точно, ясно, товарищ капитан второго ранга!..
— А раз ясно — то давайте в полетную зону.
— Ну, у меня вся надежда на то, что с катапультой ты управляться умеешь. — Михаил одернул форму и шагнул к двери. Как во многих фантастических фильмах, открывалась она автоматически, уезжая вбок, в стену.
Пилотажные костюмы на первый взгляд ничем не отличались от летных комбинезонов родного Сашиного мира.
Замотанный капитан-лейтенант на командном пункте полетной зоны сунул Саше в руки изрядно мятую карту и, перехватив недоуменный взгляд Самойлова, коротко рассмеялся:
— А ты думал — на тренировках тебе полетные кристаллы выдавать станут? Будь доволен, что хотя бы карты нашлепать сумели!
Всю карту покрывала мешанина красных, желтых, зеленых и черных линий.
— Тут сам черт ногу сломит… — проворчал Рэмбо, заглядывая Саше через плечо.
— Борт «два ноля пять»! — рявкнул динамик. — Почему экипаж до сих пор не на месте?! Болтаетесь, как дерьмо в проруби!
С новичками в отряде Ивахнова не церемонились.
Борт «два ноля пять» стоял в полной готовности. Подкрыльевые и подфюзеляжные пилоны были густо увешаны оружием. Пузатые оперенные ракеты, какие-то короба, из которых, точно глаз мертвеца, тупо пялились синеватые окуляры, приплюснутый овал с торчащей антенной… Вид этих устройств ничего не говорил Саше. Зато лейтенанту Российского Космического Флота Самойлову очень даже много.
Ракеты оперенные (хотя зачем оперение в безвоздушном пространстве?), похожие на подыхающих от обжорства удавов, — малые рентгеновские лазеры с атомной накачкой. Хороши и вблизи и вдали. Жаль только, что их всего два. Ракеты неоперенные, длинные и тонкие, как копья, — самонаводящиеся с ядерным боезарядом. Такие же, но помельче — с грузом обычного ВВ, для ближнего боя с истребителями противника. Контейнер с объективом — мощный дополнительный лазер непрерывного огня. Плоский блин с антенной — аппаратура радиоэлектронного подавления. Местные умельцы очень лихо приспособили ее для дистанционного подрыва жжаргских мин…
«Стоп! — удивился себе Саша. — Да откуда это я взял про жжаргов и их мины? А впрочем, неважно, разберемся…»
— Садись за стрелка, — шепнул Саша. Рэмбо кивнул, ловко подтянулся на руках, бросив поджарое тело, еще не истомленное никотином, алкоголем и прочими нехорошими излишествами, на заднее сиденье спарки. Карту Саша, как и было велено, засунул в щель довольно-таки уродливого устройства, что явно ни к селу ни к городу притулилось за спинкой кресла. Вид устройство имело вполне самопальный.
Спереди, под лобовым стеклом, лежал массивный шлем, наподобие мотоциклетного, только закрывавший лицо щиток был непроницаемо-черным. От макушки шлема куда-то за пилотское кресло тянулся витой шнур. Саша нахлобучил шлем на голову — и тотчас же щелкнули невидимые фиксаторы. Странно, но тяжести совершенно не чувствовалось.
Что-то вновь щелкнуло, и темнота перед глазами Саши расцвела огоньками. На внутреннем экране шлема пространство вокруг «Валдая» отображалось в виде схематических значков. При этом сам штурмовик оказывался как бы чуть впереди и ниже глаз Саши — так что он видел и то, что сбоку, и то, что сзади. От носа кораблика в черноту полетной зоны протянулась мерцающая зеленая ниточка. Прямо в уши забубнил мягкий голос:
— Полетное задание: находиться на боевом дежурстве, осуществляя поиск блуждающих мин. При обнаружении мины проверить сенсорами. Мины старых типов ликвидировать подрывом, мины новых — захватить и доставить на базу. Старт через двадцать секунд. Начинаю отсчет… Девятнадцать…
— Миша! Это никакая не тренировка, а экзамен! — выпалил Саша. — Они решили посмотреть, на что мы годны…
— Ну так мы им и покажем! — тотчас отозвался бравый голос Рэмбо.
В наушниках захихикало несколько голосов.
Руки Саши сами собой легли на две рукоятки. Управление штурмовиком было упрощено до предела. Одна ручка — «газ», другая — вверх-вниз, вправо-влево. И все. Никаких больше тумблеров, переключателей, шкал или иных показометров… Вся нужная информация выдавалась на внутренний экран шлема.
Посреди темного с разноцветными пунктирами и точками поля появился серый квадрат. Он показывал то, что нужно было для взлета, — вид непосредственно из кабины. Саша осторожно двинул вперед ручку «газа» — точнее, опять же, не он, а то неведомое «я», что сидело в глубине его существа и, похоже, на самом деле умело управлять штурмовиками типа «Валдай»…
Глухо взвыли двигатели. Что-то неразборчиво бормотал в переговорнике Рэмбо. Громадные ворота ангара поплыли навстречу. Набрав ход, штурмовик вырвался в полуоткрытый «вольер» полетно-тренировочной зоны.
Оказалось, что вести тяжелую машину вовсе не так уж трудно. Все происходящее и впрямь очень напоминало компьютерную игру. Ни перегрузок, ничего — сидишь, как дома. Мерцающий пунктир указывает путь. Слушай, а что, если свернуть?..
Сказано — сделано. Качнулись в сторону. И сами вернулись на прежний курс. Все понятно, автопилот. Стандартная программа барражирования в глубоком космосе.
— Борт «два ноля пять», элеронами хлопаем?
Саша опомнился. Так и есть. Прямо по курсу — россыпь злобных зеленоватых огоньков весьма гнусного вида, сиречь — блуждающая минная банка.
— Скорость сбавь! — гаркнул Рэмбо.
Интересно, а как он стрелять будет?..
Однако Миша решил не церемониться. Расстреливать мины по одной он не стал. Навел одну из ракет да и выпалил.
Хорошо, в космосе ударной волне не в чем распространяться. А то бы остались от «Валдая» рожки да ножки. Мины взорвались все разом; правда, умный шлем огненных облаков показывать не стал. Просто на миг каждый из зеленых символов окутала легкая рябь — и они исчезли.
— Борт «два ноля пять», охренели совсем? — весело поинтересовался голос распорядителя полетов. — Про сенсоры забыли? В середине этой банки была мина-ловушка совершенно нового типа… а вы ее — ракетой!.. Все, отбой. Оценка «неуд». Возвращайтесь!..
Несмотря на разнос, настроение у Михаила совершенно не испортилось. Отбубнив положение «да, товарищ кавторанг», «нет, товарищ кавторанг» и «виноват, больше не повторится!», он прямо-таки накинулся на Саню в коридоре базы:
— Слушай, я, в натуре, тащусь — это круче, чем в тай-файтере!
— Чем где? — не понял Саша.
— Блин, да в тай-файтере! Игруха такая классная! Нам… гм… спонсоры компьютер подарили. Отделение на хрен разваливается, крыша течет, задержанных девать некуда — а они компьютер! Что с ним делать-то? Только играть…Так вот здесь, внутри шлема, все-все-все видно! А цель выбирать можно хоть рукой, хоть взглядом! Только на пуск команду кнопкой даешь!..
Наверное, со стороны процесс выбора цели и наведения ракетных систем штурмовика выглядел довольно-таки забавно. В перчатках на кончиках пальцев помещались некие устройства, и в том месте, где подушечка была прижата к стеклу шлема, на экране появлялся алый квадрат. Стоило совместить один из этих квадратиков с целью, как бортовой вычислитель производил захват. Надавил чуть сильнее — произвел пуск. Хороший наводчик работал всеми десятью пальцами. Доверять полностью боевую работу компьютерам было нельзя — и та и другая сторона разработали предостаточно оружия электронного подавления, поражавшего в первую очередь процессорные блоки вычислителей. Подобная система требовала навыков сродни навыкам пианиста. «Валдай» не имел жестко закрепленного оружия, стреляющего вперед, но заднюю полусферу прикрывал лазер-автомат, соединенный с простейшим компьютером. Он палил во все, что не отвечало на сигнал опознавателя «свой — чужой». Обычно, отправляясь на настоящее боевое патрулирование, «Валдаи» брали с собой пару подвесных лазеров, превращаясь в еще более грозных противников…
Так, с небольшого фиаско, началась удивительная жизнь Саши в новом мире. В мире, где процветала Российская Империя, где шла жестокая война с непонятными жжаргами (а до этого и динарийцами) и где укрывался Директор. Его во что бы то ни стало надо было найти и обезвредить.
Вместе с Рэмбо они выходили в полетную зону еще несколько раз, меняясь местами. Так всегда делалось и во время долгих полетов — управлять штурмовиком можно было и из передней кабины, и из задней. К полному Сашиному удивлению, они так и не врезались ни в стену ангара, ни в машину товарищей по дивизиону.
— Нет, кореш, нравится мне здесь! Вот только с бабами плохо. И выпить нечего. — Михаил валялся на койке, блаженно задрав ноги. На полу валялась добрая дюжина пластиковых бутылок из-под безалкогольного пива.
За минувшие дни Санин спутник настолько освоился со здешней странной жизнь, что казалось, и впрямь родился в этом мире. Бывший лейтенант Краснознаменной ленинградской милиции стал своим в ремонтных ангарах и пищевых блоках, рекреационных залах и тренажерных кабинетах. С профессиональной ловкостью Михаил мгновенно знакомился с людьми, а его богатейший опыт в приготовлении алкогольных напитков из всего, что могло гореть (иногда Саше казалось, что в ход шло даже ракетное топливо!), вознесло Мишин авторитет на недосягаемую высоту. Он, похоже, и думать забыл о том, как и для чего они появились здесь. Перипетии войны землян с жжаргами волновали его гораздо сильнее, чем поиски Директора. Он с таким знанием дела рассуждал о местных проблемах, что расколоть его не смог бы даже самый матерый контрразведчик.
Саше же, напротив, приходилось все время напоминать себе, что он не спит и не под воздействием гипноза. Окружавшие его люди порой казались куклами — куклами-марионетками, подвешенными на тончайших незримых ниточках, за которые дергают спрятавшиеся за ширмой космоса кукловоды. Улыбки казались нарисованными, броня — картонной, а страшное оружие, способное обращать звезды в сверхновые и развеивать пылью планеты, — детскими хлопушками. Иногда это чувство пропадало, особенно во время изматывающих тренировок в полетной зоне, но всякий раз возвращалось.
Много раз Саша доставал из кармана потертый на сгибах конверт, тот самый, пахнущий Светочкиными духами. Запах упорно не желал выветриваться, и это доводило Самойлова чуть ли не до белого каления. Что это такое? Письмо от… кого? Пальцы тянулись отогнуть посеревший клапан конверта, вытащить испещренную словами бумагу… Но каждый раз останавливались. Словно, прочитав это письмо, он, Саша Самойлов, узнает нечто настолько страшное и в то же время омерзительное, что после этого жить уже не будет никакого смысла. В стотысячный раз его глаза перечитывали адрес. Да, это ЕЕ почерк. Памятный еще со школы. Она писала сочинения легко, играючи, небрежно наклонив голову. Учительнице казалось, что от старания, но наблюдательный Самойлов-то знал, что стояло за этим наклоном.
Адрес… адрес общежития летно-космического училища, странным образом совпадавший с адресом Сашиной рыбфлотовской общаги. Кавторанг Ивахнов, кстати, уже успел поинтересоваться: «А почему это вам, парни, никто не пишет? Ну девушки — ладно. Но как могут не писать матери? И вы сами — почему никому не пишете?»
Выручил Мишка — он, оказывается (вот что значит профессионал!), уже успел влезть в здешнюю базу данных (это Михаил-то, для которого слово «ввод» означало совершенно определенный и довольно приятный процесс, не имеющий, правда, ничего общего с компьютерной техникой!) и с некоторым удивлением обнаружил, что они с Сашкой Самойловым, оказывается, круглые сироты. Их родители в здешнем мире погибли еще во время войны с динарийцами, и воспитывались они, оказывается, в детских домах… Мишка выдал всю эту тираду с отлично разыгранной дрожью в голосе и слезами в уголках глаз. Кавторанг Ивахнов, выслушав, покраснел как рак, извинился и крепко выразился по поводу растяп-шифровальщиков в штабе флота. «То-то я смотрю — файлы ваши какие-то куцые… теперь понятно. Вы уж извините меня, ребята…»
Прошло несколько недель, пока их наконец не направили в боевой вылет и не нашелся Юрий.
Вспомогательный крейсер «Чукотка» вывалил из раскрывшегося нижнего трюма целый рой «Валдаев». Предстоял глубокий рейд вдоль дальнего края оттянувшейся за пределы планетной системы «Дзинтарс» оборонительной минной полосы. Борт «два ноля пять», борт Саши и Рэмбо, двинулся вдоль выделенного им участка границы. Двинулся в одиночку. Кавторанг Ивахнов был вынужден отказаться и от пар. «Глаз» не хватало категорически. Где-то далеко в тылу, окруженный целым роем сторожевиков и эсминцев, висел раздувшийся, весь утыканный антеннами «слухач» — кораблей дальнего обнаружения. Правда, после того как жжарги насобачились делать о-о-очень меткие противодетекторные ракеты повышенной дальности, «слухачи», как правило, работали в пассивном режиме, стараясь засечь работающую электронную аппаратуру жжаргских тральщиков. Впрочем, и сами жжарги были отнюдь не дураками — по другую сторону минного пояса всегда ползало до черта их кораблей с включенными на полную мощность радарными станциями и тому подобной машинерией. Тральщики же, стараясь соблюдать строжайшее радиомолчание, под прикрытием «дымарей» втихаря подбирались к минным полям, по-воровски снимая то одну банку, то другую. Вот с этими-то «побирушками» и предстояло схватиться «Валдаям».
Саша сидел на месте стрелка. Рэмбо вел штурмовик уверенно, словно всю жизнь только этим и занимался. Саша размышлял.
Выяснить, кем здесь Директор, большого труда не составило. Капитан-лейтенант (и вот-вот должны присвоить капитана третьего ранга!), командир эсминца «Стремительный». Вся грудь в орденах, на отличном счету у начальства, из аристократической семьи (Саша ухмыльнулся, вспомнив топорно-кондовую рожу Директора). Трудность заключалась в том, что «Стремительный» и разведдивизион Ивахнова работали в разных секторах. Корабль Директора на базе Шестой дивизии появлялся редко, тем более сейчас, в горячие дни жжаргского наступления.
Да, жжарги… Хрен знает, какими силами был создан этот мир, но похоже, они, эти силы, озаботились дать людям Настоящего Врага. Жжарги идеально подходили под эту характеристику. Нелюди. Необычная форма жизни, нечто вроде ульевых структур. То есть мозг жжарга мог располагаться в сотнях и тысячах километров от передовой, а его «руки», облаченные, как в латные перчатки, в броню линкоров, авианосцев, истребителей и штурмовиков, могли драться насмерть с земным флотом. Каким образом осуществлялась мгновенная связь между центральными мыслящими структурами жжарга и его рабочими органами, оставалось загадкой. Нобелевский комитет уже давно посулил соответствующую премию за это открытие.
Судя по всему, жжарги находились вне этики. То есть их социум никогда не нуждался в этических императивах. Никто не знал — и даже представить не мог, — как жжарги относились к людям. Считали ли они их равноправными «партнерами по смерти», неразумными созданиями вроде наших муравьев или вообще принимали за неодушевленное стихийное бедствие типа шторма или землетрясения, не мог ответить ни один штабной аналитик. Никто не знал, где находятся материнские планеты жжаргов. В один прекрасный день они просто вынырнули из глубин черного пространства в контролируемых Российской Империей секторах — и началась война. Все попытки завязать диалог провалились. Не помогали ни начиненные информацией зонды, ни знаки доброй воли типа выпускания из кольца окруженного жжаргского рейдера. Война шла. И оказалась она намного страшнее прошлой войны с динарийцами. Захватывая земные колонии (неважно, русские, французские или американские), жжарги прежде всего уничтожали не успевшее эвакуироваться мирное население. Все взрослое население старше… пяти-шести лет. Детей забирали. Впоследствии из них получались настоящие биороботы, нерассуждающие, нечувствительные к боли, не поддающиеся реинтеграции в человеческое общество — идеальные солдаты и идеальные убийцы. Война шла с переменным успехом уже два года. Жжаргское наступление удалось приостановить, и теперь земные флоты готовились к тому, чтобы доставить жжаргам парочку неприятных сюрпризов…
«Черт возьми! Что ж это со мной? — растерянно думал Саша. — Я ведь и половины таких мудреных слов не знал… пока сюда не попал. Этические императивы… реинтеграция… и тэ дэ и тэ пэ».
Но удивление быстро проходило, сменяясь новыми мыслями, ранее совершенно несвойственными для простого парня Саши Самойлова, который мог при случае и крепко бухнуть, да и в целом не утруждал себя отвлеченными философскими размышлениями…
Всякое сложное явление бинарно по своей природе. То есть двоично, то есть несет в себе свое собственное отрицание. Не бывает света без тени, реки без берегов, магнита без северного и южного полюсов. «Где нет различий, там нет и движения». Этот мир вполне реальный, осязаемый (кстати, перенесся ли он сюда телесно? Или он сейчас валяется на кожаном диване в холле «Фуксии и Селедочки», а Русский Космический Флот, база Шестой минной, штурмовик «Валдай» ему только снятся?), — он тоже невозможен без врагов. Наверное, директор Юра не мог представить себе ничего иного. Но придумать врага — это полдела. Кто приводит в движение жжаргские корабли и флотилии? Где та сила, которой подчинено все это, даже если принять версию, что здесь представшее — не более чем сон, морок, пустая сказка? Во сне нам снится злодей, мы сражаемся с ним — то есть сами с собой? Нет. Даже будучи убиты во сне, мы просыпаемся целые и невредимые. Гибель здесь, в как бы «иллюзорном» мире, также обернется смертью в мире Клинтона, Ельцина и прочих знакомых реалий. Значит, все не так просто. Сила, которая двигает врагов… Сила врагов… Саша замер. Что-то в этом есть, какая-то зацепка… Зацепка, видимая только ему… ему одному… одному-единственному человеку, оказавшемуся способным прорваться в этот мир без страшного Игорева аппарата…
— Санька, хватит спать! Счас на атомы разложат! — проорал в самое ухо бешеный голос Рэмбо.
Так и есть. Не было печали, черти накачали. Ровная стена мин внезапно прервалась — словно кто-то выел здоровенную дыру с противоположной стороны заграждений. Все ясно — они в оптическом радиусе «дымаря». Только так, глазами, и можно обнаружить гада. Все виды поисковых излучений он экранирует напрочь. И сейчас под его прикрытием пара-тройка жжаргских тральщиков настойчиво прокладывает дорогу через минные поля…
Жжарги никогда не открывают в таких случаях огня первыми. Они тоже не дураки. Палить, будучи со всех сторон окруженным минами, один из самых быстрых способов самоубийства.
Мягкие каучуковые захваты коснулись локтей. Руки абсолютно расслаблены. Работают только пальцы.
Белый контур «Валдая», синий пояс мин… и — пустое пространство, накрытое «зонтиком» жжаргского «дымаря». Сейчас, сейчас… по внешнему контуру гоуст-поля бортовой вычислитель штурмовика определит критические точки, в одной из которых и прячется вражеский корабль… Есть! Три зеленые точки на экране… которая ж из них?..
Штурмовик закладывал петлю. С остронаправленной антенны уже ушел кодированный сигнал: через четверть часа кавторанг Ивахнов и штаб разведывательного дивизиона узнают о готовящемся прорыве минного пояса. Теперь осталось самое малое — продержаться эти самые четверть часа, потому что жжарги сейчас попытаются расправиться с дерзким наблюдателем. Да, они не откроют огня первыми, под прикрытием конуса невидимости они постараются перегруппироваться так, чтобы «Валдай» угодил под перекрестный огонь или чтобы огонь самого штурмовика расчистил тральщикам выход из минного пояса.
— Сашка, стреляй, уснул, что ли?!
Стреляй, стреляй… куда стрелять-то? И чем? Разве что лазером…
Импульс пронзил пространство, канув в иллюзорной пустоте, и тотчас же последовал ответ.
Жжаргские тральщики отличаются тихоходностью, зато отлично вооружены и забронированы по высшему классу. Плазменный заряд скользнул совсем рядом с крылом штурмовика. Жжарги никогда не отступают. Вот и сейчас — они таки ввязались в бой, подчиняясь какой-то своей, непонятной людям логике. Они стреляли, находясь в опасной близости от русских мин. Они знали, что обнаружены, что к месту прорыва сейчас двинутся главные силы Шестой дивизии в сопровождении минных транспортов заваливать минами с таким трудом протраленный участок, и тем не менее атаковали.
Михаилу вновь пришлось заложить крутой вираж. Ого! Жжарги, похоже, отбросили последнюю осторожность. Бьют, словно на полигоне. Того и гляди… Точно! Попали!
Взорвалась одна из мин, пораженная плазменным зарядом. Сейчас должно активироваться все поле, засыпая врагов ракетами с ядерными боеголовками…
Конус невидимости исчез. Одна из ракет, прорвавшись сквозь частый огонь защитных комплексов, поразила жжаргский «дымарь». Михаил громко выругался. Ибо было от чего.
Прикрытые до поры до времени тугим конусом спрессованных незримых волн, на той стороне минного пояса стояли жжаргские корабли. Много. Не меньше десятка, по тоннажу — крейсера, тяжелые мониторы прорыва и так далее. Сенсоры «Валдая» мигом зашкалило — жжаргские генераторы защитных полей работали на износ.
Между минным полем и вражескими кораблями пустота вспыхнула множественными разрывами. В атомном пламени горели противокорабельные ракеты: ни одна так и не смогла прорваться к жжаргским крейсерам. А еще мгновение спустя извергаемый вражеской эскадрой поток огня достиг еще целых мин.
Это очень походило на разминирование взрывом — когда по обычному, земному минному полю стреляет Реактивная Система Залпового Огня. Саша только не понимал, почему такой простой и эффективный способ прорыва не использовался жжаргами раньше…
Последние мины исчезли в огненном круговороте. Жжаргские крейсера тотчас дали ход. Рука Саши сама собой, помимо воли, коснулась красного поля, наискось перечеркнутого черными полосами, в самом углу нашлемного экрана. Сигнал наивысшей тревоги. Сигнал о том, что минный пояс прорван.
Набирая ход, жжаргские корабли один за другим выходили в узкий проход. Кое-какие мины еще огрызались, не все ракеты летели мимо — взрывом разворотило носовую надстройку одному из крейсеров, другому монитору снесло полбашни… Но жжарги не останавливались.
— Саня!!! Стрелять будем, ядрена вошь?!
Стрелять! Штурмовик для боя с крейсерами не предназначен… Ой, Рэмбо, ну ты даешь!..
Вираж получился таким, что гравикомпенсаторы не справились. Перегрузка получилась минимум четырехкратной, и тяжелый шлем едва не сломал Саше шею. Руки скрутило болью — но в этот момент пальцы Саши уже коснулись зеленого силуэта, обозначавшего на экране головной жжаргский крейсер.
Залп получился что надо. Лазером и лазер-ракетой. По одному и тому же месту, где броня уже была пробита прямым ракетным попаданием.
На крейсере сидели не пентюхи. Лазерный луч только-только полоснул по вывернутым крейсерским внутренностям, а автоматические гранатометы уже вышвырнули в пространство целые облака мелкой свинцовой пыли. Ракета оказалась умнее — команда на подрыв ядерной взрывчатки была отдана в самый последний момент, за миг до того, как лазер-ракету «Валдая» накрыли защитные комплексы жжаргов. Из пробоины вырвался длинный пламенный шлейф.
— Едрить их мать!!! — заорал Рэмбо.
Но тут жжаргские комендоры взяли наконец обнаглевший штурмовик в «вилку». Двигатели надсадно взвыли. У Сани вновь потемнело в глазах.
— Выпускай все, что есть! — услыхал он, когда вновь вернулась способность слышать. Рот был полон солоноватой крови.
«Валдай» справится с одиноким тральщиком, на равных сразится с двумя, выстоит против трех, но против крейсера, пусть даже с пробоиной в борту, у штурмовика шансов нет. Рэмбо закладывал чудовищные петли и восьмерки. Саша стрелял из всего, что имелось на борту.
Сегодня удача была на их стороне. Отделались опаленной броней. А вот передовому крейсеру жжаргов повезло меньше — две из четырех Саниных ракет с ядерными боеголовками прорвались-таки сквозь заградительный огонь — и тяжелый крейсер, с наполовину выжженной батарейной палубой, громадной пробоиной в борту и едва-едва тянущими двигателями, отвалил в сторону, выходя из боя.
Это была уже не игра. А к тому же…
Был момент предельного напряжения, когда Саше очень хотелось, чтобы его два глаза превратились в самое меньшее шесть. Словно волк, загоняющий уже истекающую кровью жертву, штурмовик висел на хвосте удирающего жжаргского крейсера, всаживая в зияющую пробоину залп за залпом. И в этот миг контуры вражеского корабля внезапно расплылись, корпус стал каким-то полупрозрачным — и на Сашу в упор глянули совершенно жуткие, нечеловеческие глаза, даже не глаза, а какие-то гляделки, буркалы, вполне достойные самого Вия. Да-да, и притом с поднятыми веками. Саше показалось, что в грудь ему ударило ледяное бревно. Взгляд Чужого дошел до самых мелких нервных веточек, до синапсов и аксонов; и… это был взгляд не жжарга, даже не его мозгового компонента! Бледная ненависть полнила этот взгляд, именно «бледная», лишенная жизни, лишенная чего-то очень важного, чем обладаем мы, люди. На Саню смотрела сила, что двигала жжаргскими крейсерами и линкорами. Самойлову даже почудилось, что он слышит хруст раздираемой ткани — ткани декораций этого мира — и что взгляд его проникает дальше, за кулисы развертывающегося здесь кровавого спектакля. Он, Саша Самойлов, человек с уникальной нейрограммой, видел сейчас Нечто, куда страшнее всего жжаргского флота, вместе взятого. И это Нечто пристально смотрело ему прямо в душу. Смотрело с ненавистью — и в то же время с непонятной ему, Саше, завистью.
Миша тем временем вывел штурмовик из конуса огня жжаргов.
— Прыжок!..
Да, возле места прорыва им делать больше нечего. Турели пусты, остался только лазер. И едва ли им бы удалось так повредить жжаргский крейсер, если бы в него еще раньше не попала мощная ракета с минной платформы.
«Валдай» уже был готов провалиться в слепой конус гиперпространства, когда прямо перед местом жжаргского прорыва начали один за другим возникать эсминцы Шестой дивизии. Им предстояло продержаться до подхода главных сил флота.
Эсминца «Стремительный» среди русских кораблей не оказалось.
— Ух, успели, — вырвалось у Михаила. — Санек, по-моему, бежать нечего. Разворачиваемся! А вон и другие «Валдаи» на подходе!
Сигнал «прорыв» вызывал к угрожаемому участку все наличные силы Шестой дивизии, включая и дивизионы разведчиков.
Предстояло жаркое дело.
С самого утра настроение у Юрия было препаршивым. Наорал на денщика, влепил полдюжины нарядов вне очереди. И по «Стремительному» тотчас пронеслось — хозяин не в духе. Хотя, ежели разобраться — с чего бы ему быть «в духе»? Во-первых, достаточного повышения не получилось. Вожделенный чин капитана третьего ранга, раз и навсегда отделявший его счастливого обладателя от серой массы всяких там каплеев и старлеев, опять не достался. И это за случай с «Надеждой», раскудрит их всех через коромысло! Да, повесили еще одну цацку на грудь… а чина не дали!
Это первое.
Потом — вдруг ставшие отчего-то очень зоркими таможенники взяли одну из трех его, Юрия, лайб с товаром. И добро бы просто товар себе забрали, как порой раньше случалось, — так нет, арестовали судно, команду и теперь вовсю колют на допросах. Догадались, сволочи, что не алкаш Попандопулос был в компании главным. А что, если эта жирная скотина разговорится? Ох, раньше-то не слишком боялся, ну суну пару миллионов кому следует. Дорого, конечно, но что делать? Вдесятеро больше все равно останется. А теперь как изменилось что-то! Начпродсклада вчера шепнул — а сам весь от ужаса трясется:
— Ревизия нагрянула. Морды у всех попаленные, в шрамах, на угощение не посмотрели, на цифирь мою не посмотрели, сразу по хранилищам пошли…
Это плохо. Вдвойне. Потому как ревизоры с попаленными мордами — не кто иной, как члены Офицерского Трибунала Чести, настоящие боевые командиры, которых знает весь флот и которым какие миллионы ни суй — бесполезно. Только лазерный луч сразу в лоб вкатят, и гуляй Вася. И по холодильникам — тоже плохо. Поскольку там вместо честных солдатских и офицерских рационов хранились экзотические фрукты и лакомства, перегонявшиеся Юрием для закрытых клубов Земли и нескольких курортных колоний. А сами фронтовые рационы доходили до передовой изрядно облегченными. Образовавшийся излишек продавался на черном рынке прифронтовых планет с громадной прибылью. Юрий открыл эти комбинации совсем недавно и теперь мог только смеяться над собственной наивностью — деньги на свой корабль тратил, а не на себя! То есть на корабль тратить тоже надо, иначе в распыл пойдешь, но не это главное. Главное — свои кровные капиталы. Война рано или поздно кончится. Надо о будущем думать.
«Стремительный» пребывал сейчас в глубоком тылу. Контр-адмирал Михеев в очередной раз отправил свой лучший корабль с лучшим экипажем и лучшим командиром сопровождать госпитальное судно. И Юрий благополучно завершил проводку госпиталя «Святая Ксения Петербургская», а заодно двух своих шаланд с товаром. Всего лишь двух — потому что третья глупо, по-дурацки попалась на таможенном контроле. Какой осел не загерметизировал второй тайник? Ревизоры оказались приятно удивлены… но почему-то не стали расхватывать халявное добро, а, словно соревнуясь в честности, сели писать рапорты о злостной контрабанде. Попандопулос и его братва угодили в каталажку, а ему, Юрию, прибавилось головной боли. Опять же вышла незадача — раньше вытащить человека (даже такую жалкую на него пародию, как этот Попандопулос) стоило несколько десятков тысяч. А теперь — облом. Надежные, проверенные как будто люди вдруг уперлись. И даже не повышения ставок требуют! Все, как один, чего-то испугались. Притом не поймешь чего. Да еще и война эта дурацкая… Вот скажите мне толком — к чему с жжаргами этими драться, людей класть, планеты выжигать? Договориться не лучше ли?.. Хотя, с другой стороны, — война есть мать контрабандной торговли. Нормальные прибыли только в военное время и делаются. Так что… пусть себе дальше воюют, а он, Юрий, денежки будет считать. Хватит, три года голову под топор подставлял, честно кресты да звездочки на погонах зарабатывал — пора и другим поработать.
Юрий встал, одернул китель, оглядел себя в зеркало. Идеальный офицер, хоть сейчас на обложку «Нивы». Хватит хандрить, пора заняться делами. Если этого чертова грека не удастся вытащить, то предпримем решительные меры. Не хватало еще из-за какой-то пешки провалиться. Слишком эта скотина много знает. Мягкотел ты был, Юрочка, мягкотел… Из кожи вон лез. Сперва, чтобы семью из долгов вытащить. Потом, чтобы эсминец свой из ржавой развалины в нормальный боевой корабль превратить. А благодарность где? Семейка тоже отличилась… Только-только выкупил последнюю закладную (да и какой ценой — вспомнить страшно. Девчонок десятилетних потом в бордели продавал…) — враз все в казино! И проигрались. В пух и прах. Продулись. Все его, Юрия, труды — псу под хвост. Имение опять в долгах по самую крышу. А семейка — к нему. Выручай, сынок, надежда и опора наша! Ага, старшенький на сытной должности в тылу околачивается (потому что «голубой» и спит с тем, с кем надо), младшенький за ба-а-альшую взятку им, Юрой, от призыва отмазан, сестренки-вертихвостки наркотой балуются. Маманя с папаней тоже хороши. Модные курорты, великосветские рауты… И не подумаешь, что война идет. Нет, все, с благотворительностью покончено. Юра покосился на бланк радиограммы — той самой, в которой старший братец извещал среднего о «фатальном невезении» и сообщал, что кругленькая сумма в полтора миллиона необходима самое позднее через четыре дня… Пусть разбираются сами. У меня своих проблем хватает. Да тут еще и сны какие-то странные стали сниться… Будто я — не я, капитан-лейтенант Юрий, отпрыск семьи голубых кровей, командир «Стремительного», а какой-то корявый мен, пашущий на непонятной должности в конторе еще более корявого мена, в очень— очень странном Санкт-Петербурге, совершенно не похожем на вылизанную имперскую столицу. Что в любовницах у меня, Юрия, проводившего ночи с принцессами крови, дешевая и вульгарная шлюха, какую в приличный бордель-то не возьмут… Сны эти тревожили, не давали покоя, повторяясь последнее время с завидным постоянством. Правда, если стакан хорошей водки принять, так ничего, спится лучше.
На выходе из транспортного тоннеля — здоровенной гофрированной кишки, протянувшейся от «Стремительного» к штабной базе «Заря» — Юрия несколько раз проверили и перепроверили, заставили сдать зарядник лазерного пистолета и только после этого пропустили дальше.
Нужный Юрию человек ждал его в тихом офицерском баре. На широких плечах красовались погоны с четырьмя небольшими звездочками, такими же, как и на самом Юрии, — но офицером этот обладатель каплеевских погон никогда в жизни не был. Звали его Тимофей Зарубовский, и под прозвищем Заруба он был известен во всех самых мрачных тюрьмах империи. Вот уже год они с Юрием работали вместе. Обычно Заруба занимался тыловыми операциями, конечным распределением товара, сбором заказов и прочим, а помимо того, благодаря своим архишироким связям в уголовном мире, обеспечивал безопасность всего «проекта». Именно безопасность оказалась сейчас под угрозой, что и потребовало немедленной встречи. Документы Заруба имел безупречные, формально он числился в тыловом управлении Группы Флотов «Виктор» — числился на самом деле, пребывая во всех официальных списках. Юрий не любил вспоминать о том, чего ему стоило пропихнуть Зарубу на это донельзя теплое место.
— Привет, босс. — Перед уголовником стоял полный графин апельсинового сока. — Выпьем за встречу?
Этот столик не прослушивался. Стоивший Юрию сумасшедших денег аппарат для поиска скрытых микрофонов на сей раз показал успокоительный ноль.
— Выпьем, — отрывисто кивнул Юрий. Когда надобность в Зарубе отпадет, разукрашенный наколками вор не долго сможет гулять по свету.
— Знаю, зачем позвал. — Заруба опорожнил стакан и тотчас наполнил его вновь. Спиртное здесь было под строжайшим запретом. Да и важные дела решать следует на трезвую голову. — Засыпался наш грек?
— Точно. — Юрий пил сок мелкими глотками.
— Раскололся?
— По сведениям из тюремного блока, пока нет, но вот-вот дрогнет. Он молчит только потому, что ждет, когда же я его наконец вытащу.
— А остальные?
— Остальные ничего не знали. Знал только Попандопулос.
— Понятно… — Заруба держался очень естественно. Ни дать ни взять — добропорядочный тыловик, с почтением слушающий побывавшего в боях товарища. Ни малейшего следа уголовных манер. — Проход в блок сделаешь?
Юрий покачал головой:
— Если б все было так просто, то не стоило тебя с Земли тащить.
Заруба на мгновение прикрыл глаза.
— Знаешь, босс, а я как чувствовал. И кое-кого с собой прихватил…
— Это еще кого? — насторожился Юрий.
— Зуботычку, Клеща и Выдирало.
— Смотри-ка! Всю гвардию поднял!
— Так ведь грек не одного тебя знал… Меня тоже, и едва ли не больше, — задушевно объяснил вор.
— Понятно. Короче, ставлю задачу — грека убрать. Лучше, если это будет выглядеть как пожар, сопровождавшийся поломкой в системе воздухообмена.
Заруба почесал затылок.
— Хреновенько. Там все контуры не то что сдублированы, а сдевятированы даже!
— Думай, — жестко ответил Юрий. — Ты у нас по этим штукам спец.
— Дык ясен хрен… Не кручинься, босс, придумаем! Пару часов покумекаем — и измыслим. Выдирало у меня по электронике большой спец.
— Если ничего не придумается — придется напрямик. На тебе внешний пост повиснет. Внутреннему посту я красивую картинку из серии «репортаж с места события» обеспечу…
Заруба скабрезно захихикал.
— Это ты хорошо придумал, босс!.. Только желательно все-таки к подобному не прибегать…
— Да и мне тоже. — Юрий пожал плечами. — Я ж говорю — подумай, как обойти.
— Подумаю… А потом что делать станем?
— Отход я обеспечу, — бросил Юрий. — Есть у меня тут одна шаланда под боком…
«Шаландой» был торпедный катер. Отвечавший за списание тыловик через подставных людей получил круглую сумму, что позволило списанному катеру пройти капремонт и оставаться на приколе полностью заправленным, в готовности к «бою и походу».
— Сделаете дело — и отваливайте. Следящую систему я с толку собью. А потом сам двинусь в погоню… и какое-нибудь корыто расстреляю. Все шито-крыто.
— А командные пароли от нашей шаланды когда? — хитренько прищурился Заруба.
— Да хоть сейчас. — Юрий пожал плечами. — Вот расстанемся — и можешь опробовать. Только помни, что код самоликвидатора все равно у меня останется. — Юрий лучезарно улыбнулся.
— Да ты что, босс, — обиженно захрипел Заруба, — чтобы я кого обманывать стал!..
— Человек гной еси и кал еси, — философски заметил Юрий. — C’est la vie, mon cher ami.
— Ась?
— Не переживай. Это не ругательство, это по-французски.
— А-а-а… Ладно, босс, давай свои пароли, а я через пару часиков скажу, что мы там с корешами намозговали…
Так. С одним делом покончено. Теперь — таможня. Те, кто раньше брал обеими руками, а теперь ими же и отпихиваются, должны знать, что коней на переправе не меняют. Юрий быстро шагал по коридорам «Зари». За годы войны у него тут подобрался неплохой штат специалистов на все руки.
Толстая, как бочка, и столь же неуемная в любовных делах Зойка, как всегда, потребовала амурную часть оплаты вперед. Процесс сей поимел место в затхлой кладовке таможенной службы. Юрий чуть не плюнул. Никакого сравнения с теми тремя гибкими богинями запретного племени! Как там месье Понтиви, не зажарили ли его живьем… Жаль, если старик и в самом деле загнал свою халупку, отдыхать у него было одно удовольствие.
Всласть настонавшись, Зойка одернула форменную юбку и уже совсем другим, деловито-серьезным голосом сказала:
— Денежки, миленок, завтра. Троих перевертышей я тебе сразу могу назвать, остальную пятерку — к утру. Приходи часам к одиннадцати, да смотри не опоздай! И свининки со сметаной не забудь навернуть. Я сегодня с тебя только задаток получила, а расчет-то у нас будет погорячее… — И подмигнула, дурында, будто такое великое счастье с тобой, стоя в каморке, трахаться!
Вернувшись на «Стремительный», Юра закрылся в каюте, строго-настрого велев денщику Гришке никого и на пушечный выстрел не подпускать, хоть даже самого адмирала Рождественского…
Шестая минная приняла неравный бой. Ничего иного ей просто не оставалось делать. На той стороне из невидимости один за другим вываливались жжаргские корабли. Спецназ-гоусты. «Дымари». Разведчики-фрегаты. Эсминцы. Легкие крейсера, похожие на ежей — так много понатыкано стволов на батарейных палубах. Тяжелые крейсера — с мощной броней и отличной скоростью. Мониторы прорыва — тихоходные, но способные справиться с планетарной обороной среднего калибра. Громады ударных авианосцев и линкоров, от огня которых способны взрываться звезды…
Саша тихонько присвистнул. Вот это да! Такое он видел только в учебных лентах, что показывали на базе. Так, посчитаем… Ударный авианосец… класса «Имрир», двести бомбардировщиков и истребителей… еще один… класса «Ипсвич»… сто пятьдесят боевых космических аппаратов всех классов… Линкоры — два. «Конго» и «Цукобо». Орудия планетарной артиллерии (хотя, конечно, стреляют отнюдь не снарядами), бесчисленные противокорабельные ракетные комплексы, мелкие зенитные и прочее, прочее, прочее… Четыре тяжелых крейсера, столько же мониторов прорыва, дюжина легких крейсеров, а уж эсминцев так много, что сразу и не сосчитаешь. И всему этому громадному скопищу, эскадре, сравнимой по мощи со всем флотом адмирала Рождественского в системе «Дзинтарс», противостояла Шестая минная. Два лидера — «Ташкент» под флагом контр-адмирала Михеева и «брат» «Ташкента» «Ужасный», четыре новейших корабля — близнецы «Мстислав», «Изяслав», «Автроил» и «Гавриил» (они по мощи, пожалуй, с жжаргскими легкими крейсерами потягаются!) да шесть эсминцев постарше: «Новик», «Счастливый», «Беспокойный», «Керчь», «Грозящий» и «Порывистый». Ну и еще разведдивизион кавторанга Ивахнова — три десятка тяжелых штурмовиков типа «Валдай».
Саша знал, что сейчас там, в глубоком тылу, авральные команды рвут ограничители мощности с генераторов запуска. Прогревают стартовые двигатели и гоуст-системы линкоры «Гангут» и «Полтава», линейные крейсера «Наварин» и «Чесма», тяжелый авианосец «Варяг» превратился в украшенную разноцветными огнями рождественскую елку. Весь флот уже знает — жжарги пошли на прорыв и Шестая дивизия принимает бой. Она может погибнуть тут вся, до последнего человека, но не должна пропустить жжаргов глубоко за линию минного поля. Если они уйдут в аутспейс — на всей системе «Дзинтарс» можно ставить большой жирный крест и, спасая всех, кого можно спасти, и взрывая все, что можно взорвать, отходить на следующий рубеж, еще на один шаг ближе к Земле…
Сашу захлестнула горячая волна. Он сливался с машиной в одно целое. Ему казалось, что вокруг нет ничего, кроме отображенного на шлемном экране странного мира условных значков, и что из рук его сами собой вырываются разящие молнии. Пальцы так и порхали по холодному пластику шлема. Миша уверенно вел штурмовик к маячившей в отдалении «Камчатке», а Саша по пути щедро поливал лазерным огнем все, что оказывалось в зоне поражения…
Эсминцы Шестой дивизии разворачивались боевым веером. Сейчас главное — втянуть жжаргов в беспорядочную перестрелку, вывести из строя как можно больше «дымарей» и… и продержаться, неведомо как, но продержаться до подхода главных сил флота.
После того как подбитый «Валдаем» Саши жжаргский крейсер отвалил в сторону, на острие прорыва попер здоровенный монитор. Тупоносый, он напоминал бульдога. Тяжелая головная рубка, короткий, словно обрубленный, корпус, торчащие вниз кривоватые «лапы» гиперпространственных отражателей (Саша понятия не имел о том, как работают эти самые отражатели и почему они, собственно говоря, именуются таковыми, но — отражатели, и все тут…). На «спине» «бульдога» красовалась здоровенная башня с торчащими из нее двумя короткими и толстыми дулами плазменных орудий. Собственно говоря, за эту компоновку подобные корабли жжаргов и окрестили мониторами.
Башня ворочалась из стороны в сторону. Плюнула огнем раз, другой, третий… В пространстве потешным новогодним фейерверком полыхнули дружно отстреленные русскими кораблями экраны. И — к монитору тотчас же со всех сторон понеслись ракеты.
Жжарги тем временем деловито расчищали проход в минном поясе. Расчищали самым что ни на есть примитивным и надежным способом — расстреливая мины из главного калибра. Линкоры и авианосцы держались пока позади, но это будет продолжаться недолго, пока легкие крейсера не расправятся с заграждениями и вся армада жжаргов не хлынет в проход.
Эфир заполнился треском помех и многоэтажной бранью. «Валдаи», словно разъяренные осы, со всех сторон обрушились на жжаргский корабль, высунувший нос из прохода. Его батарейные палубы в свою очередь изрыгнули пламя. Плюнула перегретой плазмой башня главного калибра. Два штурмовика в мгновение ока обратились в огненные клубки. Нажать педаль катапульты успел только один из пилотов.
— Бей, бей, бей, бей!!! — перекрывая шипение и хрипы, хлестнул по барабанным перепонкам рык Ивахнова. Кавторанг шел в атаку, словно рядовой пилот. С пилонов его «Валдая» одна за другой срывались разящие молнии. На броне монитора вспухли грибы разрывов. Ловким маневром кавторанг ушел из-под ответного огня. Левая носовая батарея монитора умолкла, броневые плиты вывернуло взрывами, орудия превратились в груду оплавленного лома. Что стало с их прислугой, объяснять уже было не нужно.
Вступили в бой и эсминцы. Их экраны блокировали выстрелы с жжаргского монитора. А ракеты рвались и рвались на броне, напрочь сдирая надстройки, оставляя один голый корпус, вытянутое яйцо с закругленными концами. Вся артиллерия монитора уже молчала, за исключением главной башни, из двигателей рвалось пламя. Собственно говоря, корабль уже был обречен, всякий нормальный командир в сложившихся обстоятельствах отдал бы команду к отходу, — но жжарги, как известно, слова «отступление» не ведали.
Не повезло еще двум «Валдаям» — но тут обошлось без жертв. Потеряв один экипаж, кавторанг Ивахнов пришел в зоологическую ярость, велев всем пилотам под страхом месячного ареста и понижения в звании включить комплексы «последней надежды» — компьютер сам отстреливал спасательную капсулу с людьми, если считал, что уберечь машину от прямого попадания уже нет никакой возможности. Летать с включенной аппаратурой этого сорта пилоты «Валдаев» считали позором — и, кроме того, компьютеры принимали решение о принудительном отстреле слишком часто. Порой даже когда можно было уйти. Глупо было винить технику, ее так запрограммировали, — когда речь идет о жизни людей, лучше перестраховаться… И на сей раз компьютеры не подвели. Оба раза, за миг до того, как поток губительного пламени настигал штурмовик, мощные катапульты последней судорогой механических мышц отшвыривали кабины экипажа далеко в сторону. Включались собственные маломощные движки спасательных капсул, малой тягой уводя их к ожидавшей в тылу «Камчатке».
Жжаргский монитор был добит «Ужасным». Лазеры вспороли-таки неподатливую броню, и туда, в раскрывшееся мягкое подбрюшье, ударили ракеты.
Броневой корпус лопнул. Ослепительно белое пламя поглотило избитый корабль вместе со всем экипажем. Рэмбо проворчал нечто вроде «кажись, боезапас рванул…», хотя, конечно, ничего похожего на артиллерийские погреба современных Саше военных кораблей на жжаргском мониторе не было. Тяжелыми ракетами жжарги не пользовались, а мелкие, взорвись они хоть все разом, не смогли бы превратить монитор в облако раскаленного пара.
Однако потеря одного корабля не могла остановить жжаргов. Их легкие крейсера к тому времени расширили проход в минном поле… и вперед пошла остальная армада.
— Всем, всем, всем! — Голос Бати в наушниках был спокоен и холоден. Он не воспользовался шифратором. Пусть жжарги тоже послушают. — Главные силы флота уже идут сюда. Нам надо продержаться. Отступление запрещаю. Надеюсь, что все матросы и офицеры исполнят свой долг. Да поможет нам Бог. Отбой.
В контролируемое доселе русским флотом пространство медленно и торжественно вплывали жжаргские линкоры «Конго» и «Цукубо» (названия, разумеется, были условные, присвоенные самими же землянами. Как именовали свои корабли сами жжарги, оставалось тайной за семью печатями). Первые истребители уже срывались с полетных палуб жжаргских авианосцев. И мчались на помощь горящим мониторам легкие жжаргские крейсера, на полном ходу расцветая огненными фонтанами.
Первым получил пробоину «Счастливый». Плазменный заряд с одного из легких крейсеров разворотил борт двигательного отсека. Правда, и сам жжарг не уцелел. «Счастливый» в упор угостил его из всех ракетных стволов левого борта — и, уже лишенный хода, пронесся мимо хвостатого огненного шара, в который обратился его противник.
«Валдаи», точно рабочие пчелы, сновали между полем боя и своим «ульем» — вспомогательным крейсером «Камчатка». С лихорадочной спешкой навешивался новый боекомплект — и штурмовик вновь уходил в гущу сражения. Правда, дивизион кавторанга Ивахнова уменьшился почти на треть — после того как в дело вступила дюжина жжаргских крейсеров.
— Кажись, приплыли мы, Саня, — хладнокровно заметил Рэмбо. Их «Валдай» уже второй раз шел за новым ракетным грузом. — Счас нам эти утюги вмажут…
Несмотря на все усилия встроенного кондиционера, по лицу Саши стекал пот. Пальцы начали неметь — как ни крути, практики таких боев у него не было. Правда, не было и испуга. Все-таки он до конца не верил в то, что, погибнув здесь, он умрет и в Питере. Умом знал, сам говорил об этом Михаилу — а вот окончательно увериться так и не смог. Раздвоение личности, да и только. Что там Игорь плел про иллюзокомплексы?.. Его б сюда, умника.
Штурмовик сбрасывал скорость. На врезном квадрате псевдоэкрана появилась черная зияющая пасть трюма. Магнитные захваты мягко вели «Валдай» к постам заряжания. Механические руки уже протягивали ракеты, готовясь подвесить их на пилоны. И в этот момент «Камчатку» накрыло по-настоящему.
Случайный выстрел. Такое бывает в каждом бою. Но подобные случайности могут в одночасье по-иному повернуть весь ход сражения.
Из трюмных люков вырвалось кипящее пламя. Последнее, что могли сделать бортовые вычислители, — это отдать приказ на старт всем ракетам, находившимся на постах перезарядки. Штурмовик Сани и Рэмбо уцелел только благодаря этому. Михаил дал форсаж. «Валдай» рванулся вперед, корежа причальные замки. А на Санином экране стрелка-радиста силуэт-символ «Камчатки» подернулся рябью и исчез. Из команды не спасся никто.
Теперь, расстреляв боезапас, «Валдаи» могли лишь огрызаться огнем маломощных лазеров.
— Отходим от крейсеров! — скомандовал Ивахнов. Голос его был тверд и спокоен — как бывает у человека, которому уже вынесен смертный приговор и тот испытывает нечто вроде странного облегчения — изматывающая душу неизвестность наконец кончилась.
«Валдаи» имели теперь иную цель — жжаргские истребители и бомбардировщики первой волны, которые намеревались покончить с «Ташкентом» и «Ужасным» — самыми грозными в составе Шестой минной. Часть жжаргских БКА избрала целью подбитый, лишенный маневра «Счастливый».
— Борты «два ноля два», «четыре», «пять», «восемь» и «девять»! — гаркнул Ивахнов. — «Везунчика» прикройте!
«Везунчиком» в Шестой минной называли эсминец «Счастливый». Сейчас «Везунчик», потеряв ход, с разбитыми двигателями и обширными пожарами на артиллерийской палубе, медленно дрейфовал в направлении минного поля. Теоретически, конечно, свои собственные мины для него полностью безопасны — хоть налетай на них, хоть с маслом ешь, но испытывать на себе надежность работы систем распознавания «свой — чужой» никому, естественно, не хотелось. Достаточно одного боя — и израненный корабль получит последний, роковой удар.
Вокруг «Счастливого» уже вились жжаргские бомбардировщики. Вспух желтый пузырь взрыва — зенитные батареи эсминца не собирались сдаваться.
Пятерка «Валдаев» навалилась на жжаргов с тыла. Первым же выстрелом Саша обратил в пепел уже нацелившийся на «Счастливый» бомбардировщик. Но тут в проходе показалось наконец тупое рыло громадного жжаргского линкора типа «Конго», и вокруг тотчас же воцарился сущий ад.
«Конго» опоясывало шесть батарейных палуб. Извергаемой им за секунду плазмы хватило бы освещать и обогревать земной город средних размеров месяцев эдак пять. Толстенную броню мог пробить только сверхмощный лазерный луч орбитальной крепости класса «Цитадель», которая наполовину, а то и на три четверти состоит из энергетических и фокусирующих систем этого самого сверхмощного лазера. Множество понатыканных на обводах внешнего легкого корпуса противоракетных комплексов делали «Конго» почти неуязвимым для огня русских кораблей. Соотношение сил на поле боя тотчас же резко изменилось.
Жжаргский линкор открыл огонь по «Ташкенту» и «Ужасному» — лидеры теснили тройку противостоявших им легких крейсеров.
На избитого «Счастливого» гигант высокомерно не обратил внимания — и, как оказалось, напрасно.
Ракетный залп грянул в упор. С такой дистанции даже сверхбыстрые и сверхчувствительные противоракетные комплексы «Конго» не успели среагировать должным образом. «Счастливый» подписал себе смертный приговор, опустошив арсеналы, и, несмотря на то что половина запущенных им в сторону жжаргского линкора ракет была сбита, оставшейся второй половины хватило, чтобы половина левого борта громадного корабля мгновенно обратилась в море огня. Вакуум — лучший теплоизолятор — упорно не желал всасывать в себя жар атомных вспышек. Расплавившийся металл тек по корпусу причудливыми пламенными змеями.
Ответ последовал не сразу, как будто управляющие компьютеры «Конго» никак не могли поверить в случившееся. Зато когда они поверили…
Замерев, Саша видел, как плазменные заряды ударили в «Счастливый» со всех сторон. Несколько спасательных капсул, успевших стартовать с обреченного эсминца, попали под удар жжаргских бомбардировщиков. Корпус русского корабля разломился пополам. Из трещин вырвалось пламя, и последовавший взрыв поглотил и капсулы с командой «Счастливого», и бомбардировщики жжаргов, столь опрометчиво посчитавшие их легкой добычей.
— Господи, упокой души их… — прошептал Рэмбо.
Войдя в крутой вираж, штурмовики спешили выйти из-под прицельного огня зенитных батарей линкора. А перед глазами Сани все еще стоял султан огня, взметнувшийся на месте «Счастливого». Его команда удостоилась величественного погребального костра.
Следом за «Конго» шел «Цукубо», другие жжаргские корабли. Самопожертвование «Счастливого» не могло помочь уже ничем. Шестой минной оставалось только геройски погибнуть.
На базу «Заря» сигнал тревоги поступил вовремя. Проброшенная через пространство цепь ретрансляторов исправно дотащила кодированный крик до штабных шифровальщиков. Едва начав расшифровку и увидев пометку: «ВОЗДУХ. Аллюр три креста!!!», девушка-шифровальщица изменилась в лице. Одной рукой запуская персональный комплекс раскодирующих программ, другой она сорвала пломбу, откинула стальную предохранительную скобу и, закусив губу, что было сил вдавила алую кнопку. Сигнал тревоги пошел адмиралу Рождественскому и его высшим штабным офицерам, командирам крупных кораблей и корабельных соединений, коменданту базы «Заря» — словом, всем, кому и положено было знать по должности.
Однако это сообщение прочитал и еще один человек.
Юрий уже давно — и за большие деньги — поставил на «Стремительном» новейшую аппаратуру радиоэлектронного перехвата. До недавнего времени она нужна была лишь для того, чтобы читать переговоры таможенников, которые и так смог бы перехватить любой мальчишка, вооружившись самым примитивным детекторным приемником. Однако на сей раз установленный в его салон-каюте блок алчно полыхнул всеми индикаторными огоньками, точно обожравшийся ящер. Он ухитрился считать некий срочный пакет, промчавшийся экранированным, бронированным кабелем к кабинетам высокого начальства. Юрий случайно поставил свой эсминец на это место, и сенсорам хоть и на самом пределе, но хватило чувствительности.
Прочитав сообщение, Юрий задумался. Черт возьми! Прорыв минного пояса, да еще и такими силами, — это серьезно. Михеев не справится. Он ведь упрям, железобетонно упрям — погубит всех людей и все корабли, а что толку? Гордые сигналы «погибаю, но не сдаюсь!» хороши далеко не всегда. Ему бы отступить… дождаться подкреплений…
А вот Рождественскому наверняка придется подрастрясти жирок своим линкорам. Хватит отстаиваться на приколе. Иначе жжарги доберутся и до уютной «Зари» с ее кабинетами, отделанными мореным дубом, с монументальными письменными столами три на шесть метров, с ее холеными и лощеными секретаршами, которые набирают тексты на компьютерах одним пальцем со скоростью один знак в минуту, но зато очень хороши в постелях комсостава. Словом, придет конец такому приятному, почти самовластному положению комфлота в дальней системе. Значит, сейчас начнется громкий аврал. Надо дать знать Зарубе, чтобы действовал немедленно. В суматохе никто ничего не заметит.
Внезапно Юрий поймал себя на том, что ему абсолютно все равно, погибнут или уцелеют корабли его родной дивизии. Если там собрались такие болваны, что дадут жжаргским линкорам спокойно поупражняться на них в призовой стрельбе, то он, Юрий, им не товарищ. Каждый решает за себя. Он погибать не собирается. Напротив, надо использовать все представляющиеся возможности, чтобы разобраться наконец с подзапутавшимися личными делами.
Как он и ожидал, сигнал общей тревоги пронесся по «Заре» уже через пять минут — как только адмирал Рождественский вник в суть дела. На кораблях ожила громкая связь.
— К бою и походу — готовьсь! — ревел адмирал. Голос у него всегда был очень зычным, что немало способствовало успеху при проведении парадов.
Пальцы Юрия автоматически летали по клавиатуре каютного терминала, отвечая на полученные приказы, а голову занимали совсем иные мысли. Короткие и холодные, словно штыки. Отплатить таможенникам он уже явно не успеет — в открытую не выполнять приказы командующего, да еще и при таких обстоятельствах, было бы равносильно самоубийству. Но вот закончить дело с Попандопулосом и попутно избавиться от Зарубы сам Бог велел.
Тем временем «Стремительный» оживал. Через шлюзы внутрь горохом сыпалась отпущенная ранее «на берег» команда. Сквозь переборки уже доносилось басовитое гудение разогреваемых на малом ходу генераторов. Молодцы механики… по чарке водки не забыть выписать. Юрия уже ждали на мостике. Однако вместо того, чтобы бежать в рубку, он спокойно взялся за телефонную трубку переговорника. Переговорника с одним остронаправленным каналом, который невозможно подслушать или перехватить, — этот канал связывал Юрия с Зарубой.
— Слышал, какой шухер поднялся? Момент — лучше не придумаешь. Давай ноги в руки и вперед! Ничего не «скумекали» небось еще?
— А вот и нет, босс! Готовы, босс! Уже двигаемся, босс! — Заруба довольно захихикал — мол, неужто думал, что один такой умный?
— Вот и хорошо. Держи меня в курсе.
Отбой. Теперь следует позаботиться и о себе.
Не так уж сложно знающему человеку — у которого вдобавок тьма знакомых, приятелей и любовниц среди всякой штабной шушеры — подключиться к секретным информационным сетям. На экране перед Юрием появились ворота тюремного блока. Усмехаясь, командир «Стремительного» стал ждать.
Заруба и его люди облачились в десантную форму. Оно и понятно — с десантниками Тульской дивизии почтительно разговаривают даже эти надменные крысы из тюремной администрации.
Зуботычка, Клещ и Выдирало напялили на себя мундиры сержантов. Все нашивки и наградные шевроны — на местах, не слишком много, чтобы не заподозрили неладное. Заруба надел лейтенантские погоны и, самую малость подумав, — Георгиевский крест.
К воротам тюремного блока они подошли, держа на виду внушительную пачку разноцветных бумаг, украшенных всевозможными магнитными опознавательными полосками, оптическими вклейками «истина» и тому подобными прибамбасами. Заруба с озабоченным видом на ходу перебирал бумаги, что-то бормоча себе под нос, как будто решая проблему мировой важности. Так их и увидел старшина тюремной охраны.
Четверо десантников… Не внутренняя охрана и не конвойный взвод — этих старшина давно знал наперечет. С любопытством озираются по сторонам… небось никогда сюда не заносило… У лейтенанта в руках пачка ордеров. Видно, видно, что непривычна тебе эта работа, милок…
— Остановиться перед красной линией! — предупредил десантников старшина. На шее у него висел небольшой ларингофон. — Приготовьте идентификационные карточки…
— Старшина! — Лейтенант явно хотел выглядеть уверенно, но на бумаги в руке он глядел как баран на новые ворота. Оно и понятно — строевик, какой с него спрос. — Старшина, у нас приказ на вывод этого, как его… Попан… Пропан… блин, язык сломаешь в этих греческих фамилиях!
— Попандопулоса, — машинально поправил офицера старшина. — Вставьте в терминал карточки, и как только я получу подтверждение вашего допуска…
Четверка послушно остановилась перед красной чертой, пересекавшей «предбанник» тюремного блока. С потолка гибкие манипуляторы опустили короб опознавателя. Если бы кто-то вздумал сейчас шагнуть за красную черту — тотчас получил бы луч охранного лазера в брюхо.
Десантники замешкались, доставая карточки. Тоже совершенно понятно — строевики их носят на цепочках, рядом с нательными крестами. Это внутренняя охрана привыкла предъявлять идентификаторы по десять раз на дню, и карточки эти у них болтаются на манер браслетов…
Новоприбывшие вели себя совершенно естественно, и старшина охранников слегка расслабился. Да и какая может ему грозить опасность? Еще ни разу на «Заре» никто не пытался силой освободить заключенных или устроить им побег. Существовала масса иных, куда менее экзотических и более безопасных способов вытащить из кутузки нужного человека.
Высокий, тощий сержант-десантник (им был не кто иной, как Зуботычка) первым протянул карточку к щели детектора. Вставил пластиковый прямоугольник. Старшина опустил глаза к экрану, где должна была высветиться вся необходимая информация, и пропустил тот миг, когда худощавый сержант внезапно вцепился в штангу детектора, ноги его неимоверным образом взлетели вверх, и, играючи перемахнув простреливаемую охранными лазерами зону, десантник оказался рядом с постом контроля.
Палец старшины уже летел к кнопке общей тревоги, когда тонкий и темный стилет вонзился ему в висок. Уже мертвым, но еще, разумеется, не успевшим остыть пальцем убитого Зуботычка ткнул в голубую кнопку отмены режима «тревожного ожидания».
Заруба, Клещ и Выдирало спокойно шагнули вперед. Выдирало на всякий случай заблокировал за собой входную дверь толстенной железной скобой.
Чавкнул замок ворот. Мертвый старшина вновь сидел на своем месте, положив руки на пульт. Маленький имитатор сердечной деятельности, пришпиленный на китель Выдиралой — главным электронщиком воровской команды, — слал в центральный процессор тюремного компьютера успокоительные сигналы. Все в порядке, все в порядке, вахта продолжается…
— Спасибо! — вполоборота, словно обращаясь к старшине, бросил Заруба. За воротами их ждал пост внутреннего контроля.
Вообще-то посты были соединены между собой волоконно-оптическим кабелем, и все, что происходило в «предбаннике», тотчас должно было появляться на экране перед светлыми очами внутренней охраны. Но поскольку за много лет на том, первом, экране никогда не происходило ничего интересного, то умельцы из числа конвойных, чтобы хоть как-то скоротать тягомотные часы бдений на посту, приспособились гонять через этот терминал порнографические фильмы. Еще большим успехом пользовались «прямые репортажи» с излюбленных мест свиданий женского и мужского персонала базы — всякого рода кладовок, тамбуров и тому подобных закутков.
В свое время Юрий, предвидя, что в один прекрасный день ему таки потребуется проникнуть в тюрьму, подключил несколько управляющих контуров и примитивный видеоблок к собранной народными умельцами подглядывающей системе. И когда компания Зарубы вошла в «предбанник», экран внутреннего поста очень кстати начал демонстрировать донельзя захватывающую сцену с участием двух особо неприступных начальственных секретарш и толстого майора-снабженца. Снять эту сцену в свое время стоило Юрию целого океана денег (в ход пошло даже компьютерное моделирование), но средства оказались потрачены не зря. Пуская слюни, точно собаки Павлова, все шестеро здоровенных охранников столпились перед небольшим экраном, возбужденно гогоча и отпуская различные подходящие к ситуации комментарии.
Сержант-охранник нехотя поднял глаза на вошедших. Ну что им тут еще потребовалось?.. Блин, такой классный трах досмотреть не дадут!.. Ордера приволокли, с тоской подумал он, глядя на лейтенанта-десантника с Георгиевским крестом, озабоченно перебиравшего бумаги, и сделал знак своим — убавить громкость страстных стонов, доносившихся из динамика.
Офицер подошел вплотную к стойке пульта.
— Вот наши бумаги, возьмите!..
Это было кодовым словом. Зуботычка, Клещ и Выдирало вскинули оружие. На свою беду, караульный расчет, не ожидая инспекции (о которой, как правило, узнавали заблаговременно и успевали, что называется «погладить шнурки»), не озаботился надеть бронежилеты. За что и поплатился.
Оставив позади себя шесть мертвых тел, отряд Зарубы деловито отправился дальше.
На пульте Юрия погас второй из трех красных огоньков. Капитан-лейтенант жестко усмехнулся и потянул руку к микрофону интеркома.
Камеру, где содержался Попандопулос, Заруба отыскал без труда. Все операции в тюремном блоке, начиная от питания заключенных и кончая раздачей пипифакса, были автоматизированы. Отперев предварительно командой с пульта камеру несчастного грека, Заруба вошел внутрь…
У Юрия погас третий огонек.
Клещ, Выдирало и Зуботычка как раз заканчивали добивать экипаж Попандопулоса, когда в центральной диспетчерской батальона внутренней охраны натужно взвыла сирена. Автоматы наконец-то разобрались в происходящем.
«Проникновение в тюремный блок! Тревога третьей степени!»
В этот самый миг Заруба взял неуклюжую трубку переговорника:
— Все в порядке, босс.
Вместо ответа раздался мощный взрыв. Трубка не зря была столь громоздкой. Упакованный в нее заряд пластиковой взрывчатки высокой мощности превратил тела четырех налетчиков в разбросанные по всему коридору кровавые ошметки.
Пульт в руках Юрия трижды удовлетворенно пискнул.
Теперь можно было и отваливать.
«Стремительный» проревел отход. Согласно примчавшейся из штаба диспозиции ему надлежало занять место в авангарде. Насвистывая веселую песенку, капитан-лейтенант занял свое место на мостике, в командирском кресле. «Все долги уплачены до восхода солнца, — повторял он про себя. — Все долги уплачены…», а когда мы вернемся, можно будет подумать и о таможенниках. Кто-то ж должен ответить мне за потерянную прибыль и конфискованный в казну контрабандистский корабль!»
Сам адмирал Рождественский поднял флаг на «Гангуте». Следом, в кильватер флагману, экономя энергию аутспейс-генераторов, шла «Полтава». Дальше — видавшая виды «Чесма» и гордость флота «Наварин». Авианосец «Варяг» держался чуть поодаль. А вместе с ними — десятка три эсминцев, дюжина тяжелых крейсеров да целая прорва минных транспортов — залатывать прореху в минных полях…
Юра невольно зевнул. Блин, как меня достали эти игры. Есть только одно по-настоящему достойное мужчины занятие — делать деньги. Это квинтэссенция мужского успеха. Потому что деньги невозможно сделать без храбрости, умения рисковать, удачливости, сообразительности — словом, без всех качеств, коими и должен обладать настоящий мужчина. А тут… летай, стреляй, бомби, каждый миг норовя нарваться на шальную жжаргскую мину. К чему все это? Что, тем же жжаргам торговать не нужно? Нет, будь я толстым-претолстым интендантским чином — всем угодникам свечки бы поставил, лишь бы война не кончалась, потому что когда ж еще жиреть интендантам, как не по военному времени, которое, как известно, все спишет? А так… дрались-дрались, пока не сравнялись. А я еще жить хочу. Проклятье, я, пожалуй, выкуплю отель у старика Понтиви! Теми туземными красотками надлежит заняться всерьез. (Неудовлетворенные Зойкой чресла капитан-лейтенанта выразили полное согласие.)
Ну, все, начали прыжок, и капитану можно расслабиться. Удерживать корабль в экранирующем конусе силового поля — дело операторов. Вход завершили успешно — а дальше, как Бог даст. А коли не даст… что ж, не зря же он, Юрий, корпел, оборудуя специальную, личную, капитанскую спасательную капсулу с полностью автономным питанием и системой запуска? А «Стремительный»… его можно и взорвать. Ключ самоликвидатора — вот он, в капитанском брелоке.
Мысль была холодной и четкой. И вновь Юрий ей нимало не удивился.
А что? Вполне здравое соображение. На твоих счетах достаточно денег, чтобы начать солидное торговое дело в Новых Мирах. Надо только улучить момент… «Стремительный» погибнет со всем экипажем, а он, Юрий, спокойно начнет новую жизнь под новым именем — ведь все банковские счета предусмотрительно открыты «под пароль»… Он, бывший капитан-лейтенант, навеки исчезнет из списка живых. А обзавестись новым компьютерным файл-делом при его деньгах не так-то сложно. Месье Понтиви его определенно заждался… А люди, его команда… что ж, на войне как на войне. Они умрут быстро и без мучений. Их семьи получат солидную пенсию…
Он лгал себе. Если «Стремительный» исчезнет в глубоком космосе и ни один корабль не станет свидетелем его последних мгновений, весь экипаж автоматически попадет в категорию «пропавших без вести», не дающую семьям права на государственное вспомоществование…
Юрий замер в кресле, откинув голову и прикрыв глаза. Штурманы и рулевые с уважением поглядывали на командира — ишь, в прыжок ушли, а кэп с мостика не уходит. С ними он, со своей командой. И правильно.
…Нет, сейчас, конечно, он этого не сделает. Не время. Потом, потом, уже после этого боя, когда все так или иначе устаканится и «Стремительный» вновь направят в далекий разведывательный рейд. И там, у какой-нибудь милой планетки, которую мы выберем заранее и соответствующим образом подготовим, все и случится.
Юра улыбнулся. Настроение становилось все лучше и лучше с каждой минутой.
…Следом за «Счастливым» погибла «Керчь». Саша видел ее агонию, видел рвущееся из ракетных шахт пламя — несколько жжаргских плазменных зарядов ворвались внутрь корабля. Катапульты пачками швыряли в пространство спасательные капсулы. И на них коршунами падали стартовавшие с «Ипсвича» истребители. Саша сжег три, но другие, не обращая внимания на потери, с безумной яростью, забыв о контратакующих «Валдаях», гонялись за капсулами, гибли сами — и губили врагов.
Затем настал черед «Изяслава». Его отважный командир, в тщетной попытке спасти гибнущую «Керчь», подошел слишком близко и угодил под концентрированный огонь жжаргских крейсеров. На черной броне эсминца — такой несокрушимой на первый взгляд и такой ненадежной на деле — заалели пробоины. Пытаясь выиграть время, «Изяслав» резко отвернул. И в этот миг его настиг залп с «Конго». Кормовой отсек с двигателями оторвало напрочь, и после этого жжарги уже спокойно расстреляли беспомощный корабельный остов. Несколько спасательных капсул все же успели уйти с гибнущего эсминца — лишь для того, чтобы стать легкой добычей жжаргских истребителей.
«Ну как, нравится? — спросил внезапно Саню мягкий голос. Абсолютно чужой голос. Отчего-то запахло Светочкиными духами — теми самыми, невыветривающимися, с письма. — Нравится тебе это? Даже ты не в силах повернуть здесь все по-своему».
Саша снова покрылся потом — только теперь это был холодный пот страха. Нечто в этом мягком безжизненном голосе заставляло вспомнить Правила Поведения для Испорченных Душ, принятые в преддверии Ада.
Судя по всему, Рэмбо ничего не слышал. Голос обращался к нему, Саше Самойлову, и ни к кому иному. На ум пришла вычитанная где-то, кажется в «Науке и религии», фраза — «падшие духи стараются сбить тебя с пути истинного, внушая уныние и неверие в милость Господнюю. Не говори с ними, не поддавайся их лживым речам! Уповай на милосердие…».
Да! Вот оно — не говори с ними!
Пальцы Саши продолжали затейливый танец на шлемном экране. Он обливался потом в своем летном комбинезоне — и молчал.
«Ты слышишь меня, — с прежней мягкой интонацией продолжал голос. — Но даже если ты не ответишь мне ни единым словом, сказанное мной все равно останется в твоей памяти. Тебе не спрятаться и не отмахнуться. Отчего ты упорствуешь?»
Удачный Сашин выстрел разложил на атомы жжаргский истребитель, безоглядно погнавшийся за одной из спасательных капсул «Изяслава».
«Что ж, будем считать это твоим ответом, — заключил голос. — Но помни — там, за Порогом, для тебя все равно ничего не будет. Ни Света, ни Тьмы, ни даже Сумерек. Только Ничто. Полное, абсолютное, вечное Ничто».
«Я, наверное, брежу!» — мелькнула предательская мысль, и вражий голос тотчас ухватился за нее, как за соломинку.
«Точно. Бредишь. Ты полагаешь, что сидишь сейчас в кабине космического штурмовика, что в окружающем тебя пространстве горят и гибнут русские корабли, с русскими матросами и офицерами, с двуглавыми орлами и андреевскими флагами в кают-компаниях? Отнюдь нет. Ты лежишь на узкой койке в душном кабинете рядом со странным аппаратом, и все, что тебе грезится, — не более чем тонкая игра концентраций нейромедиаторов в твоих синапсах и электрических импульсов в сети аксонов…»
«Стоп! Я ведь и слов-то таких не знаю! — внезапно обретя силы, выпалил Саша, словно бы в лицо незримому собеседнику.
Точно. Как он мог не догадаться раньше? Не знает он, что такое «нейромедиатор», «синапс» или там «аксон». Значит, тот, кто говорит сейчас с ним, существует независимо от его сознания — ух! эк завернул-то! Ну, короче, ясно — раз я сам таких слов произнести не мог, значит, их в меня впихнули извне. Кто, как, почему — уже не важно. Впихнули. И все тут. А это, в свою очередь, значит — есть те, кому что-то от меня нужно, причем нужно именно в этом мире, не на Земле…
Голос замолк, словно смутившись.
Но если в этом мире кто-то может говорить с ним, Сашей Самойловым, вне зависимости от его, Саши, мыслей и познаний — значит… Значит, горящие корабли и гибнущие люди — это всерьез.
Точно заправский истребитель, «Валдай» завалился на крыло, выходя в хвост очередному жжаргу.
Спасательные капсулы с «Изяслава» подбирали «Грозящий» и «Порывистый». И, как всегда, когда кого-то спасаешь, зачастую гибнешь сам. Поневоле застопорив ход, эсминцы превратились в отличные мишени для орудий жжаргских линкоров. Получив по нескольку попаданий, израненные, они выходили из боя — каждый нес почти вдвое больше людей, чем полагалось по боевому расписанию. Михеев приказал им отступить.
Черные оплавленные пятна разукрасили уже и корпус «Ташкента», но лидер пока не сдавался, его огонь не слабел. Правда, все, что он мог сделать, — удержать жжаргов на некотором расстоянии. «Конго» и «Цукубо» разметали «Валдаев», словно медведи пчел. Прицельные линии легли на «Ужасный».
Конец доблестно сражавшегося корабля был страшен. Корпус взорвался изнутри, из огненного облака не вырвалась ни одна спасательная капсула.
Бой был проигран, проигран окончательно и бесповоротно. В строю остались только «Ташкент», три «брата» «Изяслава» да «Беспокойный», уже получивший тяжелые повреждения. На русских кораблях кончались ракеты. Обречены были и «Валдаи» — их корабль-матка давно погиб.
Продолжая стрелять, Саша в то же время отчаянно пытался дотянуться мыслью до подмоги. Ведь должна же она появиться! В системе этого мира должен найтись противовес жжаргам, кем бы они ни были!
Пространство тут черно, как и ночное небо Земли. Люди ходят на двух ногах и говорят по-русски. Здесь есть Россия. Есть Санкт-Петербург. И есть рука, обронившая в почтовый ящик странное письмо, надушенное столь же странными духами.
«Ты хочешь, чтобы говорящие одинаково с тобой победили? Тебе так важны эти игрушки — хорошо. Нет ничего невозможного. Но тебе придется заплатить».
О, этот мягкий голос!
Не говорить с ним!
…Весь в огне, отчаянно отстреливает спасательные шлюпки «Беспокойный». Все, конец.
«Чего ты хочешь?»
«О, ты даже не спрашиваешь, кто я? Господь Бог или, быть может, дьявол? Так говорят у вас, по-моему?»
«Чего ты хочешь?» — В душе Саши поднималась холодная злость. Кипящий на его экране бой медленно затягивала серая пелена. А там, за ней, за этой пеленой, угадывалось какое-то существо, или нет, не существо — скорее Сущность. У Сани не хватало слов, чтобы описать увиденное — или, скорее, прочувствованное. На миг ему показалось, что письмо в кармане раскалилось.
«Всего», — лаконично ответила Сущность, и тут Саша Самойлов, далеко не самого робкого десятка, попадавший в настоящие шторма, когда тонули избитые волнами суда, понял, что сердце его сию же секунду остановится от ужаса.
Словно чья-то громадная рука поставила его на самом краю бездонной пропасти, в которой гасли свет, движение и жизнь. Словно чьи-то холодные губы зашептали на ухо слова, смысл которых был один — смерть. Словно на миг задрожала та завеса, оттолкнуть которую так стремится каждый из нас — оттолкнуть и заглянуть ТУДА.
Саша был один на один с серым, непроглядным Ничто. Не конкретный враг, в которого можно стрелять и которого можно убить. Серая пелена перед глазами и леденящий ужас. На него надвигалось нечто настолько могущественное, что все ему оставшееся исчерпывалось коротким списком из одного пункта — как можно скорее покончить с собой. Как с опустевшего киноэкрана, исчезли сцепившиеся в смертельной схватке русская и жжаргская эскадры. Саша летел прямо в это серое Ничто — летел, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Мысли стремительно таяли. Воспоминания тоже. «Открой меня!» — просило письмо.
Нет. Вспомни, ведь тебе бывало и хуже. Зимой в Бискайском заливе. Или в Норвежском море. Когда вся команда без устали окалывала лед, каждый вдох обжигал легкие, а черная вода вздыбивалась дикими конями волн. Ты и тогда вполне мог отправиться на дно. Но выдержал. Так неужто спасуешь сейчас? И… и тот жлоб, Виталий, получит Светку — уже навсегда?
— Борт «два ноля пять»…
Это к нам, вяло подумал Саша.
— Самойлов, сзади!
Сашу основательно тряхнуло.
И он странным образом даже обрадовался этой смертельной опасности. Потому что она помогала вырваться из липкого плена серой мути, из затягивающей запредельной мглы, что увидит каждый из нас в свою последнюю минуту. Экран внезапно прояснился, и палец Саши аккуратно накрыл алым светящимся квадратиком подобравшийся сзади жжаргский истребитель.
Еще один.
— Сашка! Блин, ё-моё, наши! Лопнуть мне сейчас, наши!
Это орал Рэмбо.
Видать, мысль Сани Самойлова, пронзив толщу здешнего космоса, добралась-таки до противовеса той силе, что перемалывала сейчас Шестую минную дивизию. Из невидимости один за другими возникали хищные, стремительные эсминцы, чем-то похожие на громадных акул, ощетинившиеся лазерами крейсера; громадные линкоры и линейные крейсера. И все прочее, в совокупности именовавшееся Русским Флотом системы «Дзинтарс».
Юра с вялым интересом глядел на экран. Против обыкновения «Стремительный» не рванулся тотчас же в самое опасное место, а запросил флагмана о приказах. Приказы поступили — прикрывать тылы эскадры, где шли пузатые танкеры и минные транспорты, от жжаргских истребителей. В другое время Юрий бы наплевал на диспозицию, очертя голову ринувшись в самую гущу схватки. Но это было тогда.
Старпом изумленно воззрился на капитана — «Стремительный» отсиживается в тылу, неслыханное дело! Юрий его взгляд проигнорировал. Что для него теперь эти люди? Пустое место, не больше. Думать нужно в первую голову о себе. А об остальных — в той мере, в коей это необходимо для исполнения его, Юрия, планов. И команда «Стремительного» не играла в этих планах ровным счетом никакой роли. Так что пусть иные лезут под жжаргскую плазму. Здесь, в тылу, намного спокойнее.
— Эй, на «Стремительном»!
— Здесь первый. — Ого, сам Михеев! Интересно, что скажет?
— «Стремительный»-первый, какого рожна ты отираешься около этих тыловых калош?!
— Виноват, товарищ контр-адмирал, персональный приказ флагмана.
— А-а-а… понятно. Приказы, конечно, надо исполнять. Ну не горюй, я сейчас свяжусь с Рождественским, у него сторожевиков и так хватает…
Ага. Больно надо ему, Юрию, порцайку плазмы в грызло огрести.
— Есть, товарищ контр-адмирал.
Уф, свалил со связи, старый козел. Сам разбирайся со своими жжаргами. У меня сейчас иная задача. Выжить. Для того, чтобы избавиться от «Стремительного», момент не слишком подходящий. Кое-кому это точно не понравится — эсминец погиб, а его командир жив.
«Наварин» и «Чесма», развив ход до полного, отрезали жжаргским линкорам путь к отступлению. «Нагнут» и «Полтава» шли в лоб, доведя интенсивность огня до предела. Тяжелые крейсера «Рюрик», «Россия», «Громобой» и «Боян» в некотором отдалении добивали эсминцы жжаргов, дерзнувшие преградить им путь. Любому мало-мальски знающему командиру было ясно, что Рождественский выиграл этот бой — не в последнюю очередь благодаря численному перевесу.
Юрий зевнул. Тоска смертная. Не зацепило — и хорошо. А побрякушки на грудь пусть другие навешивают. Все равно потом к нему же на поклон придут.
Все, кто был тогда в рубке, изумленно пялились на своего некогда лихого командира, что весь бой просидел, закинув ногу на ногу, в чиф-кресле, лишь изредка лениво поглядывая на экраны. И, когда по эскадре пронеслось долгожданное «отбой», капитан «Стремительного» встал и потянулся:
— Я пошел спать. Старпом! Проследи, чтобы на радостях нам в бок никто не впился.
Жжарги отступили. Пылающий мертвый остов «Конго» остался русским в качестве военной добычи. Теперь его пустят на металлолом. Эскадра Рождественского потерь не понесла, хотя крепко досталось «Полтаве» и «Чесме».
Уцелевшие «Валдаи» собирал новый корабль-матка. Саша и Рэмбо прямиком из кабины угодили в объятия медслужбы, а потом — кавторанга Ивахнова.
Саша Самойлов двигался как во сне. Он чувствовал, что Директор где-то рядом. Саша не мог ошибиться. И точно. «Стремительный» шел в боевом охранении «Анадыря» — авиатранспорта, принявшего осиротевшие после гибели «Камчатки» штурмовики.
— Миша, он там.
— Че говоришь?.. Там корешок наш ненаглядный?..
— Угу. Вот только как туда попасть?
— Ничего. Погоди до базы. Там наверняка встретимся.
Шестая минная вернулась на базу. Израненный «Ташкент»; наполовину обратившиеся в металлолом «Автроил» и «Гавриил». Жжаргские плазменные снаряды попятнали все без исключения корабли дивизии. Целехоньким остался только «Стремительный».
Однако, несмотря на это, настроение у Юрия не улучшалось, и он не мог понять отчего. Рискованная операция с Попандопулосом и Зарубой завершилась полным успехом, две шаланды с товаром благополучно достигли перевалочных баз, и банковские счета потяжелели на кругленькую сумму. Решение разделаться с флотской службой и посвятить себя бизнесу избавило от томительной неопределенности. Так почему же так тянет откупорить контрабандную бутылку «смирновской» и напиться вдрызг? Чей пристальный взгляд проникает сквозь толщу броневых переборок и перекрытий? Кто с напряженным вниманием отыскивает его, Юрия?..
Капитан-лейтенант, как ни странно, верил в судьбу и в предвиденье. Верил и в свою интуицию: она редко его подводила. Вот и сейчас — томительное беспокойство наверняка появилось не просто так. Грядут, ох грядут какие-то неприятности, а Юрий терпеть не мог безропотно принимать удары. И потому ему не сиделось на корабле. «Стремительный» отстаивался у причала в ожидании приказов — а командир волком рыскал по базе. Входил в офицерские и матросские бары, подолгу сидел, почти ничего не пил, лишь вглядывался в лица. Что-то зрело, что-то готовилось… что-то персонально касающееся его, Юрия.
…На третий день после возвращения Шестой минной Юрий столкнулся с Ними. Точнее — с Ним. Второй был так, сбоку припека. А вот этот…
Не слишком высокий, коренастый, нос картошкой. Лицо простоватое. Глаза светлые, смотрят прямо. Из упрямцев — сразу видно. В форме лейтенанта, но сидела она на нем, как на корове седло, хотя и была вычищена и выглажена до немыслимой степени. На левой стороне черного кителя — серебряный штурмовик в обрамлении дубовых листьев — знак дивизиона «Валдаев». Ничего особенного как будто бы нет, простецкий парень, по мобилизации попавший в летную школу (эх, а до войны такую вот деревенщину на пушечный выстрел к аристократическому корпусу не подпускали!), такие в имении на поденные работы нанимались десятками…
Так почему же у Юрия все похолодело внутри, когда он столкнулся взглядом с этим парнем? Впрочем, уже далеко не парнем — за тридцатник мужику перевалило. И сила в руках явно мужская. Такие в драке упорны…
Да. Похолодело. Именно похолодело. Потому что незнакомый лейтенант смотрел так, словно ведал все до единой Юрины потаенные мысли: и про лайбы с товаром, и про убитого грека, и про готовящуюся расправу со «Стремительным»…
Директора Саша узнал сразу. Было что-то жуткое в этой по-бычьему мощной шее, в болезненно вздувшихся, точно от силикона, мускулах, в этих глубоких глазах, в которых — он не мог ошибиться — напрочь отсутствовала душа. Облаченный в форму, Директор сидел в дальнем полутемном углу бара, пристальным взглядом обшаривая каждого входящего и выходящего. И Саню он тоже узнал сразу — то есть не узнал, конечно же, они не встречались там, в Петербурге, — но сразу понял, что это — по его особу.
— Миша, это он, — одними губами произнес Саня. Рэмбо коротко кивнул. В глазах его появился уж было забытый ментовский блеск — словно он, лейтенант Михаил Шестаков, собирался вот так запросто подойти к Директору и рявкнуть нечто вроде: «Добегался, шпонт? А ну руки за голову!» — после чего нацепить на взятого наручники и засунуть в отделенный «аквариум», накатав после этого протокол задержания.
— Ну все, дальше я сам. — Михаил небрежно отодвинул Саню плечом и, ехидно улыбаясь, двинулся прямо к Директору.
«Он что, с ума сошел?» — мелькнуло в голове Самойлова — за миг до того, как Директор выстрелил.
Мало кто, кроме душевного друга Валерки Дрягина, знал, что лейтенант Миша Шестаков, большой любитель спиртного и девочек (все мы грешны, что поделаешь!), прежде чем стать лейтенантом, служил в СОБРе, в группах захвата, и брал не одного толстомордого бандита размерами вдвое побольше его самого, Миши. Оттуда, собственно, и пошло его прозвище — Рэмбо. И потому пальцы Юрия еще только нажимали на спусковой крючок лазерного пистолета, а Михаил уже рванулся в сторону, опрокидывая столики, кувырком через плечо уходя от нацеленного в него луча — подобно тому, как не раз уходил таким же образом от рэкетирских пуль в родном Питере.
Кричали люди.
Не помня себя, Саша бросился следом за Михаилом.
Юрий выстрелил еще дважды и оба раза промахнулся. Четвертого выстрела не последовало — словно в американском боевике, Рэмбо ударом ноги вышиб у Директора оружие.
— Спокойно! Всем оставаться на местах! — рявкнул лейтенант Шестаков. И было в его голосе нечто такое, отчего все присутствующие словно бы окаменели. Профессионально заломив Директору руку за спину, Михаил толкнул его к выходу.
Остолбеневший от всего этого Директор не сопротивлялся.
В виски Сани ударила волна тупой боли. Что-то злобно ввинчивалось в кости черепа, стремясь пробиться внутрь, ворваться в мозг, разметав его серыми ошметками. Мир вокруг начал подергиваться уже знакомой пеленой. Но теперь Самойлов уже не боялся. Это значило — они с Рэмбо на правильном пути. И те неведомые, что до поры до времени оставались за сценой, наконец оказались принуждены на нее подняться. И что бы ни говорил Игорь о «несокрушимой мощи», мощь эта оказалась, конечно же, не «несокрушимой». ИМ пришлось вмешаться. ОНИ не могли уничтожить Саню, прихлопнуть его как муху. То есть на самом деле, конечно, могли — но для этого им нужны были жжаргские эсминцы и линкоры, плазма и лазеры, бомбы и снаряды. Сказать «крэкс, пэкс, фэкс» и отправить его, Сашу Самойлова, в небытие у НИХ не получалось. ИМ приходилось играть по правилам. По правилам того мира, в котором оказался он, Саша Самойлов.
Боль вовсю таранила его волю. В серой дымке видна была только напряженная спина Михаила. Больше ничего.
Ну и еще слышался их диалог с Директором:
— Иди, гнида, иди, так твою и растак… Эх, попался бы ты мне, когда я в СОБРе служил… Пятка б ребрышек точно недосчитался…
— За… за что?.. П-предъяви… ордер… — это хрипел полупридушенный Директор.
— Ордер? Какой тебе еще ордер, перетрах твою через шестьсот шестьдесят шесть коромысел? Иди, сопля, и радуйся, что пока еще сам дышишь. Скоро ты и этого без реанимации делать не сможешь!
Тихое место. Нам нужно тихое место, напряженно думал Саша. Он не знал, куда Рэмбо так уверенно тащит пленника. Более того, толком-то он, Саша, и не знал, что надлежит делать дальше. Сказано — закрыть щель! А как это сделать? Перерезать Директору глотку?
Боль ломала виски. Но это были уже последние, безнадежные усилия. Неразборчиво бормотали что-то далекие голоса, что — он не слушал. Не важно. Сейчас важно только одно — Юрка-Директор и то, что он скажет. Или не скажет.
— Сто-ой! Пришли, Санек.
Они стояли в пустой механической мастерской. Тяжелая бронированная дверь за их спинами была заперта на два блокирующих замка. Вокруг теснились станки. Деловитые роботы что-то сверлили, паяли, точили и фрезеровали. Михаил несколькими небрежными движениями прикрутил руки и ноги Юрия толстой проволокой к станине здоровенного станка.
— А теперь поговорим по-иному, без понятых и протокола. — Рэмбо поискал вокруг себя глазами, нашел газовый резак, включил. Синеватый язычок пламени заплясал перед носом Юрия.
— Э… вы кто такие? Контрразведка?..
— Тебе это знание уже не поможет. Ну, давай, рассказывай. А мы, так и быть, послушаем. Не думай: никто тебя искать не станет. Видел ту серую дрянь вокруг нас, когда шли? Так вот, это — новейший экран локальной невидимости. Никто не знает, что ты здесь! Никто не бросится тебя спасать. Не рассчитывай. Спасти тебя могу только я.
— А… чего ты хочешь? — прохрипел Юрий. Он говорил, обращаясь к Мише, но глаза Директора, отчаянные и затравленные, смотрели на Сашу, и только на него.
— Все про тебя знать хочу, — безмятежно сообщил Рэмбо, подтаскивая жесткий металлический стул и удобно размещая на нем свой узкий зад. — Как дошел до жизни такой… у нас в Питере.
— В Питере?.. — Директор округлил глаза. — При чем тут Питер?
— Вот ты нам расскажи, а мы уж решим — «при чем» он тут или «ни при чем». — Миша полез за папиросами.
Думай, Сашка, думай, как следует думай! Это ведь ИХ отмычка, их ключик, их тропа, их ворота… Не такой, конечно же, как Виталий, но все-таки… Управимся с ним — легче будет и с главным жлобом совладать.
— Вспоминай Питер! — вдруг велел Директору Саша. — Как следует вспоминай. Каменноостровский проспект… Нейроцентр… «Фуксия и Селедочка».
— Да о чем вы, о чем?
— Вспоминай! — Саню подхватило злое вдохновение. Черная душа, она будет творить зло в любом из миров, где бы ни оказалась. Наверняка, если прижать этого бугаистого хлыща (или хлыщеватого бугая), так много-о-гое откроется, для местной полиции куда как интересное. Но сперва он должен вспомнить все!
— Вспоминай, паскуда! — тотчас подхватил Санины слова и Рэмбо. — Вспоминай — или ты у меня этого резачка отведаешь!
— Да что вспоминать-то?! — простонал Юрий. Он ничего не мог понять. Как мог этот задрыга так легко с ним справиться?! Как могли его протащить через всю базу — и ни один из дежурных офицеров не поинтересовался, а куда это, собственно говоря, тянут уважаемого капитан-лейтенанта двое двухзвездочных салаг? Экран невидимости? Чушь! Не бывает таких экранов! Он бы знал.
— Вспоминай, вспоминай. — Саша наклонился к Юрию. — Вспоминай, как под аппарат ложился… как сны себе крутые заказывал… Все до последнего вспоминай. Как Илонку свою притащил, тоже под аппарат засунул… Как в крутого играл… Вспоминай! «Фуксия и Селедочка»! Ну?!
Юрий молчал. Перед глазами быстро-быстро мелькали красные и синие круги. Он чувствовал, что сходит с ума. «Фуксия и Селедочка»… Да. Да! Да!!!
Он помнил. Он может не сказать схватившим его ни слова — но это ничего не изменит. «Фуксия…» Да. Она была. На первом этаже. За железной дверью. Виталий. Он был там. И… он сам, Юрий. Тоже был. Господи! Он рехнулся? У него бред? Ложная память?.. Откуда это? Нету в Питере никакого Нейроцентра! Есть Императорский научный имени великого князя Константина Кирилловича Институт изучения высшей нервной деятельности… Там одна из его первых любовниц работала… Хотя… или где же тогда это было? Юрий застонал. Что за город он видит перед собой, город, отразившийся в зрачках пристально смотрящего простоватого лейтенанта, не того, кто его валил и вязал, а другого? Самого опасного…
Он очень похож на привычный Петербург, этот странный город. Только там на улицах куда грязнее… грязнее и опаснее. Там скользят черные, алые, серебристые тела иностранных машин (у нас-то вся знать на «руссо-балтах» раскатывает). Там улицы облеплены уродливыми жестяными будками, где продается всякая дрянь. Там возле станций подземки толпятся нищие старухи, торгующие сигаретами, чтобы не умереть от голода, потому что на пенсию прожить невозможно…
Стоп! А откуда я все это знаю? Гипноз?.. Нет… нет, я же сам езжу в сверкающей лаком иномарке по улицам этого города, презрительно обливая грязью из-под колес не успевших посторониться… И… да, я помню «Фуксию». И я помню Илону. И Светлану, женщину босса. И самого босса, страшного человека, которого я боюсь до судорог. Одно движение его брови — и человека не спасет никакая «крыша». Даже Федеральной службы контрразведки или Главного разведывательного управления.
Я помню все. И… это странным образом рушит мой нынешний мир. Рушит, обращает в ничто, во прах.
С губ Юрия вновь сорвался стон. Стон запредельной боли; можно было б сказать — «душа кричит», да вот только где она теперь, душа его?!
Что ж, кричи, кричи, это правильно. Покричи, может, даже поплачь. Ты не ведал, что творишь, — но это не значит, что ты можешь творить такое же и впредь.
И тут дверь задрожала под ударами. Юрий дернулся, с изумлением глядя на бронированный щит.
— А врали-то… — с презрением пробормотал он.
Саша и Рэмбо быстро переглянулись. Все понятно без слов. Они все-таки нашли марионетку, куклу, способную бездумно выполнить их приказ.
— Уходим. — Михаил выхватил из-за пояса отобранный им у Юрия лазерник.
Саша закрыл глаза и напрягся. Все-таки приятно, КОГДА ЧТО-ТО МОЖЕШЬ. Открыть дверь там, где ее доселе не было, например.
В стене послушно распахнулся проход.
— А этого? — Миша кивнул на Директора, для выразительности положив руку на пистолет. Юрия мгновенно прошиб пот.
— Этого — нельзя… мне его не удержать. — Саша не знал, что в данном случае означает «не удержать», он просто чувствовал, что Юрия им придется оставить.
За спинами сомкнулась стена.
Миша посмотрел на Самойлова округлившимися глазами.
— Ты это как?!
— Так же, как и сюда прошел, — нехотя признался Саня. — Не будем про это… Скажи лучше, как думаешь, кто это там за Директором притащился и скоро ли нас брать будут?..
Однако «брать» их так никто и не пришел.
«Стремительный» уходил в глубокий рейд. Юрий сидел в командирском кресле, донельзя мрачный и злой. Команда ходила на цыпочках. Ох, неладное творится дело с капитаном, ох, неладное!..
Юрия освободил взвод внутренней охраны, получивший анонимный звонок с извещением о похищенном офицере. Были долгие беседы в Службе безопасности, но, к счастью, удалось выкрутиться. Юрий, как мог, описал двоих похитителей. И тут начались удивительные вещи. Оказалось, что все до единого свидетели стрельбы в баре описывали эту пару по-разному. Кто говорил, что они были в форме летных частей, а кто, наоборот, десантных. Одни говорили о брюнете и огненно-рыжем, а другие — о светлом шатене и совершенно белом блондине. Словом, показания сходились с точностью до наоборот.
Однако расследование расследованием, а войну никто не отменял. Понеся тяжелые потери, Шестая минная крайне нуждалась в «Стремительном», и Михеев сделал все, чтобы прекратить следствие.
Юрий понял, что медлить больше нельзя. Эти двое маньяков (а он уже почти убедил себя в том, что имел дело с сумасшедшими) наверняка не оставят его в покое. Нет-нет, с Флотом пора кончать. Взорвать эту ржавую жестянку к чертовой матери и смотать подальше от фронта. К месье Понтиви, например. Ох, соскучился я по его красоткам…
База Шестой минной давно осталась позади. Впереди расстилался Глубокий Космос. Пройдены минные пояса, на полную мощность включены все пассивные сенсоры. Задача — поиск жжаргских кораблей.
Персональный командирский компьютер произвел поиск подходящей планеты. Таковая нашлась. «Стремительный» уйдет в короткий прыжок, во время которого потеряет одну спасательную капсулу. По пробитому генераторами эсминца каналу крошечное суденышко, как стрела, долетит до цели. Он завалит ее в мелкий, теплый океан неподалеку от побережья. Выберется на берег. И потом — километров двести до ближайшей станции монора. В административном центре — космопорт, а оттуда — в Дальние Миры. К отходу все готово. Документы и деньги на первое время, пока он не снимет средства со счетов. Тянуть нечего. Решение принято, и стыдно поворачивать назад.
— Он наверняка попытается сбежать. — Саша ударил кулаком по ладони. — Зуб даю, смотает удочки — и поминай как звали!
— Смотает? Он же офицер, на службе!.. Думаешь, дезертирует? Но отсюда так просто не сбежишь. Десять раз проверят, пока на транспорт сядешь.
— Ну, не знаю. Устроит себе командировку на Землю… или еще куда и сбежит. Долго ли!
— Так ведь если его найдут, то расстреляют сразу же, — заметил Рэмбо.
— Нас с тобой он, похоже, боится куда больше.
— И правильно делает, скажу я тебе, корешок мой Сашечка, правильно делает… Есть, правда, один очень ловкий способ. «Самострел» называется.
— «Самострел»? А это-то тут при чем? — удивился Саша. — Ну, отправят его в госпиталь… Думаешь, оттуда дернет?
— Нет, — Михаил нехорошо усмехнулся. — Тут мне иная мысль в голову пришла. Он ведь небось думает, что мы из какой-нибудь секретной контрразведки, из местной ФСК, значит. А в таких конторах люди, как правило, бумажные. То есть: бумажка наличествует — значит, и человек тоже, и проблема, с ним связанная. А вот если будет на его личном деле стоять штампик «погиб», то и проблема вся сразу исчезнет, и искать его никто не станет. Улавливаешь мыслю?
— Улавливаю, — признался Саня. — Так что же, думаешь, он…
— Думаю, взорвет он свой корабль к едрене матрене.
— Ох!..
— Вот именно. Ох. Если правда все то, что нам дядя Игорь рассказывал, то взорвет наш Директор «Стремительный» и не поморщится. А уж сам — неужто лазейки не найдет? Найдет, найдет, как пить дать найдет! Для него это — наилучший выход. Корабля нет. Команды нет. Командира нет. Кто искать станет? Да никто. Запишут в жмурики. А ему того и надо. Ох скользкий у него взгляд, ох нехороший! В Питере я его сразу по всем хозяйственным статьям колоть бы стал. От неуплаты налогов до торговли стратегическим сырьем в особо крупных масштабах. И сдается мне, Санек, — ты уж поверь моему ментовскому опыту, — что и тут он чем-то подобным не мог не заниматься. Так что отроет саквояжик спрятанный с гринами… или в чем они тут воровские деньги хранят? — и махнет куда подальше, куда Макар телят не гонял и куда нам, простым лейтенантам-строевикам, нипочем не добраться. Даже при твоих способностях двери в глухих стенах проделывать. В Питер вернемся — смотри не злоупотребляй!..
— А «Стремительный», я слышал, вот-вот в дальний рейд пойдет… — вспомнил Саша.
— Ну дык тогда ноу проблем. Как только он отвалит, возьмем какую ни есть посудину, хоть бы и угоним, — и за ним. Или хочешь еще раз здесь, на базе, попытаться?
Саша отрицательно покачал головой. Он многое мог в этом мире… куда больше, чем в родном Питере… но пределы тоже были.
— Значит, будем брать эту гниду в космосе, — решил Рэмбо.
— А ну как пальцем в небо ткнем? — засомневался Саша. — И не станет он ничего взрывать?
— Станет, — веско и уверенно бросил Миша. — Я печенкой чую, что этот фраер чесаный когти рвать собрался.
«Стремительный» начинал прыжок. Последний прыжок красавца эсминца, по-прежнему безоглядно верного своему убийце-командиру.
Юрий вытер о брюки вспотевшие ладони. Раньше он никогда не позволял себе так нервничать. Впрочем, чепуха, все эти глупые игры в бравого флотского офицера давно позади. Даже когда он дрался на номерном сторожевичке «Н-501» с четырьмя жжаргскими рейдерами, он и тогда дрался за себя, а не за других.
— Точка входа обсчитана.
— Принято.
— Колебания плотности гиперпространства в норме. Все тихо, командир.
— Принято.
— Передняя полусфера чистая на пассивном режиме!
— Задняя полусфера чистая на пассивном режиме!
— Принято. Проверить заднюю на активном.
— Есть. — Лейтенант-оператор сенсорных установок позволил себе изумленно поднять брови. Как же так — строгое радиомолчание, и вдруг командир приказывает «прозвонить» заднюю полусферу в активном режиме, то есть открыть для жжаргов, что «Стремительный» находится в этом районе!
Плевать мне на жжаргов и всех прочих. Я должен знать, что на хвосте у меня никого нет… что те два идиота не выследили меня и не потащились следом. Глупость, конечно… уходил в полной тайне, за неделю до объявленного срока… Но — береженого Бог бережет.
— Командир, задняя полусфера чистая на активном режиме!
— Принято. Перейти на пассивный.
Отлично. Я от них оторвался. Теперь осталось только уйти в прыжок. Как только выйдем в аутспейс, засяду в капсуле. Компьютер сам все сделает. Схема простая, как грабли, и многократно опробована на имитаторах. Ошибки быть не может. Все пройдет как по маслу. Не зря же я слыву везучим.
— Энергию на генераторы входа.
— Есть, командир.
— Вход!!!
Экраны вспыхнули и погасли. Ослепнув, оглохнув, растворившись в неведомой, непознаваемой человеческими чувствами бездне, именуемой ровным счетом ничего не значащим словом «гиперпространство», «Стремительный» рванулся к одному Юрию ведомой цели, в тысячи тысяч раз обгоняя неспешный свет.
— Управляйтесь без меня. — Юрий деланно зевнул и поднялся. Его колотил озноб. Нервишки подрасшатались у тебя, приятель. Пора и отдохнуть. Пора занять какой-нибудь приличествующий тебе пост председателя совета директоров крупного межпланетного банка или корпорации. Придется слегка попотеть… Ну да это не сравнить с передовой.
Он не помнил, как добежал до капитанской каюты. Накрепко запер дверь, да еще и вбил железную распорку, чтобы не отжали ломиком. Трясущимися руками стал срывать форму. Пуговицы кителя не желали расстегиваться — вырвал пару с мясом. Вытащил из-под кровати припасенную одежду — ношеный армейский камуфляж, как нельзя более подходящий для двухсоткилометрового марша через леса. Все прочее уже давно упаковано. Торопясь, обдирая костяшки, отвернул винты, снял стеновую панель. Осталось влезть в капсулу, задраить за собой люк и нажать пусковую кнопку. Заряд швырнет крошечный кораблик в пространство — и он помчится по следу «Стремительного». В нужной точке компьютер вернет капсулу в обычный космос. Все продумано до мелочей. Неудачи не должно быть.
Юрий затянул до упора замки внешнего люка, закрыл заслонку, потом второй люк. Устроился в глубоком, удобном кресле, как следует пристегнулся. Под пальцами правой руки рубиновым светом мигала большая клавиша. Командир «Стремительного» последний раз глубоко вздохнул и что было сил вдавил кнопку.
Когда поисковые нити сенсоров «Стремительного» хлестнули по корпусу дальнего охотника «М-21», Сашу всего перекосило от острой зубной боли. Рэмбо добился-таки своего.
— Я из тебя сделаю волшебника, — частенько приговаривал он после того достопамятного случая с дверью. — Ты у меня эти, как их, мезоны-озоны при Луне видеть начнешь на благо отчизне!
С «мезонами-озонами» не получилось, а вот прятать корабль от детекторно-поисковых систем Саша наловчился здорово. Правда, всякий раз он испытывал примерно те же ощущения, что и пациент в кресле дантиста с садистскими наклонностями. В зубы без всякой анестезии вбуравливалось здоровенное медленное сверло, пронзало эмаль и уверенной поступью направлялось к пульпе, в просторечии именуемой «нервом», явно собираясь намотать его на собственную ось.
— Все, можешь отключаться, — наконец смилостивился Рэмбо, застывший над экранами. — Они активный режим вырубили.
— О-ох… Миша, будь другом, протяни зеркало… Всякий раз не верю, что у меня во рту еще что-то осталось…
— Тут не до смеха, корешок. Гляди сам — они вот-вот в прыжок уйдут. Генераторы на полном ходу. Ишь как светят…
— На профилактике давно не стояли…
— Конечно, до профилактики ли тут, если командир свой собственный корабль взорвать собирается… Ага! Все! Пошли!..
Рэмбо, точно заправский герой лукасовских «Звездных войн», до упора вжал в пульт серую рукоять «М-21», рванулся вперед, повисая на гиперпространственном хвосте «Стремительного», точно пес на шее медведя.
Дальний охотник Саша и Рэмбо попросту угнали. Это оказалось даже не слишком сложно. Не пришлось открывать никаких дверей; достаточно было Рэмбо проявить немного милицейской напористости.
Суденышко им попалось хоть и номерное, но скоростное и крепко вооруженное. Достаточно мощные лазеры, достаточно быстрые противоракетные комплексы, достаточно чувствительные сенсоры. Сев на хвост «Стремительному», Саша и Миша вели «М-21» по следам обреченного эсминца.
— Если продержимся в его коконе — считай, полдела сделано, — процедил Рэмбо. — Отстрел капсулы наша скорлупка засечет как не фиг делать.
— А люди? — мрачно напомнил Саша. — Экипаж «Стремительного»?
— Ну что ж тут поделаешь… Не на абордаж же его брать?
Саша стиснул зубы. Несмотря на все усилия Неведомых, этот мир становился для него все более и более реальным. Славные ребята из плоти и крови, русские моряки — несмотря на то что бороздили они теперь космические океаны, их по-прежнему называли «моряками», — неужто по прихоти этого чертова Директора они обречены на гибель? Их семьи зарыдают по погибшим самыми настоящими, неподдельными слезами. Их дети осиротеют не «понарошку», а «взаправду». И неужели он, Саша, научившийся открывать двери взглядом, не попытается остановить зарвавшегося ублюдка?
Мысль не давала покоя, впивалась в виски — ничуть не слабее обрушившейся на него давеча силы Неведомых. Он должен попытаться! И если этот мир как-то контролируется Неведомыми — у него, Сани Самойлова, еще остался шанс.
Разумеется, аппаратура дальнего охотника не могла засечь работы одного-единственного вычислительного контура — того самого, что отвечал за подрыв корабля. Оставалось надеяться только на себя. Рэмбо вот, пожалуй, уже и рукой махнул. А он, Саня, махать не имеет права. Потому что иначе не стоило и лезть в эту мясорубку, которая только на первый взгляд казалась диковинным кукольным театром…
На экране мерцал синтезированный компьютером силуэт «Стремительного» — синтезированный, потому что в гипере обычные сенсоры слепли и глохли. Правда, по косвенным данным — главным образом по возмущениям гипергравитационного поля — можно было точно определить, что происходит с твоим ведущим.
Саша пристально вгляделся в хищные, акульи очертания эсминца. Где-то там, под несколькими слоями легкой брони, под всеми палубами, отсеками и переборками, среди бесчисленных проводов и оптоволоконных кабелей пульсировала та самая гибельная цепь. Разорвать ее — и заряды останутся нетронутыми. Он должен найти ТОТ провод!
Спокойно, спокойно, не торопись, хотя и мешкать тебе тоже нельзя. Рэмбо что-то забормотал — рявкнул на друга так, что сам удивился. Не обижайся, Миша… просто сейчас мне нельзя мешать.
Внешние контуры. Глубже, глубже, ты же можешь! Ты должен увидеть опутавшую весь корабль паутину жил и кабелей, по которым течет его электрическая кровь. Увидеть, почувствовать, шкурой ощутить биение бесчисленных генераторов, пропустить через собственное сознание все электронные потоки и волны промодулированного лазерного света. Нырнуть в пучину серых броневых плит, пройти их насквозь и увидеть, увидеть тянущиеся к спящим зарядам проводки.
Изображение «Стремительного» на экране заискрилось. По очертаниям корпуса прошла мгновенная дрожь. Покровы брони исчезали, открывалась анатомия эсминца, где нервами и жилами были те самые бесчисленные провода. И все они жили сейчас своей жизнью. Потоки синих, голубых, зеленых и алых огоньков текли в разные стороны, словно на электрифицированной модели какой-нибудь «фотонной ракеты будущего» на выставке в районном Доме пионеров. По лицу Саши заструился пот. Каким-то шестым чувством он угадал, что смертоносная кнопка уже нажата, таймер начал отсчет секунд и что в его Санином распоряжении остались какие-то мгновения.
И все-таки он нашел ее. Короткая, спрятанная среди десятков тысяч других цепей, эта пульсировала густо-кровавым огнем. То есть это, конечно, Санино сознание окрасило ее в грозный цвет. Но неважно, что и как ты красишь, лишь бы это помогло найти цель.
Саша протянул к проводам руку. Было очень больно, словно на запястье и предплечье повисли сотни злющих голодных пираний, распаленных до предела. Пальцы Самойлова, играючи пройдя сквозь экран, дотянулись до «Стремительного» — сейчас эсминец казался не больше детской игрушки — и, обжигаясь о бьющие разряды, ногтями перетерли провод.
И тотчас же он услыхал свой собственный крик. Сперва свой, а потом Мишин.
Правая рука Саши обратилась в сплошную рану. Плоть висела лохмотьями, из перебитых жил хлестала кровь. Местами мясо обуглилось и почернело, кое-где проглядывала кость. Пол рванулся из-под ног. Саша опрокинулся на спину и больше уже ничего не видел.
Юрий тоже отсчитывал секунды. Руки были настолько мокры, что казалось — пот начнет сейчас капать с кончиков пальцев. Сейчас, сейчас… сработает заряд, швырнет его капсулу в серую тьму гиперпространства… потом «Стремительный» исчезнет в бесшумной вспышке взрыва, а вместе с ним исчезнет и один довольно-таки удачливый капитан-лейтенант по имени Юра. И вместо него появится уважаемый коммерсант, освобожденный от воинской службы по состоянию здоровья, жертвующий крупные суммы на нужды госпиталей и непременно участвующий во всех благотворительных базарах в пользу увечных воинов.
Сам взрыв эсминца он, увы, не увидит. Гиперпространство пожирает ударные волны. Хотя ничуть не жаль корабля, все же… видеть, как он распадается на атомы, было бы несколько дискомфортно. Так что положимся на электронику. Ни разу не подводила на испытаниях, тщательно проверена еще раз — так чего волноваться? Все продумано до мелочей. Взрыв не оставит никаких следов. «Стремительный» исключат из списков флота — а вместе с ним и его капитана. И тогда все-все будет хорошо… У меня появится все, о чем я мечтал. Роскошные дома, роскошные флаеры, еще более роскошные женщины… Все? А что еще надо? Ну да, так и есть — ничего больше не надо, кроме доброго выпивона. А когда ему захочется рискнуть — он займется бизнесом. Задушит тамошних «акул» голыми руками! Чтобы шли ко дну со вспоротыми брюхами! Чтобы деньги из их кошельков сыпались бы в его, Юрин, — как символ и подтверждение победы. А «Стремительный» он отстроит заново. На собственные деньги. И подарит его флоту. Пусть идиоты радуются…
Эта мысль неожиданно настолько развеселила Юрия, что он даже забыл о временном отсчете и едва не удивился, когда капсулу бросило в пространство.
Короткая перегрузка… все. Открыл глаза. Приборы в норме. Включился маршевый двигатель. Все правильно. Так и должно быть. Навигационная система уже лихорадочно перемигивалась всеми контрольными светодиодами, торопясь обсчитать параметры точки выхода. Так! Готово. Все, как и ожидалось. Никаких проблем с выходом. Инерционная волна выбросила, куда надо. Первый маяк… второй… третий… Есть триангуляция.
У-уй! С экраном в крошечную кабину глянули бесчисленные любопытные буркала звезд. Смотрите-смотрите, вам ведь больше заняться нечем…
А вот и планетка. Все правильно. Он не ошибся. Он не мог ошибиться, он, так тщательно просчитавший всю операцию. Теперь осталось только спуститься и заняться делом.
Юрий отключил автопилот и положил пальцы на панель управления.
— А и ловок же, шельма! — сквозь зубы процедил Рэмбо. На экране дальнего обнаружения матово светилась искра. Капсула Директора шла на посадку, и за ней коршуном падал «М-21». Оба корабля уже вошли в атмосферу. Датчики температуры обшивки уверенно лезли вверх. Старались тормозные двигатели.
— Д…догоняем? — прохрипел Саня.
Лишь сильнейшие лекарства далекого будущего смогли вырвать его из шока. Михаил, как умел, поставил болевую блокаду, не жалея, залил изувеченную руку регенерирующим спреем. Жуть какая-то, а не рука. Корабельный диагност настаивал на немедленной ампутации. Хрен тебе, а не ампутация, паук никелированный, клистир электронный. Санька выкарабкается, он не может не выкарабкаться! Ведь этот мир должен его слушаться…
— Должен… а вот фиг… — Саша еле-еле выдавливал слова.
— Молчи, а? Нельзя тебе говорить! И двигаться тоже нельзя! А этого жмурика мы уже не упустим. Идем следом, как приклеенные. Никуда не денется, дрянь помоечная. Взорвать-таки корабль хотел, скотовасия. — Миша поперхнулся, взглянув на Санину руку, до самого плеча покрытую толстенным слоем поблескивающего точно желе регенератора. — Кабы не ты… точно взорвал бы. Только ты уж больше так не делай, а, корешок? Ведь без рук, без ног враз останешься. И врачишки уже не пришьют. А нам еще с этим, как его… Игорь говорил… Вомбатом управляться. Он-то покруче этого Директора будет… Стоп! Хорош! Отставить разговоры! Садится наш жмурик. В океан плюхнулся. Ну и пожалуйста, не возбраняется. Теперь на берег полезет. Так. Карта сих райских мест у нас есть?
Карта, естественно, была. Имперские картографы не зря трудились, не покладая рук.
— Ага… — Михаил наклонил терминал так, чтобы распростертому в кресле Саше тоже было бы видно. — Мы сейчас вот здесь… А вот там, двести километров — городишко… название, блин, язык изломаешь. Шутшуле… Шутшалу… тьфу, пропасть! А там у нас космопорт. Так что жмурику двести километров по лесам хилять. Тут-то мы его и схарчим. — Миша с сомнением покосился на Сашу. Дай Бог, чтобы парень ходить бы смог. Хотя двужильный он, ничего не скажешь. Надо будет, попрет, пусть даже сознание через каждый шаг терять станет.
— Снижаемся… сядем спокойно на воду и следом пойдем.
Незачем Директора в дебри отпускать. На пляже возьмем. Теплого.
Михаил продолжал бормотать что-то ровно-успокоительное. Саша откинул голову и прикрыл глаза.
Ох, как больно! Никакая блокада не помогает. Хотя, если бы ее не было, он бы небось вообще копыта откинул. Крепко припечатали его Неведомые, крепко. Показали-таки зубы. Могли бы и до смерти убить. Но — не стали. Нужен зачем-то. Пока еще. Как не нужен станет — и секунды не проживет Саша Самойлов в этом мире. Спасение — только на Земле. Там одних Витальевых головорезов бояться нужно, а не сверхсил всяких. А вот тут — думал, все могу, дырки в броне проделывать, электронику в гиперпространстве голыми руками в соседнем корабле корежить… Ан нет. И на тебя управа нашлась. Укатали сивку… Обидно, блин…
«М-21» плавно коснулся водной глади. Взметая тучи брызг, пропорол лазурь океана и застыл. Слабая волна не могла даже раскачать массивный корпус охотника.
— А вон и капсулка наша родимая, — бормотал Миша, склонившись над экранами. — Хорошо сели, сейчас мы ему путь к бережку-то и отрежем…
Планетарные двигатели мягко толкнули «М-21» вперед.
Все шло как по маслу. Затопив капсулу на глубоком месте, Юрий аккуратно соскользнул в теплую воду. Ух, соленая! Словно на Мертвом море, где можно на волне лежать — и нипочем не потонешь. Непромокаемый мешок со снаряжением легко держался на поверхности. Юрий глубоко вздохнул и поплыл к недальнему берегу. Переохлаждения он не боялся — вода градусов тридцать, наверное. За несколько часов доберется запросто.
Гребок, гребок, гребок, гребок… Все, нет больше капитан-лейтенанта. Был, да весь вышел. Гребок. Есть Сергей Викторович Сумерцев. Гребок. Которому предстоит славная карьера. Гребок. Блин, даже от мыслей этих приятных теплее становится! Гребок. Гребок. Гребок…
Он не слишком взволновался, когда слева от него появилось нечто темное, движущееся. Кому до него тут есть дело? Средства планетарной обороны? Но он послал все необходимые кодовые сигналы, подтверждающие, во-первых, что он «свой», а во-вторых, заставляющие вычислители баллистических комплексов напрочь забыть о его существовании. Так что никакие взбалмошные спасатели, помчавшиеся вытаскивать терпящего бедствие героя космоса, тут околачиваться не должны. Впрочем…
Юрий продолжал плыть. Аккуратно нырял, стараясь подольше не появляться на поверхности. Однако внутри уже начинала скапливаться отвратительная ледяная жижа, а в виски, точно пойманная в клетку черепа птица, билась одна-единственная мысль: выследили. Те двое. ВЫСЛЕДИЛИ!!!
О Господи. И зачем я только вздумал топить капсулу? Ну грохнулась бы в лесу… ее бы когда еще нашли… а эти двое меня бы уже не достали…
Все, скрываться дальше не имело смысла. Не имело? Стоп! Он силой заставил панику угаснуть. У него почти нет шансов. Точнее, есть, но только один. И очень маленький. Но… за неимением гербовой пишем на простой.
К нему приближался охотник класса «М». Эти крепкие кораблики могли с одинаковым успехом бороздить моря и космические и планетные, с обычной водой. Молодцы догоняльщики. Правильно выбрали. И выследить сумели.
Юрий как следует вдохнул и выдохнул несколько раз — гипервентиляция, — нырнул. Надо продержаться три минуты. Самое меньшее. Иначе крышка.
— Блин, блин, блин, блин! Куда ж это марафетчик делся? — бормотал Рэмбо, обозревая девственно чистую гладь океана. — Торчала ж его башка здесь, торчала! Или у меня уже глюки?.. Саня!..
— Миш… ничего… не чувствую. Болит… очень.
— Э-эх, гиена огненная! Видать, померещилось.
Миша застопорил ход. Высунулся по пояс из планетарного шлюза. Ошибки быть не могло. Торчал над водой чей-то кочан. «И куда ж делася, стесняюсь спросить, Сонечка?» Нырнул? Под водой столько не просидишь. Справа… ничего. Слева… ничего. В мертвой зоне спереди? Нет, экран пуст. За двигателями? Туда сунется только самоубийца. Там не вода, а крутой кипяток. Ну так где же? Сидит под днищем? Пять минут? Нет… уже шесть! Может, дыхательный аппарат с собой? Тогда к чему ему нырять? Если аппарат кислородный беспузырного типа с поглотителем углекислоты, то, коли глубже десяти метров не опускаешься, можно о-очень долго носа на воздух не высовывать. Так зачем Директору рисковать? Плыл бы себе и плыл, Ихтиандр наш доморощенный…
— Б…! — вот и все, что смог сказать Рэмбо, вновь давая ход.
Юрий чудом остался жив. Его основательно обварило кипятком. Шипя от боли, он выбрался на берег, дотащился до каких-то пальм и плюхнулся наземь. Застонав, вскрыл аптечку. Инъекция… другая… третья. Шприцы пустели один за другим. У-ух… отпустило… Теперь намазаться… и идти, как бы ни было больно…
Он затаился как раз возле кормы. Там оставалось крохотное пространство между приподнятым в этом месте днищем и водой. Нескольких глотков воздуха хватило, чтобы продержаться. Правда — он знал и готовился к этому, — мало не покажется, когда включат маршевые двигатели.
И мало не показалось. Обварило, как рака. Думал, там же и помрет. Но ничего, скрутило да отпустило. Поимщики дальше поскакали — а он марш-марш к берегу. Как не скапустился, пока плыл, — сам не знал. О-хо-хо-хо-хо… Кажется, полегчало.
Постанывая, он заставил себя подняться. Еле-еле натянул на покрасневшее тело комбинезон. Мазь-регенерант смягчила боль, но искры из глаз все равно посыпались. Все. Не пищать. Встали. Пошли. И помни, как теперь тебя зовут.
К вечеру Саше стало получше. Массированная медикаментозная атака сделала свое дело. О том, что сотворили эти сверхмощные средства с его печенкой, селезенкой и прочими органами, Саша старался не думать. На ноги поставили, руки не лишился — и ладно.
Сменяя друг друга, они прочесывали пустынный океан. Стало ясно — Директор каким-то образом сумел-таки проскользнуть.
Мрачный Рэмбо не отрывался от экрана малого «поисковика», Саша, полагаясь более на чутье, нежели на технику, торчал в полуоткрытом шлюзе.
Медленно, очень медленно, по мере того как отступала боль, к Саше возвращалось прежнее. Именно так. Просто Прежнее. Чувство не чувство, чутье не чутье, интуиция не интуиция…
Он словно заново учился видеть все вокруг себя.
Однако первым следы Директора обнаружила именно техника. Цепочку следов, что вели из океана к прибрежным зарослям.
Охотник пришлось оставить. Задраили люки, поставили на пароль. Рэмбо взвалил на плечи мешок с припасами — Саша с его рукой только и мог, что ноги переставлять. Пошли.
А и чудной же тут лес! Планетку определенно под земные вкусы переделывали. Пальмы — ну явно из наших тропиков. Если и имелась тут какая-нибудь иножизнь, так давно под корень свели. Свои пальмы, они, известно, к телу ближе.
А идет Директор тяжело. И следит слишком много. Вот пустой шприц-инжектор бросил. С зеленой полоской шприц. Тонизирующего себе, значит, вколол. Плохо твое дело, парень…
— А твое, Самойлов?
Саша и Рэмбо повернулись одновременно. Шагах в пяти от них стояла Света.
— Отчего мое письмо не прочитал? — укорила она Самойлова тем самым низким голосом, что так часто снился Саше по ночам.
— Миша, это…
— Сам знаю, — процедил сквозь зубы Рэмбо. В грудь Светочке уже смотрел ствол тяжелого лазера.
— Вот глупый, — поморщилась Светлана. На ней было донельзя соблазнительное легкое платье без плеч — словно только что с модного курорта. — Ну да, меня ПОПРОСИЛИ. Смешно было б отрицать.
— Попросили? Кто? — прохрипел Саша.
— Тебе этого знать не обязательно, — небрежным тоном заявила Светочка, знакомым еще со школы жестом поправляя волосы. — Все, что нужно — я скажу. Остановись. Юрка пусть уходит. А ты оставайся здесь. — Она улыбнулась. — И я тоже останусь.
— Грубо-то как! — рявкнул Рэмбо. И — выстрелил.
Светочка еще успела схватиться за простреленную навылет грудь. Лазерный луч насквозь прожег плоть.
— А-ах… — Ноги подкосились, она упала в песок. Глаза остекленели.
— Козлы. — Рэмбо деловито проверил зарядник. — Куклу подсунули. Уроды. Ненавижу! Эй, Санек, чего на этого монстра глазеть? Пошли дальше.
Саша остолбенело уставился на тонкое, бессильно распростершееся тело. А потом, будто от этого зависела его жизнь, рванулся к карману. К тому, где лежало Письмо.
«Саня, — бежали по дорогой бумаге с золотым обрезом стремительные строки, выведенные опять же знакомым с детства почерком. — Встретив меня здесь, ты подумаешь, что я кукла. Чудовище, сотворенное твоими врагами, чтобы соблазнить, сбить с толку и погубить. Это не так. ИМ не надо тебя губить. Напротив, ОНИ согласны заключить с тобой мир. Взамен этого ОНИ берутся исполнить твое любое желание. И даже не одно. В этом мире ты можешь стать кем угодно. Даже императором. Или Богом. Бессмертным Богом, например. Что же до меня, — то не буду скрывать. Я НЕ та Света. Я ее двойник, близнец, если угодно. Я получила жизнь и память ТОЙ Светы — но после этого стала сама собой. Не думай, что можешь так просто затащить меня в постель. Или что я прыгну туда сама. ЭТОГО желания ОНИ не исполнят. Но мы можем попытаться стать друзьями. Хотя у меня в них и так нет недостатка. Если что надумаешь, пиши…» — и далее следовал адрес.
Саша выпустил листок из пальцев. Порхнув белой бабочкой, он опустился прямо на жуткую рану. Самойлов закрыл глаза. Сейчас ему больше всего на свете хотелось застрелиться.
— Пошли, Миха. — Он судорожно сглотнул. — Они мне за это тоже заплатят.
— Если они сюда эту фифу так запросто перебросили — значит, и пальму на голову уронить могут? — с некоторой опаской пробормотал Рэмбо, закидывая лазерник за спину.
Юрия они настигли только на следующий день. Он полз уже еле-еле.
Догнали-таки, гады. И так не вовремя. Усталые, серые, точно посыпанные пеплом мысли путались. Но ничего. Живым им меня не взять.
Снял оружие с предохранителя.
Мы еще посмотрим, кто кого.
Их разделял неглубокий овражек. По дну струился ручеек. Надо сказать, выглядел он диковато в обрамлении чисто-золотистых песчаных берегов. Тут, наверное, к каждой пальме подводилось индивидуальное орошение, как в Эмиратах. Первый выстрел Юрия выжег песок совсем рядом с головой Сани. Самойлов услыхал одобрительное ворчание Рэмбо:
— Эк бьет, шельмец!
После того как изуродованное выстрелом Михаила тело Светы распростерлось на песке, в Саше будто что-то сломалось. Хозяева этого мира показали свое могущество. И тем не менее они не могли прихлопнуть его, Сашу Самойлова. Отчего, почему, чем он был им так важен?..
Пространство вокруг заполнилось невнятными голосами. Они просили, уговаривали, угрожали — Саша их не слушал. Как во сне, смотрел он на кипящий от попаданий песок, на потный затылок Рэмбо, упрямо пытавшегося достать Директора издалека, и тут внезапно выпрямился во весь рост. Саша верил — прими он предложение Неведомых, и его желания исполнились бы на самом деле. И у него появилась бы возможность честно завоевать Светочку. Здешнюю Светочку, пусть даже и созданную чужой силой. Здешнюю, уже отличающуюся от питерской хотя бы и тем, что она знала про себя, кто есть на самом деле, и не строила иллюзий. Она хотела жить. Так же, как и он, Саня. Так, как «настоящая» Света там, в безмерно далеком Питере. Он не спас ее. Позволил Рэмбо выстрелить. И теперь должен сам покончить с Директором — или пусть уж тот покончит с ним.
— Куда? — взревел было Миша, но было уже поздно.
Когда Юрий увидел того, кто медленно поднялся из-за песчаного гребня, у него похолодели руки. В лице парня была смерть. Себе, ему, собственному напарнику — всем. Юрий судорожно дернулся, терзая опустошенный зарядник. Скорее, ну скорее же!..
Не дождался. Выстрелил. И — промазал. Слишком дрожали руки.
Луч обжег Саше правое плечо, однако он даже не почувствовал боли. Раненая рука висела бесполезной колобашкой. Он не знал, как станет драться с Директором, да и не думал об этом. Он просто шел.
В уши Юрию хлынул звенящий ужасом хор многих голосов. Они что-то подсказывали, требовали, умоляли… Он медленно, очень медленно вскинул лазерник, — и в этот миг Рэмбо, ловко, точно уж, проскользнувший краем песчаной дюны, выстрелил почти в упор.
Огневая вспышка боли обожгла Юрия. Мир завертелся перед глазами, черный зверь уселся на грудь, пламенными клыками терзая плоть.
И тут он вспомнил. Вспомнил все. Питер. Илону. Виталия. Доктора Игоря. Странный аппарат. Все. До последнего бита информации, как сказали бы компьютерщики. И еще он понял, что с ним происходит и кто говорит с ним.
И закричал, потому что это было даже страшнее смерти.
Мир померк. Чудовищная сила тянула его прочь из этого яркого и дивного мира к питерским холодным осенним дням, к помойкам и загаженным подъездам, ко всему тому, от чего он бежал в сладкую мечту. И в которой погибал.
Врата захлопывались. Алый поток иссякал. Сгущалась чернота. Та самая. Последняя. Неизбывная. Дальше которой нет уже ничего.
Юрий в последний раз разорвал горло криком.
И умер. Все. Наступила тишина.
Саша Самойлов открыл глаза. Кажется, выпущенный в Юрия заряд пропорол его, Саши, собственную грудь…
Боль постепенно отступала. И сквозь нее очищающимся взором Саша видел знакомые внутренности «Фуксии», Дрягина, Поплавского — и очумело крутящего башкой Шестакова. Первое, что бросилось в глаза, — большие настенные часы. Все «путешествие» заняло менее пяти минут. Понятно теперь, как бабушка Оксана умудрялась проживать под аппаратом целую жизнь.
Потом была лавина вопросов.
Да, отвечал Саша, все подтвердилось. Да, сражались. Да, отыскали. Да… прикончили.
И в самый разгар ожесточенного спора о том, кто такие Неведомые и что это за многоногие твари привиделись Саше, в дверь кабинета сильно и резко постучали. Все так и замерли.
— Я поеду.
Светочка стояла в дверях. Хорошо было слышно, как беснуется запертый в холле Гарден.
— Поезжай. — Виталий смотрел куда-то мимо. «Бунт? — казалось, спрашивали его ледяные глаза. — Что ж, попробуй. Только не переиграй с этим».
После бессонной ночи у Светочки слегка кружилась голова.
— Мне кажется, дружок, кто-то вчера выпил слишком много шампанского.
— Не так много, как ты хочешь представить. — Семейная сцена на пороге. Боже мой, какая пошлость! Хотелось немедленно развернуться и выйти вон, но в то же время дико подмывало сказануть этому самодовольному мужику какую-нибудь гадость. Светочка выбрала первое.
— Жлоб, — прошипела она про себя уже на лестнице. — Денег выше крыше, а зубы себе приличные никак не сделает!
«Когда вам будет угодно», — сказал доктор Игорь. Нам угодно сейчас. Нам угодно немедленно вырваться из этой болотной жижи и лечь на горячий песок. И чтоб на тысячу километров в округе НИ ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА!
Снова навалились воспоминания о душных ночных кошмарах. Круговерть лиц и событий: реальных и порожденных больной фантазией (Господи, неужели моей?). Отец, Иван, чьи-то ужасно толстые неулыбчивые дети, Олег с дикими глазами, Людмила Афанасьевна (ноги, ее больные ноги!), опять отец и Виталий, все время Виталий…
Почему ты так злишься на него? И почему ты не можешь уйти? Чем так держит тебя этот человек-волк? Неужели деньгами? Ведь даже глубоко покопавшись, ты не можешь выудить из памяти ни одного слова, взгляда, жеста, говорящего о его любви… Но ты знаешь, где искать ответы. Что же ты медлишь? Боишься? Кого? Доктора Игоря — современного Фауста с его загадочным аппаратом? Или все-таки не решаешься ослушаться Виталия? Чего проще — прийти часа через два домой как ни в чем не бывало, поцеловать и небрежно бросить: «Прошлась по магазинам. Ничего интересного». Будь уверена: он сделает вид, как будто в нашей жизни никогда и не было той безобразной утренней сцены.
Светочка бесцельно бродила по городу. В двух шагах за ней недоумевающей тенью следовал телохранитель. Кажется, Гену уже два раза оштрафовали за неправильную стоянку. Магазины, салоны… Бесконечные ряды продуктов, вызывающие лишь тошноту… Километры тканей, от которых рябит в глазах… Жирный блеск драгоценностей… Не чувствуя усталости, она прошагала, кажется, несколько десятков километров… И вдруг очнулась перед вереницей мерцающих экранов. «Филипс»? Сюда-то каким ветром занесло?
Телевизоры мерзко мерцали голубым. Кривлялась, дергалась, корчилась в конвульсиях чужая, ненастоящая, на фоне дешевой мишуры жизнь. Многократно повторенная на десятках плоских экранов, она казалась прорвавшимся в реальность диким ночным бредом. Светочка остановилась. Бритый замер в двух шагах от нее. Тонкошеие мальчики-продавцы, мигом оценив стоимость Светочкиной шубы, равно как и ширину плеч Бритого, целой оравой ринулись к ней — предлагать, предлагать, предлагать, разом утратив всю свою спесь. «Я ничего не покупаю», — уже хотела надменно бросить Светочка, да-да, надменно бросить, а потом повернуться и уйти. Но тут кто-то из продавцов — наверное, случайно — включил канал, на котором шел «Вавилон» Запольского. Трупы? Нет уж, мне сейчас этого не надо. Света уже поворачивалась, когда…
«…в Московском районе в канализационном люке найден труп пожилого мужчины со следами пыток…»
Камера беспощадно выплюнула в эфир тысячекратно размноженное изображение. Скорченное тело замерло в нелепой позе; а оператор, проверяя крепость нервов телезрителей, медленно вел камеру вдоль трупа. Вот и лицо.
Наверное, Сеточка все-таки вскрикнула — потому что рядом мгновенно оказался Бритый.
Это лицо. Она не могла ни забыть его, ни ошибиться.
«…убитым оказался гражданин К. …»
Да. Именно так. Она знала его полную фамилию, и в самом деле начинающуюся с буквы «К», знала имя и отчество. И, похоже, знала, за что и как убили ее бывшего соседа по лестничной клетке, номер квартиры которого отличался от ее, Светочкиного номера, всего лишь на единицу.
Пришло время сходить с ума.
Но нет, это мы всегда успеем сделать. Такие девчонки, как мы, не сдаются так просто.
Ни секунды долее не раздумывая, Светочка села в машину и скомандовала:
— «Фуксия и Селедочка».
Появление Светочки произвело эффект, сравнимый со взрывом термитного снаряда. Лейтенанты вполне профессионально рванули к пистолетам. Доктор Игорь кое-как судорожно попытался придать себе видимость элегантности. Саша же просто застыл, тупо глядя на появившееся чудо. Чудо благоухало дорогой парфюмерией и тоже несколько оторопело взирало на собравшееся общество. Несмотря на всю свою выдержку, Светочка воззрилась на Самойлова, как на восставшего из гроба мертвеца. Тем не менее, когда она заговорила, голос ее был ровен и невозмутим:
— Игорь Валерьевич… могу я с вами побеседовать?
Доктор Поплавский кинул отчаянный взгляд на лейтенантов. Дрягин энергично кивнул и резко поднялся.
— Идемте, коллеги. А вы, Игорь… работайте.
— Прошу извинить. Светлана Вениаминовна, — промямлил Игорь, не зная, куда деть глаза, — это все по поводу…
Света остановила его коротким жестом. Это неважно. Сейчас вообще уже все неважно. Ее интересовало только одно. ГОРЯЧИЙ ПЕСОК. ГОРЯЧИЙ БЕЛЫЙ ПЕСОК. И НИ ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА НА ТЫСЯЧУ КИЛОМЕТРОВ!
Она молча достала деньги. Доктор Игорь как-то странно дернул головой и взял. Казалось, что пачка долларов жжет ему руки. Нелепым движением, совсем не походившим на его прежние, уверенные и плавные, пригласил Светочку сесть.
— Начнем, — сдавленно произнес он.
Саша ворвался в самый последний момент, выдержав хоть и скоротечный, но самый настоящий бой с лейтенантами. Миша требовал «остановить», Дрягин колебался, а Саша, хотя внутри у него черти в свайку играли и он обмирал от страха за Светочку, тем не менее стоял на своем: нужно дать ей уйти и проследить дорогу. Потом отправиться следом… и ликвидировать «деформирующее воздействие» и там.
Когда он очутился в комнате, голову Светланы уже охватил призрачный серый платок. Ладонь Саши легла ей на лоб.
Все путешествие заняло совсем немного времени. Повинуясь жесту Игоря, Саша успел исчезнуть из комнаты за миг до того, как Светочка открыла глаза.
Лицо ее волшебным образом переменилось. С него как бы ушла тень. Глаза стали чистыми и ясными. Человек словно ожил.
— Всего пять минут? — удивилась она, взглянув на часы. — А я… — Она осеклась. О своих приключениях доктору Игорю рассказывать явно не собиралась. Встала. Двумя неуловимыми движениями поправила что-то в прическе. И — пошла к выходу.
— Раз, два, три, четыре, пять. — Саша считал про себя. Все, можно открывать глаза. Мы идем искать. Кто не спрятался, я не виноват. Вот только бы знать, кого тут искать… Правильно говорил Игорь — Светлана Вениаминовна совершенно исключительная женщина. С директором Юрой все было просто. Летай, стреляй, ползи на брюхе, обливаясь потом. И все решится в честной мужской дуэли. А Светочка? Ее что, тоже придется убивать в ТОМ мире? Как они убили Юрия?
Нет, конечно, как оказалось, в этом мире он остался целехонек. Игорь долго думал над этим парадоксом, чесал репу, потом наконец изрек ученый наш муж:
— Юрий тамошний погиб. Это так. Юрий здешний остался жив. Это тоже так. Однако отсюда не следует, что вы, друзья мои, так неуязвимы и многосмертны. Вы-то туда отправились ВСЕ, как есть, целиком и полностью; а Юрий-то у нас оказался в двух экземплярах! Так что здешний отделался только ночными кошмарами… А вот если бы вы, коллеги, угодили ТАМ под луч, то от вас бы точно остались рожки да ножки…
— Но не угодили ведь, так, ё-моё! — заявил Рэмбо.
— Все равно. — Игорь с подчеркнутой аккуратностью смахнул пылинку с белоснежного халата. — Второй раз надо быть осторожнее. И с рукой твоей, Саша…
Правая рука Саши Самойлова отнюдь не собиралась излечиваться волшебным образом при возвращении обратно в привычный мир. Правда, сильнодействующие средства ТОЙ реальности на самом деле помогли. Страшные раны затянулись, там, где видны были кости, быстро наросла мышечная ткань. Выглядела рука, тем не менее, довольно-таки жутко. Вся красная, в каких-то буграх и впадинах… Правда, орудовал ею Саша уже вполне уверенно.
— Второй раз пойду я, — непреклонно заявил Валера Дрягин. — Хватит этому скорохвату бездельничать. У тебя на участке умышленное убийство, совершено с особым цинизмом. Так что надевай форму и дуй в отделение. Кобуру только не забудь.
Миша тотчас надулся.
— Я, я пойду, не обижайся. — Валера хлопнул приятеля по плечу. — Тем более что стрелять теоретически придется меньше…
— Это еще вилами на воде… — попытался сопротивляться Рэмбо.
— Вилами-граблями, и Кирилыч тебя уже с собаками ищет. Ты убойщик али кто? Не пойдешь, тады пропьют долото.
— Давно уже пропили… — пробурчал Михаил. — Ладно, хрен с вами… Помни, Валерка, мою доброту…
— Помяну, помяну, — заверил коллегу лейтенант Дрягин. — С меня ящик…
— «Асланова»! — тотчас выпалил Рэмбо.
— «Балтики-4», — неумолимо отрезал Дрягин. — Ишь, разбежался! Ты вон «глухаря» своего раскопай, начальство тогда тебя премирует. В размере пятидесяти процентов месячного оклада, за раскрытие особо опасного преступления…
Михаил скорчил зверскую рожу и принялся одеваться.
— Ну, Сань, — Валера улыбнулся Самойлову, — теперь мой черед смотреть, как ты воду в вино превращаешь и броневые плиты штопорами закручиваешь…
— Да ничего я не закручивал, — стал отбиваться Саша.
— Если бы захотел — то закрутил бы, — заметил Игорь. — И это понятно. Юрий создавал нереальный мир. Ну кто мне объяснит, что такое гиперпространство? Как работает плазменная пушка?
— А что, Светлана Вениаминовна у нас спец по реактивной авиации, компьютерным сетям и всему прочему? — удивился Дрягин.
— Нет, конечно же. — Игорь устало усмехнулся, провел ладонью по растрепавшимся волосам, словно выходя читать лекцию перед набитой аудиторией. — Но она знает — как знаем и мы, — что все эти вещи есть в нашей родной реальности. И прекрасно работают. Отсюда… гм… несколько большая приземленность тамошних декораций. Не думаю, Саша, что тебе удастся там с той же легкостью проходить сквозь стены и проделывать иные, столь же впечатляющие аттракционы…
— Ну, если там в меня из бластеров плазмой плевать не станут, то я согласен, — отшучивался Саша. Хотя на душе стало как-то неуютно. Когда можешь открыть выход в бетонной стене, это действует успокаивающе.
О Неведомых старались не говорить. Все, что можно, уже переговорено. Что делать — в пределах отпущенных им скромных сил, — тоже ясно. Вперед.
Саша открыл глаза. На сей раз их облачило не в армейскую форму и даже не в милицейские мундиры. Валера красовался в пижонском твидовом пиджаке, весь такой клетчатый, как в американских фильмах, в стильных брюках и столь же стильных кремовых полуботинках. Саша обнаружил на себе модную кожаную куртку, синие джинсы и рыжие ковбойские сапоги с обитыми медью носами.
— Хорош, хорош. — Валера критически оглядел Сашу с ног до головы. — Рокабильный парень, да и только.
День выдался удивительно теплый. Они стояли на обочине шоссе. Судя по всему, их забросило куда-то на юг, к совхозу «Шушары» — или как он тут называется?
Памятуя опыт прошлого путешествия, Саша первым полез за пазуху, с немалым изумлением вытащив на свет Божий солидного вида паспортину, в синем переплете из настоящей кожи, с вытесненным двуглавым орлом. Новым, российским, а не имперским, к которому он успел привыкнуть в прошлом странствии. Внутри документ скорее походил на привычный Саше загранпаспорт, чем на обычный общегражданский.
— Солидная работа. — Дрягин тоже вертел в руках бумаги. — Это, наверное, уже традиция — смотреть, кем ты тут окажешься? О, Сань, гляди-ка!
Дрягин протягивал Самойлову не менее внушительное, чем паспорт, удостоверение.
— «Частный детектив Дрягин В.И.», — прочел Саша. — Ну, круто, Валера, поздравляю! Небось всегда о таком втайне мечтал?..
— Мечтал, — чуть помедлив, признался Дрягин. — Чтобы не висели надо мной никакие идиоты начальники с их процентом раскрываемости и бесконечными отчетами, чтобы отвечал я только перед своей совестью… Эх, да что говорить! — Он махнул рукой. — А ты, ты-то у нас кто?
— А твой помощник! — Саша с ехидцей показал Дрягину язык. — Во, смотри!
Почти столь же внушительного вида «корочки» гласили, что предъявитель сего Самойлов А.Ю. действительно является помощником частного детектива Дрягина В.И., регистрационный номер такой-то, разрешено ношение оружия, марка… номер… действительно по… выдано…
— Хо, да это ж мое родное отделение! — удивился Дрягин, едва глянув на печать учреждения. — Много ж воли у них тут стало — такие ксивы выдавать… А что у нас еще?
Еще оказались ключи. Числом четыре в одной связке.
— Так, этот — от сейфа; этот — похоже, от входной двери… этот — тоже… а вот этот как будто от навесного замка… А-а, наверное, я этим замком железный ящик с оружием и боеприпасами запираю…
— Ага, а вот только где эта хата находится? — осведомился Саша. У него самого никаких ключей не нашлось. Впрочем, как и денег. И оружия.
— А вот мы сейчас до города доберемся и все узна-а-аем, — загадочно протянул Дрягин. — Эх, и оттянемся же!..
— Э, ты что, ты что! — всполошился Саша.
— Да не бойся ты. Просто если уж в бой идти, так тут либо плакать, либо смеяться. Не всегда даже к серьезным вещам серьезно относиться нужно. Ага?
— Ага, — согласился Саша, более всего напоминая самому себе небезызвестного Пятачка, который для бодрости все время говорил «ага».
— Ну так пошли. Голоснем. А то финансы поют романсы…
— Голоснем? — усомнился Саша. — Да кто ж из шоферюг настолько дурным окажется, чтобы двух здоровых мужиков подсаживать?..
— Попитка — не питка, как говорил Иосиф Виссарионович…
К изумлению Саши, тормознула первая же машина — здоровенный трейлер, весь уляпанный яркими эмблемами: Минск, Киев, Витебск, Гродно, Брест, Смоленск, Москва.
— Старик, до города докинешь?
— А чогхо ж нэ докынут? — Узкоглазый водитель — не поймешь, восточный какой-то — широко улыбнулся. — Докынэм! К мэтро нэбось?
— К мэтро, к мэтро, — широко улыбнулся Дрягин, немедленно плюхаясь на сиденье рядом с шофером. — К ближайшему.
— Та блыжайшая здэсь «Московская», другхих нэту, — водитель дал газ.
За время короткого пути от «Шушар» до площади Победы (скажи, пожалуйста, и здесь эта «Очередь на фоне стамески», как называли коренные ленинградцы безвкусный памятник, воздвигнутый на круглой площади, в которую вливался идущий с севера Московский проспект) Валера Дрягин вовсю демонстрировал искусство «качать на косвенных», как сказал бы Таманцев, герой богомоловского «Августа сорок четвертого». Только здесь «косвенными» были не улики, а невинные наводящие вопросы, которыми Дрягин засыпал словоохотливого драйвера.
И они узнали много интересного.
Во-первых, перестройка тут прошла, так сказать, «быстро, резко, круто и молча». Не успели оглянуться — а кругом один «капыталызм». Зачинателя, любившего, как известно, «УглУбить, внЕдрить, сформИровать» и после всего этого «уйти оплодотворенным», тихо-мирно в девяностом спровадили на пенсию астрономического размера. После чего реформы покатились как снежный ком. В результате обошлись без очень многих печальных эксцессов.
Во-вторых, никакого распада Союза не было. Тихо-мирно, подкрепляя чем надо, водрузили над Кремлем старый трехцветный флаг, вернули двуглавого орла, и западники тотчас завопили о росте русской опасности.
В-третьих, «жить стало лучше, жить стало веселее», хотя водяра подорожала безмерно, что весьма огорчало симпатичного водителя. Новость сия неподдельно опечалила и самого Дрягина.
— Прощэвайтэ! — махнул рукой драйвер, высадив Сашу и Дрягина возле станции метро «Московская».
— Надо же! — восхитился Валера. — Почти как дома!
Памятника Ленину в сквере не было в помине. Уродливых ларьков — тоже. Правда, мороженщиков и пирожников хватало. Удивило Сашу и то, что на углу стояла девушка с воздушными шариками — настоящими, наполненными гелием.
— Санек! — Валера влез в телефонную будку. — Ты глянь! Ну точно как в Штатах!..
На полке лежала толстенная телефонная книга. Не спертая, не изрезанная, не измаранная… Разумеется, в районе буквы «Д» все поля, рядом с дачно-строительными кооперативами, дворцами культуры, детскими садами, диспансерами и домовыми кухнями, густо покрывали телефоны народной рубрики «девочки по вызову», но это уже протеста у Дрягина не вызвало.
— Так… так… так… — бормотал новоиспеченный Шэ Холмс, торопливо листая страницы. — На такое я и не рассчитывал… Такое только в страшном сне присниться может… Ага! Есть! Есть, Саня!
Палец Валеры с пожелтевшим от «Беломора» ногтем уперся в набранную мелким-премелким шрифтом строчку: «Дрягин В.И., ч.д., контора: 928-1140, Пантелеймоновская, 9».
— Слушай, а я, оказывается, неплохо живу! — констатировал Дрягин, хозяйским оком озирая офис, каковые тут отчего-то называли просто конторами.
Владения Дрягина располагались напротив Пантелеймоновской церкви, рядом с громадной доской «Слава мужественным защитникам полуострова Ханко», точь-в-точь такой же, как и в реальности Саши. Здоровенная приемная с кожаным диваном (правда, продранным в двух местах и аккуратно заштопанным) и кожаными же креслами; на журнальном столике — респектабельные «Новый мир», «Нева» и русское издание «Ньюсвик».
— Блин, давненько я «новомирскую» обложку не видел, — покачал головой Валера. — Раньше-то читал… а потом его даже наша милицейская библиотека перестала выписывать.
Саша хмыкнул. Его семья такие журналы вообще не читала. Да и ему самому становилось как-то тоскливо при виде заполненных убористым текстом страниц.
За приемной находился собственно кабинет. Матовые стекла, двойные решетки, здоровенный черный сейф в дальнем углу. Два стола — один громадный, древний-предревний, вычурный, крытый зеленым сукном, с массивным мраморным письменным прибором, весь заваленный бумагами; и второй, у стены, поменьше, современного дизайна, с компьютером, принтером, факсом и прочими прибамбасами.
— Так, Арчи, — Дрягин откровенно веселился, — это, насколько я понимаю, твое. — Широкий жест в сторону стола с компьютером.
— Тоже мне, Ниро Вульф, — фыркнул Саша. — Где твои орхидеи? А если уж я — Арчи Гудвин, то где, черт возьми, твой знаменитый повар?
В сейфе обнаружилась кипа непонятных документов, каких-то папок, фотографий и тому подобного. Внутри оказался сейф малый, запертый на висячий замок. Из него Валера торжественно извлек десять пачек патронов и пару новехоньких восемнадцатизарядных «беретт» 38-го калибра, точь-в-точь, как в американских боевиках, о которых вспоминал Саша.
— Вот теперь не грех и на дело идти. — Валера немедленно стал прилаживать себе кобуру под левую руку. — А то словно без трусов по Невскому…
Визуальный осмотр помещения выявил наличие еще и третьей комнаты, с парой кроватей, раковиной и кухонной плитой.
— По этому поводу надо выпить. — В холодильнике, рядом с покрасневшим, заветренным куском «докторской» стояла полнехонькая бутылка нежно любимого Мишей «смирнова». Валера решительно ликвидировал пробку.
Выпили. Правда, чуть-чуть, поскольку на рабочих местах. Спрятали бутылку. И стали думать, что же делать дальше.
— Собственно, только одно. Светлана Вениаминовна — это тебе не Директор, — сигарет в конторе не нашлось, и Валера мучился, крутя в пальцах пистолетный патрон, чтобы отвлечься. — Найти ее. Какое-то время просто следить. Если она… такая особенная, значит, ее здешнюю должны…
Саша потемнел лицом. Кулаки его сжались.
— Э, э, охолони, товарищ помощник. Чем кипятком писать, вот тебе первое задание — найди мне весь ее официоз. А я думать буду. Вон у тебя на полке справочник адресный, справочник телефонный — «Кто есть Ху в Санкт-Петербурге»… Действуй!
После этого Валера незамедлительно развалился в шикарном крутящемся кресле, закинул ноги на крытый сукном стол и принялся мучиться отсутствием курева уже вслух.
— Не гунди, а? — попросил Саша. Без «Беломора» ему тоже было несладко.
Отыскать Светлану Вениаминовну Жукову оказалось парой пустяков. Телефонная книга и адресник только подтвердили уже известное.
— Нашел. Хороший, однако, адрес. Прям как до революции. Суворовский проспект, собственный дом. Телефон приемной…
— Ясный фиг, станет она свои радио— или там личные где попало публиковать, — изрек Валера, зажав патрон в зубах, точно папиросу.
— Ну а нам-то что с того?
— Нам?.. Да ничего. Просто хоть знаем теперь, где объект обосновался. Вот только интересный вопрос: что мы жрать станем? Денег ни копья. Патронов навалом, а капусты — шиш.
— На большую дорогу выйдем, — мрачно пошутил Саша, вспоминая щедрую кормежку на базе «Заря».
— Не. Не сразу. Эх, знать бы, кто нам все эти хоромы организовывал. Да, кстати, ты себя искать пробовал?..
Результат оказался неутешителен. Домашних адресов ни Валера, ни Саша в этой реальности не имели. Одну только контору. Правда, в стенному шкафу нашлась кое-какая одежда по сезону.
— Что ж, применим испытанный метод мистера Холмса. — Валера потянулся к кипе свежих газет, которые они, входя, вытащили из объемистого почтового ящика. — Почитаем прессу!.. Давай подключайся. В первую очередь ищи упоминания Светланы. Ну, там в разделе «светская хроника, «происшествия»…
Некоторое время слышен был только шелест страниц пополам с сосредоточенным сопением.
— Ага! Вот!
— Где?! — Валера коршуном налетел на Сашу.
— Да вот, вот, смотри! — Саша ткнул пальцем.
«Вчера группа хулиганствующих молодчиков, двигаясь в 23.30 по Суворовскому проспекту, забросала пустыми бутылками окна первого этажа в доме, принадлежащем госпоже Ж. — единственном частном доме на всем проспекте. Непонятно, чем прельстил подвыпивших молодых людей этот дом, если по пути они миновали витрины нескольких дорогих магазинов. По сигналу сработавшей сигнализации на место прибыл дежурный наряд милиции. Вместе с охранниками госпожи Ж. они рассеяли дебоширов. Пять человек арестованы. Один сотрудник милиции получил легкую травму».
— Пустыми бутылками… окна… — пробормотал Валера.
— Предупреждают, по-моему, — заметил Саша.
— Предупреждают… Да, наверное. Слушай, надо потрясти этих молодчиков. Может, что скажут…
— Да небось ничего. — Саша постарался вспомнить все, что писалось по этому поводу в прочитанных детективах. — На такие дела всегда пешек посылают…
— Сам знаю, — огрызнулся Валера, кусая ногти. — Но все равно. Это шанс. Ну-ка, где тут у нас телефоны?.. Их наверняка в бывшее Смольнинское РУВД повезли…
И тут в дверь позвонили. Вежливо, аккуратно и тихо. Звонок коротко вякнул один раз и замер. Саша судорожно схватил пистолет и скривился от боли — правая рука все-таки еще подводила.
— Накрой пушку газетой и сядь по-человечески, — негромко и очень серьезно скомандовал Валера. Взял оружие левой рукой и пошел открывать.
— Извините, молодые люди, — послышался с порога очень вежливый старческий голос. В нем слышалось заметное дребезжание. — Могу ли я видеть сыщика Дрягина?
— Можете. Это я, — странным тоном произнес Валера — ему как будто сдавили горло. Саша не выдержал — вскочил. Прикрывавшая пистолет газета упала на пол.
В кабинет вошли Дрягин и неожиданный посетитель — маленький сморщенный карлик в истертых войлочных шлепанцах, застиранных брюках-галифе и черном пиджаке, под которым виднелась застегнутая на все пуговицы белая рубашка без галстука. При этом на голове он носил черный котелок, словно правоверный иудей-хасид. Карлик был очень немолод. На морщинистом лице выделялись карие, очень-очень грустные глаза и нос с хорошо заметной горбинкой.
— Это мой помощник Александр. — Валера показал Саше за спиной гостя кулак. Покраснев, Саша поспешно сунул пистолет за пазуху.
— Ваши помощники, молодой человек, всегда встречают гостей с этими ужасными железными штуками? — осведомился карлик.
— О, конечно же, нет. Только сегодня. Много работы, понимаете ли…
— Да-да, конечно. Подумать только, сейчас вокруг столько ворья! Я вынес белье сушиться во двор — и представьте, его тотчас же украли!
— Украли? — В голосе Валеры слышалась неизбывная тоска питерского милиционера, вусмерть замученного нераскрываемыми «глухарями».
— Ну да. Иначе зачем бы я пришел к вам, молодой человек? Я увидел — белья нет, и подумал — а ведь у нас теперь в соседях настоящий сыщик. Я и пошел. Вы не думайте, я заплачу. У меня есть деньги. — Карлик принялся рыться во внутреннем кармане пиджака. — Вы только белье найдите. Его пять минут назад украли.
— Где?!! — рявкнул Валера, бросаясь к двери.
— Налево, молодой человек, налево, там такие ворота, а потом направо, там два столба…
— Саня, побудь здесь. — Валера ринулся к выходу.
— Куда же вы?! — взволновался карлик. — Я же не сказал вам, какое именно белье украли! Кружевных наволочек — пять, простыней батистовых — три…
За Валерой Дрягиным с грохотом захлопнулась дверь. Карлик осуждающе покачал головой…
— Ну разве же так можно? А если вор украл не только мое белье? Или если воров было несколько? Как же он узнает, КТО именно украл МОЕ белье?.. Впрочем, я верю в частный розыск. Люди всегда хорошо работают, если им хорошо платят. Верно, молодой человек?
Саша оторопело глядел на карлика.
— Верно, — наконец выдавил он.
— Да-да, и я так думаю! — обрадовался коротышка. Поудобнее устроился в кресле для посетителей, снял шляпу, аккуратно смахнул рукавом пыль с ее полей. — Когда я хорошо плачу за работу, я ведь могу спросить за нее, не так ли?
— Так, — подтвердил в полном обалдении Саша. Он никак не мог понять, что здесь нужно этому типу. Карлик как карлик, ничего особенного, и ничего от Неведомых он, Саша, в нем не чувствует…
— Во-от, — удовлетворенно кивнул карлик. — Между прочим, меня Алексеем Ивановичем зовут.
— Очень приятно…
Беседа прервалась на самом интересном месте, потому что в дверях, точно памятник Неотвратимости Правосудия, возник Валера Дрягин. Точнее, возникла только его голова, потому что все остальное скрывала внушительная кипа постельного белья, что покоилась на тощих плечах парнишки лет тринадцати.
— Ой! Мое, мое, как есть мое! — обрадовался карлик Алексей Иванович. — Вы не думайте, гражданин сыщик, что я чужое захапать хочу, вы на меточки гляньте, 95530 должно быть, а на наволочке еще…
По лицу Валеры было видно, что больше всего на свете ему хочется выдать нечто вроде «оснований для возбуждения уголовного дела не усматриваю» или «не мешайте работать, гражданин!».
— То есть вы свое белье опознаете? — Он отогнул свисающий край простыни, и в самом деле посмотрев на метку.
— Опознаю! Опознаю!.. То-то все обрадуются…
— Тогда все. — Дрягин запер за собой дверь. — Вот похититель, вот похищенное, вот потерпевший. У нас не суд и не участок, мы протоколы не пишем. Господин…
— Алексей Иванович, — с готовностью подсказал карлик.
— Очень хорошо. Так вот, Алексей Иванович, забирайте ваше добро. О гонораре не забудьте. И скажите, что с воришкой делать.
— С воришкой? — Казалось, карлик Алексей Иванович настолько обрадован обретением утраченного было белья, что совершенно забыл о том, что его, это самое белье, кто-то должен был украсть. — Ну… я человек не злой. Пожалуй, дюжины розог по обнаженным филейным частям будет достаточно.
Парнишка тонко заверещал.
— Умел воровать, умей и ответ держать, — наставительно заметил Дрягин. — Скажи мне только: на кой черт тебе это белье понадобилось? Мопед бы угнал, что ли… или там мотоцикл… это я понимаю…
Паренек — рыжий и весь в конопушках — исподлобья взглянул на лейтенанта.
— Поспорили… — еле слышно выдохнул он.
— Поспорили? С кем? — живо заинтересовался Алексей Иванович.
Заинтересовался настолько, что даже перестал перебирать возвращенное барахло.
— С Мишкой Крюковым…
— А-а-а… с Михаилом… надо же, такой воспитанный мальчик… — Карлик огорченно поджал губы. — И на много?
— На тыщу…
— На тысячу! — возопил Алексей Иванович, трагикомично воздевая руки к небесам и возводя очи горе. — О Иисус, Будда, Моисей, Аллах и Магомед! На тысячу рублей! О, что за нравы!.. Что за нравы!.. Сколько приходится работать твоей бедной матери, Дмитрий, чтобы это заработать?..
— Кгм, — выдавил из себя Валера. — Господа-товарищи… вы уж решите это дело промеж собой. Мы не экзекуторы, Алексей Иванович…
— О, конечно, конечно!.. Уважаемый Александр, представьте мне, пожалуйста, счет! — Последняя фраза относилась уже к Саше, который, не принимая никакого участия в происходящем, ошеломленно следил за развертывающимся фарсом.
— Счет? Это мы быстро. — Валера решительно взял инициативу на себя. — Счет — это мы быстро… — Глаза его горели голодным огнем человека, у которого во всем громадном холодильнике остался только жалкий обветренный кусочек «докторской» колбасы. Движения Дрягина стали быстры и отточенны, словно выпады мастера-фехтовальщика. Небрежно смахнув со стола на пол кипу каких-то бланков, Валера протянул карлику бумагу.
— Сейчас подчеркнем нужное и просуммируем. Оперативно-розыскные мероприятия… визуальное обнаружение… преследование… физический контакт… задержание… конвоирование…
— Вы слишком низко оцениваете свои услуги! — негодующе заявил карлик Алексей Иванович, пристально следивший за составлением калькуляции. В руках его невесть откуда появилась карманная «Электроника». — Я потерплю бесчестье, если заплачу вам так мало. Позвольте мне самому вручить вам гонорар… — С этими словами он запустил пятерню куда-то в недра могучего черного пиджака, вытащив на свет Божий внушительную пачку купюр достоинством в сто рублей. Саша вытянул голову — это оказались знакомые «павловские рушнички».
— Раз, два, три, четыре, пять… да, я знаю, что на эти деньги я могу купить целый вагон простынь и наволочек, но честь дороже… и не возражайте мне, гражданин сыщик… шесть, семь… восемь, девять, десять…
Отсчитав двадцать сторублевок, Алексей Иванович встал:
— Соберите мое имущество, уважаемый Дмитрий. И помогите мне донести его до моего дома. А потом мы отправимся к господину Крюкову, и я помогу вам получить с него долг…
Когда за стремной парочкой, доверху нагруженной постельным бельем, наконец-то закрылась дверь, Валера Дрягин с круглыми, точно юбилейные рубли, глазами плюхнулся в кресло, оторопело уставившись на пачку купюр, словно это была мина-ловушка с запалом, установленным на неизвлекаемость.
— Ты что-нибудь понял? — Руки Дрягина бессознательно шарили по карманам в поисках отсутствующего «Беломора».
— Нет, — честно признался Саша. — Я сперва подумал — это по нашу душу… Ан нет — карлик как карлик, ничего странного… кроме поведения, конечно. А как ты взял этого шалопая?
— М-м-м… Как взял… побегать пришлось. Он шустрый такой оказался. Норовил спрятать всю кипу в пустом помойном баке. Меня увидел — и деру. А белье не бросает. Ну я его и скрутил… Блин, ну и совпадения!.. Мне в такие что-то слабо очень верится…
— Мне тоже, — пожал плечами Саша. — Только… я вот думаю… в том мире я умел рвать провода в гиперпространстве… плиты броневые дырявить… а тут, может, могу такие вот случайности устраивать?..
— Да?.. Ну тогда это нам очень кстати. Пошли купим чего пожрать…
— Начнем сначала. — Валера Дрягин прикончил последний бутерброд. За окнами медленно гас осенний вечер. Их первый вечер в новом, незнакомом Петербурге. Они сидели в конторе. Мерцал экраном небольшой телевизор. — Что мы имеем? Светлана Вениаминовна Жукова, одинокая женщина, очень богатая, владеет солидными пакетами акций целого ряда предприятий. В последнее время отошла от дел. Образ жизни: светский. Размеры состояния: не установлены. Велики, но не астрономические. Никаких проблем. По крайней мере, всплывших на поверхность. Не замешана в скандалах, бракоразводных процессах и тому подобном.
Саша с облегчением вздохнул. Очень не хотелось, чтобы и здесь Света оказалась вместе с каким-нибудь жлобом.
— Тишь, гладь да Божья благодать, — резюмировал Валера. — Зацепиться почти не за что.
— А что будем искать?
— Если она такая особенная… — Валера задумался. — Наверное, ее могут постараться вообще вытянуть прочь с Земли — сюда…
— Но она тут-то уже тоже есть! — возразил Саша. — Все, кто прошел через аппарат, — все в двух экземплярах.
— Игорь говорил — при переброске человека от нас туда личности не то сливаются, не то соединяются, — задумчиво проронил Валера, с наслаждением затягиваясь вожделенной папиросой. — Так что, может, здешняя Света вообще ничего не заметит…
— Стой! — Сашу внезапно осенило. Так бывает, когда долго ходишь вокруг да около, а потом вдруг внезапно — р-р-раз! — и тебе все становится понятно, хотя строго доказать ты все равно не можешь… — А может… может, ОНИ над Светой там, у нас, не властны? Потому что будь ОНИ у нас такими крутыми — на фига ИМ все эти аферы с аппаратами и прочая мутотень?
— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался Дрягин, зажигая новую папиросу от скуренной.
— Да, так вот. — Саша летел, подхваченный крыльями вдохновения. — В нашем Питере ОНИ бессильны. Здесь — могут куда более. Значит, надо Свету сюда. А потом вокруг нее создается нечто… нечто такое, отчего она окажется в ИХ полной власти…
— «Нечто такое»! — хмыкнул Валера. — От чего нам девушку сберегать прикажешь? От изнасилования в темном подъезде? Так это ей не грозит. Убийство? Если она такая особенная, то с ее головы не упадет ни один волос. Согласен, Саша?..
Саша был согласен. Да и то сказать — трудно рассуждать о том, что предпримут существа, не имея ни малейшего понятия об их целях и логике.
— Стали думать и гадать, как же вора наказать, — прокомментировал ситуацию Дрягин. — Ну что, ничего в голову не приходит, Арчи? Тогда давай запрем контору и прошвырнемся до Суворовского. Сиднем сидеть причин не вижу. Осмотримся на месте… с соседями потолкуем… с дворником… должны же быть здесь дворники! Не до конца спившиеся.
Накинули куртки, горделиво привесили к плечам «беретты» и двинули. Оказалось, что в ЭТОМ Питере ходят автобусы — по давно закрытым в родной реальности Саши и Валеры маршрутам. На углу Пантелеймоновской и Моховой, возле редакции журнала «Звезда», приятели загрузились в 14-й маршрут.
Да, изменился город, изменился. Вывесок куда больше, ларьков и грязи куда меньше. Реклам с импортными названиями мало, все больше отечественные: начиная от видиков «Позитрон» и кончая джипами «Кировец».
Вышли на Суворовский. Повернулись спинами к Смольному, пошли.
Дом Светланы Вениаминовны Жуковой имел номер 52. В Сашиной реальности на этом месте совсем иное здание. А тут — аккуратный трехэтажный особняк, обнесенный чугунной решеткой художественного литья (и ни один завиток не отбит, отметил про себя Саша), за решеткой — небольшой скверик. Заметьте — открытый для всех. Старушки на скамейках сидят, голубей кормят, детишки по дорожкам носятся… Правда, торчат в скверике три здоровенных лба-охранника. При таких не очень-то разбалуешься.
— Заходим, — Валера толкнул Самойлова в бок. — Посидим на лавочке, покурим, покумекаем.
Охранник недовольно покосился в их сторону, но, заметив, что парни в добротных куртках и чистых ботинках не собираются распивать из горла «смирновскую», позыркали-позыркали и отвернулись.
— Н-да. Хорошо живет человечек, — заметил Дрягин, аккуратно бросая окурок в урну.
Особняк был выстроен в строгом классическом стиле: желтые стены, белые колонны, треугольник фронтона. Окна задернуты тяжелыми зелеными портьерами. Массивные двустворчатые двери с начищенными до блеска медными наугольниками и ручками. Щиток переговорного устройства. Ничего особенного, во многих богатых домах так.
Валера курил, прикидывая и что-то бормоча себе под нос. Саша откинулся, глядя перед собой невидящими глазами. Что ОНИ могут сделать Светилу? А главное — для чего? Но во всяком случае, ОНИ должны подтолкнуть ее к каким-то шагам, каким-то действиям, выгодным для себя. Быть может, те хулиганы, что кидали бутылки (кстати, как им это удалось? Ограда высокая, до окон далековато), и есть признак того, что Неведомые тоже начали свою игру? Но что с того ему, Саше? В мире Юрия было проще. Заткнуть дыру! Подвести пластырь под пробоину! А что делать здесь? Саша вспоминал слова Игоря, смутные и довольно-таки бессвязные, совсем не похожие на обычно плавную и гладкую речь кандидата каких-то там наук.
«У Светланы дар редкостный. Такая нейрограмма — одна на миллион… даже на миллиард, наверное… Ты, Саша, можешь проходить в миры Неведомых… Юрий мог держать открытым канал на Землю… С Виталием я пока не разобрался, а вот Света… она, похоже, может ОДАРИВАТЬ ДУШАМИ. Хотя, конечно же, я могу ошибаться… уж больно нетипичный случай…»
Стоп. Одаривать душами. Если верно то, что говорил Игорь об остальных своих «пациентах», то… Ой, нет, об этом даже и помыслить страшно.
— Я думаю, придется вызвать огонь на себя, — негромко заметил Валера, оторвавшись наконец от созерцания колонн и фронтона.
— Это как?
— Мы не знаем, что ИМ нужно от Светы. А раз не знаем, то не можем и помешать. Нам надо заставить ИХ действовать, как-то проявить себя. А достичь этого можно одним-единственным способом…
— Самим…
— Правильно, Арчи, соображаешь. ОНИ ждут, что мы поступим с твоим Светилом точно так же, как и с Юрием, — прикончим. Это логично. Это напрашивается. Это, в конце концов, и провернуть не сложно.
— Да ты что?! — ужаснулся Саша.
— Ну я же просто рассуждаю… Этого от нас ждут, и это нам надо сымитировать.
— И тогда нас торжественно расстреляет ее охрана, — мрачно заметил Саша.
Валера криво ухмыльнулся.
— Друг мой Саша, настоящий киллер кладет самую сверхохраняемую жертву. Генералов, министров, президентов. Все дело в организации. От снайпера не спасут никакие телохранители. Не будешь же все время ходить, заковавшись в противопульное обмундирование с ног до головы. Профессионал потому и зовется профессионалом, что умеет выискать ахиллесову пяту. А вовсе не за меткую стрельбу, хотя и это тоже, конечно, очень важно. Корецкого читал? Вот то-то.
— Так мы…
— Будем изображать этих самых профессионалов.
— Не. — Саша поднялся. — Этим мы только ИМ подыграем.
— Тоже верно. — Валера уныло последовал за Самойловым. — Блин, напиться, что ли? Я как дерну, так сразу соображать вдвое быстрее начинаю.
— Я все про того карлика думаю. — Они медленно шли к выходу из скверика, мимо интеллигентных, чистеньких старушек в шляпах с вуалетками, мимо простецкого вида благостных бабусь, выгуливавших разнокалиберных внуков и внучек, мимо быкоидного вида охранников. — Про Алексея Ивановича этого самого. И сдается мне, что неспроста он к нам заглянул.
— Ты ж говорил, Неведомых в нем не чувствуешь!
— Говорил. От слов своих не отказываюсь. Но уж больно к месту он оказался. Дело бредовое, гонорар зашибический…
Да, на две тысячи двое здоровых мужиков могли, не сильно отказывая себе в выпивке и закуске, безбедно прожить месяц.
— Я сперва подумал, — а не я ли сам его и вызвал, — продолжал Саша, — ну, вроде того, как на базе. Шестой минной дивизии дыры в броне проделывал. А потом призадумался: а не подсунули ли нам его? Игорь сказал — мир к реальному до черта близок. Я здесь такой же, как все, ничего не могу. Вот разве что руке полегче стало, как здесь очутились…
— Ты ближе к делу давай. — Они медленно шли по направлению к Невскому.
— Ну так я вот уже и даю. Может, его нам специально подсунули? Чтобы мы деньгам обрадовались да и полезли — киллеров имитировать? А ведь это Неведомым только на руку. Явятся к Свете — и пожалуйте, мол, гарантируем безопасность и тэ дэ и тэ пэ, а вы нам…
— Вы нам — что?
— Хрен знает, — признался Саша. — Тупик какой-то, блин горелый.
— Значит, так, — медленно выговорил Дрягин. — Что мы знаем? Что им Света здесь нужна — раз. Светка твоя, настоящая, а не здешняя миллионщица, тою Светкой придуманная! Но Поплавский клялся и божился, что больше ее под аппарат — ни-ни…
— Жлоб этот ему пушку к затылку приставит — и все, — мрачно предположил Саша.
— Не исключено. Но ты вспомни — с чем она к нему в последний раз пришла? Что-то из ее здешней, придуманной жизни там, у нас в Питере, произошло! Улавливаешь?
— Улавливаю. — Саша кивнул. — Она и тут, и там… всюду. Она и здешняя миллионерша… и тамошняя Светка… все вместе.
— То-то же. Нет, я боюсь, никаких «двух экземпляров». Есть одна Светлана. И миры ее, похоже, совершенно реальны. Это тебе не Юрина космоопера. То есть…
— Если она погибнет здесь, то погибнет и там…
— Правильно. А еще, Неведомым этим, я понял, позарез надо ее полностью из нашего Питера, куда им хода нет, вытянуть. Сюда…
— А раз так, — принялся гадать Саша, — может, они ей тут начнут всякие неприятности подкидывать, подлянки строить, чтобы она не о нашем мире, а только об этом думала! А? Как тебе?
— Звучит хорошо. — Дрягин снова закурил. — Значит, должны мы не киллеров изображать, а, напротив, телохранителей? Охо-хо… Что-то мне те лбы в скверике не сильно нравятся… чую, конкурентов они приветствовать не станут.
В тот день до самого вечера никаких примечательных событий больше не случилось.
…Утро принесло ворох почты.
— Газеты, газеты, счета, счета, счета, блин-н-н… — сортировал поступления Дрягин. — О! А это что такое?
На небольшом аккуратном конвертике лазерный принтер вывел причудливой псевдославянской вязью их адрес.
— Может, Алексей Иваныч за белье благодарит? — предположил Саша.
Посмеялись. Осторожно держа конверт за углы, Валера ножницами срезал край.
— Вдруг на нем какие пальчики интересные остались, — пояснил он.
Из конверта выскользнул твердый прямоугольник роскошной мраморной бумаги. Золотыми чернилами писанные каллиграфические строки приглашали частного детектива господина Дрягина и его помощника господина Самойлова на вечер, «имеющий честь быть данным» Ассоциацией Детективных Агентств города Санкт-Петербурга. Время… адрес… Странно — такие приглашения не посылают в день мероприятия! А если у людей другие планы?
— Это не может быть случайностью. — Валера положил листок на стол, вооружился какими-то порошками и кисточками, принявшись отыскивать «пальчики». — Не верю я в такие совпадения. Какова вероятность того, что рассыпанный над городом с самолета типографский шрифт после падения сложится в «Илиаду»? Не помню, где прочел, но тут, по-моему, вероятность такая же.
— Пойдем? — осведомился Саша. — Что-то у меня к этому мероприятию душа не лежит.
— У меня тоже, — кивнул Валера. — Но идти надо. Если противник сделал первый ход, нам ничего не остается, как ответить на него.
— Иногда лучше не отвечать…
— Правильно. Потому что враг делает такие ходы, реагируя на которые мы действуем так, как выгодно ему. Наша единственная надежда — на его ошибку. Потому что даже чемпионы мира безошибочно не играют.
— Да, интересно, сколько бы мне пришлось играть против Каспарова, чтобы хоть одну партию случайно выиграть?..
— Здесь у нас, Санек, партия всего одна. Других не будет. И проиграть ее мы не имеем права. Не люблю громких слов, но иногда — припекает… Странное дело, кстати — на конверте отпечатки пальцев есть. И немало. Что естественно. Почтовики в перчатках не работают. А вот на самом письме — напрочь отсутствуют. При том, что не на принтере печатали, а от руки выводили. Там вся пятерня должна была остаться — а у нас ни-че-го-шень-ки! Вот тут точно перчатки одевали. Зачем, почему?.. И потом — правильно ты заметил, — кто же шлет приглашения так поздно?
— А вот не хочешь кого-то видеть, но формальности соблюсти надо — вот и приглашаешь в последний момент, зная, что наверняка человек откажется, — предположил Саша.
— Возможно. Очень даже может быть. Но тогда именно поэтому мы туда и пойдем.
Потом долго читали газеты, светскую и уголовную хронику — но на сей раз упоминаний о Светлане Вениаминовне Ж. им не встретилось. «И слава Богу», — невольно подумал Саша. Еще раз прошлись мимо Светочкиного особняка. Потом Дрягин зарулил в местное отделение милиции — зарулил, прикупив плоскую бутылку «смирновской». Сказал, что надо «наводить мосты».
Дрягина не было довольно долго, однако вышел он оттуда абсолютно трезвый и весь белый от пережитого потрясения.
— Слушай, я, наверное, тут совсем рехнусь. Здание то же, наш родной Смольнинский РУВД, Мытнинская, дом 3, и, — Валера перевел дыхание, — народ тот же! Захожу — а навстречу мне Валька Кириллов, вместе школу милиции кончали. Я опешил, вытаращился на него, как на привидение, а он взглянул, разулыбался до ушей, что твоя лягушка: «Старик! Сколько лет, сколько зим! Все детективствуешь? Плюнь, давай к нам, враз старлея присвоят!» Ну, я бутылку из кармана — мол, дернем по поводу встречи, — а он на меня смотрит как на больного верблюда. Ты что, мол, мы на работе — ни-ни! Вот давай вечерком — тогда за милую душу. И смотрит так… — Валера сделал трагическую паузу. — НЕОДОБРИТЕЛЬНО!.. Уф, ну я, конечно, пузырь спрятал. Завели разговор. Я там — бочком, бочком, намеками да околичностями — на Жукову речь перевожу. Тут он посерьезнел — мол, что она у тебя, в клиентах? Я говорю — ты что, какой частный детектив про своих клиентов расскажет? Он затылок почесал и говорит что-то типа того: «Видел я ее, баба красивая смертно, но холодная как лед. Недавно к начальнику приходила, на дебоширов жаловалась». Оказывается, ее скверик бутылками не впервой забрасывают. А еще ей письма с угрозами пишут. Но это уже так, слухи.
— И это в милиции все вот так знают? — удивился Саша. — Да неужто Светка частных сыщиков не могла нанять?
— Могла, Саня, могла! Всех сыскарей Питера могла мобилизовать! А вместо этого — сор из избы вынесла. Не сегодня-завтра это до щелкоперов — бумагомарак из желтой прессы дойдет…
Оделись скромно, накинув то, что нашлось в шкафу. Взяли пистолеты. Поехали.
— А не бедная тусовка все это устраивает, — проворчал Валера, оглядывая просторный банкетный зал.
Этого здания в привычном им Питере не было. Там, где в мире Саши и Валеры тянулись унылые четырех— и пятиэтажные дома начала века вдоль набережной Обводного канала, здесь чьи-то руки не поленились возвести изящное, в стиле «северный модерн» выдержанное здание. Банкетный зал размерами не уступал Георгиевскому в Зимнем дворце. На хорах настраивал инструменты большой оркестр. С одной стороны высоченные окна выходили в цветущий зимний сад, с другой — тянулась галерея, за которой по порядку расположились буфетная, бильярдная, комната с карточными столами и еще три или четыре, разделенные, точно в ресторане, на полузакрытые кабинетики со столиками.
Общество поражало. Дамы в вечерних платьях, с настоящими бриллиантами, в чем заверил Сашу Дрягин. Представительные мужчины в смокингах. Немало милицейских мундиров. Саша и Валера в своих тщательно выглаженных, но простых брюках, в обычных свитерах казались нелепыми и смешными. Саша было смутился. Но смутить Дрягина оказалось посложнее. Ничтоже сумняшеся он направился к стойке в дальнем углу зала.
— Давай, Саша. Не зря же мы взносы в эту ассоциацию платим…
На них многие глядели с любопытством. Проходя мимо группки разряженных дам и их солидных кавалеров, Саша краем уха уловил:
— Милая, ты просила показать — вот они, Дрягин и Самойлов…
— Мы, похоже, здесь популярны, — вполголоса заметил тоже расслышавший фразу Валера. — Если станут спрашивать — делай умное лицо и не отвечай ничего конкретного.
Выпивка и закуска оказались выше всяких похвал.
— Вам муската, Валерий Ирбисович? — вежливо поинтересовалась аппетитного вида девица за стойкой — эдакая пампушка, которая всегда пользовалась у мужчин большим успехом, нежели изможденные диетами манекенщицы, к непредставимой ярости последних.
— Муската?.. — Валерий невозмутимо пожал плечами. — Нет. Сока нам с Сашей. Апельсинового.
— Понятно. — Девица заговорщицки подмигнула. И была она в тот миг настолько хорошенькой, что не будь Саша Самойлов безнадежно влюблен в Светочку, его моральные устои дали бы в тот миг изрядную трещину.
Вечеринка началась как-то незаметно и неформально. Никаких речей, адресов и тому подобного. Просто вдруг заиграл оркестр, и первые пары закружили в вальсе.
И тут…
— Смотри! — Саша пихнул Валеру в бок. Дрягин, похоже, слишком увлекся созерцанием прелестной буфетчицы.
Распахнулись дальние двери, что вели ко входной лестнице. В облегающем сером платье, глухом и длинном, с тонким сверкающим росчерком ожерелья под ключицами в зал вплыла Светочка.
Нельзя сказать, что все тотчас же замерли, устремив на нее одну восхищенные взгляды. Но появление ее не осталось незамеченным. Завистливые взгляды женщин, кривые ухмылки мужчин из вечной серии «зелен виноград».
И тут Саша с Валерой разом разинули рты. Рядом со Светланой, надменный и самоуверенный, в отлично сшитом костюме, облегающем мощную фигуру, шел Виталий.
— Я сплю, блин, или у меня затмение в мозгах? — пробормотал Дрягин.
Виталий не держал Светочку под руку, он просто шел рядом. Но вид при этом имел самый что ни на есть победительный. «С ней сплю я! Понятно, вы, козлы?!» — говорил взгляд презрительно полуприщуренных глаз.
— Са-ня — спокойно, — сквозь зубы процедил Дрягин, заметив, что рука Самойлова потянулась за пазуху, к пистолету. — Становится все интереснее и интереснее…
Надо сказать, что сама Светочка шла так, словно рядом с ней вообще никого не было. Раскланивалась со знакомыми: «Отлично выглядите, дорогая!», «Какое замечательное ожерелье! Так вам идет…» и тому подобные ритуально-женские высказывания. Сашу и Валеру она не заметила.
— Я пока еще не хочу танцевать, — разобрал Саша слова, брошенные Светланой ее спутнику.
Она прошла в галерею.
— Та-ак. — Валера залпом допил сок и тотчас потребовал еще стакан. — Эвон как оно обернулось! Хотел бы я знать — это НАШ Виталий или…
— Думаю, или, — пробурчал Саша. — Если тут все так похоже… то, наверное, тут и мы с тобой должны быть…
— А кто говорил, что мы «в одном экземпляре»?
— Надо было выяснить — есть ли мы в этом мире…
— Да как же нет? — удивился Дрягин. — Если есть Валька Кириллов, который меня по милицейской школе помнит? Есть мы тут, есть…
— Что, вживую? — не поверил Саша.
— Едва ли… Нет, наверное… Адресов-то у нас здесь нет. И родителей наших наверняка тут в живых нет.
— А они что же, исчезли, когда мы тут появились?
— Не исключено, — пожал плечами Валера. — Кто их поймет, эти миры вероятностные? Без поллитры точно не разберешься.
Саша не ответил. Помимо воли мысли крутились только вокруг Виталия. Было что-то в этом человеке… странное, отталкивающее, пугающее, пожалуй, нелюдское. Что-то мерзко-осклизлое, словно выброшенная на берег медуза. Только, в отличие от несчастного и ни в чем не повинного морского существа, Виталий был смертельно опасен. Не пистолетами и не кулаками, конечно же, но той странной и гибельной силой, что избрала его для своих черных дел и с тех пор холила и лелеяла, точно излюбленное оружие. Собственно говоря, не было ничего странного, что в мире Светланы Вениаминовны Жуковой существовал и Виталий Николаевич Антонов, ее друг и парамур. Только Саша и те, кого он вел за собой, оказались в этих измерениях в единственном числе. Нет, странным казалось иное. Вторым зрением Саша смутно чувствовал, что Виталий совершенно, абсолютно не похож на остальных обитателей этого мира — вполне обычных людей, которым расскажи про Неведомых и прочие жуткие дела, про параллельные реальности и прочую чешую, они только рассмеются, махнут рукой да отправятся по освоим делам — реальные люди из плоти и крови, такие же реальные, как и в мире Юрия… А вот Виталий — да, он точно был иным. От него в неведомые бездны словно бы тянулась нить… или, скорее, якорная цепь… наподобие той, что делала Юрия своеобразным «маяком» там, в настоящем Санкт-Петербурге… Но даже и это еще не все. Пальцы Саши сами собой поднялись к вискам. Подкатывала уже знакомая боль. Ему вновь напоминали, что он подступает к некоему пределу, к некой черте, неведомо кем проведенной у него перед носом, — и кто знает, на что способны хозяева всей этой истории, если Саша Самойлов пренебрежет-таки запретом?
Он заставил себя вынырнуть из затягивающего омута туманных иллюзий. Как бы то ни было, его чувства и предчувствия — это одно, а действия — совсем другое. Вечеринка раскручивалась, словно туго свернутый серпантин. Большинство танцевало. Многие сели за карты, кое-кто сражался в бильярд. С Валерой и Сашей многие раскланивались, но разговоров никто не заводил.
— Нехорошо они как-то все на нас смотрят, — заметил Саша. — Точно ждут чего-то. Что мы либо пальбу устроим, либо еще что…
— Не дождутся. Первая заповедь сыщика — не суетиться. В том числе и под клиентом. Пойдем на Свету твою глянем.
Светлану и Виталия они нашли в галерее. Возле них собрался небольшой круг людей — человек пять или шесть. Шла тихая беседа. Света держалась совершенно отстраненно — словно и не вместе с Виталием появилась на вечере. Жлоб скользнул по Саше неузнавающе-равнодушным взглядом и отвернулся. Стоп! Ты ко мне и вправду равнодушен — не знаешь ты меня. А вот отчего же так напряжен-то весь?
Левый, ближе к каналу, конец галереи заканчивался высоким арочным окном, застекленным от пола до потолка. Света стояла спиной к окну, шагах в десяти. Сашин взор невольно скользнул по многопереплётной раме, и…
За окном мелькнула быстрая тень, со звоном, треском и грохотом вломившись прямо в стекло, ломая перекладины. За первой тенью — вторая.
Люди в мешковатых серых комбинезонах, с закрытыми масками лицами. В руках — короткоствольные автоматы. Словно моментальный снимок, это запечатлелось в Сашином сознании. Рука рванулась к кобуре прежде, чем мозг успел отдать осознанный приказ. Светочка начала поворачиваться к разбитому окну…
Рука Саши так и не добралась до пистолета. Потому что сейчас автоматы плеснут огнем, и тогда ЕГО Светило не спасти уже ничем. Мышцы ног напряглись, чуть не разрываясь в одном поистине запредельном усилии, и за миг до того, как люди в сером открыли огонь, Саша успел сшибить Светочку на пол и накрыть собой.
В руках Дрягина и Виталия как по волшебству возникли пистолеты. Валера выстрелил первым — и один из киллеров с воплем схватился за простреленное плечо. Развернулся и сиганул вниз с подоконника. Во второго трижды попал Виталий — Саша видел, как летели кровавые брызги. Виталий стрелял удивительно твердо и уверенно. Пистолет лежал в руке как влитой. Убийца тоже нажал на спуск, но очередь прошла поверх голов. Бросив автомат, он последовал за своим напарником.
Все произошло настолько быстро, что никто не успел даже закричать.
— Может, вы теперь позволите мне встать? — услыхал Саша негромкий, но исполненный антарктического холода голос. Знакомый низкий голос.
Светлана сердито смотрела на него снизу вверх. Глаза в глаза, словно… словно они в постели. Ну да, поза очень похожа. И Саша замер в остолбенении, глядя на это лицо, такое знакомое — и в чем-то неуловимо иное. Косметики нет, вот в чем дело.
— А ну!.. — Это было сказано властно и с напором. Чья-то рука ухватила Сашу за шиворот. К носу сунулось воняющее порохом пистолетное дуло.
— Спокойно, дорогой. — Это был уже Валера. — Расслабься.
Покраснев до ушей, Саша поспешно вскочил, смутившись настолько, что даже не предложил руку грациозно замершей на полу Светочке. Это сделал за него Виталий.
Вокруг уже плескалось человеческое море.
— Что, что случилось?! — со всех сторон, десятками голосов, мужских и женских.
— Покушение! — загремел Виталий. — Покушение!..
…После этого началось форменное светопреставление. Кто-то требовал немедля вызвать милицию, кто-то, напротив: «Мы Ассоциация частных детективов или нет? Неужто сами не разберемся?..»
— Я еду домой, — холодно проговорила Светлана, обращаясь к Виталию. Проговорила так, словно бы и не было бурлящей толпы вокруг.
— Я провожу, — вскинулся он.
— Нет. Вполне хватит моей охраны.
Не прощаясь, она повернулась спиной и двинулась прочь. Виталий смотрел ей вслед. И показалось Саше, он намечает сейчас ту точку чуть пониже левой лопатки, куда вонзится его пуля.
Обогнув Жлоба, Саша шагнул следом.
— Куда? — рыкнул было тот, однако тотчас же раздался спокойный Валерин голос:
— Не суетись, мелкий фраер…
Виталий резко повернулся. Валера стоял, спокойно засунув руки в карманы, и глядел ему в глаза. Мирно так, бестревожно и даже ласково. Однако у Виталия вдруг отчего-то задергалось веко — и он резко отвернулся.
На лестнице Светлану встретили трое. Несколько тихих вопросов, столь же тихих ответов — и, обступив хозяйку со всех сторон, охранники повели ее вниз. Саша кинулся следом:
— Светило!..
Второй раз он называл ее этим именем. Первый — в родном Питере, и теперь здесь, в диковинном, странном, чудном инфра-Петербурге, где все почти так же, как дома, — но при этом и совершенно иначе.
Сработало. Света остановилась так резко, что телохранители едва не налетели на нее.
— Самойлов?.. — Большие глаза взирали на приближающегося Сашу с почти мистическим ужасом. — Т-ты? Так это был ты?..
Нет, здесь она не была уже той статуей из льда, как на пороге «Фуксии и Селедочки». Стиль, выдержка, воспитание — все осталось, и неважно, что Саша (как видно) и здесь оказался ее однокашником. Нечто иное, с ним связанное, стояло за этим возгласом, за этими широко раскрытыми глазами.
Охранники Светланы, все, как один, выхватили оружие. Саша не обратил на это внимания.
— Ты… ты же погиб!..
Опять двадцать пять за рыбу деньги. Вот так так! Спасибо, удружили (правда, непонятно кто). Он, значит, тут успел погибнуть.
— Давно? — не нашел ничего лучшего Саша.
Но Светлана уже овладела собой. Очень быстро, надо сказать.
— Рада, что это были только слухи, — так улыбаются богини, поглощенные иномировыми делами. — Спасибо за помощь. Очень любезно было с твоей стороны. Всего наилучшего. — Она уже поворачивалась, но не удержалась, бросила на Сашу еще один взгляд — взгляд, полный жадного любопытства. Совершенно непозволительного для светской дамы ее уровня, положения и воспитания. Отвернулась, на сей раз окончательно, и легко побежала вниз по лестнице.
…Потом прибыла милиция. Долго и дотошно опрашивала свидетелей (приехал, кстати, тот самый Валька Кириллов, Валерин знакомый. «Территория не наша, но у нас такое недавно уже было — коллеги попросили помочь…» — объяснил он Валере). Дрягина тотчас запахали, и он наравне со всеми составлял протоколы, осматривал место происшествия и совершал прочие, столь же важные следственные мероприятия. Эксперты возились возле разбитого окна. На сколах рамы остались обрывки ниток. На полу — несколько капель крови да десяток стреляных гильз от автоматов киллеров. Две гильзы Валеры и три — Виталия.
…Домой, в контору на Пантелеймоновской, они притащились под утром. Всю дорогу Валера сосредоточенно молчал, не отвечая на Сашины бесчисленные и порой несколько бессвязные вопросы.
— Ну вот, все и выяснилось. — Валера бросился к папиросам, точно умирающий от жажды человек — к воде.
— Выяснилось? Что?
— Все это «покушение» подстроил наш друг Виташа.
— Так я и думал!.. — вырвалось у Саши. — Пистолет…
— Заметил?! — с невольным уважением покачал головой Валера. — Ай да помощник Арчи, ай да глаз-ватерпас! Все правильно разглядел. Когда Жлоб стрелял, у него отдачи не было. А сие запрещено законами физики. Какая б у тебя накачанная рука ни была, отдачу ты полностью все равно не погасишь. А у него пистолетик пыхал, как детский пугач. И значит это…
— Что стрелял он холостыми, — докончил Саша.
— Что и требовалось доказать. — Валера стряхнул пепел. — Грубовато работают господа Неведомые… хотя вот уж кто должен в нашем нутре разбираться…
— Света для них — потемки, если только Игорь все правильно понял. Он мужик башковитый… хотя и с гнильцой.
— Вот именно. — Дрягин кивнул. — Не люблю таких. Помню, как первый раз к нему пришел… когда фантом его больного прикончил… Как он тогда гроша передо мной ломал! Мол, я крутой, меня не тронь, я кандидат наук… Тьфу! Слизняк он, а не кандидат наук.
— Да ладно, потом-то помог, — вступился справедливый Саша.
— Ну да, помог, когда мы его к стенке приперли. А так бы качал свои баксы и дальше. На Майорку бы катался или там в Хургаду. Квартиру твоей бабушки бы продал… тысяч за сорок, не меньше. Словом, жил бы припеваючи. Впрочем, что-то отвлекся я, не об этой ошибке Господа Бога говорить хотел…
— Про Виталия, — напомнил Саша.
— Ну да, про него. Шито все это покушение белыми нитками! Я это сразу понял, едва Виташа начал от бедра палить. Отдачи нет — значит, садит холостыми. Ну тут уж комментарии излишни.
— А что ж ты милиции не сказал? Чтобы обойму его проверили?
— Неужели ж он дурак? Три патрона холостые, а остальные — нормальные. Майор смотрел. Как и мою «беретту», кстати. Придумали-то они все точно — у того бедолаги, что киллера играл, под одеждой киношные имитаторы ранений. В автомате патроны боевые, но из него он очередь уже как бы в агонии дал. А в окно они прыгали на обвязке. Внизу машина ждала. Без номеров. Они на ней сразу в район Митрофаньевского шоссе рванули. А там, в этой зоне жуткой… поди найди кого. Машину бросили и через железку рванули, а там небось следующая подстава ждала. Так и ушли. Грамотно вполне. Я бы и сам так поступил.
— Значит, они Свете решили и тут Виталия подсунуть…
— Ну, сами ли они это решили, или уже наш родной Жлоб все это спланировал, — пока тень тенью. Но прием-то старый как мир. На девушку покушаются, благородный защитник проявляет себя с лучшей стороны и немедля затаскивает в койку. Спланировали-то все хорошо, но тут мы с тобой подвернулись. Всю игру испортили. Так что если Виталий здешний не полный дурак, надо ему нас немедля убрать.
— Может, один раз уже убирали, — заметил Саша, вспомнив загадочную Светочкину фразу. — Она мне сказала, когда увидела… мол, ты же погиб…
— Погиб? А когда, как — ничего? — заинтересовался Валера. — От Кириллова я про такое не слышал. Ладно, наведем справки.
За окнами медленно текли предутренние черные часы. В такое время из асфальтовых колодцев питерских дворов к унылому небу тянутся незримые тени ушедших. Ночами идут они от кладбищ, где давно снесены их могилы, к тем местам, где когда-то жили. Легкие, точно тополиный пух, поднимаются они вверх, заглядывают в темные окна, усилием мысли норовя отодвинуть занавеску, хоть краем бестелесного глаза заглянуть внутрь — что изменилось без них? Кто спит теперь там, где была детская? Иногда им это удается, и, тихо пожелав малышу доброй ночи, они уходят — в холод и липкую грязь давным-давно развороченных могил. Бабушки и дедушки, прабабушки и прадедушки и так далее — их выталкивает на поверхность подземный Петербург, их влечет назад неутолимая жажда взглянуть на свое продолжение. Иногда детишки видят их во сне… Иногда они приходят на помощь, помогая и подсказывая.
Такие вот неожиданные мысли лезли Саше в голову, когда он стоял с зажженной папиросой у окна их конторы. Излет осени, почти предзимье. В Питере темнеет рано, а рассветает поздно.
— Наше счастье, что Неведомым приходится отчего-то играть по нашим правилам, — заметил Саша.
— Вот именно. Хотел бы я знать отчего, если они такие сверхмогущественные, — отозвался Дрягин. — Не люблю, знаешь ли, иметь дело с врагом, возможности коего мне неведомы принципиально.
— Радуйся, что они не могут выдернуть тебя отсюда в любой момент и распатронить по первому разряду. — Саша отошел от окна. Темень вдруг показалась ему полной враждебно вперившихся в него глаз. Контора помещалась на первом этаже, окна выходили в короткий и узкий двор. Несмотря на решетки, Саше вдруг захотелось, чтобы этаж из первого превратился в последний. Оно как-то спокойнее.
Валера не ответил. Вместо этого он внезапно схватился за пистолет. Саша и глазом моргнуть не успел, как загремели выстрелы. «Беретта» билась в руке Дрягина, как живая.
— С-сука! — выпалил Дрягин.
На расщепленном пулями паркете, среди темных пятен крови, дергалась перебитая почти пополам здоровущая крыса. Таких громадных Саше видеть еще не приходилось — в локоть длиной, не считая хвоста. На морде застыл злобный оскал.
— Ф-фу. — Валера вытер пот со лба. — Вот ведь мерзость-то!
— Ну и тварь. Даже не знал, что такие бывают.
— Вот и я тоже не знал. Пока не увидел. Выбегает так спокойно из-за угла, садится, смотрит на меня и говорит по-человечески: «А ни хрена у тебя, парень, не выйдет». И подмигивает эдак гадостно. Ну, тут я ей и засадил…
— Померещилось, — предположил Саша, но не слишком уверенно.
— Померещилось! Если бы! Сам слышал!
— Так ведь я-то не слышал. Значит, померещилось.
— Дай-то Бог…
— Тут где-то совок был… — Саша завертел головой, озираясь по сторонам. И тут же увидел вторую крысу. Такую же здоровущую. Она вынырнула из тьмы под Валериным столом, и Саша четко услыхал слова, произнесенные мерзопакостным глумливым голосом:
— Все равно Светка нашей будет… А тебя с ним, — крыса мотнула башкой в сторону Дрягина, — мы по первому разряду распатроним.
Пистолет в руке Дрягина вновь изрыгнул огонь. Тяжелая пуля попала крысе в голову, обратила ее в кровавое месиво, отшвырнула труп к стене; обои забрызгало веером темных капель.
— Да что у них тут, рассадник крысиный?! — заорал Дрягин, дико озираясь по сторонам. Рука его шарила по столу в поисках запасной обоймы.
И тут в дверь опять позвонили.
Саша ничуть не удивился, когда на пороге возник карлик Алексей Иванович.
— Звонили-то зачем? Небось ведь и так могли войти, — медленно произнес Саша, глядя прямо в печальные карие глаза существа.
— Никто не может входить в чужое жилище без позволения в нем обитающих, — с достоинством заявил карлик. Не смущаясь, прошествовал к креслу для посетителей, уселся поудобнее и закинул ногу на ногу. Валера Дрягин двинулся к нему. На лице лейтенанта питерской милиции было ясно написано желание применить к коротышке все методы гестаповского допроса третьей степени устрашения.
— Погоди, Валер. — Саша предостерегающе поднял руку. — С нами ведь поговорить хотят… А мне следовало бы догадаться. Таких совпадений не бывает. Только когда и впрямь хотят поговорить…
— Хочу, — подтвердил карлик. — Давно уже хочу. Но смог только в этом мире. Благодарение Светлане Вениаминовне, у нее абсолютно уникальный дар. Как и у вас, Александр Юрьевич, кстати, — но у вас он несколько иной. Именно поэтому вы и не почувствовали во мне и за мной ту силу, что противостояла вам в мире Юрия… Валерий Ирбисович, опустите, пожалуйста, пистолет. Стрелять в меня абсолютно бессмысленно, уверяю вас.
— А в крыс? — тупо спросил Дрягин.
— В крыс? В крыс — нет. Эти маленькие симпатичные зверьки погибли невозвратной смертью, о чем я искренне скорблю. А вот я останусь невредим, даже если вы истратите на меня все патроны.
Теперь карлик Алексей Иванович говорил совершенно по-другому. Исчез странный акцент; речь сделалась чистой, правильной и мертвой, словно у грамматического компьютера с голосовой приставкой.
— А если я все-таки попробую? — клацнул затвор. Валера шагнул вперед. Дуло уперлось карлику в затылок.
— Пробуйте, Валера, — милостиво разрешил Алексей Иванович. — Вы пробуйте, а я стану говорить. Надеюсь, мы придем к пониманию.
— Если вы такие могущественные — то зачем вам разговоры, коли мы — помеха? — хрипло спросил Саша. Валера же, побледнев, опустил пистолет.
— Вы неправильно понимаете суть происходящего, — заявил карлик. — Мы не злодеи и не убийцы. Печальные эксцессы есть печальные эксцессы, а не целенаправленная деятельность. Мы как раз очень высоко ценим жизнь. Тем более такую, как ваша, уважаемый Александр Юрьевич. Наш метод — убеждение.
— Нас убеждать будете так же, как Сапкина? Или как Александра Иосифовича? — жестко врубил Валера.
— Это есть трагические случайности, — ничуть не смутился карлик. — Именно случайности. И если еще можно вообразить, что ваш Александр Иосифович нам чем-то мешал, то чем мог мешать больной Сапкин? Зачем нам его убирать, да еще такими методами?
— Самые страшные преступления чаще всего немотивированны.
— Мы отвлеклись, — с достоинством возразил Алексей Иванович. — Давайте вернемся к интересующей нас теме. Собственно говоря, после того, как мы придем к соглашению, я охотно отвечу на все ваши вопросы, уважаемые.
— И каковы же условия? — осведомился Валера.
— Условия? Да очень просты. Вы не появляетесь вблизи Светланы Вениаминовны Жуковой. Вот и все. В остальном вы абсолютно свободны. У нас, как вы, наверное, догадываетесь, очень большие возможности. Мы можем, например, переправить вас — и всех людей, кого вы назовете — в ту реальность, которая вам понравится. Любой из миров будет абсолютно реален — так же, как и этот.
— Иллюзия, — поморщился Валера. Саша же упорно молчал, стараясь встретиться глазами со взглядом карлика, а тот столь же упорно отводил взор.
— Нет, не иллюзия, — очень серьезно заметил карлик. — Мы можем создавать вселенные из вечного хаоса. Можем созидать и можем уничтожать. Творить звезды, созвездия и галактики — для нас детские забавы… Да, мы могли бы стереть вас в пыль за единое мгновение. Но тогда рухнет весь Проект.
— Разве сверхсила может ограждать себя условностями? — заметил Валера.
— Сверхсила, молодой человек, только тогда и становится сверхсилой, когда ограждает себя со всех сторон условностями…
— Погодите! — вдруг резко вмешался Саша. — Ответьте сперва на кое-какие вопросы — а уж потом мы будем решать, отказываться нам или нет. Идет?
— Идет, — неожиданно легко согласился карлик Алексей Иванович. — Спрашивайте, Саша.
— Вам нужны души?.. То есть — то, что мы называем душами?
— Совершенно верно. — Алексей Иванович слегка поклонился.
— И проникновение человека в ваши… ваши миры означало для него расставание с душой?
— Верно. — На сей раз карлик некоторое время поколебался.
— А то, что после этого он неизбежно погибал?
— В этом мире — да. Но не в мире своей мечты, — хладнокровно парировал карлик. — Мне, правда, этого не доказать…
— Вот именно, — брякнул Валера, вновь поднимая пистолет.
— Зачем вам нужна Света? И при чем тут Виталий? — не отставал Саша.
Карлик Алексей Иванович тяжело вздохнул.
— Светлана Вениаминовна имеет редкий, я бы даже сказал — редчайший дар… Она может акцептировать…
— Чего-чего? — переспросил Саша.
— Усваивать души. Усваивать и наделять ими других.
— Кого это? — насторожился Дрягин.
— Всех, кого угодно.
— То есть тех, для кого эти души добываются…
— Можно сказать и так. Ну что, вы удовлетворены?
— И вам надо вытянуть Светку сюда?!
— Ну зачем же такие крайности? Напротив, мы бы хотели, чтобы она была счастлива. А где же еще может быть счастлив человек, как не в своем собственном мире? Ее место здесь.
— А место Виталия — подле нее? — не удержался Саша.
— Отнюдь нет. Отнюдь нет, уважаемый Александр Юрьевич! Я, очевидно, неправильно выразился, простите меня великодушно. — Карлик извлек из кармана элегантный носовой платочек и промокнул им лоб, хотя в конторе было отнюдь не жарко. — Вся моя просьба была — не появляться возле Светланы Вениаминовны… ну, хотя бы месяц по местному счету. Потом — все, что угодно. Появляйтесь, влюбляйтесь, женитесь, заводите детей… Ведь я, собственно говоря, и появился-то здесь для того, чтобы предложить вам сделку. Не скрою, что с гибелью Юры вы серьезно расстроили наши планы. Второй раз этого не повторится. Поверьте, здесь, в мире Светланы Вениаминовны, у нас гораздо больше возможностей препятствовать вам совершенно ненасильственными средствами.
— Ну а что случится, когда Светлана окажется-таки здесь? — встрял Валера. — Что произойдет с ней там, в нашем Питере?
— Что случится? — Карлик опустил голову. — В том мире она умрет. Точнее… уснет, а проснется уже здесь. Это, поверьте, совершенно не больно и вообще не сопровождается никакими болезненными ощущениями. Тело ее не найдут. Она будет числиться пропавшей без вести. А на самом деле — она станет жить здесь. Две личности сольются в одну. Произойдет синтез. Мне кажется, это наилучший из всех возможных исходов.
— Грм… — выразительно кашлянул Валера. — Если б, дорогой, говорили мы не здесь, а в моем родном отделении… то не такая б речь у нас пошла.
— Это вероятностно, а следовательно, и пренебрежимо, — карлик позволил себе чуть-чуть улыбнуться. — Итак, ваше решение?
— Мы слышали про пряник, — ответил Саша. — Теперь хотелось бы услышать еще и про кнут.
— Кнут? — Карлик Алексей Иванович замешкался. — Да, собственно, нет никакого особого кнута… Убивать вас никто не собирается. В отличие от вас, мы стараемся найти оправдание бытия даже для тех, кого вы называете клопами и тараканами. Мы можем основательно испортить жизнь, замучить мелкими неприятностями — что в вашем Питере, что в здешнем… Я думал, вы поймете все сразу из моего появления.
— А зачем потребовалась вся эта петрушка со стрельбой? — спросил Дрягин.
Карлик снова улыбнулся — чуть-чуть приподнял уголки тонких губ.
— Это один из этапов нашего плана.
— Но смысл, смысл! Чтобы Жукова и здесь легла в постель с вашим Виталием?
— Где-то… в общем… правильно, — признался Алексей Иванович.
И это оказалось его ошибкой. Потому что Саша Самойлов немедленно налился темной кровью и прислушаться к «доводам рассудка» оказался не в состоянии.
— Я даю вам время подумать. До вечера, скажем, — карлик поднялся. — Я сожалею о своих последних словах, Александр Юрьевич… Поверьте, искренне сожалею. И еще больше я сожалею о том, что мы с вами не союзники. Это ранит меня сильнее всего. Даром пропадает, растрачивается, загнивает такая силища!.. — Карлик досадливо покачал головой. — Ну, я пошел. Вечерком загляну снова. Бывайте здоровы! Да, кстати, если вам еще денег надо — скажите. Я дам.
— Обойдемся… — проворчал Дрягин.
— Гордые, и это хорошо, — необидчиво констатировал Алексей Иванович. — Что ж, до вечера, молодые люди, до вечера…
— Светило они не получат, — твердо сказал Саша. — Пусть творят хоть семижды семь вселенных, Светку я им не отдам! Зубами грызть буду, а не отдам.
— Так это ведь и ежу понятно, — заметил Валера. — Вот если б только знать еще, что делать…
— Жлоба надо убрать, — вырвалось у Саши, и Валера тотчас поморщился.
— Фу, парень. Фу. Нехорошо. Элегантнее надо. Подставить — вот мое мнение.
— Слишком сложно. — Саша махнул рукой. — А откуда ты знаешь, что у нас есть время думать? Откуда ты знаешь, что этот тип не врал про месяц? Может, у них все уже завтра на мази будет!
— Погоди, погоди. Нам с тобой что, в сущности-то, надо? Чтобы Светлана сюда не попала, так? Один путь — убить ее. И все. Как Юрия. Но тогда… Как там Игоряша толковал? Вернуться не сможем?
— Никого мы убивать не станем. — Саша упрямо сжал зубы.
Хватит с него той Светочки… убитой в мире Юрия… Второй раз он на это не пойдет.
— Ох, не знаю. — Дрягин покачал головой. Резкое лицо стало мрачно. И Саша вдруг отчего-то очень хорошо представил дергающийся в руках Валеры пулемет, косящий охрану дальнюю, косящий охрану ближнюю, косящий и самих телохранителей, невзирая ни на какие бронежилеты; и поток свинца наконец настигает Светочку…
— Ох, не знаю, — повторил Валера. — Выбора у нас нет. Наверняка нам известен только один путь. И больше ничего. Если только ты не подскажешь чего-то иного.
— А для этого нужно повидаться со Жлобом, — вздохнул Саша.
Делать этого страсть как не хотелось.
— Тогда идем. — Валера решительно шагнул к дверям.
— Куда?
— Как это куда? К нему, конечно. Идем, идем, я уже все выяснил…
Когда Валера успел это сделать, Саша так и не понял. Однако же адрес Витальевой конторы лежал в кармане, а Дрягин с Самойловым отправились на Васильевский остров.
Навороченный офис помещался во внушительного вида конторе с еще более внушительным охранником за матовой стеклянной дверью.
— К Антонову. — Властности в голосе Дрягина хватило бы на десятерых маршалов Жуковых.
— Назначено? — Охранник выдвинул шкафообразное тело из-за конторки.
— Назначено, — не моргнув глазом, кивнул Валера.
Охранник нагнулся к мятому желтому журналу, исчерканному неразборчивыми закорючками, а вот этого ему делать никак не следовало. Бандитский Петербург школил, мял и рвал Дрягина, не раз проверяя на прочность, и никакие школы частной охраны не могли заменить этого опыта.
Рукоятка «беретты» врезалась в затылок охранника, и могучее тело тотчас беззвучно обмякло.
— Так, так, и только так, — спокойно сказал Валера, пряча оружие в кобуру. — Холуев надо учить. Понял? Пошли, Санек…
Накинув на руку носовой платок, Дрягин аккуратно задвинул засов на входной двери и вывесил очень кстати подвернувшуюся табличку «Неприёмный день». Охранника оттащили за конторку.
Саша, признаться, слегка обалдел от такой лихости.
— Так ведь здесь все не взаправду, — охотно пояснил Дрягин, в стиле гестаповских офицеров из «Семнадцати мгновений весны» быстрыми мелкими шажками поднимаясь по лестнице. — Неужто мне здешнего ГУВД бояться?
На втором этаже народу бегало довольно много, но внимания на Дрягина и Сашу никто не обратил. Сновали какие-то расфуфыренные мочалки, бледного вида молодые люди в рубашках столь совершенной белизны, что впору было надевать темные очки из опасения подхватить снежную слепоту. Мерцали экраны компьютеров, кто-то что-то чавкал в откинутый пласт радиотелефонной трубки, кто-то шлепал печатями… Словом, контора писала. И непонятно, на каком слоге делать ударение.
Кабинет Виталия Николаевича Антонова был отделен от обиталища простых смертных не одной приемной и даже не двумя, а тремя — словно вход в Центр («Обитаемый Остров», Стругацкие). В первой — вполне симпатичная девушка с ногами примерно метр пять деловито шлепала на ксероксе. На ее заполошный крик «куда?!» Дрягин даже не повернул головы.
— Назначено, — изрек он, словно булгаковский Максудов, направляющийся на свидание с Иваном Васильевичем.
— Как «назначено»?! — Но Дрягин уже открывал обитую белой кожей дверь.
Во второй приемной сидели двое жлобов, словно только что сошедшие со страниц журнала по бодибилдингу. Эти, не таясь, держали на коленях короткоствольные автоматы.
Мгновения сжимались, спрессовывались в упругий таран. Саша шел следом за Дрягиным; его участия словно бы не требовалось. Удары внешнего мира принимал на себя Валера, а его, Сашу, просто тянул за собой, тянул с одной-единственной целью — чтобы тот понял. Потому что Валера мог стрелять, взрывать, вязать и арестовывать — но лишь после того, как Саша сказал бы ему, в кого стрелять и кого именно вязать.
Слов Дрягина, обращенных к амбалам с автоматами, Саша не слышал. У него было в тот момент куда более важное дело.
Он чувствовал Виталия. И, надо сказать, это было донельзя неприятно. Повторялось видение чего-то омерзительного, бледно-многоногого, совершенно чуждого всему человеческому миру. Нечто такое, что, складывая два и два, неизменно получает пять, а значит, к нему нельзя и подходить с обычными человеческими критериями. Стены расплывались и таяли, оставляя Сашу наедине не то с исполинским сухопутным кальмаром, не то с чудовищных размеров пауком… Понятно было, что это — не более чем видения, что это его, Саши, сознание тщилось преобразить совершенно невыразимое и неописуемое в хоть сколько-нибудь понятные образы, руководствуясь не зрением или слухом, но лишь отношением Саши к тому, что находилось перед ним.
Нет, он был человеком, здешний Виталий Николаевич Антонов. Но… очень необычным человеком. За его спиной пугающей аурой веером расходился бледный ореол тускло-серых лучей — словно там медленно шевелило щупальцами диковинное морское страшилище. И оно, это страшилище, смотрело на мир глазами Виталия и слушало его ушами.
Да, Саша не смог угадать в карлике Алексее Ивановиче посланца Неведомых… или же самого Неведомого. Но не зря ведь он заподозрил что-то неладное на той самой вечеринке! Виталий был совершенно особенным. Как и Света… как и он, Саша, если только верить доктору Поплавскому…
Один из амбалов замахнулся на Дрягина автоматом. И мытый во всех щелоках питерский лейтенант тотчас показал своему накачанному сопернику, что в бою важнее всего голова, а не пузырящиеся мускулы. Локоть Дрягина врезался амбалу в пах. Не давая ему опомниться, Валера толкнул переколотую гормонами обмякшую груду мускулов на второго охранника. Туши их грянулись об пол с достойным Гаргантюа грохотом.
— Мальчишки, — презрительно бросил Валера. — Держи, Санек.
Обалдевшему от этой крутости Саше лег в руки теплый, приятно тяжелый автомат.
— Нам надо поговорить с вашим шефом, ребята. — Дрягин небрежно отворил дверь. — Вы полежите тут пока, отдохните…
С точки зрения стратегии и тактики идти дальше, бросив за спиной даже не связанных охранников, было чистейшим бредом — но Валера, похоже, рассчитывал именно на такой эффект.
Третья приемная содержала в себе секретаршу совершенно немыслимой красоты и ухоженности. Ноги ее заставили бы сгрызть ногти от зависти саму Надю Ауэрман. Длиннющий перламутровый маникюр напрочь исключал всякий контакт с клавиатурой оргтехники. Спросите — для чего же здесь сидела такая фифа? Да-да, именно для того самого. Подавать кофе боссу. Дальнейшее додумайте сами. В меру своей испорченности.
Дверь в кабинет Виталия была открыта. Сам хозяин стоял на пороге. В тоске и тревоге, что называется. Он знал, кто пожаловал к нему в гости.
За спиной Саши и Валеры вскинулись было обезоруженные амбалы — Дрягин легко повел стволом в их сторону, и жлобов как ветром сдуло. Обладательница чудо-ног — посрамления Нади Ауэрман — позорно завизжала и на карачках поползла под стол, безжалостно раздирая тонкую лайкру.
Виталий стоял, скрестив руки на груди, и глядел в глаза Саше. Только ему. Ему одному.
— Что ты тут делаешь… Двоечник?
— Кт-то? — Это было настолько неожиданно — и в то же время подсознательно ожидаемо, что Саша растерялся на миг. Впрочем, от него ничего говорить и не требовалось. Дрягин слегка надавил на спусковой крючок, и Саша заметил, как по виску Виталия скатилась внезапная капелька пота.
Укатали сивку крутые горки…
Да, ты не тот Виталий-победитель, которым был в нашем родном Питере. Ты, здешний, куда пожиже… похлипче… и это понятно: ведь мир, в котором мы сейчас, — творение Светочки, а она — неосознанно, верно, — сопротивлялась любой власти над собой. Вот и подрезала она тебе крылышки-то, голубь мой сизокрылый…
— Извини, обознался, — вдруг с явным облегчением вздохнул Виталий. Это казалось странным. Человек, стоящий под дулом автомата, вдруг необъяснимо успокаивается, объяснив себе, что явившийся к нему вооруженный тип — не есть некий «Двоечник». Это что, местный мафиози, которому вовремя не заплатили положенное? — Так какое у тебя ко мне дело?
Валеру он игнорировал напрочь.
Девица под столом, сообразив, что ее вот так сразу, немедленно не станут ни расстреливать, ни даже насиловать (о чем она, возможно, в глубине души и пожалела), перестала верещать и даже сделала попытку (неудавшуюся, правда) одернуть высоко задравшуюся юбку.
Понимает, думал Саша в эти очень длинные мгновения, глядя прямо в глаза Виталию. Понимает, что главный здесь — не решительный Валера Дрягин, крутой питерский сыскарь, не боящийся ни Бога, ни черта, а он, Саша Самойлов, не размазня, но и не самый ловкий, не слабак, но и далеко не самый сильный. Он, он, именно он, и от того, чем закончится этот их поединок, будет зависеть — жить Светочке или умереть.
Тяжелый взгляд Виталия давил, словно тысячепудовый таран. А за спиной модно одетого денди-бизнесмена Саше чудился маячивший там карлик Алексей Иванович, подлинный дирижер разыгрывавшейся здесь драмы. На сей раз Алексей Иванович уже не смеялся и не произносил высокопарных слов о неприкосновенности жизни или о ее же высшей ценности. Сашин взор проникал сейчас сквозь стены, лучше всяких электронных приборов считывая несущуюся по кабелям информацию. Нет, карлик Алексей Иванович не уподоблялся Саваофу Карающему, не низводил с небес пламя на землю, не устраивал из здешнего Питера второй Содом (или вторую Гоморру, уж как кому нравится), выказывая свои сверхчеловеческие возможности тем, что собирал сейчас к Валериному офису все местные ОМОНы, СОБРы, группы захвата и вообще все, что имелось в здешней реальности для борьбы с террористами. Очевидно, сила Светочки оказалась такова, что даже Неведомые, дав жизнь этому миру, утратили полную власть над ним. Не могли погасить солнце, не могли пролить на город ни с того ни с сего напалмовый дождь, подвесив предварительно в небе сотню-другую вражеских бомбардировщиков, не могли наслать стадо огнедышащих драконов… Все, что они могли, вполне укладывалось в рамки привычного, давно известного.
Ничего сверхъестественного.
Виталий медленно шагнул вперед. Его движение вывело Сашу из ступора.
— Я тебя уничтожу, — неслышимо для остальных шевельнулись губы Виталия.
— Это мы еще посмотрим, — так же беззвучно ответил Саша.
— Она будет здесь. И моей. Как… как и там, откуда ты явился.
Ого! ЭТОТ Виталий — жалкая копия настоящего, созданный одним лишь подсознанием Светочки, — оказался далеко не так прост. Он знал непозволительно много. Но — переоценил себя. Тратя драгоценные миги, Саша, словно шпагу, вонзил взгляд в глаза противнику.
— Отвечай!.. Что ты хочешь с ней сделать?..
На лице Виталия мгновенно проступил пот. Странно — они с Сашей словно бы выпали из общего потока времени, для них оно странно убыстрилось. В приемной никто не успел даже пошевелиться, даже вздохнуть, а Саше казалось, что они стоят глаза в глаза с Виталием уже целую вечность.
По щекам Антонова разливался лихорадочный румянец. Он сопротивлялся изо всех сил — но Саша, ломая его защиту, вонзал обжигающую нестерпимым холодом ледяную иглу своего взгляда все глубже и глубже в чужое сознание, вонзал — и внутренне содрогался от открывавшихся ему картин…
— Она должна быть здесь. И — со мной. И — творить. Наделять. Душами, — прохрипел через силу Виталий.
— Наделять — тех самых? — давил Саша.
— Тех, тех, — вдруг недовольно сказал голос карлика Алексея Ивановича. Брезгливо отряхивая шляпу рукавом, посланник — или соглядатай? или марионетка? или робот? — кто знает? — появился из-за спины Виталия.
— Вы, оказывается, очень шустры, дорогой Александр Юрьевич, — вскользь заметил карлик, вплотную подходя к Саше. — Как жаль, как жаль — у меня просто нет слов! — как жаль, что вы не с нами! А ведь какие перспективы открывались, какие сверкающие, ни одному человеку не доступные перспективы! — Карлик покачал головой с неподдельным сожалением. — А вы все это отвергли. Вы не вняли моим предостережениям.
— И что же теперь? — проговорил Саша. Рука его помимо воли поднимала автомат.
— Что же теперь?.. Вы встали поперек дороги такой силе, что лучшие из лучших ваших фантастов не смогут описать ее мощь даже приблизительно. Считайте, что вы бросили вызов Богу. А этот господин очень не любит, когда ему становятся поперек дороги. — Алексей Иванович покачал головой.
— Так что же вы тогда ничего не делаете? Что стоите сложа руки? Зачем вам вся эта комедия? — Саша сам ринулся в наступление.
— Душа — это настолько тонкая и трудно поддающаяся анализу материя, что грубая сила здесь ничего не решает, — очень серьезно сказал Алексей Иванович. — Я не перестаю пытаться переубедить вас, Александр Юрьевич… И, право, мне очень жаль, что вы окончательно перешли в оппозицию. Посудите сами, сравните — что мы предлагаем вам и что вы имеете. Мы согласны даже даровать вам бессмертие. Извечная мечта вас, людей! Разве не так?..
— И взамен вы потащите с Земли души? Сколько вам потребно? — перебил Саша.
За спиной карлика Алексея Ивановича тяжело и хрипло дышал Виталий.
— Потащим, — медленно кивнул карлик. — Но это будет честная сделка. Каждый получит то, о чем мечтал. Разве это плохо? А душа… это ведь, извините, Александр Юрьевич, не тот сакральный призрак в белых одеждах, что после смерти воспаряет на воздуси, к Божьему престолу… Все гораздо сложнее. Ментальный код личности… впрочем, сейчас не время и не место для таких дискуссий. Вы не сможете понять, а я не смогу объяснить… — Он досадливо махнул сморщенной лапкой.
— А Светлана…
— Станет равна вашей Богоматери, — без тени улыбки заметил Алексей Иванович. — Да, у нее уникальный, РЕДЧАЙШИЙ талант. Талант наделять… э-э-э… душами.
— А какой же тогда талант… вот у него? — внезапно спросил Саша, кивком головы указывая на Виталия.
Карлик чуть заметно усмехнулся — едва-едва, самыми уголками губ.
— Понимаю, понимаю вас, Александр Юрьевич! Чтобы расположить вас к себе, мне придется отвечать на ваши вопросы — а вы потом в последний момент возьмете да откажетесь… Впрочем, это уже не имеет никакого значения. Вы выйдете отсюда нашим союзником или не выйдете вообще. Так вот, Виталий Николаевич — тоже уникальный человек. Он един во всех мирах. Он тут и там. Можно сказать, у него множество двойников… и он способен воспринимать информацию, идущую от них. Здесь у него одна задача — вытащить сюда Свету… И здесь — только здесь! — он наш сознательный союзник. Прототип, так сказать, еще не обо всем догадывается… Он поддерживает связь с вашим миром… где роль якоря сперва играл Юрий, но вам удалось оборвать эту ниточку… Впрочем, прошу извинить меня, но наша увлекательная беседа несколько затянулась. Пришло время решать, Александр Юрьевич. — Кряхтя, карлик соскользнул с кресла.
— А зачем вам души? — вдруг спросил Саша. — Зачем Богу грешные человеческие души? Или там дьяволу?
Алексей Иванович улыбнулся.
— Представьте себе, Александр Юрьевич, то, что неверно именуется вами «душой», и в самом деле бессмертно. Так вот. У вас — у людей, я имею в виду — она есть. А у нас… неважно, как мы зовемся в действительности и как выглядим, ее нет. Вот и все. Мы хотим просто купить у вас эти души. Ну, теперь вы знаете все. Можете решать. А чтобы вам было уж совсем понятно… почему мы еще не превратили вас в первичную протоплазму… души, как я уже сказал, материя очень тонкая. Их нельзя взять силой. А уничтожение вас, с вашим громадным даром… может обернуться столь же громадными трудностями. Да, да, не удивляйтесь, это и впрямь парадокс — наши самые сильные противники являются одновременно и теми столпами, на которых зиждется все наше предприятие. Позвольте мне не вдаваться в технические подробности, хорошо? Примите это просто как данность. Тем более что мы вас и в самом деле не убиваем — следовательно, я не лгу.
Потом оказалось, что вся эта молчаливая дуэль не заняла и секунды. Саша внезапно и резко развернулся, рванув за рукав Валеру. Нужно было уходить. Алексей Иванович наверняка постарался, чтобы им сели на хвост местные спецслужбы.
Грохочущий поток времени обрушился на них.
Именно в этот момент Дрягин выстрелил. Кто-то из амбалов Виталия оказался то ли излишне храбр, то ли излишне самоуверен. Во всяком случае, он оказался настолько глуп, что прыгнул на Валеру сзади.
Автомат коротко огрызнулся. Что-то завопил карлик Алексей Иванович — похоже, удерживая Виталия. Но было уже поздно. Ствол дрягинского «АКМС» описал полукруг, и упругая свинцовая струя прошила сперва Антонова, а затем и карлика.
И тут оказалось, что слова о неуязвимости были всего-навсего блефом. Во всяком случае, та телесная оболочка, в которой посланец Неведомых явился к Саше и Дрягину, противостояла пулям так же плохо, как и обычный человек.
— Так хорошо притворяться может только труп, — заметил Валера, склонившись над карликом. — Уходим, — спокойно закончил Дрягин, бросая автомат.
Юрия мучили кошмары. Вернувшись от доктора Игоря, он против обыкновения не стал приставать к Илоне, а, сославшись на усталость, прилег.
Ему снилось нечто жуткое. Он бежал, по пятам преследуемый каким-то двухголовым монстром, одна из голов которого отчего-то имела лицо шефа, а вторая — того самого маловразумительного «ассистента». Юрий спасался, бежал, продираясь сквозь какие-то джунгли, проваливался в ловушки, застревал в волчьих ямах, а топот монстра раздавался все ближе и ближе…
Несколько раз на цыпочках заходила Илона, но, не дерзнув потревожить, так же тихо уходила.
Юрий проспал весь вечер и всю ночь — не раздеваясь, на диване в гостиной. Наутро он проснулся с сильнейшей головной болью и полным неведением насчет того, за каким хреном его вчера понесло в эту самую «Фуксию». Дурит шеф, ох дурит… Во всем остальном — железная хватка, а вот с этой конторой — как околдовали его. Ох. Юрий вспомнил. Он прощается с доктором Игорем, выходит… идет в коридор… и слышит прощальную фразу Поплавского: «Да, да, пожалуйста, Юрий Петрович, тридцать две тысячи пятьсот рублей в кассу за кабинет психологической разгрузки…» На кой черт ему, Юрию, эта самая «разгрузка»? Пивка выпить — вот и весь сказ.
Света повернула ключ в замочной скважине. Гардена, бедняжку, так и не выпустили — воет, надрывается, запертый. Чем-то наш славный повелитель нас, бунтарей, встретит? Либо ледяным презрением обольет, либо… сделает вид, что ничего не случилось. Потому как сильно гневались батюшка-барин.
А оказывается, они и не гневались вовсе! Цветами встречают. Розами. Длиннющими-и!.. Метра полтора каждая. И, похоже, недавно срезаны. Вот только… что у него с лицом?
Под глазами у Виталия залегли широкие синюшные круги. Словно пил неделю. Светочка не удержалась — осторожно втянула ноздрями воздух. Нет, спиртным совершенно не пахнет.
— Как сходила, Сиропчик?
— Спасибо, так, прошвырнулась немного…
— Мне уехать надо. Останешься за командира. На звонки не отвечать, дверь никому не открывать, ухажерам записочки из окон не швырять. — Пытается шутить, а глаза совершенно бешеные. Из-за меня?.. Да нет как будто. На работе что-то?
— Помнишь тех «дойчей», что ты по Русскому гоняла? Ну так вот откликнулись. Хорошее дело. Надо спешить.
Вот это да! Наш повелитель, наш фараон, наш сфинкс снизошел до рассказа о своих делах! Невероятно.
Виталий уже надевал плащ.
— Целуй сюда. — Как обычно, подставил щеку и скрылся за дверью.
Светочка осталась одна. Что-то с нашим пресветлым солнышком нынче не так… Впрочем, хватит о нем. Правильно я подумала — человек-волк. Волк-одиночка. Самый опасный из всей волчьей породы. Никогда и ни с кем не станет откровенничать. Если что-то кому-то говорит — значит, это отвечает его планам, не более. Отвечает на данную минуту. А в следующую отвечать перестанет — и все. Ай, ладно, что я все о нем да о нем?..
В мягком кресле глаза закрылись сами собой. Да. Белый песок… море, какого никогда не может быть в реальности… вкус соли на губах… Громадный, бесконечный пляж — и ни одного человека. Вообще ни одного живого существа. Это было хорошо… какое-то время. Потом надоело. И она вернулась. Доктор Игорь был вежлив, любезен и предупредителен. «Приходите к нам еще». Светочка потянулась, точно молодая пантера. Придем, придем… придем непременно, если только наше солнышко незакатное денежное довольствие не урежет.
Однако при всем при этом в голове бродила и еще какая-то мысль. Странная и непонятная, она ломала весь кайф.
Людмила Афанасьевна, соседка Эммы Петровны. Людмила Афанасьевна, которой внезапно, как снег на голову, свалилось лекарство от тромбофлебита. Гуманитарная помощь! Светочка фыркнула. Знаем мы эту помощь.
Телефон притягивал и в то же время пугал. Кто-то обещал честно и немедленно сойти с ума, если Иван станет обладателем пяти сотен баксов, не забыла, подруга?.. И все-таки неизвестность еще хуже. Светочка колебалась недолго, подтянула поближе аппарат и нащелкала номер, очень кстати всплывший из потайных глубин памяти. Конечно, следовало бы действовать тоньше, выяснить все, что тебя интересует, через ту же Калерию Карловну… но сил ждать у Светочки уже не было.
Трубку взяла сама Людмила Афанасьевна. И ничуть не удивилась, услыхав Светочкин голос.
Да, жизнь их резко изменилась к лучшему. Да, внезапно появились и деньги и лекарства. И за это ей, Светочке, громадное спасибо, и пусть она, Светочка, не беспокоится — Людмила Афанасьевна никогда и ничего Ивану не скажет, а то он такой гордый, от всего тотчас откажется…
Светочка не помнила, как ей удалось свернуть разговор и добраться до прихожей. Пальцы срывались, пуговицы выскальзывали из рук. Туда, туда, скорее туда! Она умрет, если НЕМЕДЛЕННО во всем не разберется. Да-да, умрет самым натуральным образом. Ну, хорошо, она способна поверить в сильный и очень качественный гипноз. Но чтобы ее поступки в вымышленном, иллюзорном мире немедленно воплощались бы в мире реальном? Это было выше ее понимания.
Через пять минут она была уже возле «Фуксии».
Виталий отъехал от дома совсем немного. Велел Степану остановиться так, чтобы просматривалась парадная. Мысли у Антонова были четки и ясны. Он ПОМНИЛ ВСЕ.
Да, сделка совершена. Миллионы тел — за миллионы душ. Осталось довершить последнее. Юрку-таки вышибли из его «Звездных войн»… теперь Хозяевам не скоро удастся вновь установить прицел. Но все это неважно, пока есть он, Виталий, избранный. Вечный Властитель, который свернет в бараний рог весь этот гнусный миришко, — в одном ряду с миллиардами других, дарованных ему.
Сейчас Света выйдет из дома. Она не усидит. Она поедет в «Фуксию». Ей некуда больше деваться. И тогда он довершит дело. ПРОВОДНИК И ЖЕНЩИНА, звенело у него в голове. Второй раз он не совершит той же ошибки, что сделал его двойник в Светланой придуманном мире. Трус, слабак! Это она сделала его таким. Даже Хозяева не смогли его спасти. Впрочем, это все равно что сломать ноготь. Отрастет новый. Он, Виталий, все исправит. И в том мире он тоже наведет свои порядки. Непременно. Никто не уйдет от возмездия.
— Трогай, — негромко приказал он шоферу, едва только Светочка появилась из подъезда. — Давай в «Селедочку», приятель.
Все путешествие, как и в прошлый раз, заняло у Саши и Валеры по земному времени считаные минуты, а процесс обратного перехода — мгновение, не больше. После первых бессвязных восклицаний, когда все наконец успокоились, Саша поднял руку, призывая к вниманию.
— Ну, кажется, и вторую дырку мы заткнули.
— Это как? — тотчас выпалил еще не успевший уйти Шестаков.
— Да вот так. — И Саша принялся рассказывать. В наиболее патетических местах вступал Валера. Особо подробно Саня остановился на беседе с карликом Алексеем Ивановичем.
После этого надолго наступило молчание.
— Ничего удивительного, — наконец выдавил из себя Игорь. — По теории вероятностей, рано или поздно нечто подобное должно было свершиться. Космос бесконечен… число вселенных бесконечно… Что, если и в самом деле есть такая раса, познавшая мир до самого последнего кварка и самой последней капли глюонного клея… (никто, кроме Дрягина, этих мудреных слов не понял). И наконец наткнувшаяся на нас… погрязших Бог весть в чем, но имеющих…
— Ментально-психосоматическую субстанцию, — уточнил Дрягин.
— Наверное, — слабым голосом откликнулся Поплавский. — Вероятность столкновения с такой суперцивилизацией — ноль целых хрен десятых, но ведь всякое возможное событие теоретически имеет право осуществиться в любой момент…
— Ну, так что, мы им закрыли дорогу? — Более практичный Миша Шестаков мыслил иными категориями.
— Якоря — директора Юры — больше не существует, — ответил Саня. — Свету им к себе не утянуть. Остается только один — Виталий Антонов.
— И остается еще достопочтенный Игорь Валерьевич Поплавский, — вдруг заметил Дрягин. — Доктор Поплавский со своим аппаратиком, который-то этой нечисти дорожку к нам и открыл…
— Господи, а аппарат-то здесь при чем? — удивился Игорь.
— Уж не собираешься ли ты, Поплавский, его и дальше в том же духе использовать? — нехорошо прищурился Валера. — Признайся, небось собираешься, а? Ну так не бывать этому!
Валера внезапно подскочил к аппарату. Рванул провода. Жалобно затрещали клеммы. Но, видно, эффект ему показался маловат — через секунду он вооружился стулом.
Присутствующие ошеломленно наблюдали этот акт вандализма. Никто не двинулся с места, и только лица выражали самые противоречивые чувства. И ужас, и страх, и жалость, и облегчение…
— Гражданин Поплавский, — внезапно обессилев, сказал Дрягин, — садитесь и пишите заявление о разбойном нападении на ваш оздоровительный центр. Пострадал только ваш кабинет. Ничего не пропало, но оборудованию, — он с отвращением обернулся на то, что осталось от аппарата, — причинен значительный материальный ущерб — оцените сами. — Он вытер пот со лба и задумчиво поглядел на компьютер. На экране по-прежнему высвечивалась чья-то нейрограмма. Похоже, у лейтенанта чесались руки увеличить этот самый ущерб.
В самый разгар этой вакханалии на пороге внезапно появилась Светочка. Глаза ее метали молнии. Казалось, она готова была убивать голыми руками. Даже неустрашимый Шестаков невольно попятился.
— Игорь Валерьевич, вы должны мне кое-что объяснить.
— Не стоит. — Спокойный голос заставил всех вздрогнуть. — Я сам тебе все объясню. И очень скоро.
В дверях стоял человек.
— Все в сборе, — то ли спросил, то ли констатировал он. — Готовы к борьбе.
Игоря прошиб холодный пот. Он узнал ТО САМОЕ, ЧУЖОЕ ЛИЦО, которое так поразило его во время последнего сеанса Виталия. Каждой клеточкой, каждым нервом он почувствовал: ВРАГ. Секундой раньше это понял Саша.
— Игорь Валерьевич, вы хотели снять мою новую нейрограмму? Это очень просто. — Человек подошел к столу, взял ручку и на первой попавшейся бумажке крупно написал сверху: «Антонов Виталий Николаевич». После чего провел посередине идеально ровную черту и подал листок доктору.
— Пожалуйста.
Затем повернулся к Светлане.
— Нам пора.
— Ты блефуешь, Антонов, — раздельно произнес Саша, глядя ему в глаза. — До нее тебе уже не добраться.
Словно волна горячего воздуха поднялась между двумя мужчинами. Игорь единственный видел, как сквозь эту волну пробегают быстрые тени — от головы к голове. Вот уже сплошное серое облако накрыло Сашу и Виталия… Через мгновение оба рухнули на пол.
Цукоша возился около костра, помешивая ложкой кашу и немузыкально напевая себе под нос. Дима уже закурил свою утреннюю и теперь беззлобно переругивался с Леней. Настроение было отличное у всех, кроме Двоечника.
— Еще с ночи, понимаешь, башка разболелась, — буркнул он.
С ночи… С ночи… Вомбат уже второй раз сосредоточенно перешнуровывал ботинки, не решаясь глянуть в сторону Сани. Почему-то не покидало ощущение, что именно ночью произошло что-то мерзкое и стыдное, в чем именно он, Вомбат, принимал непосредственное участие.
Двоечник уныло бродил вокруг, почесываясь. Вдруг он стал как вкопанный и заорал:
— Какой кретин вчера выбирал место для ночевки?!
— Я, — спокойно ответил Цукоша, не оборачиваясь, — а что?
Вомбат с интересом вытянул шею: что это так взбесило тихоню Двоечника? А-а-а, ясно. Вот теперь уже и Командир был готов если не заорать, то хотя бы сурово прикрикнуть на Азмуна. Окрыленный великой победой над Длинным Мохаммедом, тот не удосужился посмотреть, куда ложится спать Команда. И вот результат: Вомбат с Двоечником всю ночь, оказывается, проспали башками в зарослях «дурак»-травы.
— Ч-черт, — прошипел Саня, топча короткие бледно-зеленые стебли, — не мог посмотреть как следует?
— Так темно уже было, — оправдывался Цукоша, виновато улыбаясь.
— Чего ухмыляешься? — Двоечника было не остановить. — Сейчас суну тебе пучок травы в кашу вместо приправы — повеселишься у меня!
Да ерунда, в общем, ничего страшного. Вомбат сам видел, как в Таборе некоторые любители курили «дурак»-траву. Правда, особой популярностью она у потребителей дури никогда не пользовалась — слишком непредсказуемым было ее действие. Кого-то тошнило, кто-то просто засыпал на сутки. Очень редкие счастливчики ловили на ней свой странный кайф. Кстати, Цукоша, еще до прихода в Команду, говорят, был жутким закидоном и знал в округе все цветочки-лютики, способные увести желающих как угодно далеко. Умный Квадрат и здесь не сплоховал: в первый же раз начисто отбил у Азмуна порочные наклонности.
— Ф-фу-у, — облегченно выдохнул Вомбат. Вот все и объяснилось. — Есть скоро будем? А то уж брюхо подвело…
— Ну так садитесь, все уже готово! Что вам, завтрак в постель подавать? — Цукоша строил из себя незаслуженно обиженного.
Вомбат быстро проглотил три ложки вкуснющей каши и опять ушел в свои мысли. То есть даже не ушел, а пытался разобраться в их бестолковой кутерьме. Ну что? Все идет прекрасно. Вчерашний день оставил приятную усталость в руках и сознание того, что еще одной подлой гнидой на земле стало меньше. Где-то далеко скреблось сожаление о погибших Зеленом и Штрипке, и Вомбат удивился, насколько далеко. Самым неуютным оставался вопрос: куда пойдем? Эх, видно, и тебе по голове треснуло дурак-травой. Чего тут думать? Вариантов — до фига. Можно тупо двинуть на север — давно уже в Таборе не были, там и работенка всегда подыщется. Шибко интересного не обещаю, так зато и риску меньше… Можно — через холмы и Просеку, в Летающую деревню — поразвлекаться. Если кому очень охота жареного — почему бы на Железку не сходить? Запал, запал в душу тот симпатичный вагон с боекомплектами, который мы со Штрипком грохнули. А Стармех, например, давненько в сторону Города посматривает. Жаль, Зеленого не уберегли, связи теперь совсем нет. А самим туда соваться… Не-е, Дим, отказать. Чужая территория. Заманчивая, но слишком чужая. Если с нами в Городе что-нибудь случится, где я тебе там Квадрат возьму? Стой-стой, еще секунда… Еще секунда, и Вомбат ухватил бы нужную мысль, но в этот момент Стармех сильно толкнул его под локоть и, давясь смехом и кашей, прохрипел:
— Глянь, глянь, Двоечник-то умора!
Вначале Командир даже не сообразил, что так развеселило мужиков. Мрачный Саня сидел на земле и остервенело тер лицо. Не веря своим глазам, Вомбат разглядел на его розовых щеках отличную новехонькую жесткую щетину.
— Ну, ты кабан! — Стармех таки подавился кашей и, кашляя, упал на траву.
Чудо? Еще бы! Командир с доброй укоризной смотрел на Двоечника. Про Луну заливал, а сам вот что у Квадрата выпросил? Теперь уже казалось, что и в плечах наш хрупкий пацан стал пошире… Но краснеть… нет, краснеть не разучился. А засмущался-то, засмущался — чуть слезы на глазах не выступили…
— Все нормально, Сань, это мы не со зла. Не обращай внимания, ешь.
— Колется, — пожаловался Двоечник, вызвав новый взрыв восторга.
Примерно через час Вомбат серьезно оглядел ребят:
— Все, народ, хватит брюхо тянуть. Пора головой поработать. Куда двинем? Прошу выступать по очереди и соблюдать регламент. — Мудреное слово легко выскочило из него, хотя — провалиться на этом самом месте — Командир не смог бы сказать, из каких затопленных подвалов памяти оно взялось.
— Ну-у, — потирая руки, начал Стармех (кстати, никаких заместителей, слава Богу, Вомбат не держал, но — традиция: второе слово всегда было за Димой), — я думаю, неплохо было бы сгонять в Летающую деревню. Отдохнем, расслабимся. Повод есть, — я правильно говорю, мужики? — не каждый день Длинного Мохаммеда мочим… Ну а потом, — хитрый взгляд в сторону Командира, — можно и в Город наведаться…
— Эй, эй, прыткий какой! «Сгонять» в Летающую! Ты видел, где сейчас Новое Русло?..
— На хрена нам этот Город!..
— Я в Летающую деревню не пойду! В прошлый раз «чернильницей» так траванулся…
— Так ты ее не пей!
— А что мне ею — горло полоскать?..
— Мужики, давайте лучше в Табор. Хоть под крышей выспимся…
Все. Диспут разрешите считать открытым. Вомбат слушал, не вмешиваясь, как четверо здоровых мужиков (ладно, четверо, — польстим немного Сане) орут друг на друга, как малые дети в песочнице. Ну, всем похоже, кроме, пожалуй, используемых выражений.
И опять кто-то глубоко внутри тихо удивился: кто же детей в «песочницу» пустит? И сам же себе ответил: да не в нашу, а в обыкновенную, досочками огороженную, с формочками и совочками… Тьфу, дьявол, где ж ты ее такую видел?
— А ты почему молчишь? — Леня подозрительно смотрел на Командира.
— Слушаю.
— Ну? Небось сам уже все давно обдумал и решил?
— Да нет, просто… — Тут Вомбат понял, что действительно все уже для себя решил. Он даже удивился, почему такая простая мысль не приходила никому в голову раньше.
— Сань, — от предчувствия правильности догадки голос Командира чуть дрогнул, — достань-ка карту…
Мужики немедленно перестали спорить и сгрудились вокруг разложенной на земле карты. Трепаная-перетрепаная, она собрала на себе почти все их похождения за последние… м-м-м… полтора года. Самая первая, чистенькая и наивная, сгорела во время высадки на Остров Цзи-Цоя (Цукоша тогда еще не пришел в Команду. У нас был другой врач, он же и пилот вертолета. Да-а, вертолет…).
— Давай, дружок, у тебя память молодая. Отмечай, где мы находили Квадрат. А еще лучше — если вспомнишь, когда это было.
В работу включились все. Саня, как всегда, побелел от напряжения. Леня морщил лоб, но ничего путного припомнить не мог. Стармех азартно повалился на пузо и тут же начал тыкать грязным пальцем в карту, стараясь перекричать всех. Общими усилиями через три часа, обильно перегруженных воспоминаниями, руганью, обидами и примирениями, перед глазами Вомбата предстала оч-чень поучительная картинка.
— Ну и что? — отдуваясь, спросил Азмун. — Какого хрена мы тут напачкали?
Дима стоял, прищурившись, и, похоже, уже догадался, что к чему.
— Кажется… кажется, я понял.
— Что? — Ох, ну и бесит меня иногда Цукоша своей тупостью!
— Нет… — Теперь уже Стармех сомневался. — Вомбат, по-твоему, в этом есть какая-то система? Он что, идет за нами?
— Кто? Квадрат? Ты в своем уме?
— Тогда как ты объяснишь… Черт, почему мне это раньше не приходило в голову? Посмотри. Как только нам… как только у нас что-то случалось, он всегда оказывается рядом!
Двоечник не отрываясь смотрел на карту, кивая головой. Он, похоже, не слышал ничего вокруг. Медленно, словно во сне, он вдруг протянул руку и ткнул пальцем куда-то в середину.
— Отсюда… — Жуткий мертвый голос, казалось, раздавался у него из живота. — Отсюда они выходят…
В голове у Вомбата словно включили яркую лампу. Есть. Вот оно.
— Мужики, — вкрадчиво, как ему показалось, начал он, — а не сходить ли нам в это гнездо?
— Черт возьми, о чем вы? — Кажется, Азмун разозлился.
(Он что — вслух прошелся о его тупости?)
— Ну не гнездо! Я не знаю, как это назвать! Откуда берутся Квадраты?! Ты слышал? Двоечник сказал, что они выходят из одного места! Разве тебе не интересно узнать — откуда? И почему Квадрат всегда двигается в нужном направлении — а именно к нам?
Вомбат совершенно не ожидал такого отпора. Мужики, как один, стали против него. Аргументы были самые разные — начиная с простейшего Цукошиного: «А что я там забыл?», кончая стармеховским кондово-крестьянским: «На хрена резать курицу, которая несет золотые яйца?» Только Саня. Саня… молчал? Что-то странное творилось с Двоечником. Его будто трясло и корежило. С мучительной гримасой он смотрел по сторонам, не в силах выговорить ни слова. Вомбат отчетливо понимал, что все происходящее — не пустая буза, которую можно прекратить одним суровым окриком. Они все посходили с ума! Моя Команда взбунтовалась! Моя Команда?
Стряхивая с себя последние сомнения и неуверенность, Вомбат спокойно сказал:
— Собирайте свои манатки и можете валить на все четыре стороны. Со мной пойдет Двоечник. Все. Свободны.
После минутного ошалелого молчания заговорили разом. Но это был уж ненужный, бесполезный шум. Словно режиссер кукольного театрика, Вомбат стоял, глядя на суетливых, мелких, НЕНАСТОЯЩИХ людишек, которые открывали рты, выпучивали глаза и махали слабыми ручонками.
Проклятье. Ведь мне даже жаль этот мир, так вкусно и здорово я его придумал.
— Пошли, — почти не разжимая губ, произнес Вомбат, обращаясь к Двоечнику. Остальные его уже не интересовали. Живые декорации. Спасибо. Можно убирать. Занавес.
Нет, вы поглядите! Этот звереныш, этот недоделанный невротик стоял, расставив ноги, совсем как взрослый, и белыми от ненависти глазами смотрел на Командира.
— Я никуда с тобой не пойду.
— Пойдешь. — Этот прощальный спектакль позабавил бы Вомбата.
Но в другое время. Сейчас он вдруг понял, КАК он устал от этих игр в «казаки-разбойники». Еще он понял одну очень важную вещь. Во всем этом фантомном мире НАСТОЯЩИМИ были: он сам и та точка на карте, в которую ткнул тонкий пальчик нашего мальчика-компаса. Но я же НЕ чувствую, ГДЕ она! Он не пойдет. Понимаешь, он не пойдет с тобой! Неужели поторопился? Неужели не доиграл и раньше времени выкрикнул финальную реплику? Но режиссер-то здесь Я!!! Господи, откуда я знаю это жесткое, волевое лицо? И глаза, в которых смерть. Моя смерть.
— Двоечник, — слабо произнес Вомбат, — ты должен идти…
— Ты блефуешь, Антонов, — повторил (?) знакомый голос. И Виталий (Вомбат?!) с ужасом подумал, что сейчас наверняка проснется дома, лицом в подушке, потому что воздуха… мало… сердце…
— Инфаркт. Обширный инфаркт, — говорил врач «Скорой» заплаканной женщине, бегущей рядом с носилками, — боюсь, не довезем. Ну и жизнь пошла — молодые мужики мрут как мухи.
Растерявшиеся телохранители о чем-то спорили с медсестрой реанимационной машины.
Виталий угасающим взглядом поглядел на вечернее небо и, последний раз улыбнувшись, подумал: «Молодец Двоечник, выпросил-таки себе Луну…»
Миша Шестаков очень скоро ушел из милиции. Он стал командиром знаменитых «Выборгских крысоловов». Ученым удалось разобраться в причинах, вызывающих образование у крыс столь необычной железы. К сожалению, довольно высокая скорость размножения грызунов привела к широкому распространению мутантов в тоннелях. И, несмотря на хорошо подготовленную операцию по уничтожению крыс, единичные случаи внезапного помешательства людей в метро наблюдались еще несколько лет.
Доктор Поплавский вступил во владение квартирой Оксаны Сергеевны, выиграв несколько судебных процессов у ее родственников. Через полгода после описанных событий продал машину, квартиру Людецкой, собственную комнату в «коммуналке» и, подписав контракт с Институтом Жакоба, уехал работать в Париж.
Лейтенант Дрягин лично вел дело о разбойном нападении на оздоровительный центр «Фуксия и Селедочка». Никаких следов преступников найти не удалось, и дело благополучно сдали в архив. Преемник Виталия Николаевича Антонова Центр восстанавливать не стал, утверждая, что всегда относился к этому бизнесу шефа как к глупой прихоти.
После смерти Виталия его дело принял в свои крепкие руки коммерческий директор Юра. Как ни странно, «Петер-экстра» не утратила своих позиций и, даже за вычетом довольно солидной суммы денег, причитавшейся Светлане Вениаминовне Жуковой, продолжала процветать, хоть и утратив былой размах и шик.
Юра (Юрий Петрович Кашин) женился на Илоне. Беременность, которая до последнего дня вызывала столько вопросов и недоумений у врачей, протекала нормально. Ребенок родился крепким и здоровым. Молодая мать чувствует себя хорошо.
Все попытки Юрия Петровича вспомнить что-либо о сеансах доктора Поплавского оканчиваются мучительными приступами головной боли. Илона же, увлеченная своим новым положением, почти забыла небольшое оригинальное приключение. И только улыбается, увидев во сне татуированную картинку со змейкой, выползающей из уха.
Саша Самойлов ушел в рейс на Кубу.
О судьбе Светланы Вениаминовны Жуковой нам ничего не известно.
— КАК ОНИ СУЩЕСТВУЮТ В СВОЕМ БЕСТОЛКОВОМ МИРЕ? И ЧТО ЗА СТРАННЫЕ ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ СОБЫТИЯМИ?
— ОНИ НАЗЫВАЮТ ЭТО «ВРЕМЕНЕМ». И УМУДРЯЮТСЯ ДЕЛИТЬ СКОРОТЕЧНЫЙ ХАОС СВОЕЙ ЖИЗНИ НА ПРОМЕЖУТКИ. КРОМЕ ТОГО, ОНИ ОБЩАЮТСЯ ДРУГ С ДРУГОМ С ПОМОЩЬЮ ЗВУКОВЫХ КОЛЕБАНИЙ.
— ГРИМАСА ПРИРОДЫ, НИЧЕГО БОЛЬШЕ… ЗАЧЕМ ЭТО НАМ?
— ОДИН ИЗ ВИДОВ ЭТИХ ПРИМИТИВНЫХ ТВАРЕЙ — ОНИ НАЗЫВАЮТ СЕБЯ «ЛЮДИ» — ОБЛАДАЕТ УНИКАЛЬНОЙ СУБСТАНЦИЕЙ. НИКАКИХ АНАЛОГОВ ЭТОМУ НЕТ ВО ВСЕЙ ОБОЗРИМОЙ ВСЕЛЕННОЙ.
— И ЧЕМ ЖЕ ИНТЕРЕСНА ЭТА СУБСТАНЦИЯ?
— МЫ НЕ МОЖЕМ ДАТЬ ТОЧНОЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ ЭТОМУ ФЕНОМЕНУ. ПОХОЖЕ НА ТО, ЧТО КАЖДЫЙ ТАКОЙ ОБЪЕКТ ЯВЛЯЕТСЯ, ПО СУТИ, НАДПРОСТРАНСТВЕННОЙ ДЫРОЙ, ЧЕРЕЗ КОТОРУЮ МОЖНО ВЫВЕРНУТЬ НАШУ ВСЕЛЕННУЮ НАИЗНАНКУ…
— ЧТО ЗНАЧИТ — «КАЖДЫЙ ТАКОЙ ОБЪЕКТ»? ИХ ЧТО — НЕСКОЛЬКО?
— ЭТО ЗВУЧИТ НЕПРАВДОПОДОБНО, НО ЛЮБОЕ СУЩЕСТВО, ОТНОСЯЩЕЕСЯ К ВИДУ «ЧЕЛОВЕК», ЯВЛЯЕТСЯ НОСИТЕЛЕМ ЭТОЙ СУБСТАНЦИИ. И БОЛЕЕ ТОГО, ЭТИ ЖАЛКИЕ КОМКИ ОРГАНИЧЕСКОЙ СЛИЗИ ЗНАЮТ ОБ ЭТОМ!
— О ЧЕМ?
— О ТОМ, ЧТО ИХ МАТЕРИАЛЬНОЙ ОБОЛОЧКЕ ПРОТИВОПОСТАВЛЕНА НЕМАТЕРИАЛЬНАЯ.
— НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! ДЛЯ ЭТОГО НУЖНО ИМЕТЬ РАЗВИТОЕ СОЗНАНИЕ! ОТКУДА В ЭТОЙ ГАЛАКТИЧЕСКОЙ ДЫРЕ РАЗУМ?
— УВЫ. НЕОБЪЯСНИМО, НО ФАКТ. ТРУДНО ПРИДУМАТЬ БОЛЕЕ НЕСОВЕРШЕННЫХ СУЩЕСТВ, ЧЕМ ЭТИ ТАК НАЗЫВАЕМЫЕ «ЛЮДИ». ДАЛЕКО НЕ ВСЕ ОНИ ВЕРЯТ В СУЩЕСТВОВАНИЕ ДУШИ. ИСТОРИЧЕСКИ СЛОЖИЛОСЬ, ЧТО НА ОСНОВЕ ПРАВИЛЬНОГО ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ О ЕЕ НАЛИЧИИ ЛЮДИ СДЕЛАЛИ СОВЕРШЕННО НЕВЕРНЫЕ ВЫВОДЫ. ЭТО ПОЛОЖИЛО НАЧАЛО УДИВИТЕЛЬНОЙ ПО СВОЕЙ НЕЛЕПОСТИ И НЕЛОГИЧНОСТИ ВЕРСИИ. ОНИ ПОЛАГАЮТ, ЧТО НАД НИМИ СУЩЕСТВУЕТ ВЫСШЕЕ И МУДРЕЙШЕЕ СУЩЕСТВО, РУКОВОДЯЩЕЕ ИХ ПОСТУПКАМИ.
— ОНИ ЗНАЮТ О НАС?
— НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ. СЛУЧАЙНОЕ СОВПАДЕНИЕ. О НАС ОНИ НИЧЕГО НЕ МОГУТ ЗНАТЬ. ИХ ПРИМИТИВНЫЙ МЫСЛИТЕЛЬНЫЙ АППАРАТ НЕ В СИЛАХ ПРЕДСТАВИТЬ СЕБЕ СТОЛЬ СОВЕРШЕННЫЙ РАЗУМ, КАК МЫ. ПРИ ЭТОМ ЛЮДИ ПЫТАЮТСЯ НАСЕЛИТЬ СВОЙ МИР АБСОЛЮТНО НЕРЕАЛЬНЫМИ ОБЪЕКТАМИ, ВЫЗВАННЫМИ ИГРОЙ ИХ ВООБРАЖЕНИЯ…
— ИГРОЙ ЧЕГО?
— ПРОСТИТЕ, КОЛЛЕГА, Я ОБЛАДАЮ БОЛЬШЕЙ ИНФОРМАЦИЕЙ ОБ ЭТОЙ ПЛАНЕТЕ, ПОЭТОМУ ИНОГДА ИСПОЛЬЗУЮ НЕПРИВЫЧНЫЕ ТЕРМИНЫ. ДЕЛО В ТОМ, ЧТО ЛЮДИ УМЕЮТ «ВЫДУМЫВАТЬ».
— ПОЯСНИТЕ, КОЛЛЕГА, МНЕ НЕПОНЯТЕН И ЭТОТ ТЕРМИН.
— КОНЕЧНО, НЕПОНЯТЕН. ВЕДЬ ИМЕННО ТАК НАЗЫВАЕТСЯ СОВЕРШЕННО НЕПРОДУКТИВНЫЙ ПРОЦЕСС СОВМЕСТНОЙ РАБОТЫ ИХ РАЗУМА И «ДУШИ». ДЛЯ НАС, ТЕХ, КТО МГНОВЕННО ПОСТИГАЕТ СУЩНОСТЬ ЛЮБОГО ЯВЛЕНИЯ, ЭТО НЕПОСТИЖИМО: ВМЕСТО ТОГО, ЧТОБЫ ПОЗНАВАТЬ МИР ТАКИМ, КАК ОН ЕСТЬ, ЭТИ БЕСТОЛКОВЫЕ СОЗДАНИЯ НАГРОМОЖДАЮТ МНОЖЕСТВО ВАРИАНТОВ, СТОЛЬ ЖЕ ДАЛЕКИХ ОТ ИСТИНЫ, КАК И ИХ КАРЛИКОВАЯ ЗВЕЗДА ОТ ЦЕНТРА ГАЛАКТИКИ.
— Я ПОПРОСИЛ БЫ ВАС НЕ УВЛЕКАТЬСЯ НЕСУЩЕСТВЕННЫМИ ПОДРОБНОСТЯМИ. КОНКРЕТНО: ЧЕМ НАМ МОЖЕТ БЫТЬ ИНТЕРЕСНА ЭТА СУБСТАНЦИЯ, НАЗЫВАЕМАЯ «ДУШОЙ», И КАК МЫ МОЖЕМ ЕЕ ПОЛУЧИТЬ?
— ОБОСНОВАНИЕ УЖЕ ПОДГОТОВЛЕНО И ПРЕДСТАВЛЕНО ГЛОБАЛЬНОМУ КООРДИНАТОРУ. ТАМ ЖЕ ВЫ СМОЖЕТЕ ОЗНАКОМИТЬСЯ С ОПИСАНИЕМ ПЕРВОЙ, К СОЖАЛЕНИЮ, НЕУДАЧНОЙ ПОПЫТКИ КОНТАКТА.
— ВЫ ИМЕЛИ КОНТАКТ С ЭТИМИ СУЩЕСТВАМИ?
— ДА. СРЕДИ ЛЮДЕЙ, НЕСМОТРЯ НА ДОВОЛЬНО НИЗКИЙ ОБЩИЙ УРОВЕНЬ РАЗВИТИЯ, ИНОГДА ВСТРЕЧАЮТСЯ ИНДИВИДУУМЫ, СПОСОБНЫЕ НА УДИВИТЕЛЬНЫЕ ПРОЗРЕНИЯ. ПРЕДСТАВЬТЕ МОЕ УДИВЛЕНИЕ…
— КОЛЛЕГА, Я ВИЖУ, НАБЛЮДЕНИЕ ЗА ЭТОЙ ПЛАНЕТОЙ ПОШЛО ВАМ ВО ВРЕД: ВЫ ВЫРАЖАЕТЕСЬ КРАЙНЕ БЕССВЯЗНО И ОТВЛЕЧЕННО. ВАША ПОСЛЕДНЯЯ ФРАЗА АБСОЛЮТНО НЕ ИМЕЕТ СМЫСЛА. СЛЕДИТЕ ЗА СОБОЙ.
— ВЫ ПРАВЫ. Я ПОСТАРАЮСЬ НЕ ОТВЛЕКАТЬСЯ. НАМИ БЫЛ ОБНАРУЖЕН ВНЕПРОСТРАНСТВЕННЫЙ КАНАЛ ПЕРЕДАЧИ ДУШ.
— ЕСТЕСТВЕННЫЙ?
— НЕТ. ИСКУССТВЕННЫЙ. СОЗДАТЕЛЬ ЭТОГО КАНАЛА И САМ НЕ ПОДОЗРЕВАЛ ОБ ИСТИННОМ НАЗНАЧЕНИИ ПРИБОРА И ИСПОЛЬЗОВАЛ ЕГО ДЛЯ КОРРЕКЦИИ ОРГАНИЧЕСКИХ ПОРАЖЕНИЙ ДРУГИХ ИНДИВИДУУМОВ. Я ПОВТОРЯЮСЬ, НО ЭТОТ ХАОТИЧНЫЙ МИР ПОЛОН СЛУЧАЙНОСТЕЙ. В РЕЗУЛЬТАТЕ ОДНОЙ ИЗ НИХ МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ ВНЕПРОСТРАНСТВЕННОГО КАНАЛА СОВПАЛО С ОЧЕНЬ ВЫСОКОЙ КОНЦЕНТРАЦИЕЙ ПОДГОТОВЛЕННЫХ ДЛЯ ПЕРЕХОДА ДУШ. САМОЕ УДИВИТЕЛЬНОЕ… ПРОСТИТЕ, Я ОПЯТЬ ИСПОЛЬЗУЮ НЕРАЦИОНАЛЬНЫЙ ТЕРМИН… ЧТО ЭТИМ КАНАЛОМ ПОЛЬЗОВАЛИСЬ.
— КТО?
— ЛЮДИ.
— ВЫ ТОЛЬКО ЧТО ГОВОРИЛИ ОБ ЭТИХ СУЩЕСТВАХ, КАК О КОМКАХ ОРГАНИЧЕСКОЙ СЛИЗИ. КАК МОГЛИ ОНИ СОВЕРШАТЬ НАДПРОСТРАНСТВЕННЫЕ ПЕРЕМЕЩЕНИЯ? ЭТО НЕ ПОКАЗАЛОСЬ ВАМ ПОДОЗРИТЕЛЬНЫМ?
— НЕТ. В СИЛУ СОБСТВЕННОЙ ОГРАНИЧЕННОСТИ ЛЮДИ НЕ МОГУТ ОБЪЕКТИВНО ОЦЕНИВАТЬ СВОИ ДЕЙСТВИЯ. ДЛЯ НИХ ЭТО БЫЛО СВОЕОБРАЗНЫМ СПОСОБОМ ПОЛУЧЕНИЯ УДОВОЛЬСТВИЯ, НЕ БОЛЕЕ.
— ТОГДА ПОЧЕМУ ВАШ КОНТАКТ ОКАЗАЛСЯ НЕУДАЧНЫМ? ПОЧЕМУ МЫ ЕЩЕ НЕ ИМЕЕМ ЭТОГО ВНЕПРОСТРАНСТВЕННОГО КАНАЛА?
— В ПОСЛЕДНИЙ МОМЕНТ МЫ НЕОЖИДАННО ПОЛУЧИЛИ МОЩНЫЙ ОТПОР СО СТОРОНЫ ЧЕЛОВЕКА И ПОТЕРЯЛИ КАНАЛ.
— ПОЧЕМУ ВЫ НЕ УНИЧТОЖИЛИ ЭТУ ПОМЕХУ?
— ЭТО ОЗНАЧАЛО БЫ НАРУШЕНИЕ КОДЕКСА НЕВМЕШАТЕЛЬСТВА.
— СУДЯ ПО ВАШИМ ДЕЙСТВИЯМ, ВЫ НЕОДНОКРАТНО НАРУШАЛИ ЭТОТ КОДЕКС И РАНЬШЕ. К ТОМУ ЖЕ ВЫ ПРЕКРАСНО ОСВЕДОМЛЕНЫ, ЧТО СУЩЕСТВА, НАСЕЛЯЮЩИЕ ЭТУ ПЛАНЕТУ, НЕ МОГУТ ПОДПАДАТЬ ПОД ДЕЙСТВИЕ КОДЕКСА!
— ВЫНУЖДЕН ПРИЗНАТЬ СВОЮ ВИНУ. СКОРЕЕ ВСЕГО МЫ ПРОСТО НЕДООЦЕНИЛИ ЭТИХ СУЩЕСТВ. К ТОМУ ЖЕ ПРОТИВОДЕЙСТВИЕ БЫЛО ТАКИМ НЕОЖИДАННО СИЛЬНЫМ…
— ОПРАВДАНИЯ МОЖЕТЕ ОСТАВИТЬ СЕБЕ. Я ИМЕЮ ИНФОРМАЦИЮ О ТОМ, ЧТО ГЛОБАЛЬНЫЙ КООРДИНАТОР УЖЕ ОЗНАКОМЛЕН С ВАШИМ ОБОСНОВАНИЕМ И НАСТАИВАЕТ, ЧТОБЫ КАНАЛ БЫЛ ВОССТАНОВЛЕН. ЕСЛИ ВАМ ЭТО НЕ УДАСТСЯ, В ХОД БУДУТ ПУЩЕНЫ ДРУГИЕ СИЛЫ. ВЫ РЕАЛЬНО ОЦЕНИВАЕТЕ СВОИ ВОЗМОЖНОСТИ?
— ДА.
— ПРИСТУПАЙТЕ НЕМЕДЛЕННО.
Ну, а что еще можно делать в рейсе? Вышивать «крестом»? Учиться играть на балалайке? Совершенствовать свой «нулевой» английский? Ну-ну, флаг вам в руки.
Саша сидел на койке и пытался во всех подробностях представить себе тарелку горячего украинского борща с пампушками. Не самое, кстати, удачное занятие для человека, только что отстоявшего вахту в машинном отделении.
Первый месяц в рейсе здорово напоминал Саше театр абсурда. Знаете, что это такое? Берется, например, описание Цусимского сражения и водевиль «Лев Гурыч Синичкин». Тщательно перемешивается, разрезается на куски и раздается команде. Реплики подаются когда угодно и кем попало. Место действия — заброшенный склад металлолома, который по-рассеянности все называют теплоходом. Прибавим к этому звучное имя типа «Академик Забайкал-Кобылин», средней силы шторм на Атлантике и полное отсутствие благодарных зрителей. А вот что такое четвертый механик на подобной посудине, поймет далеко не каждый. Для любопытных поясним: только благодаря Саше Самойлову пожилой «Академик» мог двигаться как единое целое. В тот же первый месяц на все Сашины претензии к двигателям «дед» (то есть старший механик), меланхолично пожимая плечами, тянул:
— А куда ж ты раньше смотрел?
И Саша уходил в машинное отделение, чувствуя себя деревенским лохом, которому ловкий папаша всучил в жены девицу легкого поведения.
В общем, не до раздумий было Саше Самойлову в рейсе, не до воспоминаний. Где-то в глубине души свербила привычная, обязательная для любого моряка тоска по дому. Хотя, чего себе-то врать, по какому дому? По надоевшей до зубовного скрежета койке в провонявшей всеми пороками человечества общаге? Или, может быть, по крикливой своей мамаше скучал он, болтаясь между Европой и Америкой? Кто разберет…
Потом была нереально солнечная Куба, нищета, смуглые, удивительно гладкие тела, пляжи, и пальмы, и пиво, и женщины, женщины, женщины, готовые прямо здесь, сейчас, за деньги, или за хороший обед, или просто за банку сгущенки…
И тут уж тем более было не до воспоминаний. Удобная штука — человеческий мозг. Казалось: после всего, что пережил Саша этой осенью в Питере, не просто «крыша», а «все верхние этажи» должны были съехать напрочь. Ан нет: серые мудрые клеточки закопошились, подсуетились, запрятали в дальние углы грозящие сумасшествием образы. И команду дали: работай, мол, ни о чем не думай. И работал. Пахал как проклятый. А что еще делать, когда остаешься один на один с раздолбанным двигателем, у которого все отваливается и везде течет… А над тобой — сорок человек команды. И все хотят идти в жаркие страны — денежку заработать, а заодно и текилы попить, кубинок-шоколадок потискать… А вот пойдем мы куда-нибудь на нашей хилой посудине или прямо здесь затонем — от тебя, браток, и зависит. Ну и что? А то, что не боги горшки обжигают. И пошли. И не потонули.
Все было вполне прилично. С едой, конечно, могло быть и получше. Именно поэтому навязчивый образ тарелки горячего борща преследовал Сашу почти постоянно. И к началу третьего месяца плавания этот образ настолько оформился, что, возвращаясь после вахты, Саша почти чувствовал в каюте аппетитный чесночный дух.
На этот раз предаться любимому занятию не пришлось. Без стука ворвался третий механик Славка и радостно сообщил:
— Семеныч подвинулся!
— Чего? — не понял Саша.
— Ну, в смысле — тронулся! — Славка употребил еще несколько слов, которые в сочетании с энергичным покручиванием пальцем у виска означали, что Семеныч сошел с ума.
Правда, сошел. Несколько человек, смущенно хихикая, толкались перед дверью в каюту старпома, откуда слышались возбужденные голоса. Матрос Бражников (он же — Семеныч, он же — Брага, он же — Дуремар) сидел, поджав под себя ноги, на старпомовской койке и громко доказывал:
— …Не давал я ему разводного ключа! Хрен, говорю, тебе, а не разводной ключ! Самому нужен! А он, блин, рукой вот так повел, — Семеныч попытался продемонстрировать широкий жест и чуть не свалился на пол, — я гляжу: вентиля-то и нет!
— Подожди, подожди, Бражников. — Старпом чувствовал себя неловко. С одной стороны, у него явно чесались руки дать матросу по шее и согнать с койки. А с другой стороны, Семеныч — вроде и не пьяный — нес такую околесицу, что было как-то не по себе. — Что за мужик к тебе приходил?
— Да я же и говорю: голый! Как есть голый, в желтом костюме! И брат его с ним! Инструмент пропал… Я все в докладной написал! — Бражников цапнул со стола измятый листок. Хорошо было видно, что бумага совершенно чистая.
В этот момент, растолкав любопытных, в каюте появился врач.
— Ну-с, — заправски начал он, — что случилось? — После чего дверь закрыли и бесплатный спектакль закончился.
Вот и все, пожалуй. Матроса Бражникова, ласково поддерживая под белы рученьки, отправили на берег. Особо назойливых интересующихся доктор отшивал одной суровой фразой: «Пить надо меньше» и в подробности не вдавался. Конфуз с Дуремаром еще долго обсуждали на судне, а фраза про голого мужика в желтом костюме быстро стала крылатой.
Никто не знал, какое сильное впечатление произвело это событие на четвертого механика Сашу Самойлова. Да нет, никаких теплых чувств к обалдую Бражникову он не испытывал. И ничего жуткого в этой истории не было: ну, сдвинулся человек, бывает. И пить действительно надо поменьше… Вот только… Эх, не надо об этом думать!
Но окончательно Сашу пробил совершенно незначительный эпизод.
Забрел он как-то случайно в кают-компанию. Мужики увлеченно смотрели по «видику» космическую эпопею. «Держись, Сэм, — без выражения переводил голос за кадром. — Они атакуют. Плазменная пушка вышла из строя».
— Жжарги, — громко сказал кто-то над ухом.
— Что?! — Саша заорал так, что все обернулись.
— Жарко, говорю, — мимо прошел боцман, вытирая платком лицо и шею. — Скоро вся команда взбесится.
Саша немедленно отправился к доктору и потребовал самого сильного успокаивающего, какое только есть.
Сергей Сергеевич внимательно посмотрел в глаза четвертому механику и молча накапал ему сорок капель корвалола. Саша обиженно выпил корвалол и побрел к «деду». Неплохой он мужик, наш доктор, но его тоже донимала жара и многочисленные случаи расстройства желудка у членов экипажа. Прояви он к Саше чуть более профессиональный интерес, неизвестно, как бы закончился для Самойлова этот рейс. Потому что он шел к Сергеичу с намерением поговорить по душам. И по сравнению с тем, что мог бы рассказать Саша, голые мужики, являвшиеся к матросу Бражникову, показались бы детскими игрушками.
У стармеха оказалась в заначке бутылка хорошей водки. Сашин порыв выложить все начистоту о своих приключениях уже угас. Поэтому просто посидели, поворчали, деликатно обложили капитана, почмокали о кубинских девушках, покряхтели о бывших женах (оба, как оказалось, разведены) и разошлись, довольные друг другом.
Но вот с тех самых пор не стало у Сани ни одной спокойной минуты. Особенно за работой: когда руки сами знают, что делают, а уши чутко улавливают малейший неправильный шум, в голову и лезут воспоминания.
Если начинать сначала… А где оно, это начало? Почему так шибануло послышавшееся нелепое слово «жжарги»? Или откуда у Саши шрамы на руке? Или как и отчего умерла его бабушка? Не такие уж странные и случайные вопросы, как могло бы показаться. А может, напрямик спросить: не знакомы ли вы с неким доктором Поплавским из петербургского Нейроцентра? А?
Легче всего, конечно, было бы махнуть рукой и покорно согласиться на версию о талантливом гипнотизере. Так, помнится, заканчивалась «Мастер и Маргарита»? Валерка, кстати, сразу сказал Мишке, когда тот рассказывал о катастрофе в метро: «гипноз». Ну и что, что свидетелей много? Подумаешь — милиция, протоколы… Мент — он тоже человек, его тоже загипнотизировать можно.
Ладно, валяй по порядку…
Понедельник. По-не-дель-ник. Словно ступеньки в гнилой подвал.
Миша с отвращением смотрел на только что убитую крысу. Жирная, с лоснящейся грязно-коричневой шкурой тварь, казалось, все еще зло смотрела на него мертвым черным глазом.
— Забирай, — отрывисто приказал он Толику, — и живо в лабораторию. Лед не забудь! — крикнул он уже в спину уходящему. — Еще стухнет по дороге…
Ни фига, ни фига не получится. Сколько раз уже тупо повторялась эта сцена? И уже заранее известно, как, вернувшись, Толя старательно, словно бесталанный провинциальный актер, снова пожмет плечами и скажет: «Ничего интересного». Миша с тоскливой злостью посмотрел на сигарету, которая назойливо торчала из пачки. Не хотелось курить, но пришлось хоть чем-то занять руки. Маленькая плоская зажигалка скользила в огрубевших грязных пальцах. Миша швырнул ее в стену, длинно, невкусно выругался и крикнул куда-то в коридор:
— Витька, твою мать, просил же купить обыкновенных спичек!
— Чего-о? — тягуче переспросили оттуда.
— Это твоя бабская хреновина не зажигается!
— Не ори, — спокойно сказал входящий Витек, поднимая зажигалку. — Лишь бы на ком-нибудь зло сорвать. Ну, все горит. Чего психуешь? Семен уехал?
Миша кивнул. Первая же затяжка заволокла мозги ленивым туманом. Навалилась жуткая усталость.
— Ни фига не получается, — повторил он уже вслух.
— Ну и что? — Витек разогнал сизое табачное облако и сел. Неплохой Мишка мужик, строгий, правильный, сразу видно — мент бывший. Но все равно — человек оттуда, сверху. «Сверху» не в смысле — начальство, а просто с поверхности земли. Сам-то Виктор Гмыза уж восемь годков в метро отпахал. Пообтерся, притерпелся, перестал обращать внимание на тяжелый грохот поездов, сырость и тусклый свет. Что поделаешь, если праздничная иллюминация и полированный мрамор заканчиваются аккурат перед дверью подсобки. А этот вот страдает: на каждый шорох шугается, глаза щурит. То вдруг приседать надумает тыщу раз, а то ему воздуха мало. Чего мало? Вон, встань под трехметровый вентилятор и дыши сколько влезет. За крысами они тут вздумали охотиться. Дурь бесполезная… Не так уж их здесь и много. Ну да, бывает, прошмыгнет мимо по своим делам хвостатая, ну и что? Это на свалке или в канализации они стаями гоняют. В старых домах, говорят, от них вообще житья нет. Серегина тетка даже как-то жаловалась, что у них на Моховой крысы из унитазов выскакивают. Бр-р-р.
Пыльная лампочка лениво освещала кусок коридора. Где-то капало. Сигарета быстро кончилась, оставив во рту кошачий привкус.
— Толика ждать не буду. — Миша поплелся в раздевалку. Его чистая белая рубашка висела на крючке, неуместная, как биде в дачном сортире. Покопался в сумке, задумчиво повертел в руках шуршащий пакет и гаркнул: — Эй, Грымза, тебе бутерброды оставить?
Вот еще новоприобретенная привычка: все время перекрикиваться, как в лесу.
— Не-е! — откликнулся Витек, помедлив. Видимо, соображал, обижаться ли ему на «Грымзу». — У меня котлеты домашние!
Между прочим, сам готовит, домовитый мужичок.
— Я пошел!
Дежурный сквозняк рванул дверь из рук и с треском захлопнул за спиной. Пожилой мужчина с рюкзаком равнодушно повернул голову и тут же снова уставился в пол. Еще примерно с десяток пассажиров сиротливо стояли на платформе.
Да-а, не узнать некогда шумную «Политехническую», не узнать. И время-то — самое студенческое, вторая пара закончилась. В наше время это был пик активности: толпами народ валил. Кто-то, вдоволь выспавшись, — на третью пару, а кто-то и с нее — в город. Эх, даже вспоминать не хочется, душу травить. Было ведь когда-то блаженное бездумное время, когда все проблемы решались в пять минут. Сейчас же студенты, попивающие свежую «Балтику» на скамеечке парка, казались Мише существами нереальными. Хотя бы потому, что они могли позволить себе послать на фиг какие-то свои дела и просто повалять дурака, жмурясь под ласковым майским солнышком. А он — не мог. И для Миши Шестакова пятнадцать минут неподвижного сидения означали лишь одно: вот-вот из бешеной круговерти мыслей он выдернет одну, в данный момент наиболее важную, скоренько ее обмозгует и помчится дальше.
До прибытия поезда Миша почти успел обдумать пять вещей. Во-первых, надо было оставить Толе записку. Во-вторых, Витька верняк обиделся: и на «Грымзу», и на легкомысленное «Я пошел!». Нет чтобы руку пожать рабочему человеку, попрощаться по-людски… В-третьих, не слишком ли застиранно выглядит рубашка для делового визита? Потому что, в-четвертых, Шестаков ехал в мэрию. Григорий Романович, тесть бывшего Мишиного начальника, устроил аудиенцию у какого-то крупного начальника. Отсюда следует, в-пятых: достаточно ли убедительные бумажки лежат в Мишиной черной кожаной папке? Глядя правде в глаза, с такими материалами логичней было бы двинуть в редакцию «Сенсации» или, на худой конец, «Калейдоскопа». Вот, например, заявление…
Стоп. Со своего места Миша прекрасно видел всю платформу, автоматически отмечая про себя все передвижения пассажиров. Ближе всех к нему находился тот самый дядечка с рюкзаком. И чего-то он внимательно рассматривал на рельсах.
Порыв ветра из тоннеля ударил в лицо. И далее — за несколько секунд: мужчина, повернув голову, увидел приближающиеся огни, пригнулся, а затем, упав на пол, удивительно профессионально пополз по-пластунски к широкой скамье посреди зала и укрылся за ней, сдернул рюкзак, мгновенно развязав его, махнул рукой, крикнул что-то неразборчивое и принялся кидать картофелины в прибывающий поезд.
Ох, и пришлось с ним повозиться! Мужик попался хоть и немолодой, но жилистый. И не самая большая беда, что поезд метро он принял за фашистский танк. Когда ничего не подозревающие люди начали выходить, старый фронтовик решил пойти врукопашную.
Миша сидел на ногах скрученного общими усилиями ветерана и с тоской думал о том, что к десяткам жутковатых историй в метро прибавилась еще одна. Очень быстро она, как обычно, обрастет красочными подробностями. И еще несколько тысяч человек предпочтут штурмовать трамваи, а не спускаться в это подземелье ведьм.
Черная папка с доказательствами валялась на полу. Не описывать такие вот штуки, а показать однажды чиновнику из мэрии ошалелые лица пассажиров. Багровое лицо связанного старика, хрипящего: «Танки, танки… Гранаты кончились…» Рыдающую женщину в разорванном пальто. И раскатившиеся по платформе картофелины.
…Уже пред ласковым оком гладкого господина (нет, пожалуй, все-таки товарища) в мэрии Миша понял, что ЭТОГО не проймешь ничем. Солидный мужчина в хорошем сером костюме сидел за столом, положив руки перед собой. Этакий сфинкс без головного убора и в очках. Лет пятьдесят пять, не меньше, но гладкая кожа наводила на мысль о том, что мимикой он свое лицо не утруждает. И только слишком тонкие губы, похоже, больше привыкли к сдержанному «нет», чем к улыбающемуся «да».
Табличка на двери: «Хренов Р.И.» говорила сама за себя. Ромуальд Иванович гордо восседал на должности «замначотдхозупрподком при комгоркомм и тр.». Мишину хорошо подготовленную речь он постоянно перебивал мелкими блошиными вопросиками типа: «А вы сами кем работаете?» или «А «Скорая» быстро приехала?» Выслушав, побарабанил пальцами по столу и спросил:
— Так что же вы хотите?
— Денег, — почему-то разозлившись, ответил Шестаков.
— Вот так просто? — товарищ Хренов артистично округлил глаза и заразительно рассмеялся.
Далее последовал маленький спектакль: мы поражены, мы машем руками, бессильно откидываемся на стуле, снимаем очки и вытираем выступившие слезы.
Миша, сжав зубы, ждал, пока Хренов успокоится.
— Дружочек мой, — проговорил наконец Ромуальд Иванович, — вы только не обижайтесь. А лучше — сядьте на мое место и посмотрите на себя со стороны. Приходит ко мне в кабинет взъерошенный человек, — это он прав, видок у Миши после танковой атаки был неважный, — и просит денег! И на что? — Хренов брезгливо пошуршал бумагами на столе. — Это, по-вашему, аргументы? Да мало ли сейчас психов? При чем тут метрополитен? Вы, кстати, у них в Управлении были? И что они сказали? Без вас проблем хватает! — Тут какая-то новая мысль поразила Ромуальда Ивановича. Взгляд его вдруг подобрел, а голос стал похож на повидло: — Я, впрочем, подумаю над вашим вопросом. Не волнуйтесь, что-нибудь мы обязательно придумаем.
Ясно. Пройденный вариант. Как раз в Управлении метрополитена начали именно с предложения «не волноваться». Миша пару раз глубоко вдохнул и достал из внутреннего кармана еще одну бумагу.
— Я не псих. Вот официальное заключение. И я прошу отнестись к моим словам серьезно.
«Шут его разберет, — подумал Хренов, — бумага вроде настоящая, а такой бред несет… Надо его побыстрей выпроваживать. Обедать пора».
«У, жаба бюрократическая, — решил Миша, — почти не слушал. На часы смотрит. Обедать небось пора».
Шестаков резко встал, заметив, как вздрогнул Ромуальд Иванович, и протянул руку за папкой.
— Все ясно, спасибо. Я пойду.
— Конечно, конечно, — облегченно засуетился Хренов. Он вроде собрался подать Мише руку, но раздумал и лишь неловко привстал на стуле. — Координаты свои оставьте, вдруг что-нибудь придумаем.
— Да что ты все заладил: «Придумаем, придумаем»! Сидишь тут, бездельник, «Фортинбрас при Умслопогасе», лоб морщишь! Я к тебе с делом пришел, а ты… Психов ему много… А то, что у нас на линии скоро филиал дурдома нужно открывать, тебя не касается? Да ты в метро когда последний раз ездил? — Миша представил, с каким удовольствием сейчас шарахнет этой официально-лакированной дверью…
Ну, вот, булыжник — орудие пролетариата… Неизвестно, что прошибло товарища Хренова, но голос его резко построжал:
— Подождите! — и дальше, глядя прямо Шестакову в глаза — Вот что. Орать и «тыкать» тут не надо. А надо реально смотреть на вещи. Вам нужны деньги? Очень хорошо. А кому это «вам»? Подсобному рабочему Шестакову? Беретесь за дело, так уж делайте это грамотно. — Миша внимательно слушал, стоя около двери. — Зарегистрируйтесь официально. Я уж не знаю, как общественное движение или фонд. Ищите спонсоров. Бейте в барабаны. Трубите в трубы. Задействуйте прессу, хотя… эти только панику раздуют.
— Спасибо. — Сквозь утихающую злость Миша понимал, что «замнач» прав.
— Не за что. Когда определитесь, милости просим с официальным письмом. Хотя… Буду с вами откровенен до конца: здесь денег не ищите.
Шестаков решил, что трех «спасибо» будет многовато, и, молча кивнув, открыл дверь.
Хренов догнал его уже в конце коридора.
— Послушайте… — Вне начальственного кабинета Ромуальд Иванович совершенно потерял сходство со сфинксом и вполне мог сойти за школьного учителя или рядового бухгалтера. Костюм оказался ему заметно тесноват, дыхание сбилось от быстрой ходьбы. — Вы… серьезно… верите во всю эту чертовщину? — Легкий кивок в сторону Мишиной папки.
— Не знаю. — Шестаков поморщился, подбирая слова. — Я должен просто понять, ЧТО там происходит. — Пожал протянутую руку и твердо добавил: — Если я докажу, что это чертовщина, позову попа.
Да, конечно, не стоило туда идти. Но Григорий Романович так убедительно рокотал Мише по телефону: «Сходи, Шестаков, времена нынче другие, власть к народу ближе стала… Иваныч мужик дельный… Расскажи ему все, не стесняйся… В конце концов, про выборы намекни…» А может, и правда, стоило намекнуть? Миша стоял на Исаакиевской площади и курил. Казенные «Волги», в основном «тридцать первые», сновали туда-сюда, привозя и увозя тех самых «дельных мужиков». Почему-то вспомнился эпизод из любимой Мишиной книги «Ходжа Насреддин». Тонет ростовщик Джафар. Ему наперебой подают руки: «Давай! Давай!» А тот как будто не слышит. «Дураки вы, — сказал Насреддин, — не видите, кого спасаете? Вот как надо!» И протянул ростовщику руку: «На!» И спас. К чему это я? Какое «на!» мог я предложить Хренову? Возглавить предвыборную кампанию под лозунгом: «Избавим метро от чертей!»? Не смешно.
И побрел Михаил Шестаков, бывший милиционер, а ныне — подсобный рабочий, по Малой Морской, прочь от бесполезной мэрии, сжимая под мышкой невзрачную кожаную папку. На Невском автоматически повернул направо, равнодушно проходя мимо новых заграничных витрин, не удостаивая взглядом ни шедевры петербургской архитектуры, ни весенних длинноногих девушек. Отказался моментально сфотографироваться на фоне Казанского собора, не купил ни газет, ни мороженого… Проигнорировал, одним словом, бурлящую жизнь родного города. Он уже спустился на несколько ступенек в подземный переход, но вид отвратительно кривоногой буквы «М» и неистребимый, с детства знакомый запах сероводорода на этом месте вдруг вызвал такой приступ ненависти к метро, что Миша развернулся и пошел назад.
Какого черта я переживаю за этих людей? Почему я не могу так же спокойно, как они, читать детективы или обнимать девушек, а должен каждую секунду напряженно ждать очередной подлости неизвестного врага? Я становлюсь у крайней двери вагона и внимательно всматриваюсь в их лица: вдруг сейчас кто-то вцепится соседу в горло или забьется в истерике на полу?
Шестаков сжал кулаки и прибавил шагу. Пойду домой пешком. Видеть это метро не могу! Не хочу больше этим заниматься, не буду, Дон Кихот пополам с Рэмбо, пропади ты пропадом, «северная столица», уеду в Коми лес валить, или лучше в Краснодар, там тепло, хлеб выращивать… или в Ташкент («Там яблоки», — гадко подхихикнул внутренний голос), — и Миша понял, что зря себя так накачивает, потому что, оказывается, второй, сидящий в нем человек — ироничный и мудрый, несмотря на причитания первого, гнул свое: «Что ты разоряешься, как на митинге? Себя-то обманывать не надо, на «Гостином дворе» никаких интересующих нас инцидентов быть не может, это давно известно, купи газету, сегодня, кстати, «Комсомолка-толстушка» вышла, поезжай домой, дождись звонка Толика, вдруг что-то получилось, и не забудь позвонить в «справочную», узнать, что там с нашим «танкистом», как только будет можно, его надо повидать, порасспросить… И наша любимая черная папка, пополнившись еще одной «страшилкой», станет толще на несколько листков, а мы ни на шаг не приблизимся к разгадке…»
Ладно, предоставим Мише разбираться со своими внутренними голосами и попробуем осторожно заглянуть в эту пресловутую папку.
Начинал ее собирать Шестаков месяцев пять назад. Только-только начали утихать страсти вокруг Нейроцентра. Валерка Дрягин скоропостижно женился, хитрый Самойлов свалил в рейс, и Мишка остался один на один со своими сомнениями. Ну, ладно. Допустим, Опь Юлия Борисовна пострадала из-за собственной чувствительной души. «Пострадала» — не то слово, если речь идет о десятке раненых и двух погибших, одна из которых — сестра Юлии Борисовны. Невесть откуда взявшиеся в вагоне собаки (теперь-то Миша знал, ОТКУДА) грызли и рвали всех подряд. По долгу службы Шестаков одним из первых увидел, на что способна тонкая ранимая душа после воздействия прибора Поплавского. Так. А остальные?
…Дежурная по станции, которая внезапно вообразила себя архангелом Гавриилом, а родной метрополитен — вратами ада…
…Рыдающий старичок умолял, чтобы его вывели наружу: он больше часа ездил туда-обратно, но ВСЕ станции были «Академическими»…
Да зачем далеко ходить? Санька Самойлов лично наблюдал свое падение под проходящий поезд по телевизору, установленному для машиниста в начале платформы.
Миша специально проверил: Юлия Борисовна была единственной пострадавшей и одновременно пациенткой доктора Игоря. Остальные и близко не подходили к зданию Нейроцентра. Миша завелся. Он проделал громадную работу. Не поленился поднять ВСЕ несчастные случаи в метро (благо служебное положение позволяло это сделать — тогда Шестаков еще работал в милиции). Аккуратно отсеял просто пьяных и просто психов. Из оставшихся кого смог — нашел и с кем смог — поговорил. И что? И ничего. Около тридцати случаев кратковременного помешательства. Внезапных и необъяснимых.
Шестаков понял, что ум у него заходит за разум. Он купил литр водки, три гвоздики и решился нарушить семейную идиллию Дрягиных.
Миша никогда не был ни в Японии, ни тем более в знаменитом театре «Но». Но где-то он читал, что их актеры, используя игру света и тени, умудряются придать совершенно неподвижным маскам любые выражения. Безмолвная трагедия, разыгравшаяся в первые же минуты перед его глазами в Валеркиной прихожей, была явно достойна лучших спектаклей «Но».
Мариночка окинула Мишу взглядом врача-рентгенолога, кисло-сладко улыбнулась гвоздикам, мгновенно почернела при виде бутылки и ушла на кухню, покачивая бедрами.
Хорошо было заметно, как все Валеркино нутро потянулось за этим покачиванием. Дрягин безмолвно разрывался на части. Глаза его светились радостью при виде «сладкой парочки» Шестаков — «Распутин», рука уже потянулась для дружеского рукопожатия, но чуткое ухо улавливало неодобрительное позвякивание посуды. Гримаса нечеловеческого страдания исказила мужественное лицо Валеры, и он двинулся вслед за женой.
После непродолжительного шипяще-свистящего совещания за закрытыми дверями Мише таки выдали тапочки и допустили на кухню. Марина стояла у стола и резала колбасу с таким выражением на лице, будто не «краковская полукопченая» у нее под ножом, а все назойливые друзья-алкоголики ее беспутного муженька.
Ну и, конечно, никакого разговора не получилось. Вторая же рюмка стала колом в горле. Говорят, Иисус превращал воду в вино? Так вот, талантливая супруга Валеры Дрягина переплюнула великого назаретянина. Под ее уничтожающим взглядом водка, кажется, становилась серной кислотой. Сам Валерка выглядел сущим идиотом. В разговоре обращался в основном к жене, все время норовил взять ее за руку и называл тошнотворными кликухами вроде «зайчика», «пипоши» и «мурзилкина».
Шестаков ничего не сказал товарищу. Но отомстил довольно тонко. Заметив, на какую волну настроен семейный приемник Дрягиных, потратил целый день, но дозвонился на «Радио-Балтика» и заказал для «молодоженов Марины и Валеры» песню «Агаты Кристи» «Я на тебе, как на войне». Скорее всего «толстый» намек был услышан и понят, потому что с днем рождения Мишу Валерка не поздравил.
После этого случая Шестаков решил действовать один. Он уволился из милиции, устроился подсобным рабочим в метро на станции «Политехническая», но продолжал регулярно общаться с бывшими коллегами. И пополнял материалами свою папку. Зачем? А как тут объяснишь? Таким людям, как Витька Гмыза, например, бесполезно и пытаться — в затылке почешут, плечами пожмут и пойдут прочь, криво ухмыляясь через плечо. А с другой стороны — Толик Мухин. Не сват, не брат, — а видели бы вы, как у него загораются глаза от любой, даже самой безумной Мишкиной идеи… Единственный раз он откровенно заржал: когда доведенный до белого каления Шестаков обвинил во всем инопланетян. Во что, во что, а вот в пришельцев Толик не верит ни граммочки. Уже несколько раз Миша собирался рассказать ему об экспериментах Игоря Поплавского. Но… Сказал «а», надо говорить и «б». То есть не просто выдать в легком жанре историю космического контрабандиста Юры, а объяснить, за каким дьяволом они с Сашкой вообще поперлись в тот мир. А это значит — рисковать доверием своего первого (а может, и последнего) единомышленника.
Месяца три назад им удалось заманить к себе специалистов из «Невскгеологии». Шестаков больше часа кривлялся в кабинете начальника только для того, чтобы ребятам разрешили мерить в метро. Миша пообещал заплатить за работу из своего кармана, а геологи дали подписку сохранить в тайне все, что намеряют. Умные приборы не обнаружили ничего опасного, а Шестакову пришлось продать телевизор.
Дольше всего продержалась версия об изобретательных террористах. Мишка с Толиком обшарили каждый сантиметр вестибюля станции «Гражданский проспект» (по статистике, на эту станцию приходилось больше всего несчастных случаев), буквально на пузе проползли всю платформу, ничего мало-мальски похожего на источник отравляющих газов не нашли.
Идея с крысами принадлежала Толику. Почему мы так за нее уцепились? Да, наверное, потому, что ничего другого не оставалось. Крысу видели пятеро потерпевших за несколько минут до происшествия (из них двое пассажиров и трое работников метрополитена). Вот потому-то и катался Мухин почти каждый день (это зависело от их охотничьей удачи) в СЭС с упакованной в лед очередной убитой тварью. Чем страшно раздражал тамошних лаборанток, которые смутно понимали, чего от них хотят (от «них» — это и от лаборанток, и от крыс).
Каждый шаг этих почти пятимесячных мучений и исканий был тщательно запротоколирован и занесен в черную папку. Чинно лежали там отпечатанные на фирменных бланках, а встречались и просто черкнутые на листке из блокнота свидетельские показания типа: «…Я ничего не видела, пока меня не ударили по голове…» Вот только официальное заключение из психоневрологического диспансера о своей полной вменяемости Миша папке не доверял, а носил во внутреннем кармане, рядом с паспортом. И иногда, под особо хреновое настроение, вынимал и перечитывал вместо аутотренинга.
— Мишка! Але! Миш! Слышишь? Але! — Толик орал в трубку как оглашенный.
— Я слышу, слышу, — устало ответил Миша. Сердце, однако, екнуло: неужели получилось?
— Я нашел! Мишка! Я нашел!
— Тьфу, да не кричи ты так. Что нашел?
— СССР! Ты слышишь? Я из автомата! Сейчас приеду!
— Балда, — успел сказать в трубку Шестаков и отправился на кухню ставить чайник.
Не устаю удивляться нашему Толику. Повариться к тридцати годам в пяти-шести солено-перченых кашах и сохранить в неприкосновенности совершенно детское восприятие мира — это, знаете ли, далеко не каждому дано. Свободно говорит на любые темы — от англо-бурской войны до половой жизни землероек. Именно поэтому с ним легко общаться, но очень непросто работать. Все время нужно держать в русле. Сиди вот и думай, с чем он сейчас заявится. Можно даже попробовать угадать. Ну, например, какая-нибудь очень допотопная карта СССР. А купил он ее у алкаша на последние деньги, и, как следствие, — Мишин вполне приличный ужин на одного превращается в скромный (если не сказать скудный) для двоих.
Толик ворвался в квартиру, прямо в ботинках двинулся на кухню, цапнул бутерброд и что-то восторженно промычал с уже набитым ртом.
— Ты мне для начала скажи: с крысой что-нибудь получилось? — спросил Миша, не боясь испортить напарнику аппетит.
Тот несколько раз энергично помотал головой, потом закивал, махнул рукой и продолжал заниматься бутербродом.
— Макарон не дам, пока не скажешь хоть слово, — пригрозил Шестаков.
— Угу. — Толик с усилием проглотил последний кусок и снова заорал: — Нашел!
— Ты уже не в автомате, теперь-то зачем кричать? Что нашел?
— Профессора крысиного! — сияя, сообщил Анатолий и потянулся к винегрету. Но тут же получил по рукам и продолжал: — Мужик классный! То, что нам нужно! Я его в СЭСе подцепил! Приезжаю туда. Отдаю пакет с дорогушей лаборантке… Сегодня Ленка дежурила… Разворчалась, конечно: «Опять вы со своей дрянью к нам!» А я ей — шоколадку в карман, за ушко потрепал: поработай еще разок, милая… А тут этот… «Что у вас?» — говорит… Я говорю: как обычно, крыса…
Ну и стиль у нашего эрудита! Это он специально, за то, что голодом морят. Миша демонстративно снял крышку с кастрюли и начал медленно накладывать макароны. Толик продолжал распинаться. Но когда на солидный макаронный холм была положена вторая котлета, сдался.
— Хорошо. Вкратце так: результат, как обычно, нулевой. Но я нашел очень хорошего специалиста. Он заинтересовался нашей проблемой и готов помогать. Совершенно без-воз-мезд-но. То есть даром. Дай котлету.
Миша для виду поколебался и поставил тарелку перед напарником. Вот кого надо снимать в рекламе макарон. Не раскрашенных супермоделей, у которых в глазах сквозит ужас при виде мучных изделий, а простого голодного русского парня Толю Мухина. Вот где радость жизни и здоровые инстинкты. Несмотря на бешеную скорость, Толик ел красиво и оч-чень аппетитно. Миша чуть было не пожадничал, но предчувствие удачи и исходящий от напарника сильный запах аптеки помогли это преодолеть.
— Фу-у-у, — наконец блаженно выдохнул Мухин и тут же начал рассказывать.
Человек, с которым Толик познакомился на санэпидстанции, не был ни профессором, ни даже кандидатом наук. Уж лет двадцать, как он довольствовался должностью младшего научного сотрудника в Институте цитологии. Крысы были его работой, хобби, страстью — чем хочешь назови.
— Понимаешь, Миха, он мне так сразу понравился! Я ему все и выложил. Ты бы видел, как у него глаза загорелись! Как прожектора! — Толя взмахнул руками, видимо, пытаясь изобразить что-то большое и сияющее, и чуть не смахнул со стола сахарницу. — А потом как начал вопросами сыпать… Мы с ним прямо к нему в лабораторию поехали. Это рядом с Политехом… Оборудование там у него… Мишка, это то, что нам нужно! А СЭСу твоему — только глистами заниматься!
— Почему моему? — обиделся Шестаков. — К тому же СЭС не «он», а «она».
— Что? — Толик на мгновение задумался. — А! Ну да, фиг с ней. Короче, завтра мы встречаемся в час дня у нашей двери. Молодец я?
— Молодец. А у какой нашей двери?
— Шестаков, ты к вечеру тупеешь! У двери подсобки, в метро! Еще вопросы есть?
— Есть. Как его зовут хоть?
— Ха! Так это же самое смешное! Я тебе по телефону сказал: СССР!
— То есть?
— Нашего крысиного академика зовут Савелий Сергеевич Струмов-Рылеев. Сокращенно — СССР! Понял?
— Сам придумал?
— Нет, это он так представился. Я у тебя переночую?
Савелий Сергеевич пришел на встречу в музейного вида совдеповских джинсах, туристских ботинках и выгоревшей штормовке с огромным карманом на животе. «Кажется, такие в альпинистской среде называют «кенгурятниками», — вспомнил Миша. Из отдаленных студенческих времен вдруг всплыла застарелая неприязнь к туристам, и Шестаков сразу решил, что СССР ему не понравится. Толик, наоборот, суетился вокруг Струмова-Рылеева. Подвинул единственный стул, зачем-то предложил кофе, которого у них в подсобке никогда не водилось, и вызвался провести, как он выразился, «маленькую экскурсию по местным катакомбам». Профессор (Миша понял, что это прозвище, с легкой руки Мухина, так и останется за Савелием Сергеевичем) удивленно поднял бровь и от экскурсии отказался.
— Михаил… — вопросительно начал он.
— Можно без отчества, — Шестаков постарался не передразнивать церемонные интонации СССР.
— Я бы хотел, если можно, еще раз услышать от вас, в чем, собственно, состоит проблема. Ваш коллега, — сдержанный поклон в сторону Мухина, — вкратце сообщил мне, что вы интересуетесь крысами…
Теперь Миша сообразил, что Струмов-Рылеев дико напоминает ему профессора Преображенского в исполнении Евгения Евстигнеева. И зачем только Толик притащил сюда этого зануду?
В этот момент он поймал ошалелый взгляд Мухина. Посмотрел на СССР и чуть не свалился с табуретки.
Что-то шевелилось у того в «кенгурятнике».
«Начинается, — с ужасом подумал Миша, — вот и мы попались».
Профессор меж тем широко улыбнулся, расстегнул «молнию» на кармане и произнес нелепейшую фразу:
— Извини, Матильда, я о тебе совсем забыл.
После чего на столе появилась белая крыса. Она равнодушно оглядела Шестакова и Мухина, села на задние лапы и принялась деловито расчесывать шерсть на мордочке.
«Это не бред, — подумал Миша. — Он действительно принес сюда эту мерзость». Уж с какой неприязнью Шестаков относился к обыкновенным крысам, а вот такие, белые, вызывали чуть ли не тошноту. Эти красные, как будто воспаленные глаза, голый хвост, шутовские ужимки… Один ее вид говорил, что она способна на какую-нибудь пакость…
Но Миша один был так пристрастен. СССР глядел на свою голохвостую приятельницу с нежностью, да и Мухин, придя в себя после неожиданного появления Матильды, уже готов был хихикать и умиляться.
Шестакову окончательно расхотелось разговаривать с Профессором. Беседа текла вяло. Толик, внезапно растеряв свое обычное красноречие, задавал СССР дурацкие вопросы.
— А они вообще какие бывают?
— Науке на данный момент известно 137 видов и 570 подвидов крыс, — вежливо отвечал Профессор.
— Так много?
— Да. Сюда, конечно, входят и самые экзотические вроде бобровой златобрюхой, широколицей кенгуровой или сумчатой крысы Лоренца.
— Крыса Лоренца… — зачарованно повторил Толик. — Здорово.
— В быту, так сказать, — продолжал Савелий Сергеевич, — мы имеем дело в основном с двумя видами: черной и серой. Справедливости ради стоит сказать, что ни та, ни другая не оправдывают свои научные названия. Серая крыса, она же амбарная, или пасюк, в основном коричневая, встречаются и черноокрашенные особи.
Миша закурил, отметив, как неодобрительно глянули на него СССР с Матильдой.
— А как же их различают?
— Самый удобный и надежный признак для отличия черной крысы от серой — это длина уха. У черной оно составляет 2/3 длины ступни, — охотно отвечал профессор.
«Буду я им еще уши мерить, — зло подумал Шестаков, — давить их, гадов. И точка».
Красноглазая Матильда, видимо, почувствовала его неприязнь и перебралась к профессору на плечо. И далее, в продолжение всего разговора, проделывала трюк, от которого у Миши каждый раз по телу пробегали мурашки. Она залезала к СССР в ворот, проползала по руке и появлялась из рукава.
— …В жилых домах черная и серая крысы мирно делят территории проживания, — невозмутимо продолжал профессор, — черная занимает чердаки, пасюк селится в подвалах. Интересно, что в новую постройку грызуны заходят только через открытые двери или вентиляционные шахты, используя для этого темное время суток.
— Ну, а вот как они, например, попадают в метро? — приблизился наконец к нужной теме Толик.
— Обыкновенно. Через ствол шахты. И, заметьте, заселяют новую станцию за две-три недели до пуска. Хотя могут мигрировать и по тоннелям.
— А в поездах не ездят? Магнитными картами случайно не пользуются? — язвительно осведомился Миша.
— Нет, — твердо ответил профессор. — В поездах не ездят. Ходят пешком.
— Жаль. — Шестаков сказал это сам себе, быстро вспомнив, что в его папке на платформы приходилось меньше половины случаев. Мозг его лихорадочно заработал: неужели дело в вагонах?
— Простите? — Профессор удивился. — Чего именно жаль?
— Мих, — взмолился Мухин, — да не сиди ты, как красна девица на смотринах! Покажи Савелию Сергеевичу свою папку! Ты же видишь, человек знающий!
Это Миша уже и сам видел. И если бы не Матильда, профессор понравился бы ему гораздо раньше.
— Так, так, так, — приговаривал СССР, рассматривая график.
Перед ним на столе лежал Мишкин шедевр — статистика несчастных случаев за последние семь месяцев по всем сорока девяти станциям метро. Политеховские навыки не перебили даже десять лет работы с хулиганами и карманниками. Разными цветами на графике были отмечены данные по месяцам (для этого пришлось одалживать у соседского ребенка фломастеры).
Приятно, черт возьми, работать с умным человеком! Профессор минут пять рассматривал веселый узор из желтых, синих и лиловых точек, потом потер переносицу и заговорил, обращаясь к Мише:
— Насколько я понимаю, вас заинтересовало внезапное увеличение количества происшествий на участке «Девяткино» — «Площадь Мужества»?
— «Площадь Ленина», — поправил его Шестаков.
— Нет, нет. «Лесная», «Выборгская», «Площадь Ленина» — это как бы инерционный хвост. Смотрите: после того, как между «Площадью Мужества» и «Лесной» затопили тоннели, несчастных случаев там стало не больше нормы.
— Не понял. — Толик наморщил лоб.
— Да что ж тут непонятного? Человек едет в центр с «Площади Мужества». Он стоит на платформе. И перед самой посадкой в поезд подвергается какому-то вреднoму воздействию. Он успевает сесть в поезд, и там ему становится плохо. А та станция, на которой его высадят и вызовут врача, попадает в ваш, — Профессор помахал в воздухе листком, — график.
— Логично, — согласился Миша. — А что вы понимаете под «вредным воздействием»?
СССР надолго задумался, перебирая бумаги.
— Я думаю… Больше всего это похоже на очень сильный, избирательного действия галлюциноген. Вы проверяли?… Ах, да, да, вижу, проверяли…
Мухин глядел на Профессора, как на волшебника.
— …Кроме того, очевидно распространение этого… м-м-м… фактора… именно от конечной станции к центру… Видите, на первых порах такие случаи отмечались только в «Девяткино»… Вы говорите, кто-то видел перед… м-м-м… случившимся крысу?
— Да. Человек пять-шесть, — быстро ответил Мухин.
— Нападений, укусов не наблюдалось?
— Нет, — хором ответили Миша с Tоликом.
— А вы знаете, — вдруг весело оглядел их СССР, — это очень интересно! Я, пожалуй, займусь этим феноменом.
— То есть вы согласны, что здесь замешаны крысы? — Шестаков невольно кивнул головой в сторону Матильды. Она, видимо, устала ползать по рукаву хозяина и снова расположилась на столе.
— Замешаны? — Мише показалось, что Профессор поморщился. — Какое неприятное милицейское слово… Посмотрим. Надо проверять. Хотя я пока не очень хорошо себе представляю, каким именно образом они могут быть, как вы говорите, «замешаны», но… скорость распространения… миграции… плодовитость… Короче, будем искать. Я могу взять это домой на день-два? — Савелий Сергеевич протянул руку к папке.
— Конечно. — Миша хотел задать ему какой-то вопрос, но не успел. В подсобке появился Витек. Вид у него был страшно недовольный. В зубах он держал незажженную «беломорину», а в руке — полведра ржавых гаек.
— Какого…! — светски начал разговор Гмыза, не обращая внимания на Профессора. Матильду на столе он, похоже, не заметил. — Я там вкалываю, а они здесь растрендякивают! Шибко умные, да? А ну-ка живо за работу! — И вывалил в железный бак свои гайки.
Грохот получился изумительный. Испуганная Матильда сиганула со стола и пулей рванула в коридор. За ней с криком: «Мотя! Назад!» бросился СССР, далее — Витька, подбадривавший: «Шваброй, шваброй ее!» За ним — Мухин, и замыкал бегущую процессию Шестаков, горя желанием надавать Гмызе по шее.
Матильда исчезла. Ни догнать, ни найти ее не удалось. Профессор сидел в подсобке несчастнее Пьеро. Ему оставалось только затянуть что-нибудь вроде: «Матильда сбежала в чужие края…» Недоумевающий Гмыза бродил по комнате, чувствуя себя виноватым неизвестно в чем. Время от времени он начинал бубнить что-нибудь невразумительное вроде: «Ладно бы, кошка там, хомяк на худой конец, а то…» Но тут же ловил на себе зверские взгляды Миши и Толика и умолкал.
Всем было страшно неловко. Шестаков честно не испытывал жалости к сбежавшей Матильде и винил самого Профессора: ну действительно, какого лешего тот притащил сюда крысу?
— Господи, она же пропадет здесь, пропадет, — причитал СССР с таким неподдельным горем, что Миша, несмотря на раздражение, вдруг понял, что скорее всего Профессор — просто очень одинокий человек. И Матильда для него, может, единственное близкое существо.
— Не переживайте, Савелий Сергеевич, найдется, — неубедительно утешал его Толик, — мы поищем, или сама вернется…
— Куда вернется? Она же здесь ничего не знает!
— А мы ей сала кусочек положим, — предложил Витек.
— Да не ест Матильда сала! — окончательно обиделся Профессор. — К тому же… Вы ее не знаете! Она такая обидчивая и недоверчивая!
— О! Оби-и-идчивая… — протянул Гмыза. — Все они из себя обидчивых строят… А потом возвращаются как миленькие!
— Ты о ком? — не понял Миша.
— О бабах, о ком же? От меня когда Зойка уходила…
— Да вы что, обалдели все?! Вы о чем говорите?! Гмыза! Ты работать собирался? Вот иди и работай, а не болтай тут всякую чушь! — Шестаков решил взять руководство в свои руки, пока все окончательно не свихнулись. — Савелий Сергеевич, вот папка. Если все-таки надумаете взять посмотреть — пожалуйста. А мне пора.
До самого вечера то тут, то там Миша слышал отчаянные взывания Профессора: «Мотя, Мотя! Матильда!» Крыса так и не появилась, и около семи часов СССР ушел. Придя в подсобку, Шестаков обнаружил, что папки нет, а на стуле висит штормовка Савелия Сергеевича.
— Он оставил, чтоб ей было куда возвращаться… — извиняющимся тоном пояснил Толик. — Нехорошо как-то получилось… А бумаги он взял.
— Ну ты прям втюрился в своего Профессора, — раздраженно бросил Миша. — Я заметил. Вместе с ним готов был эту дрянь голохвостую в задницу целовать!
— Да потому что я — не ты! Фельдфебель! Теперь я понимаю, почему тебя все Рэмбо называют! Потому что ты — как волк-одиночка, всех плохих зубами разорвешь, а хороших у тебя и не бывает! Человек нам помочь хочет, сам пришел!
— А по-моему, твой хороший человек — просто маньяк-одиночка! Подружку нашел! Мати-ильда! — передразнил Миша. — Небось торчит на работе до ночи, с сотрудниками грызется, а дома суп пакетный хавает… — Шестакова неожиданно и совершенно беспричинно понесло. — А в квартире у него книг — до потолка. И все про гадов этих… Крыса Лоренца, твою мать! Сырок небось финский своей красавице покупает… А жена от него сбежала. — Взгляд его упал на висящую штормовку. — И ледоруб на стене висит, рядом с фотографией «Покорителям Эвереста»!
Толик изумленно смотрел на бушевавшего Шестакова и даже не пытался его перебивать. Если разобраться, Мишка просто срывал свою досаду. Он ведь не дурак, сообразил, какого нужного человека нашел Мухин. И вот теперь по вине какого-то нелепого случая они этого человека могут потерять. Возьмет да и обидится на них из-за своей Матильды…
Все понятно. Но ни утешать, ни спорить с Шестаковым никто не собирался. Толик предпочел промолчать.
Они разошлись по домам, даже не попрощавшись.
Миша угадал только две вещи: книг у Савелия Сергеевича было действительно до потолка. И на стене действительно висел ледоруб. Без фотографии. Во всем остальном Шестаков попал, что называется, пальцем в небо.
Отношение сотрудников института цитологии к СССР (в смысле — к Струмову-Рылееву, а не к развалившемуся Союзу) было весьма близко к обожанию. Не то что «грызться», а даже просто повышать голос на коллег Профессор в принципе не мог. Ходила, правда, легенда о том, что давным-давно, еще во время работы в старом здании, Савелий Сергеевич НАКРИЧАЛ на слесаря-сантехника. Легенда умалчивала, какой чудовищный проступок совершил местный «афоня», чтобы вывести из равновесия этого интеллигентнейшего и уравновешеннейшего (местный сленг. Употребляется только в сочетании с именем Савелия Сергеевича) человека. Далее. СССР жил в огромной коммунальной квартире на Фурштадтской, где больше половины жильцов приходились друг другу родственниками. Пакетных супов в доме не водилось с момента заселения. В дореволюционные времена — просто по причине отсутствия таковых в природе. В наши дни — уже по традиции. (Оставим без внимания совершенно неуместное здесь словечко «хавает», означающее, по всей видимости, процесс поглощения именно пакетного супа.)
И никаких специальных продуктовых закупок для своей белой крысы СССР не делал. Общая любимица, Матильда столовалась на кухне, вместе с дружной компанией, состоящей из трех кошек, двух попугаев и одной морской свинки.
С женой, Милой Михайловной, Савелий Сергеевич прожил двадцать два года в мире и согласии. Пять лет назад она умерла от рака.
…Шестаков пришел утром на работу разбитый и злой. Вчера вечером он пожмотничал и не вылил старый рыбный суп. Ел, давился, а потом всю ночь провел в бегах между кроватью и сортиром.
Вот кто у нас всегда на рабочем месте — так это сквозняки. Миша чуть-чуть замешкался на входе и тут же получил увесистый тумак дверью по… в общем, по спине.
Витек Гмыза, птаха наша ранняя, уже сидел в подсобке с таким умильным выражением на лице, как будто только что выиграл в лотерею крейсер «Аврора».
— Доброе утречко! — ласково поздоровался он с Шестаковым. Необычность поведения Витька в сочетании с бессонной ночью дала такую гремучую смесь, что Миша чуть не взорвался. Он было открыл рот, чтобы сообщить Витьку все, что он думает об этом утре, но не смог произнести ни слова.
Перед Гмызой лежал большой шмат сала. Как раз в этот момент из кармана оставленной Профессором штормовки появилась мордочка Матильды. Она опасливо поводила носом, взяла протянутый ей Гмызой кусочек и снова скрылась в «кенгурятнике».
— А говорил — сала не ест! — удовлетворенно заметил Витек, прибавив к этому ласковый, но совершенно непечатный эпитет в адрес Матильды.
До конца недели Шестаков успел четыре раза крупно поссориться с Гмызой, один раз — с Толиком и раз пятьсот, по-мелочи, — с СССР. Отпраздновав чудесное возвращение Матильды, Савелий Сергеевич с ходу включился в работу. За три дня он совершенно освоился в метро, бесстрашно шныряя по всем углам и расставляя хитроумные ловушки. Появлялся СССР обычно около шести вечера и сразу садился пить чай с уборщицами. И хотя темой его разговоров были исключительно крысы, женщины слушали Савелия Сергеевича развесив уши.
В пятницу вечером в подсобке разгорелась жаркая дискуссия. СССР как раз рассказывал о шиншиллах, утверждая, что шуба, сшитая из шкурок этих, по его словам, милейших животных, стоит столько же, сколько хороший автомобиль.
— Подержанный? — деловито уточнял Витек.
— Новый! Новый «Мерседес»! — Профессор окинул слушателей сияющим взглядом, наслаждаясь произведенным эффектом.
— Да это сколько ж этих шишиллов на шубу нужно? — поинтересовалась, наверное, на всякий случай, Тамара Сергеевна.
— Специалисты называют разные цифры. От ста пятидесяти до трехсот.
Все помолчали минуту, видимо, представляя себе ораву из трехсот крыс, а потом разом заговорили:
— Да на хрена такая шуба нужна! Лучше машину взять!
— Это все капиталисты выпендриваются!
— Сергеич, а какого они цвета?
— А я б купила! Были б деньги. С большими деньгами на все по-другому смотришь!
— Слушай, — сердито спросил Миша Толика, — он что, на посиделки сюда приходит? Как ни посмотрю — все лясы точит. А толку от него — никакого.
— Как — никакого? — За своего обожаемого Профессора Мухин был готов перегрызть горло любому. — Много ты понимаешь! Человек по науке все делает!
— То-то я и вижу, что твоя наука нам еще ни одной крысы не поймала!
— Дурак ты, — снисходительно бросил Толик. И тут же заученным тоном прилежного ученика процитировал — Серая крыса, она же пасюк, отличается крайней осторожностью. Поэтому к приманке ее надо приучать постепенно. А именно: 6–7 суток к ненастороженным ловушкам и не менее 10–12 суток — к настороженным.
— Тьфу, зануда, — только и смог ответить Миша.
Он послушал еще минут пять, как взрослые люди всерьез спорили, брать ли новый «Мерседес» или все-таки шубу из шиншиллы, — как будто и то и другое находилось в соседней комнате и ждало их выбора. Любит, любит наш народ примерить на себя красивую сказку…
— …А с другой стороны, мороки с этой шубой… — задумчиво говорила Тамара Сергеевна, — ни на попе с горки не скатишься, ни в гардеробе не оставишь…
— Опять же — моль… — подхватил ее мысль машинист Ермолаев.
Шестакову вся эта беспочвенная дискуссия окончательно надоела. Он пожал руку Толику, поймал взгляд СССР, молча кивнул ему, прощаясь, и вышел.
Непривычное ощущение праздности охватило Мишу. Ну действительно, когда в последний раз он оказывался свободен в семь часов вечера? «Пойду-ка я просто прогуляюсь», — решил он и двинулся к эскалаторам.
Наверху еще светило солнышко, радостно горланили птицы и нетрезвые продавцы сосисок и колготок.
«Пивка, — решил Шестаков, — отдыхать так отдыхать».
У первого же ларька его громко окликнули:
— Рэмбо! Трам-там-там-там-там-там! — Сложный оборот, составленный исключительно из ненормативной лексики, должен был означать немереную радость и удивление. — На ловца и зверь бежит!
— Нашел зверя, — нелюбезно отозвался Миша. Здоровенный парняга по кличке Штука был ему хорошо знаком еще по прежней работе, но Шестаков никогда не допускал фамильярностей в общении «а-ля Глеб Жеглов». — Чего тебе, Фролов?
— Так тебя ж Носатая ищет!
Пришла очередь удивляться Шестакову.
— Меня? Зачем это? Я уж почти полгода как не мент.
— Не знаю, Шестаков, не знаю, может, у нее какой личный интерес к тебе? — Штука двусмысленно подмигнул, но почему-то обоими глазами.
— Да иди ты… — Миша снова повернулся к ларьку.
— Я серьезно, Рэмбо, — голос Фролова стал умоляющим, — она всем сказала: увидите, скажите, что он мне нужен!
Миша с наслаждением отпил, не отрываясь, почти полбутылки пива и сразу подобрел.
— Охрану, что ли, набирает? Так не пойду я к ней…
— Не, с охраной у Носатой все нормально.
— Хм, ну, тогда, наверное, замуж позовет, не иначе.
Штука довольно заржал и тут же засуетился:
— Ну что, двинулись?
— Прямо сейчас? — Встреча с местной бандершей, прямо скажем, не входила в планы Мишиного отдыха. Он уже пожалел, что разговорился с Фроловым.
— Пошли, Рэмбо, я только что ее машину около конторы видел.
— Не егози, — сурово одернул его Шестаков. — У вас что, премия положена за мою доставку?
— Да ладно тебе. Она сказала: очень нужен. А мое дело — передать.
Танька Петухова, она же Носатая, как раз выходила из конторы — обыкновенного ларька, но без окон и с официальной табличкой «ТОО АФРИКА».
— Привет, — бросила она Шестакову, ничуть не удивившись, — садись в машину.
В принципе из нее могла бы получиться очень стильная дама, учитывая идеальную фигуру и родителей-академиков. Но… Карьеру фотомодели Татьяне перечеркнул лет двадцать назад дворовый пес Марс. То ли играя, то ли разозлившись на приставучих детей, он цапнул за нос ближайшего к нему. Этим ближайшим оказалась Танька. С тех самых пор неровный розоватый шрам стал чуть ли не ее визитной карточкой. Ничьи уговоры — ни родителей, ни друзей, ни обоих мужей — не заставили ее сделать пластическую операцию. Ей нравилось быть Носатой. И вообще, с младенчества девизом Танькиной жизни было: «Не как все!» Татьяна на окружающих производила убийственное впечатление. От цвета ее нарядов сводило скулы даже у бесчувственных грузчиков овощных магазинов. Лексикон — как у доктора филологии, отсидевшего лет пятнадцать в колонии строгого режима. По городу Носатая разъезжала в «БМВ» неуловимо-поганого оттенка, который Валерка Дрягин, увидев однажды, охарактеризовал как «цвет бедра ошпаренной нимфы».
— Ты ел? — буднично спросила она, словно жена, припозднившаяся с работы. — Ужинать будешь?
— Буду, — в тон ей ответил Шестаков. «Ну-ну. Посмотрим. С вопросами пока подождем. Пусть Татьяна сама разыгрывает свои козыри».
Ему пришлось больше часа покататься с Носатой по окрестностям. Они заехали в ларьки на «Площади Мужества» и «Академической», посетили большой магазин хозтоваров на Гражданском проспекте (оттуда Татьяна вышла разъяренная и даже пнула носком изящной туфельки чью-то «девятку») и ненадолго притормозили около развала «секонд-хэнда» на проспекте Науки. У Шестакова закралась неприятная мыслишка, что Танька не столько занимается своими делами, сколько демонстрирует его своим приближенным. «Не иначе, в охрану к себе позовет. Соврал, значит, Штука». Когда они наконец сели за стол в небольшом ресторанчике, Миша напрямик спросил:
— Ну что, всем меня засветила?
— Фу, Рэмбо, что за жаргон? — Татьяна наморщила нос. Из-за шрама это у нее получилось жутковато. — Просто ты должен понимать, что правильно проведенная рекламная кампания — это восемьдесят процентов успеха.
— Начало интересное. И что же продаем?
— Слушай, давай вначале поедим? У меня уже голова от голода кружится.
— Угощаешь?
— Спрашиваешь! Небось подсобным рабочим ресторан не по карману?
— Так ты и это знаешь?
— Конечно.
— Тогда я не понимаю, зачем шухер разводить?
— Какой шухер?
— С поисками. Штука у меня чуть на рукаве не висел: «…Носатая тебя ищет…» — Миша намеренно провоцировал Петухову. — Ты бы еще в газетах объявление дала: «Срочно хочу Рэмбо!»
— Ты спошлил или мне показалось? — спокойно поинтересовалась Танька, оторвавшись от салата.
— Прости. Показалось.
Они помолчали немного, занимаясь едой. Первый раунд, по всем статьям, остался за Носатой. Шестаков, однако, не унимался и через некоторое время, проследив, как его дама лихо хлопнула третью рюмку, вслух удивился:
— Ты что — все ГАИ скупила?
— Рэмбо, ты наивен, как дитя. На эту прорву никаких денег не хватит. Неужели ты считаешь, мне некого посадить за руль?
Мише почему-то почудилась в этих словах горькая жалоба. Действительно: «посадить за руль» это немного не то, что «отвезти домой». Он испугался, что разговор сейчас скатится в скучнейшее бабское болото, и, уводя разговор в сторону, предложил:
— А на трамвайчике не желаете? Или на метро? — Шестаков честно не хотел язвить. Но, как оказалось, попал в точку. Татьяна вздрогнула, остро и внимательно глянула на него и серьезно спросила:
— Как, по-твоему, это надолго?
И снова Мишка не врубился, решив, что спрашивают про затопленные тоннели:
— Не знаю, я же не инженер-строитель. Говорят, там подземная река…
— О-о-о… — закатила глаза Носатая, — ну, я не понимаю, как можно с мужиками о деле разговаривать? Пока голодный — вообще не подступись, а поест, так просто дурак дураком! Шестаков! Я тебя не об этом спрашиваю!
Далее разговор проходил почти конструктивно. Убедившись, что Татьяна не преследует в его отношении личных целей и не просто собралась послушать «страшилок» на сон грядущий, Миша рассказал Таньке все. Даже про СССР с Матильдой. Петухова выслушала внимательно, чуть нахмурившись. Немного помолчала и внезапно расхохоталась.
— Ты чего? — испугался Миша.
— Ой, подожди… Сейчас отсмеюсь… — Татьяна достала из сумочки носовой платок, шумно высморкалась (Шестаков заметил, как изумленно обернулся на нее мужик за соседним столом) и весело сказала:
— Ох, и повезло тебе, Рэмбо, с бабами в команде: хвостатая есть, теперь и Носатая будет…
— Тоже в подсобные рабочие уходишь?
— Не-ет, Рэмбо, у меня, конечно, на земле забот — выше крыши. Но к вам, туда, — Петухова ткнула пальцем вниз, — мне пока рановато.
— Тогда — не понял.
— Тогда слушай. Ты меня знаешь? — Вот-вот, пошла Манька Облигация. Дальше по сценарию: «…я сроду с «мокрушниками» дела не имела!» Татьяна, похоже, и сама вспомнила любимый фильм, потому что снова хохотнула басом. Но продолжила вполне серьезно — Моя «Африка» сейчас держит почти всю торговлю у метро, от «Площади Мужества» и до конечной. А народ теперь все верхом ездит. И норовит покупать свои долбаные сосиски или в центре, или уже около дома. Ты не представляешь, в каких я «минусах». А скоро лето… Холодильников не хватает. Я не могу товар неделями на улице гноить. Понимаешь?
— Нет, — честно ответил Шестаков. — Холодильниками помочь не могу, у меня дома — один, да и то старый.
— Ладно, хватит прикидываться. Короче говоря, мне нужно, чтобы народ опять в метро ездил. Как обычно. И не шугался.
— Что ж я их, за руки тянуть буду?
— Зачем — за руки? Ты делай то, что делал. А я помогу.
— Чем?
— Чем надо. Деньгами. Людьми. Оружием. Только скажи.
У Шестакова, видимо, было настолько обалделое, недоверчивое выражение на лице, что Танька просто налила две полные рюмки, протянула ему одну, чокнулась и выпила со словами:
— Не сомневайся, Носатая не обманет.
Миша послушно выпил. На душе было тепло и радостно. Мадам Петухова не прятала свои сокровища в стул, а сама принесла Воробьянинову.
— Ну? Тебе, наверное, подумать нужно? Так ты подумай, списочек мне составь — чего и сколько.
— А ты не боишься?
— Чего? — удивилась Носатая. — Я ж не людей убивать собираюсь. Я ж на благое дело…
Миша ненадолго задумался.
— Единственный вопрос: кто нас с оружием пустит в метро? Ты об этом подумала?
— Ну, это я постараюсь уладить. — Танька прищурилась, что-то соображая, затем придвинулась к Шестакову и заговорщически сказала — А бюрократ твой, пожалуй, прав. Выправь там у них какую-нибудь бумажку. Чтоб с официальным названием, счет благотворительный открой. Все полегче с формальностями будет.
— С каким еще названием?
— Я не знаю, придумай что-нибудь звучное… и боевое.
— «Рэмбо и Носатая», — сразу же предложил Шестаков. — А что, по-моему, очень боевое.
— Нескромно и слишком прозаично, — отрезала Татьяна. — Лучше так. Какая это у нас линия? Кировско-Выборгская? Вот пусть и будут: «Выборгские крысоловы». Ну, как тебе?
Пришлось признать, что очень неплохо.
— Сразу представляешь что-то сказочно-героическое, — заметил Миша.
— Точно, — согласилась Носатая. — Причем распределим сразу: подвиги тебе, а сказки — мне.
— Какие сказки?
— Сразу видно, Рэмбо, что ты — человек некоммерческий.
— Есть такой грех.
— Я же уже сказала тебе: правильно проведенная рекламная кампания — залог успеха.
— Так ты что, меня будешь рекламировать?
— Угу. — Татьяна откусила огромный кусок торта и изрядно измазалась кремом. — Народ страшные истории про метро рассказывает, а мы будем встречные слухи пускать. — Она быстро облизнулась и горячо продолжала: — Не будем ничего скрывать. Да, в метро орудуют крысы, да, было несколько случаев нападения на людей. Совсем другой поворот. Во-первых, крысы — это уже что-то реальное, гадость, конечно, но все-таки — не какие-то там призраки и «барабашки». Во-вторых, человек любит, чтобы о нем заботились… Ну, вспомни, по телеку в рекламе через слово: «мы помним о вас», «мы поможем вам», «мы хотим, чтобы вы жили долго». Клиент распускает слюни и покупает полные карманы каких-нибудь дерьмовых мульти-пульти-супер-пупер-витаминов, от которых ни толку, ни проку, одна изжога…
— Слушай, ты что, на курсы по рекламе ходила?
— Жизнь научила, — отмахнулась Татьяна, — не перебивай. Так и мы скажем: «Да, было опасно. Но теперь о вашей безопасности позаботятся наши бесстрашные парни — «Выборгские крысоловы»!»
— Ты еще дудочки перед входом начни продавать, — тихо заметил Миша.
— Какие дудочки? — недоуменно спросила Петухова.
— Да это я так, про крысоловов. Был один такой. Все с дудочкой ходил. — Шестакову было стыдно признаться, что он не помнил, как было имя того мужика, про которого ему давным-давно рассказывал Валерка. Что-то, кажется, на «г». В общем, дело там кончилось плохо. Денег ему не дали или еще чем обидели… А он взял и детей всех увел. За своей дудочкой. «Черт, я запьянел, что ли?»— подумал Шестаков.
— Рэмбо, ты меня слушаешь?
— Да, да, я просто задумался.
— Давай-ка я тебя домой отвезу, — предложила Татьяна, внимательно глядя на него. — А завтра встретимся и договорим.
— Давай, — махнул рукой Миша. На самом деле он не был так сильно пьян. Ему просто расхотелось думать, ходить, говорить…
— Славик! — крикнула Танька в сторону стойки. — Мы уходим. Будешь водилой.
Сидя рядом с Носатой на заднем сиденье ее «БМВ», Шестаков вяло размышлял о том, что вот… женщина… она, так сказать… для души… а не для работы… а вот… Танька… например… она… для дела…
Свежий ветерок быстро привел его в чувство.
— А ты действительно очень на Рэмбо похож, — призналась Носатая.
— Не, мне до него не дотянуть.
— Почему? Бухаешь много?
— Нет. Голеностопы слабые. Я ноги все время подворачиваю.
— Да ну? — удивилась Танька. И как-то очень по-матерински вздохнула.
Высаживая Мишу около его дома, Носатая черкнула что-то на листке.
— Звони мне завтра, прямо «на трубку». Вот номер.
— Слушай, Петухова, а может, тебе и тоннелями затопленными заняться? С твоей энергией ты любую подземную реку перекроешь.
— Посмотрим, — серьезно ответила она, — вначале с твоими крысами разберемся.
«БМВ» лихо рванула с места и исчезла за поворотом. А Миша пошел домой — пить крепчайший чай и соображать, сколько ему нужно видеокамер круглосуточного слежения, винтовок, приборов ночного видения и, главное, людей, из которых должны получиться «Выборгские крысоловы».
С момента их знакомства прошло ровно две недели.
Вечно мрачный Шестаков и любознательный Мухин прочно вошли в жизнь Савелия Сергеевича. Уже почти все сотрудники узнавали по телефону голос Толика, на «Политехнической» СССР проходил в метро бесплатно, а Витек Гмыза собственноручно написал для сестры Профессора рецепт «корейской капусты».
А результаты?
Единственным пока и самым неожиданным результатом была, извините, беременность Матильды. Несчастное животное, пережившее тяжелейший стресс из-за вынужденного побега, оказывается, подверглось насилию со стороны грубых диких тварей! И, мало того, этот инцидент имел последствия! Профессор переживал ужасно. Матильда же, придя в себя по возвращении домой, казалось, напрочь забыла о своем приключении. Она с аппетитом принимала пищу, гоняла по длиннющему коридору морскую свинку Дуську и на прежней скорости удирала от обоих котов, не обращая внимания на злополучные «последствия», потихоньку распиравшие ее брюшко.
В лаборатории был полный (как это метко назвал бы Виктор Гмыза) «тухляк».
Крысы, как и положено по науке, попривыкнув к ловушкам, начали исправно попадаться. Сбылись Мишины ядовитые слова: Савелий Сергеевич действительно стал «торчать на работе до ночи». После аккуратных, чистеньких лабораторных подземные родственники Матильды вызывали у Профессора чувство брезгливости. Вскрывать эти блохастые и грязнейшие экземпляры приходилось в отдельном «боксе», соблюдая все меры предосторожности, — за один особо урожайный день, например, у Профессора запросто уходило до трех пар отличных финских одноразовых перчаток. Как-то вечером в комнату к СССР наведался начальник лаборатории, заинтересованный столь внезапным проявлением трудового рвения своего сотрудника.
— Савелий Сергеевич, — ласково начал он, — да вы, никак, мой дорогой, за кандидатскую взялись? Не поздновато?
СССР натужно покраснел. И поскольку врать не умел вовсе, принялся что-то длинно и путано объяснять про эволюцию генотипа, подавление метаболизма антропогенными факторами и прочие тонкие материи. Ему удалось быстренько забраться в такие дебри, что начальнику осталось лишь покивать с умным видом и уйти, пожурив напоследок за неэкономное отношение к материалам и оборудованию.
Нет, не приносила Профессору эта работа никакого удовлетворения. Ищи то, не знаю что. Приходилось потрошить и проглядывать от кончика носа до кончика вонючего коричневого хвоста каждую пойманную крысу. Если они на самом деле носители какого-то галлюциногена или отравляющего вещества, то:
— где-то оно должно вырабатываться;
— где-то оно должно храниться;
— как-то они его должны выделять в воздух (плевать или пукать, в конце концов!).
Десятки выпотрошенных грызунов — и ни одного ответа.
К середине второй недели Савелий Сергеевич решил немного развеяться, а заодно и попытался подойти к проблеме с другой стороны. Он взял на работе несколько дней отгулов и решил еще раз встретиться и поговорить с пострадавшими. Ну, не со всеми — с кем удастся, кто будет не против. Миша эту затею не одобрял, но вызвался ехать с ним.
— Простите, Михаил, — как можно мягче отговаривал его СССР, — ни в коем случае не хочу вас обидеть, но разговор предстоит доверительный, я бы даже сказал — интимный. А вы с людьми разговариваете несколько резковато.
— Угу, угу, резковато! — подхватил Толик. — Это у него с ментов еще осталось. Бывало, войдет, только поздоровается, а ты уже чувствуешь себя главным подозреваемым!
— Муха! А в глаз? — Шестаков почти привык к тому, что Толик «спелся» с Профессором, но иногда эта парочка его сильно раздражала.
— Вот! Я же говорил!
— Не ссорьтесь, друзья мои! Михаил, поймите, мне кажется, будет полезно поподробнее узнать об этих людях.
— Зачем?
— Может быть, это поможет разобраться в механизме действия галлюциногена…
— …которого еще никто не нашел, — язвительно добавил Шестаков.
— Не беда. Найдем.
И вот уже три дня парадный плащ СССР (темно-синий югославский, надевается для официальных встреч, вполне еще хорош, пятнадцать лет назад жена в Военторге покупала) мелькал то тут, то там по всему Питеру. Под мышкой у Профессора была зажата уже знакомая нам черная папочка. Люди шли на контакт в основном охотно. В наше суетливое время не так уж много найдется желающих выслушивать чужие заморочки. А как раз слушателем Савелий Сергеевич был самым благодарным. После каждого визита, примостившись на какой-нибудь лавочке или подоконнике, он добавлял своим куриным почерком несколько фраз к сухому описанию происшествия.
В целом картина получалась ясная. Может быть, даже слишком ясная для такого сложного явления, как галлюцинация.
Для начала Профессор отделил описания происшествий в вагонах от случаев на платформах. Хотя бы потому, что последние имели, как правило, более тяжелые последствия. Два случая со смертельным исходом — обезумевшие люди толкали пассажиров под поезд. И неизвестно, сколько еще невыявленных трагедий, когда некого уже было спрашивать, почему человек упал на рельсы. К тому же на платформах галлюцинации имели другой масштаб, что ли… Взять хотя бы последний случай, когда ветеран войны, заслуженный учитель РСФСР, принял подходящий поезд за фашистский танк. Руки пожилого человека тряслись, а лицо пошло красными пятнами, когда он рассказывал об этом Савелию Сергеевичу. Беседа вышла недолгой, так как родственники ветерана сильно беспокоились о его здоровье. Но СССР успел узнать, что подобный эпизод — то есть человек один на один с танком, гранаты кончаются — уже был в жизни старого солдата. И навсегда остался в памяти.
— Я много пожил, много повидал, — признавался ветеран, — но так страшно, как тогда, в сорок втором, никогда не было. А вот теперь — такая напасть! Как наяву все увидел!
Удивляла яркость впечатления. Пострадавший почувствовал даже жесткую сухую траву под рукой.
У всех случаев, происходивших в вагонах, была одна общая особенность. Толчком к галлюцинации обычно служила какая-то незначительная деталь. И далее — словно срабатывал некий катализатор.
«Пострадавший С.
В 10.30 вошел в поезд на станции «Гражданский проспект». Сел примерно в середине вагона. Газету купить не успел, поэтому стал просто рассматривать пассажиров. Прямо перед ним стал мужчина в темно-сером плаще. Буквально через несколько секунд С. почувствовал сильный страх. Причем не перед человеком, а именно перед этим плащом. Глухая застежка, необычно тяжелая ткань. Спустя короткое время С. догадался, что плащ — просвинцованный. Поднял глаза и увидел, что лицо стоящего закрывает респиратор. Откуда-то в руках у мужчины появился дозиметр. Он навел его на С. Судя по сильному треску, С. догадался, что получил огромную дозу облучения. В ужасе нажал кнопку экстренной связи «пассажир — машинист». Снят с поезда на станции «Академическая». Госпитализирован. Алкоголем не злоупотребляет. Ранее ни в семье, ни у самого С. психических отклонений не наблюдалось. Полностью пришел в себя через сутки».
Сам Игорь Статицкий рассказывал эту историю гораздо красочней. Ему ли не знать, как трещит дозиметр в ста метрах от четвертого энергоблока…
«Пострадавшая Д.
Ехала на работу с обеденного перерыва. Села в первый вагон на станции «Академическая». Немного опаздывала, поэтому не успела дома покрасить губы. Достала пудреницу, губную помаду. В зеркальце увидела свое лицо, стареющее на глазах. Хорошо запомнила, как мгновенно поседели волосы и провалился беззубый рот. Сильная истерика. Госпитализирована «Скорой помощью» со станции «Политехническая». Пришла в себя через десять часов. До сих пор устойчивый страх перед зеркалами. Алкоголем не злоупотребляет. Ранее ни в семье, ни у самой Д. психических отклонений не наблюдалось».
Красивая, моложавая дама. Ни за что не дашь ей ее сорока семи. Сильный характер, ответственная должность. Полгода назад вышла замуж за человека младше ее на пятнадцать лет.
«Пострадавшие братья С. Близнецы. 43 года. Живут в Ленинградской области. Приехали в Санкт-Петербург в гости. Вышли из пригородной электрички. Пережидали толпу, купили пива, покурили на платформе. Вошли в метро на конечной станции «Девяткино». Сели в первый вагон. Напротив сел мужчина в мохнатом свитере зеленого цвета. Буквально через несколько секунд после отправления поезда практически одновременно братья обратили внимание на этот свитер. Оба видели, как шерсть превращается в водоросли, лицо сидящего человека бледнеет и раздувается. Одновременно вагон начал наполняться водой. При подъезде к станции «Гражданский проспект» они уже сидели в затопленном вагоне, полном утопленников. Прибывший врач зафиксировал шоковое состояние и сильнейший бронхоспазм. У одного из братьев остановилось дыхание. Госпитализированы в тяжелом состоянии».
Поговорить ни с одним из братьев Спицыных Профессору не удалось. Их лечащий врач, удивительно любезная и сообразительная дама, охотно сообщила, что подобные случаи хоть и крайне редко, но все же наблюдаются у однояйцевых близнецов. Причину внезапного помрачения рассудка у двоих взрослых, здоровых крепких мужиков врач видела в неумеренном потреблении суррогатного алкоголя.
СССР не угомонился, а съездил в родную деревню Спицыных, где и узнал, что, во-первых, братья никаких суррогатов век не пили, да и зачем, когда дома завсегда в шкафу «четверть», не меньше, родного, «картофельного». И во-вторых, что отец близнецов утоп, уж годков тридцать как. Пошел купаться да, видать, в тине завяз. Только через десять дней его к берегу и прибило. Мальцы его как раз по берегу шастали. Ну и нашли. Переживали тогда шибко.
«Заметим, что пострадавшие — в основном мужчины. Не наблюдалось ни одного случая галлюцинаций у детей», — написал Савелий Сергеевич на отдельном листке.
— Ну и что? — нетерпеливо спрашивал Шестаков, быстро листая папку. — К чему нам эта лирика?
— Как это к чему? — СССР, как обычно в разговоре с Мишей, начал багроветь. Он совершенно не привык, чтобы его труды обзывали «лирикой» и относились столь легкомысленно. — Вы что, не видите закономерности?
Разговаривать было страшно неудобно. В комнату непрерывно входили и выходили люди, приносили какие-то ящики, что-то постоянно спрашивая у Шестакова.
— Знаете, Михаил, я лучше попозже зайду, — предложил СССР.
— Хорошо, — как-то слишком равнодушно отозвался Миша. — Да, а как с уловом быть? Сегодня три штуки попалось. И вчерашних две. Заберете?
— Заберу, — покорно ответил Профессор.
К вечеру подсобка уже не так сильно напоминала штаб, как днем. Толик уютно пил чай, вяло переругиваясь с Шестаковым. Миша выглядел уставшим, но глаза его глядели весело.
— …Завтра подписываю последние бумаги — и вперед, — говорил он Мухину.
— А по-моему, ты торопишься, — заметил Толик, отставляя пустую чашку. — У нас и доказательств почти нет.
— Все вопросы к товарищу Профессору. — Миша сделал в сторону СССР широкий приглашающий жест.
Почему-то именно это равнодушно-ироничное движение ужасно оскорбило Савелия Сергеевича.
— А знаете, Михаил, — чуть срывающимся, звенящим голосом начал он, — а вы ведь зря так легкомысленно от меня отмахиваетесь. И сейчас, простите, вы напоминаете мне ребенка, который, увлекшись новой игрушкой, задвигает в угол старую.
— Игрушки? — пришла очередь побагроветь Шестакову. — Ну и сравненьица у вас, господин Профессор!
— Ага! — страшным голосом произнес СССР. — Вот уже «господин», а не «товарищ»!
Мухин, в предчувствии скандала, переводил умоляющий взгляд с Профессора на Мишу, но не мог произнести ни слова.
— Вас не устраивает мое сравнение? Я могу привести другое, и даже не одно. Вы, вероятно, относитесь к тем современным господам, которые берутся в одиночку спасать мир? И всерьез убеждены, что главный принцип жизни — неистребимое и всеразрушающее: ввяжемся, а там разберемся! Пора бы уже переболеть этой детской болезнью и начать наконец думать! Думать хоть чуть-чуть, а потом уже действовать!
— Уж не вы ли будете учить меня думать? — Шестаков медленно встал, и у Толика вдруг мелькнула жуткая мысль, что он сейчас ударит Профессора.
— Буду! — срывающимся голосом крикнул Савелий Сергеевич, и сразу стало ясно, что разговаривать в таких тонах он совершенно не умеет. — Уже в течение, как минимум, недели я наблюдаю за вашей активной деятельностью. Не надо быть гениальным провидцем, чтобы понять: здесь готовится боевая акция. Проще говоря, вы собираетесь воевать. Прекрасно! С кем? С крысами! Вот этим! — Нельзя не признать, что Профессору вполне удалось эффектно открыть ящик с винтовками. — И где? На территории противника! В плохо освещенных тоннелях, с массой боковых ходов, низкими потолками, проводами на стенах… Простите, но вы — скверный полководец. Мы не знаем, почему люди сходят с ума в метро, а вы собираетесь запустить сюда вооруженных неподготовленных людей! Вы не подумали о том, что они могут просто-напросто сгоряча перестрелять друг друга?
Шестаков так же медленно сел. Тысячи самых злых и обидных слов еще вертелись у него на языке. Но теперь все они предназначались ему самому. Страшным усилием Миша проглотил свое самолюбие и глухо сказал:
— Савелий Сергеевич, я болван.
И снова, как две недели назад, СССР сидел за столом и перебирал бумаги в черной папке. Теперь он это делал уже по-хозяйски, кратко комментируя полученные сведения. Он оценил мужественное признание Миши, поэтому старался говорить по возможности мягко и деликатно.
— Я начал догадываться об этом уже после третьего визита… Смотрите. Все галлюцинации имели, так сказать, бытовую окраску… Жуткие, нелепые видения, но совершенно жизненные: утопленники, радиация, серьезная травма… Я не нашел ни одного человека, который бы видел нечто сверхъестественное…
— М-м-м… — Толик хотел было что-то сказать, но лишь вопросительно глянул на Шестакова.
— Простите? — После своего недавнего бурного монолога СССР вернулся в привычный образ интеллигентного человека. — Вы что-то хотели сказать?
— Да… — Мухин помялся. — Вот вы говорите: ничего сверхъестественного. А я помню, что одна женщина… Давно еще… Помнишь, Мишка?
— Калашникова Антонина Васильевна, — по памяти процитировал Шестаков, — дежурная по станции «Площадь Мужества». Остановила эскалаторы. Жертв нет. Только народу много попадало.
— Вот-вот! — Толик смущенно глянул на Профессора. — Мне кажется, она-то как раз полную чертовщину видела…
СССР кивнул:
— Да, да, я понимаю, о чем вы говорите. Яркое, с многочисленными красочными подробностями видение. Врата ада. Я ездил к Антонине Васильевне. Она сейчас живет за городом у матери. Сейчас отвечу. Поймите, когда я говорю о сверхъестественном, я имею в виду образ или ситуацию, которым неоткуда взяться в нашей реальной жизни. То есть вы можете прочитать на ночь бредовую статейку в газете, затем лечь спать и во сне увидеть зеленого инопланетянина с тремя глазами. Но все это — плоды чьей-то глупой фантазии. Здесь же мы имеем дело с одной из самых устойчивых и тщательно — веками! — разрабатываемой идеей.
— Какой? — не понял Миша.
— Религией. Мне удалось поговорить не только с Антониной Васильевной, но и с ее матерью. Это очень пожилая и строгая женщина. Самое главное, что они — староверы. Настоящие, ортодоксальные, для которых загробная жизнь — такая же реальность, как для вас, Михаил, простите, Уголовный кодекс.
— Почему «простите»?
— Я побоялся, что вас может обидеть такое сравнение…
Шестаков только махнул рукой:
— Ничего. Я, кажется, понял, к чему вы клоните. Все эти, м-м-м, черт, потерпевшие… короче, каждый увидел то, чего больше всего боялся?
— Именно! Вот это-то и странно. Я проглядел литературу, правда, очень наспех, но не нашел описания галлюциногена с подобным действием. То есть когда или из подсознания, или из глубин памяти вытаскивается самый большой страх. Далее… Я много думал… — СССР покопался в папке, достал из нее листок и положил сверху. — Чтобы не утруждать вас длинными рассуждениями, я просто сообщу свои выводы. Удивительные, надо заметить, выводы… — Тут он снова перебил сам себя, и Миша подумал, что Профессор хоть и пообещал не утруждать, но говорит на самом деле ужасно длинно, если не сказать — занудно. — Это даже не назвать выводами. Это скорей констатация странностей. Итак. Во-первых. Неожиданность появления феномена.
— Ох, Савелий Сергеевич, мы же не научную статью обсуждаем! — взмолился Толик. — Давайте на русский разговорный перейдем.
— Хорошо… Сейчас… сейчас… — СССР прокашлялся и начал довольно бойко: — Ни с того ни с сего люди в метро начинают видеть кошмары. — Для убедительности он даже начал загибать пальцы. — Видят они то, чего больше всего боятся. Это необычно, и это во-вторых. И третье. Вам не показалось странным, что пострадавших не так уж много?
— Чего-о? — Шестаков ожидал от Профессора чего угодно, но только не такого нелепого вопроса.
— Я исхожу из логики. Если этот предполагаемый странный галлюциноген существует, то воздействует он явно через дыхательные пути. Проще говоря, это газ.
— Ну! — Толик, похоже, ухватил мысль, потому что глаза его загорелись.
— Я специально спрашивал пострадавших: были ли рядом еще люди?
— Конечно, были, метро все-таки…
— Вот и они отвечали так же! — СССР вскочил. — Тогда почему с остальными ничего не произошло? У нас всего два случая, где больше одного пострадавшего! Вот… Братья Спицыны… И еще… минутку… Юргачев и Половцев. Все. Если взглянуть в целом, можно утверждать: действию галлюциногена подвергаются не все, а только сильные, цельные, волевые люди.
— Откуда же у них кошмары, если они такие сильные?
Профессор посмотрел на Шестакова, как на ребенка:
— Михаил, уж вы-то должны знать, что смелый человек не тот, кто ничего не боится, а тот, кто умеет превозмогать свой страх… Это азбучная истина…
— Но… тогда получается полная чертовщина! — не выдержал Мухин. — Выходит, эти гады еще выбирают себе жертв?
— Не думаю, что все так сложно. Я бы сказал, что мы просто имеем дело с избирательным действием какого-то вещества.
СССР замолчал, вглядываясь в лица Толика и Миши. Оба сидели, задумавшись. По лицу Мухина можно было сказать, что он просто переваривает полученную информацию. Шестаков же мрачнел на глазах.
Профессор решился нарушить молчание:
— Теперь вы понимаете, Михаил, почему я так настойчиво пытался с вами поговорить? Вы ведь, кажется, создаете некую боевую группу? Я бы посоветовал крайне осторожно набирать людей. Пока мы не знаем, как защищаться от этого галлюциногена…
— А если просто — противогазы? — оживился Толик.
— Шикарная мысль. — Миша оперся подбородком на руки, поэтому голос его звучал глухо и обреченно. — Противогазы, приборы ночного видения и винтовки с оптическим прицелом. Уж лучше сразу заказывать скафандры.
— Нет, нет, я имел в виду совсем другой способ…
— Какой?
— Постараться найти людей, не подверженных этому действию.
— Час от часу не легче! — Шестаков опять начинал злиться. — Что ж мне, детей в команду набирать? Если все, как вы говорите, волевые и цельные, начинают биться в истерике, на хрена мне толпа хлипаков и сопляков?
— Куда ни кинь, всюду клин… — грустно констатировал Мухин.
— Да нет же! — СССР замахал руками. — Все можно сделать проще. Нужно сразу отсеивать кандидатов с затаенными страхами. Не может быть, чтобы каждого смелого человека в детстве напугали лягушкой!
— И как это проверить?
— Ну, уж такие методики нашей медициной давно отработаны! Обыкновенный гипноз! Погружаем человека в транс и спокойно выясняем, чего он боится.
При слове «гипноз» Шестакова аж перекосило. В голову полезли какие-то смутные и неприятные ассоциации с Поплавским…
— Ну уж, хрен! Еще и этих шарлатанов сюда ввязывать!
— Почему же шарлатанов? Вы случайно не путаете с экстрасенсами?
— Не делайте из меня идиота! Я знаю, что говорю! Терпеть не могу, когда серьезное дело превращают в балаган!
СССР озадаченно переводил взгляд с Толика на Мишу, стараясь понять причину столь негативного отношения к гипнозу. Мухин пожал плечами: он тоже не понимал Шестакова.
— Миш, чего ты так взъелся? Мне кажется, Савелий Сергеевич прав…
— Прав, прав… — передразнил Миша. — Все вокруг правы, один я — кретин!
— Пожалуй, пора по домам, — примиряюще предложил СССР, поднимаясь.
— Ага. Поздно уже. — Толик старательно потянулся и широко зевнул. Может, чуть-чуть шире, чем следовало бы. Раздался противный хруст, и Мухин остался с открытым ртом. Он выпучивал глаза, махал руками, но ничего не мог поделать.
— Ты чего?
— А-э-о-у-а-ы-о! — нечленораздельно ревел Толик.
— У него челюсть защелкнуло! — сообразил СССР.
Шестакова прорвало. Он хохотал как безумный и пока Толик очумело носился по комнате с незакрывающимся ртом, и когда за ним начал бегать Профессор, и продолжал подкряхтывать от смеха даже после того, как все благополучно закончилось. Савелий Сергеевич поймал несчастного Мухина и что-то нажал у того около уха. Рот захлопнулся с плотоядным компостерным звуком.
— Спасибо, Муха, — от души поблагодарил Миша, отсмеявшись. — Век так не веселился. Ты это специально?
— Дурак, да? — сквозь зубы сказал Толик. Теперь он боялся широко открывать рот.
— Все равно — смешно, ты уж извини. Ладно, пошли по домам.
По дороге Толик, чувствуя, что несколько разрядил общее напряженное настроение своим конфузом с челюстью, решился немного поболтать.
— Как поживает Матильда? — Бодро осведомился он у Профессора.
Миша тут же метнул в Мухина один из своих молниеносных колючих взглядов, смысл которых каждый раз ускользал от СССР.
— А я разве вам не говорил? — О своей любимице Савелий Сергеевич мог говорить когда угодно. — Матильда ждет… У нее будут… Хм… Хм… — СССР запутался в деликатных словах. Не говорить же, в самом деле, что «мы ждем прибавления семейства»!
— Залетела хвостатая? — с ходу сообразил опытный Шестаков. — И кто папаша? Какой-нибудь крыс Лоренца экзотический, или на стороне нагуляла?
Душевное единение моментально испарилось, а Профессор с Мишей вновь оказались по разные стороны бытовой баррикады, испокон веков разделявшей интеллигенцию и народ. СССР ошарашенно смотрел на Мишу, не зная, чем ответить на грубость, и привычно недоумевая, что вообще его связывает с этим кондовым хамом.
— Вы… Вы… — бессильно повторял Профессор.
— Жлоб ты, Мишка, — с горечью констатировал Мухин, — вечно все опошлишь…
— Да ладно вам нюни распускать! — Агрессивный Шестаков имел свои представления о пошлости. — Я кого-то обидел? Оскорбил? При даме матерно выругался? — Мише приходилось перекрикивать шум поезда, поэтому он почти орал на Толика с Профессором. — Гуманисты хреновы!
Поезд остановился на «Площади Мужества». В наступившей тишине четко прозвучал чуть подрагивающий голос СССР:
— С каких это пор «гуманист» в нашей стране стало ругательством?
— Да ни с каких! Просто мутота эта ваша надоела! «Ах, Каштанка!», «ах, Муму!», плачем-надрываемся, а собаку бездомную на улице увидел — отстреливать, отстреливать, она заразу всякую разносит!
— Что-то не пойму я вас, Михаил, к чему это?
— Ну, что тут не понятного? Сами-то крысочку себе завели, еще имя какое-то похабное подыскали, в рукаве ползать разрешаете, тьфу, гадость… А на работе небось таких же беленьких, безымянных режете не задумываясь!
СССР бессильно развел руками:
— Я не знаю, что вам возразить…
— И не надо мне возражать! Трендеть надо меньше! — Справедливости ради заметим, что Миша употребил слово посильнее, чем просто «трендеть», но тут же спохватился и извинился перед Профессором. — Да я, собственно, не на вас наскакиваю. Мне просто с детства тошно было читать все эти сопливые книжки. Зачем-то напяливают зверью человеческие чувства… И вот рассусоливают про то, как какой-то блохастый барбос лежит под хозяйским креслом и что он там себе думает. Да ни хрена он не думает! Животные хотят есть, пить и… блин, размножаться! И я хочу того же! Все хотят жить. Поэтому комар кусает меня, а я ем бифштекс. По-честному.
— Да кто же вас упрекает в нечестности?.. — опять попытался встрять Савелий Сергеевич, но Толик сделал умоляющие глаза, и Профессор замолчал. Он еще не привык к шестаковским монологам «за жизнь».
— Э… — Миша порылся в карманах, достал пачку сигарет, несколько секунд задумчиво смотрел на нее, потом снова убрал. Продолжение следовало: — Включаю тут недавно телек. Ежкин кот! Жуткая бабища хвастается, как она мило животных защищает! И шубы натуральные не носит, и мяса не ест… Потом сказали: оказывается, это Брижжит Бардо! Делать старой дуре нечего! Хоть так, а на экран вылезла. И что? Ладно, фиг с ними, с шубами, хотя… насчет кроличьей ушанки я бы с ней поспорил… А вот насчет мяса — извини-подвинься! Во-первых, я без мяса ноги протяну. А во-вторых — какого черта? Почему мне корову должно быть жальче, чем картошку? Растения — они ведь тоже живые? А, Профессор? Если морковка на меня не глядит печальными глазами, значит — ничего, можно хавать?
— Слушай, — не выдержал Толик, — ты нас совсем запутал. Брижжит Бардо-то тут при чем?
— Не знаю, — выдохся Миша, — просто не верю я им. От обжорства это у них, не от души…
Все немного помолчали, а потом Мухин, похлопав глазами, непонятно к чему задумчиво произнес:
— А я читал, что в Китае самый большой деликатес — это мозг живой обезьяны.
И снова все промолчали, а Профессор заметно содрогнулся.
Увлекшись разговором, все так и ехали вместе. Автоматически пересели на автобус, снова зашли в метро на «Лесной».
— Муха, — съехидничал Шестаков уже на подъезде к «Чернышевской», — ты это по рассеянности так далеко заехал или кого-то из нас домой провожаешь?
Толик покраснел как рак. Обычно он, ничуть не стесняясь, мог зарулить к Мишке — и посидеть-поболтать, и поесть, да и переночевать. Но сейчас, видимо, в присутствии СССР, Мухин ужасно засмущался и залепетал что-то невразумительное про забытые ключи, вредную соседку и чье-то мусорное ведро. Следом и Профессор, моментально почувствовавший неловкость, зарделся и тоже забубнил какую-то светскую чепуху:
— Толя, если вам… я подумал… негде ночевать… У меня, правда, только одна комната, но большая… пожалуйста, не стесняйтесь…
Все это сильно смахивало на дурной провинциальный водевиль. О чем Шестаков и не преминул сообщить исполнителям дуэта. Причем в грубой форме. Сам же захохотал, хлопнул Толика по спине и добродушно сообщил Профессору:
— Не волнуйтесь вы так, Савелий Сергеевич. Это Муха прибедняется. Есть ему где ночевать, есть. Сейчас приедем ко мне, выдам ему сосисок с пивом, дежурную раскладушку… Все путем! А к вам… Ну как же можно? Мухин знаете какой беспокойный постоялец? Он телевизор полночи смотрит, курит, как паровоз, а потом кашляет, как чахоточный… А у вас Матильда — в положении, ее нельзя беспокоить.
СССР до самого дома анализировал Мишины интонации, но так до конца и не понял, чего там было больше — издевки или простецкого юмора.
— Вот она. Смотри.
— Вижу. — Шестаков придвинулся поближе к телевизору.
Темное пятно в углу экрана зашевелилось, и прямо на Мишу вдруг глянули блестящие крысиные глаза. Тварь пошевелила усами, поводила носом туда-сюда, будто позируя. Потом, решив, что неведомые зрители вполне насладились этим зрелищем, спокойно направилась вдоль узкой платформы. «Девяткино». Конечная станция. Именно там поезда стоят совсем рядом. А это как раз та узенькая платформа между ними, по которой обычно проходят машинисты. «Так, так, голубушка, — подумал Миша, — и что тебе здесь понадобилось?»
Таймер в углу показывал 6.02 сегодняшнего утра. На пассажирской платформе стояло человек пять, все — довольно далеко от камеры. Крысу никто не замечал.
Изображение чуть-чуть дрогнуло, и тут же на экране появился вышедший из тоннеля поезд. А поскольку запись велась сразу с двух видеокамер, то во втором телевизоре поезд въехал снизу прямо в кадр. Крысу, похоже, ничуть не побеспокоил шум (Миша с Толиком его тоже не услышали — съемка шла без звука). Она спокойно двигалась вперед. Мише на секунду стало не по себе от такой уверенности, если не сказать наглости, обыкновенного грызуна. Пришлось срочно освежить в памяти научно обоснованные доводы Профессора — дескать, и зрение у крыс очень слабое, а значит, не то что позировать, а и просто заметить видеокамеру она не могла. Поезда не испугалась — так небось не один десяток поколений родился и вырос под стук колес. Среда, так сказать, обитания… Но мороз по коже все равно продирает. И злоба поднимается — голыми руками бы душил!
— Подожди, я кассеты переставлю, так лучше видно будет, — засуетился Толик, останавливая запись, — все ведь на том конце платформы случилось.
Мухин ловко манипулировал кнопками видеомагнитофонов. Теперь на левом большом экране крысу было почти не разглядеть, если не знать точно, что она шагает вдоль платформы.
Да, на Центр управления полетами скромная двухкомнатная «хрущевка» похожа мало. Стараниями мадам Петуховой две видеокамеры круглосуточно снимают все, что происходит на платформах «потенциально опасных» станций — от «Девяткино» до «Площади Мужества». А вот просматривать приходилось пока так: слева стоял приличных размеров «Sharp», а справа — увы, пока только музейного вида «Волхов-2» с экраном чуть покрупнее современных электронных часов. Носатая каждый раз клянет себя за забывчивость, но второй нормальный телевизор так и не привозит. Этот ископаемый «Волхов» — местный, в смысле — хозяйский. Когда Шестаков с Петуховой искали квартиру под штаб «Выборгских крысоловов», плотный краснолицый старикан со смешным отчеством Ардальонович горячо убеждал их, что лучше и дешевле квартиры они нигде не найдут. Особенно убедительно звучали аргументы: «А мебель? А холодильник? А телевизор?», приводимые с непередаваемым одесским акцентом.
Самым ярким представителем «а мебели?» был трухлявый трехместный диван. Трехместный не в каком-то извращенно-эротическом смысле, а в смысле трех намертво продавленных углублений, просиженных неизвестными друзьями хозяина за долгие годы. Ни лечь в принципе, ни сесть на диван как-то иначе, нежели в одну из этих трех выемок было уже невозможно. Не искушенный в таких тонкостях Мухин пару раз промахивался, изрядно пострадал и с тех пор предпочитал стулья.
В неведомой породы холодильник — явный ровесник «Волхова» — помещалась упаковка сосисок и ровно две бутылки пива. Не больше. «Неслабыми жрунами были наши предки», — задумчиво произнесла Носатая, разглядывая доисторическую холодильную установку. После чего предложила хозяину либо перевезти местами облупившегося белого динозавра куда угодно за ее счет, либо за дополнительную плату выбросить. Семен Ардальонович слегка обалдел от напористости молодой дамы, но ломался недолго и денежки взял. Вечером того же дня на кухне стоял «новый белорусский» «Стинол». С гораздо большей опаской хозяин квартиры выслушал просьбу Петуховой — поставить на окна решетки. Но и эта проблема решилась в пять минут.
— Не дрейфь, Медальоныч, — задушевно внушала Татьяна, — мы тут не баксы печатать собираемся. У нас контора серьезная. Опять-таки — аппаратура, документы… А у тебя — первый этаж. Соображаешь? — И добавляла к этому еще несколько хрустящих аргументов из кошелька.
Вскоре Семену Ардальоновичу так понравилось решать все вопросы с помощью денег, что он уже не подчеркивал преимущества, а выискивал недостатки в своем скромном жилище.
— Танечка, — гудел он из туалета, — здесь бачок немного протекает, это ничего?… Ах, и в кладовке — ни одной вешалки!
Ничем больше Петухову заинтересовать ему не удалось, стороны подписали договор аренды и разошлись, довольные друг другом. И с тех пор именно эту квартиру называли: Петухова серьезно — «конторой», Мухин важно — «штабом», а циничный Шестаков попросту — «дырой».
Толик переставил кассеты. Теперь «Sharp» показывал происходящее в начале платформы, «Волхов» — в конце. И если не знать, что где-то там, посередине, шествует крыса, ее уже было не разглядеть.
— Вот, смотри, сейчас машинист выйдет, — торопился Толик.
— Да помолчи ты, сам вижу! Чего ты дергаешься? Вот терпеть не могу — с тобой кино смотреть!
Мухин обиженно замолчал и поерзал на стуле.
Поезд тем временем остановился, из него вышел незнакомый Шестакову машинист. Лицо у него было заспанное и недовольное. Он немного постоял, роясь в карманах, пошевелил губами — то ли жевал что-то, то ли просто выругался вслух. Затем пошел вдоль поезда. Он вот-вот должен был увидеть крысу.
Да-а, режиссер-то оказался слабоват. Запорол самый кульминационный момент. Одного главного героя — машиниста — повернул спиной к зрителям и тем самым полностью загородил второго. Миша аж привстал на стуле. Увы, ни действий крысы, ни лица человека было совершенно не видно. По тому, как остановился машинист, можно было сказать одно: встреча состоялась. Он сильно топнул ногой. Еще раз. Еще. Оглянулся. Миша заметил, как один из пассажиров пихнул другого в бок, показал пальцем: гляди, мол, совсем обнаглели твари.
Изображения шли несинхронно, поэтому на маленьком «волховском» экране крошечный человечек вдали только еще вышел из поезда. Вот. Тоже затопал ногами. Очень скоро появилась и бегущая крыса. За несколько метров до стеклянной будочки она лихо спрыгнула на рельсы и исчезла.
Странно. Машинист все еще нерешительно топтался на месте.
— Ну? — нетерпеливо спросил Шестаков. — Где продолжение?
— Да здесь, в общем, почти все… — Толик казался ужасно виноватым, как будто это именно он был тем самым посредственным режиссером. — Сейчас он побежит. Потом ментовку вызовет…
Миша, нахмурившись, наблюдал за странным поведением машиниста. Тот стоял, держась за ограждение, чуть наклонившись вперед, словно на корабле во время качки. Внезапно он побежал, почему-то все время оглядываясь. Лицо его, мелькнувшее перед камерой, было белым от страха. Глупо предполагать, что крепкого взрослого мужика может напугать какая-то дрянная метрополитеновская крыса. Судя по всему, причиной испуга было Нечто, увиденное им на платформе.
Шестаков специально остановил запись и отмотал назад. Тщательно, покадрово, рассмотрел всех пассажиров. Попутно еще удивился: почему так долго нет поезда в город. Ах, ну да, правильно, на этом обрубке бывшей Кировско-Выборгской линии они теперь очень редко ходят. К тому же запись смотрели с перерывами. На самом деле там, в «Девяткино», прошло минуты четыре, не более. Так. Посмотрели. Пассажиров немного, да и откуда им много взяться в такую рань? Два мужичка, те самые, которые тоже видели крысу, — самые обычные, обычней некуда, мужики. Стоят спокойно, вяло переговариваются. Ранний дачник, явно из серии «подвинутых» садоводов, с рюкзаком и связкой палок. Женщина дремлет на скамейке. Все. Остальные три? Да, три человека далеко, около первых вагонов. Ну просто ничегошеньки мало-мальски подозрительного! Впрочем, это рассматривание — дело совершенно бесполезное. Все равно — как ни напрягай свою фантазию — не определишь, что именно стало «затравкой» очередной «крысиной галлюцинации». Вот, кстати, интересный вопрос: а что, если никакой «затравки» не окажется? Пойдет ли человек дальше как ни в чем не бывало после встречи с такой крысой?
Миша посмотрел на экраны. На левом замер стоп-кадр, на правом готовился отбыть в город долгожданный поезд. Машинист больше не появлялся.
Ну что ж, даже такую не слишком качественную, запись вполне можно считать доказательством причастности крыс. Уликой, так сказать.
— Так, — повторил Миша вслух, — здесь больше ничего интересного?
— Не…
— Тогда дальше — своими словами.
— Так что… А, все как обычно. Ужастик, видно, какой-то примерещился. Но главное-то — теперь мы можем…
— Погоди насчет того, что мы можем. С машинистом разговаривал?
— Да. Почти.
— Что значит — почти?
— Ну, то есть он разговаривал, а я — нет.
— Как это?
— Да он такой злой сидел, когда я приехал… Послал меня… — Тут Толик дословно повторил, куда именно послал его машинист. Шестаков поднял бровь и одобрительно крякнул:
— Ядрено.
— Ага. Твоим коллегам тоже понравилось.
— Вот-вот, чуть не забыл! Объясни, зачем ментовку вызывали?
— Там не просто «вызывали», — ехидно передразнил Мухин, — там до группы захвата дело дошло!
— Кого ловили? — деловито спросил Миша.
— Вот этого я и не смог выяснить. Они там все та-ак ругались! Сказали, если я со своими вопросами до… в смысле, приставать буду, меня самого посадят.
— Так-таки ничего и не узнал?
Мухин развел руками:
— Ничего. Но слухи уже поползли. Мне Гмыза сказал, что на «Академической» бомбу взорвали, а менты с автоматами станции обшаривали. Слушай, а чего ты меня допрашиваешь? Позвони своим и спроси!
— Без тебя бы не догадался! А вот ты бы, если поменьше бы гундел, а побольше бы мозгами работал, взял бы и посмотрел записи со следующих станций!
— А… Я… — начал заикаться Толик.
— «Бомба, бомба», — передразнил Миша. — Нашел, кого слушать.
В этот момент у входной двери зацарапались и загремели, после чего раздался длинный злой звонок. Миша раздраженно ткнул на «стоп» и пошел открывать.
— Что за тупые тут замки! — закричали из коридора. — Чуть всю руку не вывихнула! — И тут же, безо всякого перехода: — Слушай, Рэмбо, а может, нам вывеску на дверях присобачить? Золотом: «Выборгские крысоловы»! А?
— Угу, — с готовностью отозвался Шестаков. — И окошко пробить. И посадить Мухина — принимать крыс от населения. По девять «тонн» за кило. Как за «ножки Буша». Ты себе представляешь, сколько сюда бдительных бабулек сразу понабежит?
В коридоре захохотали басом, и в комнате появилась сияющая Носатая в новом кожаном плаще. Верная своему принципу — всегда и всех эпатировать, она и теперь умудрилась откопать исключительно редкий оттенок. При виде этого плаща Толику почему-то сразу вспомнилось детство, первый полет с родителями в Адлер на «ИЛ-18» и цвет пакетов «для тех, кого тошнит».
С Татьяной пришел развязного вида молодой человек с «кофром», который представился сам:
— Пластунский. — Руки при этом никому не подал, а лишь сопроводил свою дурацкую фамилию двумя церемонными кивками в сторону Миши и Толика.
— Вот, Рэмбо, — произнесла Петухова, садясь и тут же закуривая, — корреспондент газеты «Пододеяльник».
— «Под одеялом», — раздельно и с нажимом поправил «корреспондент», и Шестаков обнаружил в себе нестерпимое желание сразу же дать Пластунскому по шее.
— Один хрен! — беспечно махнула рукой Носатая. — Все равно — желтая, как гепатит.
Миша с Татьяной обменялись быстрыми взглядами. «На фиг ты этого хмыря притащила?» — словно спрашивал Шестаков. «Отвяжись, я знаю, что делаю!» — отвечала Татьяна.
Толик заметил этот молчаливый диалог и отвернулся. Его давно грызла большая черная зависть. Как умудряется этот грубиян Шестаков с легкостью находить общий язык с любыми девушками?
— Садитесь, — разрешила меж тем Петухова. — Так вот. Еще раз: разрешите представить. Михаил Шестаков. Анатолий Мухин. «Выборгские крысоловы».
— Главный Крысолов и Крысолов-заместитель, — излишне, может быть, ядовито, добавил Миша. — А вас, простите, как по имени-отчеству?
— Лев. Можно без отчества, — отчеканил молодой человек, и Шестакову показалось, что у того лязгнули зубы.
В этот момент в углу громко хрюкнул от смеха Мухин. Скорее всего его ранимая душа просто не вынесла сочетания «Лев» и «Пластунский».
Корреспондент, хладнокровно пропустив мимо ушей и петуховский «гепатит», и неприличный звук Толика, сел на стул и достал из «кофра» здоровенный лохматый блокнот. Следующие минут десять прошли в бездарной болтовне, которую Пластунский упорно называл «интервью». Вопросы его отличались крайней глупостью и немереными претензиями. Очевидно было, что этот тонкошеий гнилозубый Лев спит и видит себя новым Стивеном Кингом. Шестаков вяло отбивался, но Пластунский вдруг загнул такое, что даже у Носатой глаза полезли на лоб:
— Считаете ли вы причиной столь странного явления в метро высокую концентрацию сублимированной сексуальной энергии?
Шестаков не нашелся, что ответить.
— О Господи, — выдохнула Татьяна, — а откуда ж она там берется?
— Стекает, — веско ответил Пластунский.
На этом его интервью и закончилось. Шестаков зверским голосом рявкнул:
— Хватит с меня! — И ушел на кухню. Толик забился на край дивана и наотрез отказался отвечать на вопросы. Петухова, с трудом сдерживая смех, выпроводила Льва за дверь.
После его ухода Шестаков еще долго курил и плевался.
— Чего ты психуешь? — Носатая была совершенно спокойна. — Тебе с ним детей не крестить.
— Так он же бред пишет! — Разъяренный Миша бегал по комнате, удивительно похожий на Семен Семеныча Горбункова, только что не в трусах, а в брюках.
— А вот это уж не твоя забота. Без моего разрешения этот мексиканский тушкан ни слова в свое «Одеяло» не тиснет.
— Почему? — удивился наивный Толик.
— Потому что плачу я. Все, мужики, времени мало. Рэмбо, что там у тебя с бумагами?
— Сегодня последнюю «подпису» получаю, и все. «Выборгские крысоловы» — официальная организация. Я подписан — значит, я существую! — гордо продекламировал Шестаков. — И… блин, уже опаздываю! — Он завертелся по комнате, на ходу отдавая Толику последние распоряжения: — Покажешь Татьяне сегодняшнее кино… Потом обязательно выясни, что там все-таки произошло, понял? Можешь позвонить Лелику Шашурину из нашего отделения, скажи — от меня… Через два дня доложишь.
— Почему через два?
— Потому что завтра меня не будет. Приятеля из рейса встречаю. — Последнее замечание было сказано лично Петуховой.
— Хорошего приятеля?
— Хорошего.
— Долго ходил?
— Полгода.
— А-а… — понимающе протянула Татьяна и ехидно добавила: — Ну, тогда одним днем, боюсь, не обойтись…
По лицу Шестакова было видно, что он с удовольствием бы ответил сейчас какой-нибудь изощренной гадостью, но времени было в обрез.
— Не учите меня жить, — буркнул он, выходя, и, уже на пороге повернувшись к Мухину, добавил: — Да! Позвони сейчас же СССР, пусть быстро дует сюда. Скажи: есть чем похвастаться. Ну, чего? — Толик стоял, переминаясь с ноги на ногу, неуверенно улыбаясь. — Чего еще случилось?
— Савелий Сергеевич, наверное, сегодня не сможет прийти…
— Почему?
— У него… гм, гм… у него Матильда рожает…
Не стесняясь Носатой, Шестаков громко сообщил все, что он думает и о Профессоре, и о роженице. Мда-а, нельзя не признать, что это было тоже… довольно «ядрено».
Привычно заскочив в метро на «Политехнической», Миша уже на эскалаторе сообразил, что поступил довольно глупо. До «Лесной» удобней было добираться на трамвае. «А, ладно, не подниматься же теперь, — подумал он, — хоть пять минут передохну». И стал рассматривать стоящую напротив девушку. И сразу же понял, что отдыха скорее всего не получится. Вначале девушка просто читала газету. Внезапно она подняла голову. Взгляд ее стал нечеловечески сосредоточен. Лицо ожесточилось. На лбу выступили капельки пота. «Черт, — в отчаянии подумал Миша, — неужели начинается?» Он медленно поднялся и осторожно стал рядом с девушкой. Она ничего не замечала, погруженная в свои мысли. Теперь — внимание. Неизвестно, какая последует реакция. Спокойно. А вот стать лучше сбоку и немного сзади.
На следующей, «Площади Мужества», выходили все. Дальше, господа, только верхом (не в смысле — на лошади, а в смысле — наземным транспортом). Девушка с каменным лицом двинулась к дверям, Шестаков, не отставая ни на шаг, следовал за ней. Ничего. Пока ничего. Миша никогда не видел у людей такой неестественной походки. В кино так ходят ожившие мертвецы.
На эскалаторе они также стали рядом. От напряжения у Шестакова вспотели руки. Девушка по-прежнему держала перед собой газету, но смотрела куда-то в пространство. Миша зачем-то заглянул ей через плечо. В статье под названием «Регулируем оргазм!» и подзаголовком «Это должна уметь каждая женщина», один абзац был жирно обведен зеленым фломастером. Чувствуя себя последним кретином, Шестаков прочел: «Это упражнение удобно тем, что его можно проделывать, стоя в очереди, или во время поездки в транспорте. Медленно сожмите мышцы заднего прохода. Сосчитайте до ста. Так же медленно расслабьте. Повторите упражнение 5–7 раз».
Полтора часа спустя Михаил Шестаков шагал по вытертой ковровой дорожке бывшего исполкома уже в качестве полноценного директора добровольного общества «Выборгские крысоловы». Немного удивляла легкость, с которой были пройдены необходимые формальности. Раньше, помнится, в детский сад ребенка было не устроить без трех килограммов тягомотных бумажек. А сейчас — хошь «крысоловы», хошь «бракоделы», только слов побольше в уставе пиши да денежки плати. Кстати, как раз перед Шестаковым подписывала свои учредительные бумаги жандармского вида дама из «Общества женщин-дальтоников».
А далее Миша, вполне довольный и сегодняшним днем вообще, и собой в частности, решил посетить местную столовую. Разделить, так сказать, трапезу со «слугами народа».
Народу в столовой было совсем мало — ответственные товарищи все, видно, уже отобедали. За центральным столиком спиной к Шестакову сидели двое мужчин, что-то оживленно обсуждая. Голоса их показались Мише смутно знакомыми. Проклятая ментовская память защелкала своим компьютером: «Конюшня»? «Щербатый»? Да ну, не напрягайся, эти явно из другой оперы. Хотя сейчас… и чиновника в тюрьме, и бандита в исполкоме запросто встретишь. Фиг с ними. Шестаков перестал обращать внимание на сидящих мужиков и занялся выбором блюд. Пробежав глазами меню и аппетитную витрину, он убедился, что «слуги» по-прежнему питаются лучше хозяев.
За кофе он позволил себе окончательно расслабиться, забыть о проклятых неотвязных крысах и сегодняшнем конфузе. Все его мысли теперь были о завтрашнем мероприятии.
Откровенно говоря, звонок Сашиной матери слегка озадачил. Почему это именно Мишу Шестакова просят встретить Сашу Самойлова из рейса? Познакомились они совсем незадолго до этого рейса, виделись всего несколько раз… Любой бы удивился. Ага! Любой, да не любой. Даже взятые наугад двое выпускников-одногодков Санкт-Петербургского высшего военно-космического летного училища почти наверняка окажутся друзьями. А уж если они после распределения на один «Валдай» попали, да еще и жжаргов хорошенько тряхнули… Мда-а, это тебе не крыс по тоннелям гонять.
Миша перестал пить кофе. Ему пришлось быстро и незаметно обернуться, чтобы проверить свою догадку.
Те двое все еще сидели за столом. Шестаков наконец понял, почему его удивила их задушевная болтовня и откуда взялась асссоциация с чиновником в тюрьме. Узнал. Ну и ну. Слева, в своем добротном сером костюме, навалился локтями на стол Ромуальд Иванович Хренов. А справа… что-то возбужденно втолковывал ему контрабандист Юра, продажный дружок жжаргов, пижон и космический бабник. Кажется, Миша даже присвистнул от удивления, потому что мужчины одновременно обернулись.
— А! Господин Шестаков, если не ошибаюсь? — радостно закричал Ромуальд Иванович. Видно, у наших чиновников своя профессиональная память.
На Юрином лице не отразилось ни малейшего проблеска узнавания, только лишь легкая досада — прервали важный разговор.
Кофе был выпит, бумаги со свеженькими лиловыми печатями и размашистыми росчерками лежали в папке, ничто не задерживало Шестакова в этом здании. Он кивнул Хренову и встал, собираясь уходить. Но Ромуальду, видно, очень хотелось пообщаться.
— Постойте, постойте! — Хренов задвигал стульями, пробираясь к Мише. На лице тонкого знатока человеческих душ заиграла лукавая улыбка. — Только не говорите, что торопитесь, я же вижу, что это не так! — Одновременно Ромуальд Иванович подпихивал и Юру, так что у дверей столовой все трое чуть не столкнулись. — Здравствуйте, здравствуйте!
Ах, этот открытый доброжелательный взгляд! Ах, эта светлая «ленинская» улыбка и широким жестом протянутая рука! Десятилетиями вырабатываемый стиль «мудрого вожака». Простой темный пролетарий должен реагировать на такую фигуру однозначно: вначале схватить и крепко пожать протянутую руку, а потом, рванув на груди последнюю рубаху, крикнуть со всей дури: «Веди нас, товарищ, в светлую даль!» И пойти, пойти, пойти… Впрочем, увлеклись. Сейчас, к сожалению, большие проблемы и со «светлыми далями», и с «темным пролетариатом». Хренов, ничуть этим не заботясь, продолжать гнуть свое и даже умудрился артистично разыграть милую сценку «Владимир Ильич и Михаил Иванович обсуждают с «ходоком» виды на урожай».
— Вообразите, Юра, какого страху нагнал на меня этот молодой человек! Удивительные, доложу я вам, документы скрывает эта скромная папочка! — Он бесцеремонно ткнул пальцем в Мишину черную папку. И сразу же переключился на Шестакова: — Как ваши дела? Добились чего-нибудь?
— Добился, — спокойно ответил Миша. — Последовал вашему совету. Теперь мы — официальная организация.
— Ну-ка, ну-ка! — Хренов обрадовался, как ребенок. Особенно восхитило его сообщение о том, что кто-то последовал его совету. — И как вы теперь называетесь?
— «Выборгские крысоловы», — небрежно сообщил Шестаков.
Хорошее настроение еще не покинуло его, и он спокойно поддерживал пустой разговор. Юра стоял рядом, внимательно прислушиваясь. Собственно говоря, «внимательно прислушивался» в Юрином исполнении очень напоминало корову, которая, стоя на лугу, спрашивает сама себя: «Не слишком ли много травы я съела на обед?» Мишу он напрочь не узнавал. Что ж, это и не странно. Юра-контрабандист, который мог бы узнать лейтенанта Русского космического флота Шестакова, давно уж был покойником. «Интересно, — вдруг подумалось Мише, — как там сейчас жжарги? Не балуют?»
— Гениально! Вот видите! Я был прав! — В чем именно был прав Ромуальд Иванович, он не уточнил. — Ну что ж, теперь — милости просим ко мне. Попробуем вместе что-нибудь придумать.
— Спасибо. Все, что нужно, мы придумали сами.
— Ну, ну, ну! Молодые, горячие! Гордость! Я понимаю. И что же — и деньги нашли?
— Нашел.
Хренов в запале открыл рот, но сказать уже было нечего. Но тут в разговор включился Юра:
— Стебное у вас название. А почему «крысоловы»? И почему «Выборгские»?
— Так я ж тебе говорю: напугал он меня! — Хренов даже не обратил внимания на то, что вопрос был задан Шестакову. — Вообрази, Юрон, — теперь Хренов уже нисколько не напоминал «продолжателя дела Ильича», а разговаривал как обычный, средней руки, ларечник. «Ох, и многоликий вы наш», — беззлобно подумал Шестаков. Его прекрасное настроение было непоколебимо.
— …мало того, что тонели затопило, так еще и на оставшихся станциях, говорит, чуть ли не привидения завелись!
В глазах у Юры мелькнул так хорошо знакомый Шестакову наглый жирный огонек.
— Привидения? А ты кто? Колдун?
— А что — похож? — в тон ему спросил Миша.
— Ерунду вы оба говорите! — по-женски замахал на них лапками Ромуальд Иванович. — Юрон, ты не подкалывай человека, а послушай, здесь все гораздо серьезней, и безо всяких шарлатанов! Господин Шестаков, вы сейчас к себе, на «Политех»?
— Скорее всего да. — Мише тут же пришла в голову очень славная идея: отметить удачный день небольшим фуршетом с Мухиным. Или с Петуховой.
— Вот и отлично! Юра как раз едет в ту же сторону! Он вас подвезет. А по дороге можете его постращать, как меня тогда. Ты как, Юрон, не против?
Шестаков с Юрием посмотрели друг на друга с большим сомнением.
В другое время Миша не сел бы с Юрием не то что в одну машину, а даже, выражаясь народным языком, на одном поле естественную нужду справить. Но какое-то непонятное, зудящее любопытство удерживало его рядом с бывшим врагом. Во-первых, живой и невредимый Юрон вызывал у Шестакова вполне реальное ощущение некоей «недобитости». А во-вторых, где-то в глубине сознания ерзала шальная мысль: а вдруг узнает?
Но, судя по всему, Мишино лицо не вызывало у Юрия ни малейших ассоциаций. И вообще, с ассоциациями у бывшего коммерческого, а ныне генерального директора «Петер-экстры» было туговато. Та, космическая, жизнь начисто стерлась из его памяти. А в этой, реальной, каким-то седьмым или двадцатым звериным чутьем Юра понимал, что Шестаков ему больше, чем просто чужой. Но и с этой стороны взыграло любопытство. Страсть как любил Юра всякие истории «с чертовщинкой». На журнальном столике в его офисе джентльменский набор составляли глянцевые номера «Penthouse» и «Playboy» (русские издания) вперемежку с «Очень страшной газетой», «НЛО» и прочей мистической ерундой. Прав был бывший шеф Юрия, покойный Виталий Николаевич Антонов, говоря: «Юра у нас человек многогранный. У него на пузе — крест за шесть миллионов, а в голове — «летающие тарелки».
Короче, так Шестаков и оказался в сверкающем Юрином «Опеле». Наворочено там было! Кнопки, ручки, мигалки, пищалки и свистелки, четыре колонки по всем углам, а главное — пришлёпка-дезодорант очень неприличного вида, пахнувшая то ли земляничным мылом, то ли губной помадой. При этом мрачный громила-охранник вызывал смутные ассоциации с «Убийством на улице Морг».
Разговор не клеился. Да и куда ж ему клеиться, если Юра, усевшись на переднее сиденье, изредка поворачивал голову не более чем на семь градусов влево и заинтересованно гудел:
— Ну-ну, что там у вас?
У Шестакова дико чесались руки — вмазать хорошенько по этому маячившему перед ним жирному красному уху, но он лишь цедил сквозь зубы:
— Да вот, крыс ловим.
— Шалят? — понимающе реагировал Юра.
— Безобразничают.
— Неужели и на людей нападают?
— Постоянно.
— Ну и как?
— Что — как?
— Кусают?
— Со страшной силой. — Мишка плотоядно посмотрел на Юрин затылок. — Нападают сзади, прыгают на шею и прокусывают сонную артерию.
— И часто у вас такое? — Юра от любопытства даже увеличил угол поворота головы до тридцати двух градусов.
— Пять-семь трупов ежедневно.
Тут только Юра сообразил, что над ним издеваются, и замолчал.
Попрощались на «Политехнической» довольно прохладно. «По замашкам — бывший мент», — подумал Юрий, провожая Шестакова взглядом. «Фраер деревянный, — решил Миша. — Тебе лишь бы нервишки пощекотать, а то, что народ в метро заходить боится, — по фигу».
Увы. Шестаков даже не подозревал, насколько жестоко ошибается.
«Сейчас куплю пивка, рыбки — и в «дыру». Мухин наверняка еще там».
Миша шел вдоль ларьков, приглядывая рыбу посимпатичней. Надо заметить, популярность Шестакова росла не по дням, а по часам. Буквально из каждого ларька зазывно махали руками: угостимся «на халяву»? Ну еще бы! Знаменитый Рэмбо! Фаворит ее величества Носатой! Спешим засвидетельствовать и прочее…
Какой-то вертлявый рыжий парень обогнал Мишу, остро глянул в глаза, отвернулся, ускорил шаг. Буквально через десять метров Шестаков наткнулся на знакомого продавца Борьку. Тот, пыхтя, выволакивал из «Жигулей» коробку с водкой.
— Здорово, Рэмбо! Слышь, старичок, пособи чуток. Напарник заболел, вторые сутки здесь надрываюсь.
Спешить Мише было некуда, поэтому он с готовностью подхватил вторую коробку и пошел за Борькой. Видно, тот и правда сильно намаялся за два дня, потому как шел неуверенно и, завернув за ларёк, споткнулся и чуть не упал. Несколько бутылок вывалились из коробки и мягко упали на траву. Борька охнул и облегченно выругался.
— Растяпа, — добродушно заметил Миша. И чисто автоматически наклонился за водкой.
В первое мгновение ему показалось, что бутылка взорвалась у него в руках, брызнув осколками в лицо. Еще через секунду Шестаков понял, что попался на детский дешевый трюк и ему просто-напросто въехали ногой в переносицу.
Били умело и очень зло. Второй сильнейший удар пришелся по спине, и тут же — третий — по ногам. Проклятый голеностоп подвел и здесь. Миша упал на землю, глупейшим образом спросив:
— Вы что, мужики, охренели?
Ответа, естественно, не было. Оставалось только кое-как уворачиваться, прикрывая голову руками. А еще лучше — попробовать встать и если не ответить, то хотя бы спросить: «За что?» Нападавших было трое, и Миша понял, что с таким раскладом через пять минут встать уже не удастся. Он резко упал на бок, перекатился через спину и резко дернул за ближайшую джинсовую ногу. Надо сказать, вполне успешно. Мужик шмякнулся навзничь, а Шестакову этой крохотной заминки хватило, чтобы встать на ноги. Он был совершенно уверен, что произошла какая-то идиотская ошибка и вот сейчас, увидев его лицо, эти трое остановятся. Ну?
И ни фига подобного.
Они, кажется, еще больше озверели. Положительным моментом можно считать то, что теперь Шестаков стоял и к тому же, как он успел заметить, оружия у нападавших не было. Чувствуя, что начинает звереть, Миша на всякий случай еще раз уточнил:
— Ничего не перепутали, кореша?
— Щас тебе будут «кореша», гнида ментовская, — прошипел один из них.
Так. Соображаем быстро. Ребята, судя по всему, адресом не ошиблись и «мочат» именно того, кого надо. Оружия нет. Значит, убивать не собираются. Значит, «учат». Повторяем навязший в зубах вопрос: за что? Безусловно, адресуя его не этим обаятельным ребятам, с ними говорить уже не о чем. Постараемся понять друг друга без слов. Ну что ж, мужики, Рэмбо, может быть, и не Рэмбо, но что-нибудь из этой оперы и мы умеем. И в этом тут же пришлось убедиться бритому верзиле, попытавшемуся обойти Шестакова справа. Вот так. Полежи, друг, отдохни. Хорошо поставленный «футбольный» удар в коленную чашечку никогда никого не оставляет равнодушным. Вам в поддых? Получите. Из разбитого носа у Миши текло, как из водосточной трубы. Он утерся рукавом, успел еще пожалеть об испорченной куртке и тут же пропустил удар по правому уху. «Левша?» — удивился Шестаков и тут же получил добавочный — в челюсть.
— А ну — стоять! — загремел вдруг до боли знакомый голос, но в башке так звенело, что и не поймешь — чей.
Бить немедленно перестали. Шестаков поднял голову и увидел стоящую у ларька бледную от бешенства Петухову. Багровый шрам у нее на носу был страшен.
— За что его? — прозвучал наконец наболевший вопрос.
Объясняться вызвался тот самый верзила с ровной ногой (в том смысле, что с коленкой у него теперь будут проблемы). Из нормативной лексики в своей речи он использовал только предлоги и местоимения. Но Шестаков у нас тоже, слава Богу, не выпускница Бестужевских курсов. Он слушал обиженного верзилу, смотрел на Татьяну и понимал, что влип, как дурак в повидло. Еще лучше он понимал, что в такой ситуации нельзя суетиться. Чем глупее недоразумение, тем тяжелее из него выкручиваться. К тому же — оправдывается виноватый. Азбучная истина.
Мишина судьба топталась на распутье. Или — висела на волоске. Чего хочешь — выбирай. Если Татьяна верит ему, значит, все в порядке, он моментально объяснится. Если нет — один разрешающий жест, и эти трое продолжат свой воспитательный процесс.
Да уж… Конечно, не в одном десятке драк успел поучаствовать за свою жизнь Миша Шестаков. И не раз эта самая бестолковая его жизнь висела на том самом пресловутом волоске. Но, пожалуй, никогда еще ему не было так стыдно. Стоять с разбитым носом, словно нашкодивший пацан, перед строгой воспитательницей, которая слушает какого-то вонючего ябеду… За эти несколько позорных минут Шестаков успел послать самые страшные проклятия всем выборгским, а также любым прочим крысоловам и помянуть самыми недобрыми словами тех любопытных варвар, которым уже не один век прищемляют носы, а им все неймется…
Носатая тем временем свои выводы, похоже, сделала. Совершенно королевским мановением руки Носатая отпустила воспитателей-костоломов и спокойно предложила Шестакову:
— Поехали в «контору». Тебе умыться надо.
Бесколенный верзила уходил, прихрамывая, и все время оглядывался.
— Иди, иди, — прикрикнула на него Носатая, — и в следующий раз советуйся с начальством!
— Инициативные ребята, — пробурчал себе под нос Шестаков, разыскивая в траве папку с документами.
Мухина в «конторе» не было, да оно и к лучшему. Миша сноровисто замочил куртку в холодной воде, покопавшись в хозяйской аптечке, нашел даже перекись и занялся своим лицом. Жаль, жаль, но нос скорее всего сломан. Ухо пылало. Разбитые губы придавали лицу детски-обиженное выражение.
Петухова спокойно наблюдала за медицинскими упражнениями Миши, курила, но помощи не предлагала. Железная женщина — ни грамма милосердия.
— Хоро-ош, — протянула она, когда Шестаков наконец появился на кухне. Не ясно только — к чему относилась одобрительная интонация. К творчеству костоломов или результату Мишиного умывания.
Петухова курила, грациозно разместившись на краешке кухонного стола. Прищурив глаз от дыма, она спросила:
— Ну?
Шестаков хотел было иронично приподнять бровь, но скривился от боли и решил, что с мимикой пока можно и повременить.
— Рэмбо, я умираю от любопытства! Не сиди букой, поделись с товарищем — какого лешего ты делал в машине Банщика?
— Я ровно десять минут назад узнал, что он — Банщик, — спокойно ответил Миша.
Истинная правда. И, кстати, информация о том, что Юра и Банщик, оказывается, одно лицо, можно смело прямо сейчас заносить в «Книгу Первых Сюрпризов Королевства». Нет, конечно, еще в ментовские времена Шестаков, безусловно, слышал о такой крупной фигуре, как Банщик. Известно было, что НАД Банщиком стоит кто-то покрупнее. Но это уже в такой заоблачной выси! — всей ментовке плевать, не доплюнешь. И никто им особо не интересовался. («Не нашего масштаба фигура», — сказал муравей, слезая со слонихи.)
— Откуда ты его знаешь?
Эх, милая, тебе бы сейчас рассказать, откуда… Шестаков потрогал разбитую губу и «пошел в полную отказку»:
— Час назад нас познакомил этот хренов Ромуальд Хренов.
Каламбур получился — что надо. Совершенно неожиданно Петухова заржала басом, и Миша понял, что инцидент исчерпан.
— Да ты пойми ребят, Рэмбо, — уже по-человечески, без металла в голосе, объясняла Татьяна чуть позже, за чаем. — Большей суки, чем эта самая «Петер-экстра», во всем городе не найти. Раньше еще можно было как-то дышать, через щелочки, пока Банщик там только «коммерческим» был. А как полгода назад его шеф умер — все, полный… настал.
— Что — пришили?
— Сам. От инфаркта. Ничего, кстати, был мужик, с правилами. Не то что этот. Если кого можно мимоходом ногой пнуть — в жизни мимо не пройдет.
— Так это что — конкуренты твои?
— Да, каким-то боком… Хотя… нам такие звания не по карману… Величина не та. Для «Экстры» моя «Африка» — не дороже упаковки сосисок. Захотят схавать — схавают, не подавятся. — Татьяна достала очередную сигарету. — Вот ты говоришь: метро починить… А я, когда тоннели затопило, первым делом — на «Петер-экстру» подумала… Очень на них похоже. В их стиле подлянка.
Шестаков задумался. Он представил себя выходящим из Юриного «Опеля» на глазах петуховских «африканцев». Сейчас уже точно не вспомнишь, но, кажется, они с Юрой даже руки на прощание пожали… Мда-а… Остается только радоваться, что сразу не прибили…
— Давай я тебя домой отвезу? — предложила Татьяна.
— Давай. Только… Подожди, я тут несколько слов черкну. Себе, для памяти. — Миша открыл свою заслуженную черную папку.
— Черный список? — засмеялась Петухова. — Обидки записываешь?
— Не… — Он тоже попытался улыбнуться разбитыми губами. — Мысль пришла интересная.
— Может, ты роман пишешь?
— Может, и пишу.
Около дома Шестаков задумчиво спросил Петухову:
— А почему ты мне поверила? Я же мог оказаться коварным вражеским агентом из «Петер-экстры»?
Татьяна посмотрела на него долгим взглядом:
— У меня интуиция, — веско ответила она.
«Интересно с бабами работать, — решил Шестаков, устраиваясь поудобнее перед телевизором. — Это мы, мужики, вначале башку проломим, потом подумаем. А вот у них, гляди ж ты, — интуиция…»
Около двенадцати ночи в квартире Шестакова раздался телефонный звонок. Звонил радостный Мухин. Как всегда, он орал, как с другого края земли:
— Мишка, привет! Как дела?
— Средней хреновости, — прошипел Миша разбитыми губами.
— Приезжай скорей, мы тут с твоими бывшими коллегами пивка купили…
— Да иди ты со своим пивом… — У Шестакова не было сил, чтобы хорошенько послать Толика.
— Ты что — спишь уже? — От его довольного голоса, казалось, через трубку несло пивом и рыбой. — Ну, ладно, спи. Я только хотел сказать… Поставь кружку, это моя!!! — крикнул Мухин кому-то в сторону. Миша от злости чуть не швырнул трубку. — Короче, выяснил я, что ему примерещилось!
— Кому, черт тебя дери?
— Ну, утром, забыл, что ли? Славке Постникову, машинисту!
— Ну? — Губы сильно саднило, а во рту, даже после полоскания, оставался противный вкус — как будто жуешь консервную банку.
— Великая сила искусства! Не поверишь! Мужика он увидел! С топором! Точно, как в фильме «Сибириада»! Помнишь? Ну, ладно, спи, не буду тебя отвлекать! Спокойной ночи!
— Пошел ты… — любезно отозвался Шестаков.
Попивая кислое литовское пиво, Саша мутно смотрел в окно. Поезд сильно раскачивало, локоть то и дело соскакивал со столика. «Как провожают пароходы, совсем не так, как поезда…» — назойливо вертелось в голове. Эх, давно уж все не так. И провожают теперь команду, как правило, в аэропорту, и встречают, как сейчас, с поезда. Раздолбанный за тридцать лет болтания по океанам «Забайкал-Кобылин» трусливо отсиживается в иностранных портах, на родину и нос не кажет. Знает, что если хоть раз появится — никто его уже никуда не выпустит. А в металлолом — кому охота? Эх, стыдно и говорить: как раз к трехсотой годовщине наш родной флот, похоже, решил окончить свое существование.
Саша смотрел в окно и пытался вызвать в памяти хотя бы детскую тоску по любимому городу. Какой-нибудь особо щемящий душу скверик? Или триста шесть мальчишеских шагов от дома до школы по дороге, где знакома каждая выбоинка (благо и асфальт там никогда не меняли)? Нет, не получается. Да и не надо, наверное, гнать тоску. Этот каменный оборотень все равно окажется страшней и красивей, чем ты его себе представляешь. А уж сейчас — когда каждый день что-то меняется… Сколько там перекопали-переименовали, продали и пропили в нашей суровой северной столице? Приедем — узнаем.
Особый шарм предстоящей встрече прибавляло и не случайно выбранное место для рандеву. В результате длительных прыжков и гримас родного пароходства команда прибывала в Питер из Румынии. А следовательно, на Варшавский вокзал.
Нет слов, очень приятно стало прилетать в город на Неве самолетом. Особенно в международный, «Пулково-II». Или морем — из Швеции или Германии, на пароме, — гордо профланировать по серым мраморным лестницам Морского вокзала, выйти к павильонам «ЛенЭкспо». А потом с ветерком — на авто по Большому проспекту Васильевского острова. Вполне по-европейски.
А вот если прибываешь на какой-нибудь пятьдесят-занюханный путь Варшавского вокзала, где и платформы-то человеческой нет, и дым отечества — сразу в нос, и люди — родные-родные, не очень бритые, с недельным перегаром и «беломориной» в зубах… Совсем другой коленкор.
Из соседнего купе неутомимая Лайма Вайкуле уже двадцатый раз сообщала о том, что «вышла на Пикадилли». Опухший стармех, лежа на верхней полке, немузыкально насвистывал свою любимую, про «где-то далеко, очень далеко идут грибные дожди». И снова в тысячный раз Саша представлял сырой темный лес с бледными зарослями поганок.
До Питера оставалось часа полтора езды. «Дед» еще раз упомянул про «созрели вишни, наклонясь до земли», шумно почесался и спросил в потолок:
— Вот кто угадает, чего я первым делом на берегу сделаю?
Формально говоря, команда находилась на берегу уже вторую неделю, но стармех под «берегом» имел в виду, конечно, дом. Особого интереса к действиям «деда» «на берегу» никто не выказал. И не странно. Тема «Кто что с кем где будут делать» была обсосана до белых косточек давным-давно. Тем не менее он продолжал:
— С шурином в баню пойду. У нас прям напротив дома, на Гаванской, хоро-ошая банька. Веник возьму, эвкалиптовый, пивка «Балтика», «двоечку»…
— «Четверка» лучше, — лениво отозвался с нижней полки Володя-кок. — А я вот сразу дачей займусь. Фундамент там, забор… Эх, руки зудят — так попахать на фазенде охота!
— А я… — Начал известный бабник и раздолбай Сергеев, но его перебили хором:
— Знаем! Знаем! С порога — в койку!
В купе оживились. Саша с горечью понял, что ему-то сказать и нечего. Никаких особых планов «на берегу» у него не было. Просто устал и хочется отдохнуть. Вот если только…
— Чего молчишь, Самойлов? — Кок с любопытством приподнялся на локте. — Ты что будешь делать?
— А я в ресторан пойду! — злорадно ответил Саша. — От твоих «макарон с мусором» отдыхать буду!
— Ну-у… — разочарованно протянул Володя. — Удивил…
На самом деле, чем ближе к дому, тем больше мыслей кружилось в голове. Год назад на вопрос «Что делать?» ответ был бы однозначный: прямо с порога, побросав вещи, захватить какую-нибудь особо милую безделушку — и на Каменноостpовский, к бабушке. «Вот, — сказать, — это тебе сувенир с другого берега Атлантики!» И сидеть потом целый вечер пить чай, травить свои морские байки, вызывая искренний восторг и изумление… Да, на кладбище надо съездить. Там небось после зимы все повалилось. От этих дамочек — Иpки с матерью — фиг дождешься…
…А еще… еще… — уж самая сумасшедшая фантазия — иду это я по Петpогpадской, в плащике своем новом «Montana», ботиночках черных, надраенных… А навстречу — Света. Одна, без охраны моpдовоpотной… И говорит мне: «Здравствуй, Самойлов», по старой школьной привычке. И хорошо так на меня смотрит, сама не улыбается, а глаза смеются. А я отвечаю ей, небрежно так: «Привет, Светило! Пошли кофе пить?» — «Пошли», — говорит она. И под руку меня берет… Стоп, перебор, не берет, просто так, рядом идет…
Стоп, машины. Давление зашкаливает. Это ты себе за полгода маеты нафантазировал. На берегу все эти закидоны бы-ыстpо пройдут. Здесь по улицам девушки красивые просто так табунами ходят. А с тобой, морским волком, да в плащике «Montana», любая кофе пить побежит…
Еще из Румынии, как только узнал номер поезда и дату, Саша попросил мать по телефону:
— Позвони Дpягину и Шестакову! Слышишь? Пускай встречать придут!
Мать все понимала по-своему:
— Хорошо, хорошо, позвоню! У тебя что, вещей много? Ты телевизор купил?
На платформе стояла шумная возбужденная толпа. Похоже, большинство встречающих начали отмечать приезд родственников загодя. Бросались в глаза хорошо одетые молодые женщины с жадными глазами — жены моряков. И даже из них сильно выделялись самые шумные и крикливо одетые — Сашина мать, сестра Иpка и какая-то смутно знакомая, сильно разрисованная фифа. Ни Дpягина, ни Шестакова не было. Впрочем, нет. Шестаков как раз наличествовал. Неловко скособочившись, он стоял немного в стороне, и его красное ухо светилось как праздничный первомайский флажок.
На Сашу тут же наскочили, начали тискать и обнимать, даже слегка обмочили слезами.
Все устроилось как нельзя лучше. Шустрая Ирка припахала своего нового хахаля, который приехал на вокзал на служебном микроавтобусе. Поместились все. Мамаша, правда, с подозрением покосилась на неровное Мишкино лицо, но Саша быстро отвлек ее, строго приказав:
— Следи за большой желтой коробкой! Там телевизор! Смотри, чтобы не разбился.
И смотрела. Глаз не спускала, смертельно бледнела, подпрыгивая на ухабах.
— А куда мы едем? — удивился Саша, когда микроавтобус на Обводном канале повернул направо.
— Как — куда? Домой, сыночек, куда же еще?
«Сыночком» мать его обычно называла в течение недели по возвращении из рейса.
— Неужели с вещами — в общежитие? Сейчас знаешь какое воровство кругом? А у нас и стол уже накрыт. Отдохнешь, помоешься… Машенька, подвинься к Сашеньке, а то тебе совсем ноги коробками задавили!
Раскрашенная фифа с удовольствием подвинулась. Вся она светилась от радости, не спуская с Саши загадочного взгляда. С Шестаковым во всей этой суете удалось лишь обменяться рукопожатием да парой дурацких фраз.
— Это тебя на работе так? — сочувственно кивая на Мишино разбитое лицо, спросил Саша.
— Нет, это у меня хобби такое — в дерьмо с разбега прыгать, — ответил Шестаков.
— А Валерка где?
— У домашнего очага. — Эту реплику Миша хотел, видно, сопроводить презрительной гримасой, но скривился от боли, поэтому в результате скроилась просто зверская рожа.
Ну, конечно, откуда знать Самойлову обо всех изменениях, произошедших в Питере за полгода? Это ж надо все постепенно, по порядку рассказывать. Шестаков махнул рукой: потом.
Жизнь сделала несколько семимильных шагов вперед, оставив моряка Сашу, извините за неловкий каламбур, за бортом.
Больше всего происходящее вокруг напоминало Саше внезапное пробуждение от летаргического сна. Больной еще не очень уверенно ходит, удивленно озирается по сторонам, а вокруг все суетятся, разговаривают, что-то шумно рассказывают — короче, всеми силами тащат его обратно в реальную жизнь.
— …представляешь? — Мать придвинулась к Саше теплым полным плечом. — Тетя Лена дом в Новгородской продала, хорошие деньги получила, но сколько — не говорит… Поплавский этот, сволочь недобитая, оттяпал-таки бабкину квартиру, два суда уже было, все проиграли, а пятьсот тысяч адвокату отдали, тоже гад такой, болтун… дядя Леша ногу сломал в двух местах, на даче в сортир провалился, говорили ему: дождись лета, там все доски давно прогнили, так не послушался, лежит теперь в гипсе, даже, говорят, хромать будет… Ленку твою, бывшую, с чучмеком каким-то видели, Серега говорит: араб, а я думаю: откуда у нее араб, небось азер обыкновенный… ты лучше на Машеньку внимание обрати, какая славная девушка! Она сейчас Ирочку на работу устраивает, в фирму, хорошая работа, с десяти до трех, а миллион в месяц платят… и работы всего — стол для сотрудников накрыть к обеду, а потом убрать, ну если пыль, там, тряпочкой смахнуть… Я бы и сама пошла, да мне до пенсии год остался, к тому же в фирму молоденькая нужна… денежки давай, я в сумку уберу, и документы тоже, а куртку ты зря такую светлую купил, маркая очень, а дорогая?..
Водитель, наверное, хотел доставить Саше удовольствие, поехал через центр. Московский, Загородный, Марата, Невский… Питер кривлялся за окном машины, похожий на дешевую проститутку: где-то вроде и подмазано французской косметикой, а где-то вроде и не очень вымыто…
К семи часам вечера, слушая неумолчную щебетню трех женщин и регулярно выходя покурить с Шестаковым, Саша уже знал в общих чертах все. И новые цены на электроэнергию, и про Чечню, и о новорожденном племяннике, и о «Выборгских крысоловах», Петуховой и Мухине, Матильде и СССР. Избыток информации сыграл с ним злую шутку. Гораздо больше, чем появление в метро загадочных крыс, его поразил тот факт, что «славная Машенька» оказалась его старинной знакомой, одноклассницей, и — более того! — чуть ли не первой любовью! Саша смотрел через стол уже немного осоловевшими глазами на ее лицо, некогда казавшееся самым красивым на свете, и пытался вспомнить, чем же закончился пятнадцать лет назад тот стандартный юношеский роман. Чего-то там кто-то насплетничал, кого-то били (меня или не меня?), письмо или записка какая-то фигурировала (точно, точно, долго еще потом в ящике стола валялась)… Ерунда, в общем, расстались, как люди… Да-а, время не красит… Лицо ее… Нет, не постарело, а — что самое поразительное! — совершенно не изменилось. Та же стрижка короткая, гладкие щеки, серые, чуть навыкате, глаза. Когда-то первой красавицей класса была. А вот потом, судя по всему, Машенька впала в огромное заблуждение. Вместо того чтобы органично и естественно из пятнадцатилетней красавицы превратиться в двадцатилетнюю и так далее, она решила остановить прекрасное мгновение. Не менялось выражение глаз, никуда не исчезала короткая челка, по-прежнему капризно надуваем губки. В результате перед Сашей сидела, кокетливо хлопая ресницами, довольно вульгарная дамочка без возраста. Ох, не подумайте чего плохого! Машенька была очень мила. Где нужно — молчала, смеялась вовремя и в меру громко, заботливо накладывала Саше салат и грибочки и даже однажды ласковым движением поправила ему воротник. У Самойлова потеплело в животе, и где-то в глубине души заворочалась, зашевелилась, поднимая голову, полузадохшаяся надежда, зашептала горячо: «Гляди не пропусти, может, и получится, найдешь ты свою половинку…»
Ну вот, и подарки все распакованы-рассмотрены, уж и водочка «Столичная» — теплая, а «горячее» — холодное. Сколько времени — понять невозможно. Все пересеченные за последние сутки часовые пояса, изрядно переложенные разнообразнейшим алкоголем, перемешались в Сашиной голове. Рядом сидел Мишка Шестаков с необычно тоскливыми глазами и объяснял что-то невразумительное про свою жизнь. Вот он замолчал, прислушиваясь к звяканью посуды и хлопотливым женским голосам на кухне. Это, наверное, и дало толчок его мыслям. Он вдруг качнулся в Сашину сторону и заговорил ясно и горячо:
— Ни черта я в них не понимаю. Ни черта. А главное — не верю. Понимаешь, какая хреновина? Забулдону какому-нибудь, бомжу вшивому скорей поверю, а не им! — Голос его внезапно охрип. — Знаешь, какая она была? Сидит у окна, курит… в маечке такой, черной… у нее майка была любимая, шелковая… — Мишка пошевелил в воздухе пальцами, словно вспоминая ткань на ощупь. — А плечо — загорелое… веришь, у меня от одного этого плеча — мурашки по всему телу гуляли. Смотрю на нее — аж ком в горле… а она тут повернется, как скажет какую-нибудь гадость… и так ведь, стерва, умела поддеть… Я однажды чашку от злости разбил. Вот так, как сидел, пил чай, так с кипятком об стену и шваркнул… Или в субботу… Час перед зеркалом сидит, лицо себе блядское рисует… Потом сумочкой — дынц! Поцелуйчик — чмок! Дверью — шмяк! Духами потом час в квартире пахнет. И знаю ведь, знаю, что не к мужику, к подруге поехала, сучке этой крашеной. Поверишь? — по полу катался, кулаки до крови кусал… А потом брал бутылку водки и ехал на «Москву» к шлюхам знакомым…
Шестаков достал сигарету. Саша автоматически зажег ему спичку, даже не вспомнив, что мать категорически запрещает курить в комнате. Он уже догадался, что Мишка говорит о своей бывшей жене. Этот горький и честный монолог попал в самую больную точку Сашиной души. Прав Мишка. «Не верю» и «не понимаю». Но, с другой стороны, на четвертом десятке хочется, — ведь хочется, да? — чтобы теплая ласковая рука вот так же поправляла тебе воротник, и чтоб рубашки в шкафу висели выглаженные женской рукой, и завязать наконец с пластилиновыми пельменями…
— Мальчики, вы чай… — весело чирикнула в дверях Ирка, но, наткнувшись на свинцовый взгляд Шестакова, поперхнулась вопросом и вышла.
— Ни хрена ты не понимаешь, морячок, — тяжелея словами, продолжал Миша. — Когда она от меня к Дрягину ушла, я ж тогда «макарова» взял… убивать ее поехал…
— Да ну? — обалдело выдохнул Саша. — А он?
— Он… Валерка как дверь открыл, сразу все понял… Достал свою такую же «пушку» и сказал спокойно: «Стреляться? Давай. Один — на кладбище, второго — в «Кресты». Ни одна баба такого не стоит».
«Не стоит, не стоит…» — гулко застучало у Саши в голове. И сразу же, как наваждение, перед глазами появилось лицо Светы, там, в машине, давным-давно, рядом с тем страшным человеком. И как Саша влюбился тогда, за одну секунду, влюбился навсегда и насмерть, готов был раскидать охрану голыми руками, схватить Свету на руки и унести ее на край света… «Не стоит, не стоит…» — гремело все сильнее.
— А потом? — Саша тряхнул головой, отгоняя наваждение.
— Потом? Я домой поехал.
Шестаков замолчал. Ясно было, что больше он не скажет ни слова.
— Сыночек, — ласково пропела мамаша, — спать пора. Ложитесь, ребятки. Мишеньке я на раскладушке постелю. — Похоже, у нее был тщательно разработанный план ночевки. Саша бестолково толкался по квартире, пока мать с Иркой мостили раскладушку в узком коридоре. Машенька смотрела влажными зовущими глазами. Увы. Внезапно ослабевший Шестаков, под шумок, как был, в брюках и свитере, занял почти весь Сашин диван и уже похрапывал. При этом носки он снял и аккуратно положил на телевизор.
«А ну вас всех!» — решил Саша и под осуждающими взглядами женщин, пихнув Шестакова в бок — подвинься! — улегся рядом.
Сон не шел. Несколько раз Саша проваливался ненадолго в безобразную кашу из лиц и фраз (откуда-то назойливо лезло: «Я вышла на Пикадилли…»), тут же просыпался в холодном поту, переворачивал горячую подушку, проклиная короткий диван и дрянную водку. Два раза еще вставал к окну покурить. Шестаков спал на спине, жутковато похлюпывая сломанным носом. Эх, Мишка, Дрягина за предателя держишь, а сам по загорелому плечу тоскуешь… «Выборгские крысоловы», говоришь? Зуб даю, завтра же агитировать начнешь. Романтика, что ни говори… Да только не хочу я этого больше, хватит с меня космических приключений! В конце концов, мы свое дело сделали: и жжаргам накостыляли, карлика Александра Иваныча на чистую воду вывели. Антонов уж полгода как в могиле лежит. Враг побит, господа. Так сказать, виктория. Все. Теперь буду собой заниматься. Так что, извини, Мишаня, даже не уговаривай.
Дав такой хоть и мысленный, но очень решительный ответ Шестакову, Саша тут же провалился в сон.
Это был удивительно четкий и простой кошмар. Равнина, серо-коричневая, с ошметками выгоревшей травы. Саша, одетый в какую-то нелепую хламиду. И ветер. Вначале — легчайшее, нежнейшее дуновение чуть взъерошило волосы на затылке. Потом посильнее — толкнуло в спину, рвануло край одежды. И тут же — вихрь, удар, свист, от которого заложило уши. Все вокруг заволокла мгла. Саша стоял, широко расставив ноги, спиной к ветру, понимая, что главное — не упасть. Упасть — значило умереть. Послышался треск разрываемой ткани — и вот уже разорванную в клочья хламиду унесло за горизонт. Странный зуд и жжение появились во всем теле. Саша поднес руку к лицу и увидел, как медленно и совершенно безболезненно сползает кожа с кисти. Обрывки мышц еще секунду болтались на ослепительно белых костях.
Пепел. Пепел и песок. С тихим отвратительным хрустом подломились ноги. И это было НЕ СТРАШНО. Вздох, легкое, прозрачное облачко (не понятно, как Саша мог его видеть) отделилось от серой кучки праха — той, что несколько минут назад была человеком, — и взлетело в небо.
Ничего больше Саша наутро не помнил. Только странную приторно-сладкую смесь тошнотворного ужаса и несказанного блаженства.
Утром все получилось точно так, как предполагал Саша. Вяло дожевывая бутерброд, Шестаков спросил:
— У тебя теперь — отпуск?
— Угу. — Саша ел и все никак не мог насытиться домашней едой.
— Большой?
— Полгода.
— Вот. Я и говорю.
— Чего это ты говоришь?
— В смысле — намекаю.
— На что намекаешь?
— Не прикидывайся дуриком. Чего тебе зря полгода бездельничать? Пошли к нам.
— К кому это — «вам»? — подозрительно спросила Сашина мать. Мишино разбитое лицо, количество выпитой ночью водки и ночная оккупация дивана произвели на нее неблагоприятное впечатление. Очевидно было, что к Шестакову она испытывает сильнейшее недоверие.
— Так, контора одна, — уклончиво ответил Миша.
— Крыс ловят, — объяснил Саша матери.
— Это что — санэпидстанция?
— Почти.
— И хорошо платят?
Ну, естественно, это ж для нас вопрос решающий. Если выяснится, что крыс нужно не просто ловить, а, например, еще и потрошить на месте, но стоит это — сто баксов с носа, тогда — никаких возражений.
— Договоримся, — важно ответил Шестаков. Магическое слово. Никто заранее не знает, на что будут договариваться, но успокаивает моментально.
— Сыночек, — ну вот, мамаша готова, — а может, попробуешь? Сейчас ведь жизнь, знаешь, какая дорогая? А ты — молодой, тебе развлекаться надо, одеться хорошо, за девушками поухаживать…
— Нет, мать, я крыс с детства боюсь. А на одежду и девушек, — Саша неожиданно для себя развязно подмигнул Маше, — у меня пока денег хватит. — И, опережая открывшего рот Шестакова, добавил: — Я сейчас в общагу к себе съезжу. Надо посмотреть, что там и как… Мишка, проводишь меня? Заодно и поговорим.
Шестаков наскочил на Сашу прямо в лифте:
— Ты серьезно — к нам идти не хочешь? Или так, мамашу успокаиваешь?
— Не хочу, Мишка, — почему-то весело ответил Саша.
— Почему?
— А потому. Напахался я за полгода как проклятый. Отдыхать буду. Дурака валять, баклуши бить… чего там еще можно делать?
— …груши околачивать, — мрачно подсказал Шестаков.
— Во-во! Этим и займусь! В первую очередь! Да не смотри ты таким волком! — Лифт остановился. — Гляди! — Саша протянул Шестакову руки, ладонями вверх. Даже при свете жиденькой лампочки хорошо было видно, какие они черные и загрубевшие. — Мне месяц, не меньше, нужно, чтобы все машинное масло с себя смыть!
— Ну да, — буркнул про себя Шестаков, — они пахали. А мы тут на курорте отдыхаем.
— Да нет, Мих. — Чем больше мрачнел Шестаков, тем почему-то беззаботней становился Саша. — Никто же не спорит… Да только сравни: ты тут железки поворочал с семи до четырех, потом вышел на улицу — и кум королю! Хошь — направо пошел, хошь — налево. Хошь — в кино, хошь — в музей… — Саша всхохотнул, представив Мишку в музее, записывающим в блокнотик названия картин. — Опять-таки, к девушкам можно пойти… А я? Вахту отстоял, кусок хлеба с бурдой зажевал — и в каюту. Поспал, в книжке буквы знакомые поискал и опять на вахту. Ну? Слушай, пошли пиво пить? Здесь рядом раньше забегаловка хорошая была.
У Миши явно просились с языка какие-то резкие слова, но он промолчал и лишь кивнул головой, соглашаясь. Действительно, с чего это он решил, что Сашка Самойлов с порога, побросав вещи куда попало, побежит записываться в «Выборгские крысоловы»?
В забегаловке с игривым названием «У Нины» за стойкой стояла очень крупная женщина в белой шелковой блузке. В памяти завозился какой-то смутный детский анекдот… То ли про чехлы для танков, то ли про лифчик из парашюта… От множества блестящих пуговичек на ее груди невозможно было отвести взгляд. Казалось, вот-вот брызнут во все стороны, распираемые шикарными формами. И уж такой момент упустить никак нельзя!
— Здравствуйте, девушка! — поздоровался Саша. — Вы и есть — Нина?
«Девушка» медленно перевела на них равнодушный взгляд. Похоже, посетители ее ничуть не заинтересовали.
— Нет, — ответила она. — Я — Клава. — Трудно было определить, шутит она или нет.
— Чем угощаете? — Саша поражался сам себе. Откуда вдруг взялся этот расхлябанный тон и бесшабашное настроение?
Клава королевским жестом указала на лежавшее на стойке меню, окинула Сашу с Мишей еще одним оценивающим взглядом, словно проверяла наличие денег, — и, словно сверкающий океанский лайнер, уплыла куда-то за занавеску. Буквально через секунду оттуда же выпорхнула девица помельче, но тоже — в белой блузке.
— Чего желаете? — приветливо спросила она, и Саше показалось, что во рту у нее не хватает зубов.
— Сейчас выберем, — недовольно отозвался Саша. Его обидел уход Клавы. Как будто они с Шестаковым не подходили ей по рангу. — Вот что, девушка, скажите, есть у вас хорошее пиво? Мы плохого не пьем.
— У нас только «Кениг». — Теперь показалось, что она еще и косит.
— И почем?
— Девять двести — кружка.
Шестаков сердито крякнул и повернулся, чтобы уйти.
— Мишка, подожди, куда ты?
— На работу, — огрызнулся тот. — Ты, если хочешь, оставайся. А меня лично жаба задушит: по девять «тонн» пиво пить.
— Ладно тебе, Миха, я же угощаю! — Если честно, Саше и самому не хотелось оставаться. Темное пиво он вообще не любил. Но уходить на глазах этой неприятной девицы было почему-то неудобно.
— Не хочу! Лучше у метро бутылку куплю!
— Купи, купи, не забудь, — насмешливо отозвалась девица, — не так уж много пива тебе осталось…
Саша хотел было остановиться и переспросить, что значат эти нелепые слова, но решил, что разбираться некогда, иначе придется бежать потом за Шестаковым, что и вовсе выглядело глупо.
Миша удалялся от забегаловки широкими шагами. Даже по его спине можно было догадаться, как он зол. Какая-то старушка поспешила свалить в сторону с Мишиного пути. «Ах да, у него же еще и лицо», — вспомнил Саша. За весь вчерашний день разговор так и не дошел до истории с лицом.
— Эй, Мишка, подожди! — крикнул Саша. — Чего ты так разозлился?
Шестаков шагов не замедлил и даже не обернулся.
— Ну и фиг с тобой! — произнес Саша вслух. — На сердитых воду возят.
А тут еще и троллейбус повернул, как раз «двадцатка», почти до самой общаги довозит. А в общаге пивную компанию найти — раз плюнуть.
С порога Саше в нос ударил запах обновления. Сильно пахло штукатуркой, краской и тухловатой шпаклевкой. Будочку вахтера покрасили в веселенький розовый цвет, и сидевшая внутри Клавдисанна, — и раньше-то не сильно похожая на учительницу младших классов, — теперь и вовсе стала вылитой содержательницей притона.
— У нас ремонт, Самойлов, — пропела она сладенько, словно сынка родного увидела. «Будто не ты, старая карга, вызывала ментовку на прошлый мой день рождения».
Отремонтированная комната совершенно преобразилась. Чистый, побеленный потолок, крашеные рамы и яркие обои подняли Сашино и без того хорошее настроение до уровня щенячьего восторга. Пивная компания подобралась быстро, и тут уж пей-залейся — танцуют все! А к середине вечера еще и Тимофеев с девушками зашел. И покатилось! Сам Тимофеев месяц назад из Сингапура с контейнером пришел, так что остаток дня, а потом — и вечера, а потом — и ночи Саша с Тимофеевым вели дуэт. Один — про кубинок, другой — про филиппинок, один — про текилу, другой — про саке.
Где-то в глубине души немного посверлило, а потом перестало. Саша честно два раза спускался вниз, звонил Шестакову. Кто ж виноват, что он где-то шляется?
Буквально через два дня береговая жизнь закрутила Сашу, задвинув в сторону и давнишние воспоминания, и бесстрашных «Выборгских крысоловов».
Плюнув на голубую мечту об автомобиле, Саша за один день нашел, оплатил и снял однокомнатную квартиру в Автово. С мебелью и телефоном, номер которого был немедленно сообщен десятку приятелей и приятельниц.
Саше доставляло немереное удовольствие — бродить в одних трусах по необъятным семнадцати квадратным метрам, попыхивая «Беломором». В любой момент непринужденно посещать индивидуальный (хоть и совмещенный) санузел, где, по воле хозяев, на специальной полочке стоял освежитель воздуха и пахло фиалками. Немного неожиданно, но чертовски приятно.
Изредка звонил телефон. Саша неторопливо приближался к аппарату, снимал трубку, стряхивал пепел с папиросы в специальную майонезную баночку, выдыхал дым в сторону и интеллигентно вопрошал: «Алло?»
В придачу к таким коренным изменениям в быту Саша обнаружил в себе доселе где-то скрывавшиеся, вполне приличные способности. Нет, нет, не музыкальные. Оказывается, он умел ухаживать за девушками! Да и не просто обнаружил, а даже успел (чисто из спортивного интереса) основательно вскружить головы двум студенткам-медичкам и одной воспитательнице детского сада.
Но самое главное! — Маша (та самая фифа с вокзала, она же — первая любовь), вспомнив, видно, тимуровское детство, всерьез решила заняться одиноким разведенным одноклассником. Уже к середине мая Саша понял, что у него с Машей — добротный, благополучный, не слишком бурный роман.
Машенька Хорошкина, оправдывая свою фамилию, оказалась удивительным существом. У Саши иногда закрадывалась дурацкая мысль, что Машенька недавно с отличием закончила какие-то очень специальные женские курсы. Что-нибудь вроде: «Идеальная спутница жизни». Она никогда не опаздывала, приходила всегда в прекрасном настроении, быстро и вкусно готовила и даже ходила с Сашей на футбол. «Чего ж вам боле?»
Именно поэтому, иногда (очень-очень редко!) Саше хотелось… ну, например, чтобы она сморозила какую-нибудь ужасную глупость… Машенька морозила несусветные глупости. Но как раз те, милые и безобидные, за которыми следует слюняво-ласковое: «…эх ты, дурочка, смотри, сейчас объясню…» …Или надела бы какую-нибудь немыслимую оранжевую кофту с белыми пуговицами… Машенька надевала оранжевую кофту с белыми пуговицами. И казалась в ней еще симпатичней и милее. Это был несокрушимый образ.
Однажды ночью, лежа почему-то без сна, Саша вгляделся в Машино безмятежное лицо. Странно, подумал он, я могу сейчас по пальцам пересчитать все выражения, которые на нем бывают. И вдруг вспомнил Свету. Такой, какая она шла по желтым листьям прошлой осенью. И сразу же понял массу вещей. Во-первых, то, что Маша и Света — полные противоположности в том, что касается СТИЛЯ. У Маши, как ни грустно это было признавать, стиль отсутствовал полностью. И в этом был ее удивительный феномен и секрет ее несокрушимой «милости». А Света… Саша тут же и, во-вторых, понял, что женщин сравнивать — последнее дело, срого-настрого запретил себе даже думать о Свете, повернулся на бок и уснул.
Савелий Сергеевич Струмов-Рылеев никогда не читал газет. То есть в старые, додемократические, так сказать, времена следовал совету профессора Преображенского «Вот никаких и не читайте!». Позже, когда кроме газет с орденами около названия появились и многие другие — без орденов, он с горечью убедился, что все то, о чем НЕ писали в свое время «Известия», «Труд» или «Красная Звезда», и, правда, читать не стоит. Вот уж что называется: «Сынок, а что сказал папа, когда упал с лестницы?» — «Должен ли я повторять неприличные слова?» — «Конечно, нет!» — «Тогда ничего». В газетах СССР раздражало все: и то, что пачкают руки черной краской, и суета вокруг подписки (в старые, разумеется, времена), а потом — не меньшая суета вокруг сбора макулатуры. Жуткие цены (это уже в новые времена). Но наибольшее негодование все-таки вызывали аккуратно нарезанные ножницами прямоугольники печатного слова, уложенные в специальную матерчатую сумочку в их коммунальной уборной. Когда-то, еще во времена дефицита туалетной бумаги, обеспечивать сумочку газетами вменялось в обязанности всех жильцов коммуналки. Теперь же нарезанное «Завтра» появлялось в туалете благодаря энтузиасту Левочкину.
— Эх, какой же ты Левочкин? — каждый раз спрашивал учитель Клапиньш, выходя из туалета. — Давай мы тебя в Правочкина переименуем?
Левочкин не обижался, но и «Завтра» читать не переставал.
Вся эта длиннейшая преамбула и должна объяснить ту страдальчески-брезгливую гримасу, которая появилась на лице СССР утром во вторник, когда лаборантка Таня крикнула ему через коридор:
— Савелий Сергеевич! Вы читали? Вот ужас-то!
— Угу, угу, — пробурчал СССР, снимая плащ. — Доброе утро, Танюша.
— Оказывается, у нас в метро водятся крысы-мутанты! А я всегда так близко к краю становлюсь!
У СССР похолодело в животе. Он молча подошел к Тане, взял из ее рук газету и, шагая, как робот, направился к себе в комнату.
Удивленная Матильда, которой первый раз за всю ее жизнь не пожелали «доброго утречка», привстала на задние лапы, поводя носом.
Чудовищно! Савелий Сергеевич получил еще одно подтверждение своему недоверию газетам. Некто Л. Пластунский описывал известную СССР ситуацию в метро с непринужденной радостью дошкольника, нашедшего гранату. Но самым диким, конечно, было помещенное в конце статьи интервью (!) с неким руководителем (!) группы (!) «Выборгские крысоловы» (!)!
«Мы — самостоятельная боевая единица…», «…с помощью последних достижений науки…», «…увидев крысу на платформе, не пугайтесь…». Строчки прыгали у СССР в глазах.
— Что это за гадость? — звенящим голосом спросил он у испуганной Тани.
— Это… газета… «Под одеялом»…
«В печку!» — следовало бы рявкнуть голосом того самого профессора Преображенского, но вместо этого Савелий Сергеевич, сжав газету в кулаке, двинулся к телефону.
— Алло! Толя? Доброе утро. Это Струмов-Рылеев. Вы в курсе, какое творится безобразие? Как — какое? О вас пишет желтая пресса! Как? Знали? Разговаривали? — СССР несколько раз беззвучно открыл рот, как будто ему не хватало воздуха. Затем продолжил почти шепотом: — Позовите, пожалуйста, Шестакова. Нету? Тогда, будьте добры, передайте ему, что я срочно — слышите? — срочно хочу с ним поговорить. Спасибо. — И, резко бросив трубку, ушел к себе.
Таня проводила СССР удивленным взглядом. Из приоткрытой двери высунулся лохматый мэнээс Малинин.
— Чего шумим? — спросил он громким шепотом.
Таня пожала плечами, сделала большие глаза и ушла в лаборантскую.
Савелий Сергеевич был удивлен и рассержен. Более того — он был просто в бешенстве. И, как ни странно, сформулировать причину этого несвойственного ему состояния он бы не смог. Обида душила его. Экое мальчишество! Заниматься такой серьезной проблемой и в то же самое время давать интервью какой-то низкопробной газетенке! Тут он, кстати, заметил, что все еще сжимает в кулаке злосчастную (или злосчастное?) «Под одеялом».
— Какая гадость! — вслух крикнул СССР, швыряя газету на стол. Ехидно зашуршав, она разлеглась на его рабочей тетради, тут же показав Савелию Сергеевичу распутную красотку и заголовок «Проблемы анального секса». Цепкий взгляд Профессора, привыкшего быстро и внимательно читать научную литературу, еще успел выхватить вопрос в конце страницы: «Не вредно ли выгуливать собак на кладбище?», прежде чем «Одеяло» вместе со всем его содержимым превратилось в набор конфетти. И до последнего клочка было аккуратно сметено в мусорное ведро.
СССР сел на стул. Несколько глубоких вдохов-выдохов. Закрыть глаза. Аутотренинг — великая вещь, особенно в наше неспокойное время. Еще несколько дыхательных упражнений. Теперь представим себе берег тихой реки, плеск воды, пение птиц… Кроме карканья ворон, на ум ничего не приходило. Ладно, можно обойтись и без птичьего пения. Все. Теперь можно и работать.
Савелий Сергеевич бодро сказал «доброе утро» готовой вот-вот обидеться Матильде, надел халат, открыл небольшую застекленную дверь. Там, в нерабочем «боксе», располагалась сейчас «послеродовая палата». Последние две недели его рабочий день начинался именно с посещения новорожденных. Пятеро слепых Мотиных отпрысков слабо копошились в коробке из-под обуви.
Устройство подходящего гнезда в свое время доставило СССР немало хлопот. В качестве строительного материала Матильде были предложены на выбор: старая мохеровая кофта, обрезок валенка, чья-то дореволюционная муфта, шарф самого Профессора, а также прочая теплая и мохнатая ерунда. Как настоящая женщина и хранительница очага, Мотя потратила на обустройство гнезда более трех суток, остановив свой выбор на экстравагантной смеси, состоящей из муфты и обрывков перфоленты.
— Ну-с, ну-с, как у нас дела? — тоном любящего папаши произнес СССР, подходя к коробке. — Э, батенька, да мы, кажется, глазки уже открываем!
Действительно, один из крысят, самый крупный, правда, еще сильно похожий на крохотного поросенка, мутно глядел сквозь чуть приоткрывшиеся щелочки.
— Поздравляю вас, мамаша, — произнес Профессор, вынимая крысенка из коробки. — Чудный ребенок, вылитая мать! — Деликатный Савелий Сергеевич никогда не заводил с Матильдой разговоров об отцовстве.
То ли после газетного стресса движения Профессора были немного резковаты, то ли взял он крысенка неудачно, но тот еле слышно пискнул.
— Извини, извини, малыш! — СССР аккуратно положил детеныша на место. Матильда сидела на задних лапах и укоризненно смотрела на Савелия Сергеевича.
Он еще раз виновато улыбнулся усатой и хвостатой счастливой матери семейства и вернулся в комнату. Открыл холодильник, доставая приготовленные вчера образцы. Почему так внезапно замерзли руки?.. Савелий Сергеевич обернулся…
…проклятая пещера. За ночь куртка примерзла к полу. Когда он в отчаянии дернул что было сил, раздался треск рвущейся ткани.
— Леха, Леха, Леха, не спи, не спи, не спи… — Он понял, что автоматически повторяет эти слова уже несколько часов, сам того не замечая. Леха не отвечал. Выжирающий силы переход, метель и пять тысяч над уровнем моря за сутки превратили этого двухметрового красавца альпиниста в высохшего седого старичка. Теперь он наверняка спал, не обращая внимания на Савкин бубнёж. Узкая дыра выхода начала сереть. Утро. Утро, а мы живы. Это хорошо. Это чертовски здорово, слышишь, Леха? Нога уже не болит. Это тоже хорошо. Скорее всего она просто онемела от холода или промерзла до кости. До кости. До того жуткого белого обломка, который Савка увидел торчащим прямо над ботинком. Последнее, что он запомнил, прежде чем потерять сознание. Леха, друг, наложил повязку, привязав вместо шины свой трофейный немецкий нож. Дальше — смутно. Очень больно и смутно. Кажется, он еще несколько раз отрубался, пока полз за Лехой по склону. Кто нашел пещеру? Не помню… Потом над головой вдруг мерзко зашуршало и загремело. Во время камнепада Лешке сильно попало по голове. Глаза у него вдруг сделались стеклянные, а из уголка рта потекла розовая струйка. Наверное, он просто от неожиданности прикусил язык, но Савка испугался до тошноты. Кто же, черт побери, нашел эту пещеру?…
— Лешка, проснись, Лешка, — Лешке нельзя спать, у него же травма головы, как он мог забыть. Зина, наш санинструктор, или Нина-санинструктор? — и не вспомнить уже — всегда твердила нам, болтунам и раздолбаям: «При мозговой травме главное — не давать пострадавшему спать!» А нам было до чертиков смешно: мозговая травма. Лешка, пострадавший — это ты. Лешка, не спи, Лешка…
При свете занимающегося утра Савелий разглядел привалившегося к стене товарища. Почему он сидит в такой странной позе? Где его рюкзак? Ах да, Лешкин рюкзак они потеряли еще во время камнепада. Но второй рюкзак цел. Там, в боковом кармане, должен лежать шоколад и курага в маленьком пакете. Тетка Сима присылала маме курагу из Ферганы. Надо достать шоколад и поесть. Надо идти. Савелий начал суетливо шарить вокруг себя руками, попытался двинуть ногой. Колено, как ни странно, сгибалось, и даже почти безболезненно. А вот дальше — как будто кто-то привязал ему пониже колена кусок бетонной сваи.
— Порядок, Леха, сейчас завтракать будем. — Отчаянная попытка придать охрипшему голосу малость бодрости.
В пещере было почти светло. Откуда-то снизу, с ледяного пола, наверное, начал подниматься, затапливая все вокруг, бесформенный, дикий ужас. Савка впервые понял, почему иногда говорят: липкий. Он действительно лип к рукам и щекам. Невыносимо страшно было повернуть голову и посмотреть в угол, туда, где сидел Лешка. Мигом занемевшая шея не позволяла голове двигаться. Чтобы хоть немного отвлечься, пришлось старательно, сантиметр за сантиметром, рассматривать свою замотанную ногу, одновременно отгоняя панические мысли о том, что на высоте 5000 метров над уровнем моря дорог для таких ног, вообще говоря, нет. Искать нас, наверное, ищут… Об этом думать можно. И даже в розовых тонах. Но и не забывать некоторых подробностей. О том, что мы с Лешкой собираемся идти южным траверсом, не знал никто. У Милки четвертого — день рождения. Мы хотели посвятить ей подвиг. Эх, Милка, не плясать нам с тобой столь любимый нами и гонимый родным комсомолом шейк… Брось, брось, у нас в стране — отличные хирурги, починят ногу, как миленькие… Зачем же они все-таки пошли на южный склон? Это был их собственный экспромт, их риск, их непруха… их могила?… Лешка… Не смей туда смотреть, не надо… Окостеневшие шейные позвонки крепко удерживали голову, но вот глаза… Одно мимолетное движение, один только взгляд… Сердце бешено заколотилось, безрассудно требуя дефицитного на такой высоте кислорода. Савка закричал отчаянно, как ребенок, которому внезапно в темноте сказали: «Гав!» Минуту, не меньше, он орал на одной ноте, рискуя порвать голосовые связки. Наверное, где-то в подсознании он уже давно поверил, что Лешка мертв и все Савкино ночное бдение было простым человеческим самообманом: страшно, ей-богу, страшно просидеть целую ночь наедине с покойником… Но ужас-то был не в этом.
Мертвый Лешка сидел у стены, засунув руку за пазуху. И улыбался.
Савелию оставалось полшага до безумия. Там, снаружи, вовсю синел день. Хотелось доползти до оскаленной пасти выхода и, оттолкнувшись хорошенько, махнуть в равнодушную синеву, чтобы не видеть, НЕ ВИДЕТЬ этих широко раскрытых серых глаз и этой мертвой, такой живой Лешкиной улыбки… О! Он даже пополз, пополз и выглянул наружу. И увидел своих убийц. Они стояли вокруг, покрытые снегом, изрезанные черно-синими тенями, с редкими клочьями ленивых облаков. А еще, трезвея от хрусткого морозного воздуха, Савка увидел Путь. Не самый простой и для человека со здоровыми ногами. Но вполне проходимый.
Небольшая скальная полочка тянулась влево метров на пятнадцать, а потом обрывалась как раз над хорошим, пологим склоном. Пушистый, свеженький снежок смягчит падение. Там невысоко, метра два. Зато потом можно ползти…
Стараясь не оборачиваться, он подтянул к себе рюкзак. Достал и аккуратно, не торопясь, привязал к ботинкам «кошки». Нашел шоколад и, не чувствуя вкуса, сжевал две дольки. Низкий потолок пещеры не позволял выпрямиться, поэтому Савелий еще не знал, сумеет ли стоять на ногах. Хорошо, что цел ледоруб. Хорошо, что у него крепкие руки. Если вдруг откажут ноги, он будет цепляться руками… Последние сомнения еще грызли его. Там, позади, остается Лешка. Не могло быть и речи, чтобы тащить его за собой. Тогда что? Запомнить хорошенько эту ледяную пещеру, прийти сюда со спасателями, забрать, обязательно забрать его отсюда. Нельзя, чтобы он навечно остался сидеть здесь и улыбаться…
— Прощай, Лешка, — прохрипел он и устыдился собственного голоса.
Все. Пора.
Савка аккуратно оббил все тонкие ледяные корки у выхода, сел на край, свесив ноги в пропасть. Оставалось придумать, как попасть на заветную полочку. Для крепкого парня с целыми тренированными ногами, каким он был сутки назад, это было бы запросто. Но не сейчас.
Сзади послышался шорох.
Цепенея от ужаса, он собрал все силы и прыгнул влево…
…Шестаков появился в конторе буквально через пять минут после сердитого звонка СССР. Смущенный и испуганный Мухин все еще топтался около телефона.
— Хорошо, что ты пришел, а то я тебе уже домой звоню.
— Зачем? Я же сказал: буду в девять тридцать. — Не обращая внимания на взволнованного Толика, Миша снял куртку, что-то напевая, прошел в комнату, мельком глянув на себя в зеркало. После недоразумения с Юрой стало традицией — каждое утро проверять, как заживают синяки, полученные в процессе общения с петуховскими инициативными сотрудниками.
Заняв центральную выемку на диване, Шестаков с удовольствием закурил и лишь после этого соизволил заметить:
— Проблемы, Муха?
— СССР только что звонил. Ужасно сердился на нас из-за газеты.
— Какой газеты?
— Ну этой, которую Носатая нам сосватала…
— «Носатая — сосватала». Муха, да ты просто — поэт-новатор! — У Шестакова было хорошее настроение.
— Мишка, он очень просил тебя позвонить, как только придешь.
— Просил — позвоню, — покладисто согласился Миша и, приговаривая про себя: «…утром деньги — днем стулья…», вышел в коридор. — Алло! Здрас-сьте, девушка! Академика Струмова-Рылеева, будьте добры, к аппарату! — Прикрыв рукой трубку, подмигнул Мухину: — Танечка твоя подошла.
— Почему это моя? — покраснел Толик.
— Да! — Лицо Мишки вдруг закаменело. — Нет, Шестаков. Что? Сейчас будем! — Он резко бросил трубку, задумался на долю секунды, скривился, как от зубной боли, и кинулся к входной двери, на ходу приказав Мухину: — Живо за мной. Там с Профессором какая-то фигня.
— Какая? — В первый момент Толик испугался не за СССР, а тому, как быстро и страшно изменилось Мишино лицо.
— Я сказал: живо давай.
Наверное, так бывает только в кино.
Выскочив из конторы и забежав за угол точно такой же обшарпанной пятиэтажки, Толик автоматически поднял голову. Окна СССР на четвертом этаже института выходили как раз сюда, на проспект.
— Мишка, смотри! — неестественным шепотом заорал Мухин.
Но Шестаков все уже увидел сам.
Савелий Сергеевич сидел на своем окне, свесив ноги на улицу.
Женщина на вахте привстала и попыталась было вякнуть: «Пропуск!», но грозное Мишкино: «Милиция!» живо усадило ее на место.
Перепрыгивая через две ступеньки, Толик несся по лестнице вслед за Шестаковым и больше всего боялся, что сейчас в лаборатории они увидят пустое окно.
У комнаты Профессора, почти в дверях, стоял мэнээс Малинин с пробиркой в руках и открытым ртом. Рядом привалилась к косяку Таня. Глаза у нее были такие же, как у мэнээса Малинина, но рот она закрывала ладошкой.
Шестакову пришлось довольно сильно пихнуть Малинина, который загораживал вход. СССР сидел на окне. Таня убрала руки от лица и явно собиралась закричать.
— Тихо! — таким же страшным шепотом, как недавно Мухин, крикнул Миша, схватил девушку за плечи, мягко, но сильно толкнул в сторону Толика. Таня покорно уткнулась Мухину в грудь, отчего тот моментально растерялся.
Раздумывать было некогда. В несколько бесшумных прыжков Миша преодолел комнату, моля только о том, чтобы не задеть ненароком какую-нибудь стекляшку. Профессор на окне опасно качнулся, когда Шестаков был буквально в двух метрах от него. Ни на какие профессиональные захваты времени не оставалось.
Миша прыгнул, тривиальнейшим образом рванув Савелия Сергеевича за шкирку.
Послышался треск. Профессор что-то сдавленно крикнул, взмахнул руками и рухнул навзничь на Шестакова. Несколько секунд никто не мог пошевелиться. В наступившей тишине было слышно, как долго-долго катится куда-то оторванная пуговица.
Объективно говоря, все могло кончиться не так уж и мило. Удар затылком при падении даже с высоты подоконника грозит серьезной травмой позвоночника. Слава Богу, Шестаков прекрасно самортизировал полёт Профессора, сильно при этом ударившись копчиком об пол.
— У, черт! — с непередаваемым выражением произнес Миша, спихивая с себя тяжелого и костлявого Профессора. — Можно выдохнуть, — небрежно бросил он застывшим в дверях Тане, Толику и мэнээсу Малинину. — Мухин! — чуть громче позвал он. — Девушку МОЖНО отпустить.
Все сразу засуетились, затолкались, подбежали к Профессору. Он лежал на боку, порванный халат закрывал голову. Савелий Сергеевич был в глубоком обмороке.
— Нашатырь? — полуспросил-полуприказал Шестаков Тане. — «Скорую»! — приказал мэнээсу Малинину. — Голову ему держи! — рявкнул Мухину.
В коридоре уже хлопали дверями и гомонили. «Кто кричал? Что случилось? «Скорую»? Кому плохо? Пустите, я посмотрю!»
— Смотреть здесь, товарищи, нечего, — хорошо поставленным голосом Глеба Жеглова произнес Шестаков, выходя из комнаты. — Савелию Сергеевичу ПЛОХО С СЕРДЦЕМ. — Последние слова он произнес с нажимом, глядя в глаза мэнээсу Малинину.
— У меня есть нитроглицерин! — сказал кто-то.
— Спасибо, пока не надо. «Скорая» сама во всем разберется. — Шестаков вернулся в комнату.
— А вы кто такой? — спросили сзади. Но дверь уже была закрыта.
Савелий Сергеевич лежал на полу, вяло отмахиваясь от пузырька с нашатырем, который ему совала под нос Таня.
— Вот что, и Таня и Муха, — твердо начал Миша, — сейчас приедет «Скорая». Ни слова про окно, ясно? Скажите просто: стоял, упал.
— Очнулся — гипс, — тупо выговорил Толик.
— Не смешно, — строго одернул его Шестаков и присел около СССР. — Вы меня слышите, Савелий Сергеевич?
Профессор водил по сторонам мутным взглядом, судя по всему, еще не фиксируя окружающие предметы. Таня сидела рядом с ним на коленях. Вначале Миша заметил трогательную дырку у нее на коленке и только потом обратил внимание, что девушку колотит крупная дрожь. Недолго думая, он крепко обнял Таню за плечи. «Господи, как птенец», — подумал Миша, такая она была маленькая и теплая, с легкими пушистыми волосами, которые тут же защекотали ему щеку.
Таня Звонцова, девушка, известная всей лаборатории строгими нравами, совершенно спокойно отнеслась к тому, что за последние пять минут ее обнимает уже второй посторонний мужчина. Она лишь коротко вздохнула-всхлипнула и почти сразу перестала дрожать.
В комнату вошли двое в белых халатах. Шестаков уже собирался гаркнуть на них, чтобы выметались, но вовремя увидел у одного из них большой докторский чемодан. «Живо домчали!» — удивился он.
Один из врачей наклонился над лежащим Профессором, профессионально цапнул пульс, выпрямился и спросил:
— Его можно куда-нибудь переложить? Почему он у вас на полу?
Миша потер ушибленный копчик.
— Упал немного.
Врач потянул носом:
— Нашатырь? Он сознание терял?
— Да.
— Вы знаете, можно к завлабу в кабинет отнести, там диван есть! — радостно сообщила Таня.
— Ну так несите… — сказал тот, что с чемоданом. Шестаков тут же узнал свой собственный казенно-равнодушный стиль: «Потерпевший, отойдите в сторону… Не трогайте нож руками… Покажите, где вы стояли…» Не хватает нам пока душевной теплоты.
Савелия Сергеевича довольно неуклюже перенесли в кабинет завлаба и положили на короткий диван. После чего задали несколько деловых вопросов типа: «Алкоголем злоупотребляем?» или «Сердце беспокоит?», заполнили какие-то бумаги, предложили госпитализацию, равнодушно выслушали отказ, сделали укол и уехали.
В лаборатории устанавливался порядок. Некоторые сотрудники еще прибегали, испуганно заглядывали в кабинет, но, увидев живого и невредимого СССР, приветливо машущего рукой с дивана, спокойно расходились по местам.
— Ну, а теперь, Савелий Сергеевич, — подытожил Шестаков, разливая по химстаканам остатки завлабовского коньяка, — расскажите нам по порядку: как вы оказались на окне. Надеюсь, не из-за дурацкой статьи в газете? Мухин сказал, вы рассердились очень?
Савелий Сергеевич не отвечал. От укола «Скорой» или от коньяка лицо его порозовело, но соображал он, видимо, еще с трудом.
— Извините, пожалуйста, Ми…ха…ил, — с трудом выговорила Таня и покраснела, — а почему нельзя было говорить «Скорой» про окно?
— Видите ли, Та…ня, — так же запнувшись, мягко объяснил ей Шестаков, — если бы мы сказали, что человек сидит на четвертом этаже, ногами на улицу, и вот-вот ахнется вниз, приехала бы со-о-овсем другая бригада…
Замечено, что первым делом влюбленным начинают мешать их собственные имена. Миша и Таня еще не понимали, что с ними случилось, а Мухина, человека тонкой душевной организации, уже раздирала ревность.
— Постойте, наконец, — подал голос СССР, — почему вы все говорите про какое-то окно?
— Как — почему? Мишка же вас в последний момент успел с окна сдернуть! — удивился Толик.
— Меня? — Профессор обвел взглядом сидящих вокруг. Ему показалось, что его разыгрывают.
— Вас, вас, — раздраженно подтвердил Шестков. — Постарайтесь-ка вспомнить, как вас туда занесло? Вспоминайте, вспоминайте. Вы говорили с Мухиным по телефону примерно в… девять двадцать, так, Муха? Сильно сердились, но были еще в сознании.
— Да, да, я рядом стояла, — подтвердила Таня, не сводя с Миши сияющих глаз.
— Та-ак. А уже в девять тридцать две, когда я перезванивал в лабораторию, Таня сказала, что с вами что-то неладно. Мы тут же выскочили с Мухой и увидели вас сидящим на окне. Спрашивается: что произошло за десять минут — с девяти двадцати до девяти тридцати?
— Что? — СССР нахмурился. — Да ничего вроде особенного… Я положил трубку, пошел к себе… — Он задумался.
— Может, на месте будет легче вспомнить? Вы как, встать уже можете? — предложил Шестаков.
— Следственный эксперимент? — понимающе выдохнула Таня.
Шестаков ответил ей такой умопомрачительной улыбкой, что Мухину захотелось немедленно выйти из комнаты, уйти далеко-далеко, а может быть, даже броситься под трамвай.
Толкаясь и наступая друг другу на ноги, все вывалились в коридор.
— Да говорю вам, все было, как обычно…
— Вы себя хорошо чувствовали? — на всякий случай спросил Миша.
— Да, совершенно. То есть я был рассержен, но и только… — Такой же нескладной гурьбой все вошли в комнату Профессора. — Вот здесь я сел… нет, вначале я разорвал газету, вот она в мусорном ведре валяется… — СССР немного смущенно указал на ведро. — Потом с Матильдой поздоровался… нет, вначале надел халат… — Профессор, как сомнамбула, двигался по комнате. Внезапно он остановился, надолго задумался и вдруг с диким криком рванулся к двери «бокса». «Все. Съехал с катушек, — подумал Шестаков. — Сейчас в другое окно сиганет».
Но Савелий Сергеевич никуда бросаться не собирался. Он с треском захлопнул дверь бокса и повернулся, став к ней спиной. Глаза его горели.
— Я все понял, — сказал он страшным голосом Отелло из последнего акта одноименной трагедии. — Теперь у нас в руках все доказательства. — Окружающие терпеливо ждали продолжения. — Миша! Толик! По крайней мере один из Мотиных крысят обладает способностью вызывать галлюцинации!!!
— Оп-па! — Шестаков сильно ударил рукой по столу. — Выходит, нашу Мотю тогда в метро не случайный самец… — От продолжения Мишу удержало присутствие Тани.
— Вот именно! Крысята получили эту способность по наследству! Какая удача! — Истинный ученый, Профессор уже напрочь забыл, что эта самая удача чуть не стала причиной его прыжка с четвертого этажа. — Ну что ж, остальное, как говорится, дело техники! — СССР все еще стоял спиной к двери «бокса». Вот он нахмурился. — Гм-гм-гм, но две проблемы тем не менее остаются.
— Какие проблемы? — спросил Толик.
— Две, — рассеянно повторил Профессор. — Техническая и этическая.
Шестаков с Мухиным недоуменно смотрели на него. Наконец Миша произнес, пожав плечами:
— Ну, положим, с технической — это я понимаю. Этих гаденышей нельзя просто так в руки взять. А вот чего тут этического — не пойму.
Савелий Сергеевич повернулся и задумчиво посмотрел сквозь стеклянную дверь на счастливую Матильду. Она безмятежно хлопотала в гнезде, что-то поправляя, подтыкая и прихорашивая.
— Ну-у, так, начина-ается! — Шестаков широкими шагами прошелся по комнате, засунув руки в карманы. — Сейчас начнутся сопли, и слезы, и нюни, и всякие сомнения!
Таня тихо села в уголок, переводя вопросительный взгляд с Миши на Савелия Сергеевича и обратно, не произнося ни слова. Мухин почувствовал себя совершенно задвинутым в угол и предпринял последнюю попытку отвоевать девушку.
— Не будь таким извергом, Мишка, — укоризненно заметил он, — ты прекрасно понимаешь, что имеет в виду Савелий Сергеевич…
— «И какая же мать согласится отдать своего дорогого крысенка…» — саркастически процитировал Шестаков. — Слушай, Муха, а ты когда антигриппин пьешь — плачешь?
— При чем тут антигриппин? — спросил Мухин, чувствуя подвох.
— Так ты же вирусов внутри себя убиваешь! Садист!
В углу неожиданно захохотала Таня. Красный как рак Толик сделал последнюю попытку:
— Элементарный гуманизм…
— Брось, не дави терминами, я это на первом курсе — сдал и забыл. Гуманизм здесь со-вер-шен-но ни при чем, — раздельно сказал Миша. И назидательно добавил: — А вот крысизма еще никто не придумал.
СССР задумчиво кивал головой. За стеклом в «боксе» ничего не подозревающая Матильда безмятежно занималась детенышами. Таня улыбалась Мише.
— Ну, хорошо, хорошо, — сдался Мухин. — Не будем больше обсуждать эту проблему. Перейдем к технической. Как вы собираетесь работать с крысятами?
— Для этого существует вытяжной шкаф, — ласково, как ребенку, объяснил ему Профессор. — А вот для переноски я бы, например, попробовал использовать противогаз. Миша, вы не могли бы найти для меня противогаз?
— Нет проблем, Савелий Сергеевич. Хоть сейчас. У нас в «дыре», простите, в штабе, стоит целый ящик. Вы свой размер помните?
— Размер? Господи, — сокрушенно всплеснул руками СССР, — не помню. А ведь знал, знал когда-то. На гражданской обороне…
— Ничего страшного, что-нибудь придумаем. — Шестаков подошел к Тане и, глядя на ее светлую макушку, предложил: — Мы сейчас сделаем вот как: вы с Толиком посидите здесь, посторожите крысят. Чтобы никто больше по карнизам не ходил. А мы с Таней сходим за противогазом. Лады?
— Противогаз, он, конечно, тяжелее коровы, его одному никак не донести, — язвительно прошипел Толик, но никто не обратил на него внимания.
«И какой он, к черту, Рэмбо? — в отчаянии думал Мухин, стоя у окна и наблюдая, как Миша с Таней переходят улицу. — Ниже меня ростом. И тощее. И нос у него перебит». Толик чуть ногти не грыз от досады. Опять в очередной раз очередная девушка предпочла грубого, не всегда гладко выбритого Шестакова воспитанному русоволосому красавцу Мухину. Нет, первым делом они все Толика, конечно, замечают. Это объективно. Но стоит только этому разгильдяю Шестакову открыть рот, или закурить, по-своему, по-пижонски, чуть щуря правый глаз, или просто — улыбнуться… И все. Прет из него этот проклятый мужицкий шарм, благодаря которому, наверное, еще в доисторические времена первобытные предки Миши Шестакова уводили из-под носа у предков же Толи Мухина прекрасных мохнатых подруг… «Ну, ничего, — подумал Толик, — чай, наши тоже не вымерли. Пробьемся».
— Какая славная пара, — раздался у него над ухом голос СССР. Добрый Савелий Сергеевич не понимал страданий Толика.
— Угу, — невнятно отозвался Мухин и решил переменить тему: — Савелий Сергеевич, а все-таки что же вы такое увидели? Если не секрет, конечно, — быстро добавил он, стараясь не поставить интеллигентного человека в неловкое положение. Честно говоря, Мухину рядом с Профессором всегда как-то легче дышалось. Савелий Сергеевич умел интересно рассказывать, а мог и долго внимательно слушать, он не пил водку из граненых стаканов и не закусывал коньяк кислой капустой, с ним можно было безбоязненно цитировать Рабле и Бабеля, не натыкаясь на восхищенное: «Сам придумал?» Мухин рассердился на себя за такие мысли. Ведь, с другой стороны, совершенно не факт, что Толик смог бы… а даже наоборот — совершенно точно, что не смог вот так, как Мишка, с ходу прыгнуть и спасти СССР. Это уже гораздо глубже, с пеленок, с младенчества: не вытирай нос руками, не ругайся, читай больше, нельзя бить людей…
Савелий Сергеевич продолжал задумчиво смотреть на улицу.
— Это отсюда я собирался… прыгать?
— Да.
— А там, где я был… в моей галлюцинации здесь был выход, спасение…
— Правда?
Профессор кивнул.
— Вот видите, Толя, оказывается, я тоже — волевой и цельный человек, и, оказывается, в моем прошлом тоже есть большой страх. — Савелий Сергеевич потер виски. — Теперь я понимаю, что спровоцировал галлюцинацию сам, открыв холодильник. Галлюциноген заработал, ощущение холода вызвало воспоминание…
— Извините, если вам неприятно…
— Нет, нет, Толя, «неприятно» — совершенно неподходяще слово в данной ситуации. — СССР отошел от окна и сел на стул. — Когда я учился на четвертом курсе, у меня погиб друг. Тоже альпинист. Алеша Скальский. Представляете, какая подходящая фамилия для альпиниста? Я просидел с ним, мертвым, ночь в ледяной пещере. Потом нас нашли. У меня были сильно обморожены ноги, сложный перелом. Врачам удалось спасти только одну.
— Как это? — Мухин ошарашенно смотрел на Профессора.
— Вместо левой ноги у меня протез. — Савелий Сергеевич сказал это так просто, что Мухин поежился. — Ничего страшного, Толя, все уже позади.
Через час пятеро будущих жертв науки пищали в вытяжном шкафу, а ошалевшая Матильда носилась по полу, не обращая внимания на робкие попытки Савелия Сергеевича ее утешить.
— И как вы теперь? — спросил Шестаков у Профессора.
— Буду резать, — мрачно ответил тот. — И искать.
Миша несколько раз пружинисто прошелся по комнате, а потом скомандовал Мухину:
— Все, Муха, пошли. Савелий Сергеевич и так сегодня напереживался. Дадим человеку отдохнуть от нас. — И, выходя, быстро и весело шепнул, наклонившись к Тане: — Я очень рад, что мне не надо задавать вам одного пошлого вопроса.
— Какого? — таким же заговорщическим шепотом спросила девушка.
— Дайте телефончик?
Крысы продвигались по тоннелю неспешно, но уверенно. Начиналось их время. Несколько часов под землей будет тихо. Огромные грохочущие поезда до утра простоят в тупиках, люди отправятся спать. А те немногие, что остаются здесь на ночь, не будут надоедать своей суетой.
Вот. Знакомый запах. Запах человечьей еды. Настоящей, без отравы.
Несколько вожаков, выстроившись треугольником, неслышно двинулись к ступенькам. Чуть поодаль остановились самки. Носы их жадно шевелились, рот наполнялся слюной. Они нетерпеливо переступали лапами в ожидании добычи.
— Здорово, Гмыза! — громко поздоровался Шестаков, входя в подсобку. Там никого не было, только где-то далеко в коридоре звякали железками. — Гмыза! — Повторил он громче. — Встречай гостей!
— А… — неопределенно протянул Витек, входя. — Здорово.
За последний месяц его отношение к Шестакову претерпело такие сильные изменения, что Витек начал всерьез задумываться — можно ли называть строгого начальника «Выборгских крысоловов» просто «Мишкой».
Следом за Шестаковым вошел Толик. Если бы Витек Гмыза имел обыкновение читать на досуге шедевры мировой литературы и иногда позволял себе литературные сравнения, он бы ни за что не сравнил Шестакова с Дон Кихотом, но, несомненно, отметил бы громадное сходство Мухина с Санчо Пансой.
Поглядев зачем-то Толику за спину, Гмыза выждал несколько секунд, нерешительно прокашлялся и спросил Шестакова:
— А эти, ваши молодцы, сегодня не придут?
— Не-е, — Миша сел на стул, по-домашнему вытянув ноги, — выходной у них сегодня.
Гмыза поморгал белесыми ресницами. Он думал. Казалось: прислушайся хорошенько — и услышишь, как поскрипывают его мозги.
— Выходной? Так ведь вроде не воскресенье… Че, может, праздник какой, а я не знаю?
— Праздник, праздник, да только не про тебя. — Шестаков достал из кармана пачку сигарет и положил на стол. Сейчас он страшно нравился сам себе. — Иди ко мне в «Крысоловы», будут и у тебя выходные…
— А премии даешь? — жадно спросил Гмыза.
— Зависит от улова. — Миша старался не улыбаться. — Вот, например, во вторник прошлый ребята на «Академической» от-тлично поработали, план на сто пять с половиной процентов выполнили, — Витек слушал, вытянув шею, — так я им сразу — два ящика пива выкатил.
Гмыза выдохнул разочарованно:
— Пи-иво… А наличными не даешь?
— Даю, — весело согласился Шестаков. — Да ты не раздумывай, Грымза, дело верное! Да и поздно тебе раздумывать… В историю ты уже попал.
— В какую такую историю?
— Муха, покажи ему, — попросил Шестаков. Сам же он закурил, встал и начал прохаживаться по комнате, напевая что-то себе под нос и пытаясь изобразить чечетку.
— Вот. Прямо на первой полосе, — сказал Толик, подавая Витьке свежий номер «Часа пик». Миша, щурясь от дыма, наблюдал за Гмызой.
Под крупным заголовком «А мы не брезгливые!» помещался темноватый снимок второй бригады «Выборгских крысоловов». Шестаков настаивал, чтобы группу сфотографировали прямо перед выходом в тоннели. По этому поводу у него даже вышел небольшой спор с фотографом и корреспондентом. Газетчики требовали антуража, подвигов, «крутых ребят» на фоне убитых крыс. Шестаков стоял твердо: или «до работы», или никак. Ребята на снимке стояли веселой толпой, неловко засунув руки в карманы, и улыбались в объектив. Откуда-то сбоку таращил глаза застигнутый врасплох Гмыза.
— Это я, что ли?
— Ты. Нравится?
— Ух ты… — Витьку раздирали самые противоречивые чувства. И щенячий восторг при собственной физиономии в настоящей газете. И тихая паника: а вдруг маманя увидит? И действительно решит, что ее родной скромный сынок Витя — один из этих, небрезгливых. Да, в общем, нет, сомнительно, до ихнего захолустья такие газеты не доходят. Туда и «СПИД-ИНФО» через полгода в лучшем случае добирается…
— Чего?
Мишка, оказывается, два раза что-то спрашивал.
— Ключ, говорю, от четвертой комнаты дай! А потом мечтай дальше.
— О чем это я мечтаю? — рассеянно спросил Витек, подавая ключ.
— Ну, не знаю, о письмах поклонниц, наверное.
— А что, вот если вот так, фотография в газете — могут написать?
— Конечно!
— Хм, а адрес откуда берут?
— Темный ты, Гмыза. Они же в адрес редакции пишут. — Шестаков стал в позу и с надрывом продекламировал: — «Здравствуй, дорогая редакция! Пишу тебе в первый раз, потому что влюбилась без памяти в парня, который у вас в углу фотографии, которая напечатана в номере… — Миша заглянул Гмызе через плечо, — от двадцать третьего мая. Прошу тебя, дорогая редакция, передайте ему, что я жить без него не могу и не сплю уже третьи сутки…» — Голос Шестакова дрогнул, Мухин затрясся от смеха, привалившись к стене, и Витька наконец очнулся:
— Ох, ну и трепло же ты, Шестаков!
— Почему трепло? Ты «Семь невест ефрейтора Збруева» смотрел?
Витек предпочел не продолжать разговор о поклонницах. Результат подобных шестаковских «подколок», особенно под хорошее настроение, известен заранее: нахохмит, набузит, натолкает полные уши лапши и уйдет. А ты сиди — дурак дураком, как помоями облитый.
Шестаков мельком взглянул на часы:
— Муха, сходи глянь, может, пришли уже, их встретить надо.
Гмыза моментально навострил уши.
— Кого это встречать? — глянул вправо, на полку. Чрезвычайно грязный, захватанный руками будильник показывал без четверти час. Ночи, прошу заметить. — Вы чего это припёрлись в такую познь?
— Фу, Грымза, — Шестаков поморщился, — как можно говорить своим коллегам «приперлись»?
— Какой ты мне, на фиг, коллега? — почему-то разозлившись, огрызнулся Витек. — И зачем тебе ключ от четвертой?
Вот оно, самое сильное качество Шестакова. Другой бы прицепился, завелся, слово за слово, поговорили бы, как мужик с мужиком, в смысле — как равный с равным. А этот — нет. Глянул весело и небрежно, ни словечка ни сказал, крутанул на пальце ключ и вышел. И вот, вроде бы не унизил… Слава Богу, нет в Мишке ничего от чистоплюя-интеллигента, который даже если и сядет с тобой в рваных штанах — водку трескать, матом разговаривать, — все равно глядит не по-нашенски, будто тайну какую-то знает, а тебе ни в жисть ни скажет… Нет, не унизил. Просто на место поставил. Ну и силища…
Ну вот и объявилась причина Мишкиного хорошего настроения. Двое крепких ребятишек в одинаковых черных джинсах и скромных серых курточках («Эге, курточки-то на «пол-лимона» тянут!» — смекнул опытный Гмыза, любивший потолкаться по магазинам) втащили в коридор длинный ящик с яркими надписями не по-русски.
— Сюда, мужики, — распорядился Шестаков, открывая четвертую комнату. В общем, и комнатой ее назвать — сильно польстить. Так, чулан пыльный, два на три. Раньше спецуху здесь держали, инструмент кое-какой. А сейчас никому и дела нет, что там валяется, даром что дверь крепкая да замок целый.
Гмыза, вытянув шею, следил за диковинным ящиком и умирал от любопытства. Его небогатая фантазия, изрядно попорченная общением с цивилизацией, выдавала версии одна другой страшнее.
Шестаков о чем-то коротко поговорил с одинаковыми ребятами, попрощался, кивнул Мухину: проводи. Потом обернулся, увидел любопытную рожу Витьки, предложил, подмигнув:
— Ну, что, Грымза, сам угадаешь, что здесь, или мне сказать, до чего ты додумался?
Гмыза неопределенно пожал плечами. Не мог же он, в самом деле, признаться Шестакову, что именно такой ящик видел в цирке в 1976 году, когда приезжал с отцом в Ленинград на экскурсию. Очень красивую тетеньку, всю в ажурных колготках и блестках, положили в этот ящик, а потом распилили двуручной пилой. Маленький Витя Гмыза не спал после этого две ночи, несмотря даже на то, что тетеньку почти сразу вынули и она оказалась живой и невредимой.
— Небось думаешь, баба здесь? — заржал наглый Шестаков. Но, увидев обиженное Витькино лицо, сразу перестал: — Ладно, ладно, не буду больше. — Мишино великодушие сегодня не знало границ. — Иди, покажу, чего притащили. — Он небрежно сорвал мудреные защелки и откинул крышку.
Шестаков, конечно, предполагал, что Витька удивится. Но такой реакции предвидеть не мог.
Гмыза осел на пол и схватился руками за горло, как будто его душили. В глазах его стоял ужас.
— Эй, Гмыза, ты что? Муха, помоги! — крикнул Миша вошедшему Толику. — Вот чудила…
Вдвоем они растолкали обалдевшего Витьку, отвели в подсобку и усадили на стул.
— Чего это с ним? — спросил Толик.
— Понятия не имею. Увидел ружья и свалился. Вить, ты чего так испугался? Оружия никогда не видел?
Повороты и извивы логики, конечно, непредсказуемы, особенно если дело касается такого неординарного идиота, как Гмыза. Через пятнадцать минут, когда Витек уже мог впопад отвечать на элементарные вопросы, Толику удалось, воспользовавшись отлучкой Шестакова, вытянуть из Гмызы, что же его так напугало.
Оказыватся, наш впечатлительный друг, наслушавшись и начитавшись всяких страхов, решил, что под вывеской (он так и сказал: «под вывеской»!) «Выборгских крысоловов» скрывается международная террористическая банда. Почему именно международная — объяснить не смог. А ящик с ружьями стал, что называется, финальным аккордом в Витькиных подозрениях.
Ситуация получалась предурацкая. Глупо до невозможности. Но и смешно до икоты. Кое-что из серии про тупого ежика, который полез спину чесать, да лапу наколол.
Уже в следующий момент Толик похолодел, представив, что будет, если такого напуганного ежика выпустить в люди. Как законопослушный и бдительный гражданин, он, очевидно, направит свои шаги в соответствующую организацию, где и забьет тревогу. И тут уж — хрен знает, как дело обернется. Мухин, если честно, даже приблизительно не знал, сколько и в чьи лапы дадено, чтобы «Крысоловы» спокойно занимались своим делом. И если теперь вокруг них поднимется вот такой вот неприятный шум — денег может и не хватить… Хотя… Если у нас «КамАЗы» с оружием запросто по дорогам разъезжают, то почему бы и международной террористической организации на досуге в крыс не пострелять?
Но рисковать все-таки не стоило. А значит, предстояло убедить нашего ежика в том, что мы — простые, свои в доску ребята, бомбы в детские сады не подкладываем, в президента мелкой дробью стрелять не собираемся.
Все решилось проще.
Вернувшийся Шестаков выслушал смущенного Мухина, глянул на все еще ошалевшего Гмызу, несколько секунд переваривал услышанное, а потом привалился к стене и стал хохотать. Он ржал, как дикий мустанг при виде пони. Через пять минут, чуть отдышавшись и вытерев слезы, он сочувственно посмотрел на Витьку и проникновенно сказал:
— Знаешь, Грымза, даже если бы вдруг я действительно решил заняться таким специальным промыслом, как международный терроризм, — тут он снова всхлипнул от смеха, — я бы никогда не посвятил в свои дела такого кондового кретина, как ты.
— А чего-о-о? — гнусным голосом завопил Витька, моментально переходя в наступление. — Чего обзываться-то?! Шибко умные вы все тут! Вам бы лишь бы простого человека мордой в грязь ткнуть! Подумаешь, городские!
— Дурак ты, Гмыза, — с усталой интонацией ночной няни произнес Шестаков. — Никто тебя никуда не тыкает. И ты тут свои саратовские страдания не разводи. Здесь конфликт города и деревни ни при чем. Здесь другое… — Шестаков выдержал красивую паузу. Притихший Витька внимательно слушал. Любая складная речь действовала на него, как дудочка на кобру. — Михаил Васильевич вообще пешком в Питер из деревни пришел, а до академиков дослужился…
— Какой Михаил Васильевич? — удивился Витька.
— Ломоносов, — басом вставил Мухин, жадно ловивший каждое Мишкино слово. Он, словно первоклассник, внимал очередному уроку жизни — как корректно и аргументированно объяснить человеку, что он — кретин.
— Ну и что, что Ломоносов?
— А ничего. — Голос Шестакова потерял задушевность. — Никому нет дела, из какого Крыжополя ты приехал, на лбу у тебя это не написано. А вот если ты, падла, уже восемь лет в столице живешь, а по-прежнему в рукав сморкаешься и навозом от тебя все еще попахивает…
— А… — начал было Витек, но Миша продолжал, не повышая голоса:
— Значит, дело в тебе самом. И деревня родная здесь ни при чем.
Наступила хорошая театральная пауза. Действующие лица обдумывали предыдущий монолог и готовили следующие реплики. Шестаков выдержал паузу до последней секундочки и начал рассказывать добрым голосом:
— Я когда еще маленьким был, мы тогда в коммуналке жили… У нас соседка была, из деревни. Неграмотная, как тумбочка. И не старая еще, симпатичная, румяная такая. Замуж за городского вышла. Примерно раз в полгода моя мама ей под диктовку письмо писала, в деревню, родственникам. Сама-то эта тетка так грамоту и не осилила. Ну, как водится, пять страниц приветов, «живу я хорошо», и так далее… А потом эта тетка сама письмо в ящик носила опускать. Так — поверишь? — каждый раз в ящик «Спортлото» опускала!
— Ты это к чему? — подозрительно спросил успокоившийся было Гмыза.
— Просто вспомнил. А вообще ну тебя, Грымза. Пошли, Муха, ружья посмотрим, я их и сам еще толком не разглядел.
Название немецкой фирмы, производящей охотничью амуницию, ужасно смахивало на скороговорку «на дворе — трава, на траве — дрова», если повыбросить из нее половину гласных. Шестакову так ни разу не удалось воспроизвести его с ходу. Да и вся эта затея с походом на выставку «Отдых и развлечения» в «Лен-Экспо» две недели назад казалась ему полной чепухой и напрасной тратой времени. Но Петухова была настойчива и держалась очень уверенно. Она остановилась у входа на выставку, полистала купленный каталог, удовлетворенно сказала: «Ага!» — и решительно направилась в третий павильон — «Охота».
У Шестакова было плохое настроение. Накануне вечером Петухова строго-настрого предупредила его о том, что явиться на выставку он обязан в костюме и в галстуке. С таким же успехом она могла потребовать явки в гидрокостюме или на коньках. После продолжительных поисков на антресолях обнаружилось, на удивление, не съеденное молью серое двубортное сооружение, похожее на несгораемый шкаф. Шитое, помнится, еще к той треклятой свадьбе.
И вот теперь Шестаков плелся за Татьяной, поскрипывая галстуком-удавкой и посверкивая выбритыми щеками. Он шел, глядя себе под ноги, и недоумевал, неужели за пять лет человеческая фигура может так сильно измениться? Пиджак невыносимо жал под мышками, а брюки, несмотря на последнюю задействованную дырочку в ремне, казалось, вот-вот свалятся на землю.
На фирмачей Петухова произвела неизгладимое впечатление. Она шпарила по-немецки, как штандартенфюрер Штирлиц, безостановочно курила «Marlboro» и два раза звонила СССР по «радио» — консультировалась, к какому классу дичи можно отнести крыс.
Особенно понравилась немцам новая сумочка Носатой из крокодиловой кожи. Изготовители — то ли по рассеянности, то ли специально — оставили в неприкосновенности голову крокодила. И вот на протяжении всей беседы эта милая мордашка лежала у Татьяны на коленях, смущая сидящего напротив господина в очках. Каждый раз, натыкаясь взглядом на оскаленную пасть, он сбивался с темы и предлагал Петуховой карабины для охоты на бегемотов.
Когда, после часа сумбурных переговоров, Носатая наконец удовлетворенно кивнула головой и назвала сумму заказа, один из чопорных немцев (кажется, директор по сбыту) от нежиданности перешел на русский. Он разлил по бокалам появившееся откуда-то шампанское и, обнаруживая свое гэдээровское происхождение, произнес, обращаясь к Татьяне:
— Спасибо, товарищ!
После чего фирмачи, видно, посчитав свою задачу на территории России выполненной, свалили с выставки в полном составе, вместе с Татьяной, оставив на стенде молодого человека хрупкой наружности.
Шестаков предпочел потеряться по дороге на стоянку, в то время как шумная компания обсуждала с Петуховой, в какой ресторан ехать. Уж неизвестно, как прошло вечернее мероприятие (а Носатая почти никогда не рассказывала о своих делах), но в завершение истории с ружьями Шестаков лично видел, как полезли на лоб глаза чиновника, к которому подвалила дюжина веселых мускулистых ребят. Каждый из них держал в руках членский билет Общества рыболовов и охотников города Кандалакша и хотел зарегистрировать охотничье ружье фирмы «Надворетраванатраведрова, ГмбХ», калибр 5,45.
— Отличная штука! — Толик вертел в руках винтовку. — Но для меня — бесполезняк.
— Почему? — Миша шумно прихлебывал чай, наблюдая за Мухиным и Гмызой, которые, радуясь, словно дети, разглядывали оружие.
— Да я же — зоркий сокол! Какие крысы, когда я в слона с десяти метров не попаду!
— У тебя что — плохое зрение? — удивился Шестаков. — Впервые слышу. Что, и очки носишь?
— Не. Валяются где-то дома. Я пару раз надел — тьфу! За ушами трут, на нос сползают, одна морока.
— А ты поролон проложи и пластырем закрепи, — серьезно посоветовал Витек. У Гмызы такое непредсказуемое чувство юмора, что трудно и определить, шутит он или добрый совет дает. Толик махнул рукой:
— На фиг, будут деньги — куплю контактные линзы.
— Во-во, — гогоча, поддержал разговор Витька, — я как раз недавно анекдот в газете прочитал, как дядька глаз в стакане выпил. Приходит к врачу, а тот говорит…
— Отстань, Грымза, вечно всякую дрянь вычитаешь.
Мухин посмотрел на часы:
— Мишк, ты домой собираешься?
— Вообще-то да. А ты что — опять ко мне мылишься?
— Да нет, — неуверенно ответил Толик.
— Ладно уж, поехали. Я сегодня доступен и добр. Если заплатишь половину, позволю отвезти себя домой на такси. Только, знаешь, дома есть совсем нечего. Пускай Гмыза нас чаем напоит за то, что мы его простили.
— За что? — искренне удивился Витька, которого за последние полчаса не меньше трех раз обозвали в глаза «кретином» с вариациями.
— За подозрения, мой друг, за подозрения. А сейчас хочешь сеанс ясновидения? — Шестаков закатил глаза, изображая транс. — Вижу! В кладовке! Рядом с черными ботинками! В холщовой сумке!
— Проныра… — восхищенно сказал Витька. — Когда успел?
— Метод Шерлока Холмса, — охотно объяснил Миша, выходя из транса. — Ты утром на вокзал ездил, так? Однако никого не встречал, не провожал, так? А будь я проклят, если в каждой посылке тебе не присылают домашнего сала! Ну? Оставалось только проверить догадку и уточнить местонахождение объекта. Не жмотись, угости товарищей. У Мухина в сумке, кстати, свежая буханка.
Гмыза покорно ушел за салом, а Шестаков снова вытянул ноги и, сладко зевнув, подтянул к себе газету с фотографией «Крысоловов».
Да, Петуховой, конечно, виднее, что писать, а чего и не писать о «Крысоловах». Но, черт побери, Мишка и сам был бы не прочь покрасоваться на первой полосе в заляпанном комбинезоне со связкой крыс — штук семь-десять в руке. Как вчера на «Академической». И Тане принести в лабораторию, небрежно на стол кинуть: смотри, какие мы неслабые ребята. И чтоб она ужасно здорово, по-мальчишески сказала: «Ух ты!», а потом отколола бы какую-нибудь свою фирменную шуточку — легкую, кусачую, из тех, над которыми Мишка смеялся до слез.
Шестаков улыбнулся своим мыслям. Кажется, за прошедшие 36 лет он столько не смеялся, как за последнюю неделю. Стоило им с Таней встретиться, как мир вокруг моментально превращался в детский утренник с клоунами. Из окон начинали падать пакеты с кефиром — прямо под ноги солидным тетенькам в светлых плащах; у солидных же дядечек ветром срывало шляпы; трое рабочих несли чугунную ванну, надев ее на головы, и сбивались с дороги…
Самым удивительным открытием последних дней стало то, что Петухову-то, оказывается, тоже зовут Таней! Как это странно, когда одинаковое сочетание четырех букв может принадлежать совершенно разным людям и вызывать абсолютно разные ассоциации… Шестаков, сильно смущаясь сам себя, даже позволил себе немножко попоэтизировать.
Сильно пересеченная и плохо изученная местность с повышенной вулканической деятельностью, готовая в любой момент порадовать новорожденным грязевым гейзером, носила имя «Петухова Татьяна».
Смышленый зверек, сидящий на плече и щекотно кусающий за ухо, назывался просто «Таня».
«Ты влюбился, старый болван!» — строго говорил себе Миша. И улыбался.
— Ты влюбился, Рэмбо? — спросила позавчера Носатая. Он пожал плечами.
— Ты влюбился, — заявил Мухин, наблюдая за ним.
— С чего ты взял?
— Ты сейчас улыбаешься, как Гмыза, — сказал мстительный Толик.
— Ага, — рассеянно отозвался Миша. — А что это там за шум?
Крысы снова двинулись вперед. Голод и злоба подгоняли их. Голоса людей уже почти не пугали. В несколько прыжков самцы оказались в коридоре. Еда была уже совсем близко, когда они услышали приближающиеся шаги. Человек открыл дверь…
Великий закон литературы был нарушен. Не одно, а целая дюжина ружей, правда, не висела на стене, а лежала в красивом ящике. Ни одно из них не выстрелило. Во-первых, потому, что новехонькие, в заводской еще смазке близнецы были попросту не заряжены. А во-вторых, несчастный Виктор Гмыза в своем внезапно народившемся кошмаре о них и не вспомнил.
Что увидел он? Из каких дебрей сознания выползла ненависть, толкнувшая обыкновенного человека на дикое, абсолютно немотивированное убийство?
Первая же экспертиза признала Виктора Васильевича Гмызу, 1970 года рождения, невменяемым. Сейчас это — тихий, невредный умалишенный, без каких-либо проблесков сознания, навсегда застрявший между своим подземным кошмаром и реальностью. Обычно он сидит на стуле около кровати, практически не реагируя на окружающее. Не отвечает на вопросы, лишь иногда робко улыбается. Постоянно находится в одном из стационаров города. Единственная неприятная черта больного Гмызы, доставляющая немало хлопот медперсоналу: он не признает уборных и постоянно справляет нужду около своей тумбочки.
Показания свидетеля Струмова-Рылеева в дело об убийстве не вошли. Младший научный сотрудник Института цитологии АН России утверждал, что помешательство гражданина Гмызы вызвано каким-то веществом, переносимым крысами.
Вопросы. Вопросы. Десятки безответных вопросов-загадок. Откуда в руках у Гмызы оказалась эта злосчастная стамеска? Откуда она взялась? Никто из работников метрополитена станции «Политехническая» не признал этот инструмент своим.
Как нужно напасть на человека, чтобы с ходу повредить ему сонную артерию? Врачи утверждают: в случае, когда потерпевший молодой здоровый человек, это — чистая случайность, плюс страшной силы удар. Михаил Иванович Шестаков, 1960 года рождения, по мнению тех же врачей, был безнадежен и умер через семь-восемь минут после нападения. Причина смерти — острая коронарная недостаточность, как результат обширной кровопотери.
Единственный свидетель, Мухин Анатолий Евгеньевич, ничего по существу дела показать не смог, так как, по его словам, при виде крови потерял сознание. Много позже следователь рассказал Мухину, что прибежавшие на помощь люди, увидев залитые кровью тела, решили, что в комнате лежат два трупа.
При осмотре места происшествия сотрудниками милиции были обнаружены и изъяты 12 (двенадцать) единиц огнестрельного оружия (охотничьи ружья калибра 5,45).
«Смерть-то, оказывается, груба. Да еще и грязна. Она приходит с целым мешком отвратительных инструментов, похожих на докторские», — говорила принцесса из «Обыкновенного чуда». Она так хорошо смогла рассмотреть эти жуткие подробности, потому что смерть подходила к ней медленно, глядя в глаза.
«Внезапная, жаркая, ослепительная вспышка взорвалась у него в мозгу, и больше он никогда ничего не чувствовал». Это уже мистер Маккомбер. Счастливчик, стоявший спиной к смерти.
Легко подсчитать, сколько минут падает с высоты 7000 метров пассажирский самолет. Вполне достаточно, чтобы вспомнить молитвы всех религий мира или сойти с ума. По статистике, даже при таких катастрофах случаются счастливчики, которым удается выжить. Интересно, это очень бестактно — выспрашивать у них, ЧТО там творилось, в этом самолете?
После удара Гмызы у Миши Шестакова оставалось несколько минут полного сознания.
Он не использовал их для того, чтобы, следуя традициям жанра, припомнить прожитую жизнь.
Не попрощался мысленно с родителями.
Не пожалел, что так поздно познакомился с Таней.
Он просто не знал, что умирает.
Инстинктивно схватившись за горло, он почувствовал что-то липкое и горячее. Обернулся и успел заметить спину выбегавшего Витьки. Увидел, как побелел и рухнул на пол Мухин. Миша испугался, но не за себя — показалось, что Гмыза что-то сделал с Толиком. Мише почти не было больно. И совсем не страшно. Откуда-то вокруг взялось очень много крови. Наваливалась страшная усталость.
«Эх, газету заляпали…» — успел подумать Миша, закрывая глаза.
Когда идешь по кладбищу, разглядывая фамилии и даты на памятниках, каждый раз невольно вычитая из второй даты первую, на ходу прикидывая: 72, ничего, пожил… 90, ого! — долгожитель… 52, маловато… 40, эх, молодой мужик…
Саша стоял в толпе Мишиных друзей и родственников, тупо глядя на блестящие новенькие цифры 1960–1996. От чего можно умереть в 36 лет? «Нелепость, — шептались в толпе. — Какая нелепость!»
Саша чувствовал себя невыносимо неловко. Его мутило от голода со вчерашнего вечера: как только узнал про Мишку, кусок не лез в горло. Знобило. Яркое майское солнце било прямо в глаза. Из шести измочаленных гвоздик, которые он держал в руке, одна давно обломилась и висела вниз головой. Он пытался сосредоточиться, заставить себя осознать факт (все! 1996! точка!) Мишкиной смерти, голова уже кружилась от напряжения, но ничего не получалось. В голову лезла неприличная, совершенно не соответствующая обстановке мутота. Почему на похороны положено приносить (Господи, чуть не ляпнул — дарить!) именно четное число цветков? Не слишком ли светлые он надел брюки? Где-то в толпе, кажется, мелькнуло Валеркино лицо, но пропало, не махать же ему рукой, в самом деле?
Много женщин плакало вокруг. Саша удивился, а потом мысленно одернул себя: а ты как хотел? Забыл, кого хоронишь?
От долгого и неподвижного стояния — Саша не позволял себе даже переминаться с ноги на ногу — все мысли куда-то утекли, просочились, голова стала гулкая и пустая, шея занемела. Саша поймал себя на том, что уже давно и не отрываясь смотрит на невысокую, очень симпатичную девушку-брюнетку. Она стояла совсем рядом с гробом и отрешенно смотрела куда-то поверх голов. По щекам ее, не переставая, текли слезы.
«Это, наверное, и есть та самая жена, — подумал Саша. — Красивая».
— Прекрати пялиться, — прошипели у него над ухом. — Это не она. Та уже полтора года в Канаде живет.
Саша чуть не закричал от неожиданности. Обернувшись, он увидел белое злое лицо Дрягина.
— А как… — заикнулся было Саша, но Валерка поморщился, мотнул головой:
— Потом поговорим. — Глаза у него были красные и воспаленные.
Казалось, эти кошмарные похороны никогда не кончатся.
Саша чувствовал себя совсем погано. Теперь он стоял не один, но ощущал ужасную неловкость из-за Дрягина. Казалось, Валерка сейчас заплачет или очень громко что-то скажет… Чтобы хоть немного отвлечься, Саша стал рассматривать стоящих людей. Вот эти двое, с одинаково серыми, опустошенными лицами, — наверное, родители. Мишка никогда о них не рассказывал. А о чем он вообще рассказывал, а? Смотри-ка, Шестаков, оказывается, ужасно похож на мать. Был похож… А вон там, в длинном, до земли, черном платье — конечно, Петухова. Другого такого шрама на носу, наверное, во всем Питере не найдешь. Эффектная дама, ничего не скажешь. Даже цветы — Саша никогда в жизни не видел таких темных, почти черных роз. Прав Мишка, сильно из толпы выделяется. Был прав…
Валерка тихонько потянул его за рукав, отвел в сторону.
— Не могу больше, — хрипло пожаловался он, — у тебя покурить есть? Сигареты дома забыл.
— А здесь… можно? — Саша хорошо помнил, что на бабушкиных похоронах закурил, только выйдя за ограду кладбища.
Валерка замотал головой:
— Давай, а то помру. — Сразу сделал глубокую затяжку, чуть не закашлялся. Но сдержался, закрыв рот рукой. Лицо его побагровело. — Все «Беломором» травишься? — просипел, едва отдышавшись.
Саша кивнул. Любые разговоры казались ему сейчас неуместными.
— Ты на поминки поедешь? — не унимался Валерка.
— Я? Нет. Неудобно. — Саше захотелось немедленно отойти от Дрягина. — Может, помолчишь?
— Ага. — Валерка как-то странно кивнул — вместе и головой, и шеей. Саша вгляделся в него повнимательней и вдруг сообразил, что Дрягин безобразно — ну просто вдребезги! — пьян. Задохнувшись от возмущения, Саша уже в следующий момент позавидовал Валерке. Стакан водки был бы сейчас, наверное, очень кстати. Может, хоть тогда бы, расслабившись, смог бы по-человечески погоревать вместе со всеми?
Немного в стороне стоял высокий красивый парень лет двадцати пяти. Он стоял очень прямо и ближе не подходил, хотя явно пришел на Мишкины похороны. Лицо его время от времени искажала уродливая судорога. Саша был готов поклясться, что этот парень сейчас изо всех сил сжимает кулаки в карманах, чтобы не расплакаться. «Это же Мухин!» — вдруг сообразил Саша. Сразу припомнилось емкое Мишкино: большой и красивый — небольшая пауза, — как динозавр. Точно. Было в Толе что-то грациозно-тяжеловесное, от диплодока.
Все задвигались, зашевелились, стали слышней всхлипы, прорвались чьи-то судорожные рыдания. К Дрягину с Сашей подошла маленькая старушка в черном, тихо сказала: «Прощайтесь».
Саша заставил себя подойти и взглянуть на осунувшееся, синевато-белое лицо в гробу и испытал даже что-то вроде облегчения от того, что этого совершенно чужого и незнакомого человека сейчас закопают в землю. Мишка был совершенно не похож на себя.
Все. Через пятнадцать минут гора цветов скрыла под собой небольшой песчаный холмик и гипсовую плиту. Просто «Шестаков Михаил». «До отчества не дожил… — с горечью подумал Саша, чувствуя, как его начинает затоплять тоска. — Эх, если бы я мог поставить памятник, — нашел бы плиту гранитную, потемнее, построже, и выбил бы «Лейтенант Шестаков, по прозвищу Рэмбо», а там пускай думают — лейтенант ЧЕГО. А еще, может быть, «Валдайчик» наш изобразил… И чтоб без фотографии. От веселых лиц на памятниках сразу глаза щиплет. А от суровых — стыдно становится».
Саша задумался и не заметил, как народ потихоньку потянулся к выходу.
— Идем? — глухо спросил Валерка.
Саша покачал головой:
— Нет. Я пойду пройдусь немного. Здесь бабушка недалеко похоронена. Зайду к ней.
Дрягин, как обычно, покивал, протянул руку: прощаться. Но пожать не успел. Прямо перед ними остановилась Носатая.
— Дрягин и Самойлов? — ужасно казенным тоном спросила она, как будто собиралась выдать повестки.
Оба лишь удивленно на нее посмотрели. «Черт побери, — подумал Саша, — здесь все, что ли, ясновидящие?»
— У нас поминки отдельно будут, без родственников, — сказала она довольно резко. — Если хотите, приезжайте. — И протянула бумажку с адресом. «Тихорецкий, 3» — успел разглядеть Саша. И тут же отошла. Саша проследил за ней взглядом: подошла к Мухину, что-то строго ему говорила. Тот стоял молча, только качал головой отрицательно. Чуть позже к ним присоединился немолодой мужчина и тоже принялся в чем-то убеждать Мухина.
Саша обернулся к Валере:
— Ты поедешь?
— Поеду, — твердо и зло, как будто споря с кем-то, ответил Дрягин.
— Тогда — пока.
— Пока.
Какой веселый вид, несмотря на грязь и сырость, имеют весенние парки!
Какой тоскливый вид, несмотря на нежную молодую зелень, имеют кладбища!
Мысли толпились в голове, лезли без очереди, Саша даже заметил, что невольно ускорил шаг, стараясь не упустить ни одну из них. Что-то важное, очень-очень нужное, маячило впереди, и главное теперь было — не сбиться с дороги.
Смоленское, наверное, самое странное и загадочное кладбище в Питере. Саша ненадолго остановился около обнесенного прочной старинной решеткой участка Кононовых. Как всегда, защемило сердце при виде безнадежно ласкового: «Шусенька Кононова. 1932–1936». Как всегда, поразился красоте мозаики на памятнике Николая Николаевича Кононова… Эх, ты, а ведь на три года моложе Мишки… Прошел мимо часовни Ксении Блаженной. Какая-то женщина стояла, прижавшись лбом к стене часовни. Саше показалось, что он только что видел ее на похоронах.
Ксения всегда была любимейшая бабушкина святая.
«Какие смешные люди, — говорила Оксана Сергеевна, возвращаясь «от Ксении», — пишут записочки и суют во все щели и трещинки часовни. Небось думают, что ночью Ксения сама вытаскивает их и читает? Жуть какая!» — Бабушка всплескивала полными белыми руками и смеялась.
О чем бы попросить? Саша с горечью понял, что, по большому счету, ему, оказывается, незачем тревожить добрую святую. Давным-давно он вышел из того возраста, когда простодушно и искренне просят о невозможном.
Когда умер дед, четырехлетнему Сашеньке, жалея, сказали, что дедушка просто уехал. Далеко-далеко. Маленький Саша не то чтобы очень любил деда, но ждал его потом очень долго. Даже после того, как жестокие соседские дети объяснили, что это — полная безнадега. Почти год спустя на соседней улице Саша увидел гуляющего с внуком солидного старикана, до боли похожего на «уехавшего» дедушку. Детская логика немедленно подсказала страшный в своей простоте вывод: дедушка вернулся, но перепутал адрес! И теперь живет у чужих людей, гуляет с чужим мальчиком!
Два часа рыдающего Сашу отпаивали валерьянкой. А потом сказали: все, парень, ты уже взрослый человек, а потому знай: дедушка умер. Навсегда. Его положили в деревянный ящик и закопали в землю. Больше ты его не увидишь. Никогда.
Сашу немедленно вырвало всей выпитой валерьянкой, а слово «никогда» прочно вошло в сознание.
Эх, Мишка, Мишка, мы ведь и расстались-то с тобой не по-человечески. После этой гнусной забегаловки с пивом по девять тысяч Шестаков, не оборачиваясь, поехал на работу. А Саша — в общагу.
У Саши появилось странное ощущение, будто он куда-то опаздывает. Сейчас, сейчас… Вот она, потерянная мысль: что это за чушь говорила та гнусная девица в кафе, когда Шестаков собрался уходить? Что-то вроде: «…недолго тебе осталось пиво пить…»? Хорошо бы, конечно, найти эту ведьму, тряхнуть ее хорошенько за шкирку, спросить построже: откуда знаешь? Чего языком своим поганым мелешь?
Саша не заметил, как свернул, не доходя до бабушкиной могилы, на главную аллею к выходу. Прости, бабуля, я потом к тебе зайду. Сейчас недосуг — слишком много вопросов у меня накопилось.
Да нет, конечно, не поехал Саша Самойлов разыскивать ту глупую бабу. «Тихорецкий, 3», — повторял он про себя, стоя на эскалаторе. Господи, а квартира? Сейчас, сейчас… Мишка, где же твой «метод Шерлока Холмса»? Ну? Думай, думай. Что нам еще известно? Мишка, кажется, обмолвился, что у них, на Тихорецком, на окнах — решетки. Ага. Значит, первый этаж. Это уже хорошо…
Сашина дедукция не пригодилась, потому что, подойдя к дому 3, он сразу же увидел Валерку и Носатую.
— Молодец, — кивнул Саше Дрягин. — Я знал, что ты приедешь. Меня Наталья Гавриловна домой к ним звала, а я решил — нет, сюда.
Петухова задумчиво посмотрела на Сашу, протянула руку:
— Таня.
— Саша. — Так, наверное, никогда не научусь здороваться с женщинами. Ну, не целовать же, право слово, протянутую руку? Просто пожать? А как? Крепко — еще больно сделаешь. А еле-еле — слабаком посчитают. Вот и думай.
— Мы ждем кого-то? — спросил Валера.
— Да. СССР должен подъехать. Он с Мухиным сейчас разговаривает. — Татьяна кивнула кому-то в окне.
— Кто подъедет?
— СССР. Профессор наш.
— Ну и кликуха.
— Не кликуха, а аббревиатура, — строго сказала Петухова. — Савелий Сергеевич Струмов-Рылеев. Научный консультант «Выборгских крысоловов». Ясно?
— Ясно, — отчеканил Валера. — Я слышал, заморочки у вас какие-то с ментами?
— Нет, уже все нормально, разобрались. Ружья у нас зарегистрированные, все законно. Еще вчера утром все вернули.
Саша стоял, тупо разглядывая ствол дерева, не понимая и половины того, о чем говорили Валерка с Носатой. Какие ружья? Вернули? А что — забирали?
— Ну вот, слава Богу, приехали. — Петухова быстро направилась к подъехавшей «БМВ». Оттуда неуклюже выбирался давешний пожилой дяденька, который на кладбище подошел к Мухину. За ним следом появился и сам Толик.
— А что случилось? — тихо спросил Саша. Спрашивал-то он про ружья, а Валерка ответил про Мухина:
— Переживает он очень. Себя винит.
— Почему?
— Когда этот псих Мишку ударил сзади, Мухин, вместо того чтобы помочь, сознание потерял.
— Почему? — повторил Саша, чувствуя, что превращается в дерево с макушки до пят.
— Кровь увидел, — ответил Валера. И, заметив брезгливый Сашин взгляд, быстро заговорил: — И не корчи тут из себя. Научный факт, между прочим. У нас одного летеху так комиссовали. Здоровый мужик, камээс по пятиборью, а как кровь увидит — бац, и в обморок.
Мухин медленно плелся к парадной. Савелий Сергеевич шел справа, продолжая тихо что-то говорить, Татьяна взяла Толика под руку.
— Ох, не завидую я ему, — сощурившись, сказал Дрягин. — Вроде и ни в чем не виноват… А парень, видать, порядочный… Значит, до конца жизни себя терзать будет.
Саша покивал. Валерка подождал, пока эти трое не пройдут мимо, а потом задумчиво добавил:
— А чем там помочь можно? Если артерия порванная — это каюк…
Была скорее всего глубокая ночь. За стеной слышался гул голосов. Цой негромко пел про «группу крови».
Александр Самойлов в компании с Татьяной Петуховой пил водку за упокой души Михаила Шестакова. В тесной кухне было сильно накурено.
— Он тебя звал к нам? — спрашивала Татьяна.
— Звал.
— А ты?
— А я не пошел.
— А сейчас?
— И сейчас не пойду.
— Почему?
— Потому что… — Саше казалось — еще полшага, и он поймет что-то очень важное. — Вы не с той стороны смотрите.
— Как это — не с той?
— Ну то есть… — Саша пошевелил в воздухе пальцами. Носатая открыла бутылку. Количество выпитого давно уже перешло все мыслимые пределы, но способности говорить и думать никто не утратил. — Я понимаю, зачем ТЕБЕ это нужно, эти твои «Выборгские крысоловы», почему Мишка этим занимался…
Татьяна, не предложив Саше, резко, не поморщившись, выпила полную рюмку, поставила на стол и закрыла лицо руками. Саша сделал вид, что уронил зажигалку. Когда он через несколько минут поднялся, Татьяна сидела, положив локти на стол, и смотрела в окно. Глаза ее, ну, может, чуть сильнее блестели.
— Ну, а ты?
— Я? Я о другом.
— Ты покороче можешь? — вдруг рассердилась Петухова. — Полчаса резину тянешь: вы с этой стороны, мы с той стороны…
— Правильно, — подтвердил Саша с последовательностью зануды. — Вы хотите от крыс избавиться…
— …А ты их хочешь разводить, — язвительно закончила Татьяна.
— Да нет же! — Удивительная, надо сказать, вещь — разговор двух пьяных людей. — Я хочу понять — КАК они там появились? И что будет, если они пойдут наружу? Ты соображаешь? «Девяткино» — это же наземная станция!
Саша удивился, как легко эта фраза из него выскочила. Вроде раньше об этом и не думал…
— Ну, ты даешь… — Татьяна ошарашенно смотрела на него. — Мне это и в голову не пришло.
— Вот. — Саша поднял рюмку, очень довольный собой.
— Вопросы хорошие, — подтвердила Татьяна. — А вот как насчет ответов?
Это был, что называется, второй вопрос. И, как все вторые вопросы, самый каверзный.
— Ничего, — признался Саша.
— А-а-а… Ну тогда думай дальше. Надумаешь чего — приходи. Нам люди нужны. Особенно если Мишкины друзья… — Тут ее голос опять дрогнул, Татьяна встала и вышла из кухни.
У дверей послышался нерешительный кашель, и в кухню заглянул Дрягин. В руках у него была небольшая черная папка. Она успела изрядно намозолить глаза не одному десятку людей, но Саша видел ее впервые.
— Ты один? Слушай, я тут покопался немного… Здесь Мишка документы всякие держал, в основном про крыс этих… Смотри, по-моему, это тебе.
— Чего? — Саша взял у Дрягина клочок бумаги. Быстрым неровным почерком там было написано:
Внизу, наискосок, другим цветом было дописано: «Сашке С.»
— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил Дрягин, наблюдая за Сашиным лицом.
— Что-нибудь, — эхом отозвался Саша.
— При чем здесь Антонов?
— Подожди, подожди, Валерка, дай минуту подумать! — Размеры кухни не позволяли сделать и двух шагов, поэтому Саша просто вскочил, запустив пальцы в волосы. — Слушай, Валер, там никак нельзя этого РСФСРа на минуточку сюда пригласить?
— Попробую, — с сомнением отозвался Дрягин.
СССР был очень расстроен и сильно пьян.
— Мы всегда спорили… с Мишей, — слегка заикаясь, произнес он, входя, — но я… всегда… уважал его… как человека…
— Савелий Сергеевич, — решительно начал Саша, — я хотел бы спросить у вас…
— Пожалуйста. — СССР попытался поклониться и чуть не упал.
— Всего один вопрос.
— К вашим услугам. — Тут Профессор почему-то решил, что на этом разговор окончен, и повернулся, чтобы уйти. Дорогу ему преградил Дрягин. Посмотрев на СССР, а потом на Сашу, он отрицательно покачал головой: ничего не выйдет.
— Савелий Сергеевич! — настойчиво повторил Саша.
— Да! — Профессор снова был весь внимание.
— Вы, насколько я знаю, научный консультант «Выборгских крысоловов»…
— Да! — охотно подтвердил он.
— Откуда в метро могли появиться такие крысы? Вы можете что-нибудь сказать? Есть у вас какие-нибудь предположения?
— Ни-ка-ких! — Профессору удалось почти точно попасть на табуретку. — И, более того, молодой человек, — теперь он попытался постучать по столу пальцем, но промазал, — мне было бы проще доказать, что животных с такими способностями НЕ СУЩЕСТВУЕТ! Понимаете? Они объективно невозможны! — Савелий Сергеевич крикнул это на весь дом, потратив, видно, последние силы, потому что сразу же после этого задремал.
— Понимаешь? — повернулся Саша к Дрягину.
— Нет, — честно ответил тот.
— Позови Петухову.
— Слушай, ты что это здесь собираешься устроить?
— Не сердись, не сердись, Валер. Мне нужно обязательно сейчас все понять, а то я завтра мысли не соберу. Ладно, сиди, я сам схожу.
Носатая сидела на продавленном диване, задумавшись. Человек пять сидели за столом, в соседней комнате на кровати спал одетый Мухин. Когда Саша подошел к Татьяне, длинный столбик пепла как раз упал с ее сигареты на пол.
— Садись, — предложила она, — только осторожно, здесь яма.
Саша сел и даже крякнул от неожиданности, провалившись в сиденье. Он заглянул в Мишин листок и осторожно спросил:
— Тань, а ты хорошо Антонова знала?
— Что-о? — Петухова бешено глянула на Сашу.
— Мишка говорил, вы с ними — конкуренты.
— «Конкуренты»… — повторила Татьяна и, горько усмехнувшись, спросила: — Когда пожаловаться успел?
Саша неопределенно качнул головой. Хоть убей, не мог он вспомнить, чтобы Шестаков на что-то жаловался.
— Зачем тебе Антонов? Он полгода как умер. — Саша чуть было не ляпнул: «знаю, видел», но вовремя прикусил язык. — Сейчас там Банщик главный. Сволочь неприятная. — Петухова закурила новую сигарету. — Странно… И Мишка тоже о них спрашивал… Зачем это тебе?
— Так. Похож больно на моего старого должника.
Татьяна очень недоверчиво покосилась на Сашу. В другое время и в другой обстановке она вряд ли стала бы говорить об Антонове с незнакомым человеком. Но на поминках люди на время становятся другими и больше доверяют друг другу…
— Какой он нам конкурент? Я и Мишке это говорила… В смысле — мы ему. Как карась — щуке.
— Таня, — как мог проникновенно сказал Саша, — я тупой обыватель, совершенно далекий от ваших коммерческих дел. Ты можешь в двух словах объяснить, чем этот Банщик занимается и чем вы ему мешаете?
— Так ты же вроде моряк, а не мент? — удивилась такой настойчивости Петухова.
Вместо ответа Саша состроил загадочно-умное лицо. Дескать, есть дела и у моряков…
— Чем занимаются? Да всем. Торговля, рестораны, транспорт, вроде даже строят что-то…
— Стоп, стоп. Какой транспорт?
— Пассажирский. Городской пассажирский. Автобусы-экспрессы, такси маршрутные. Ходили слухи — трамвайно-троллейбусный парк хотели купить.
— Купили?
— Не знаю. Скорее всего нет. Кому это нужно?
— Угу. — Саша потер подбородок. — Значит, так. Подвожу черту. У тебя, я знаю, ларьки у метро. Значит, тебе выгодно, чтобы люди на метро ездили. А у них транспорт — наземный. Им метро не нужно. Так?
— Так. — Похоже, Петуховой надоело разговаривать. — Ну, все, подвел черту? Тогда дай мне спокойно выпить. Что за народ, — пробормотала она, вставая, — даже на похоронах покоя не дают…
На кухне Валерка уговаривал СССР пойти и прилечь. Савелий Сергеевич обижался и пытался налить себе водки.
— Ну что — поговорил? — спросил Дрягин, оборачиваясь. — Не послала она тебя?
— Нет. Нормально поговорили.
— И что?
Саша достал «беломорину» и, не отвечая, посмотрел в окно. Ничего. Все гениальные догадки бродили где-то далеко.
— Поеду я домой, — задумчиво произнес он.
— Давай. А я посижу еще. Лучше утром все претензии выслушаю. — Саша вспомнил, что Дрягин женат.
— Запиши мой телефон.
— Тебе, что — в комнате персональный поставили?
— Нет, я квартиру снимаю. А ты все там же?
— Ага.
На том и расстались.
Ни поговорили, ни погоревали. Так, водки вместе выпили. Ну что за люди! Друга похоронили — а хоть бы что в душе всколыхнулось! Так, жалкие порывы, задавленные превратным представлением о мужском характере. Один всю дорогу пыжится — пытается хоть каплю страдания в себе обнаружить, — и это при всем том, что за полгода рейса успел Шестакова в ранг Большого Друга возвести. Другой и вовсе ночь на поминках пьянствует — назло жене, характер свой отстаивает. Эх, мужики, не в те вы игры играете…
Таксист подозрительно глянул на Сашу.
— Деньги есть? — спросил нелюбезно.
— Полтинник, — кротко ответил Саша.
Водила не успокоился и потребовал показать. В другое бы время Саша непременно обнаружил бы ассоциацию со столь любимой им «Мастером и Маргаритой» и поинтересовался, не приезжал ли на гастроли в Питер черный маг. Сейчас же он просто достал из бумажника новый «полтинник» и предъявил водителю. Тот мгновенно подобрел, разрешил Саше сесть в машину, но сразу же полез с разговорами, бестолково перескакивая с темы на тему.
— Страшно в Питере стало, — пожаловался он. — Твоё счастье, что полташка у тебя новая оказалась. Старую я бы не взял, лажа одна идет. Братан советовал детектор купить, этот, фиолетовый, а я говорю: пошел ты… на хрена мне в тачке еще и детектор какой-то? Я просто старые бабки не беру — и все. Вот ты мне скажи, я что-то понимать перестал: наука, она как, есть или нет?
— Что значит — нет? — Саша слегка опешил от такого вопроса, хоть и слушал вполуха.
— Ну, то есть можно ей верить или нет?
— Не понимаю. Кому?
— Да ученым этим, мудафлейторам! Я раньше, когда в школе еще учился, все почти понимал — чего там вертится, вокруг чего. А сейчас? Как газету ни открою — все, оказывается, не так! И Бог, оказывается, есть, и черти, и духи — полторасты всякие. Ты как считаешь?
— М-м-м… не знаю… Но с наукой, по-моему, ничего не случилось. — Саша даже заикаться начал от такого напора. — Законы природы никто не отменял.
— Во! Хорошо сказал! — обрадовался шофер. — Да только законы не те, что ты думаешь! — У Саши заболела голова. — А ученые — это самые мракобесы и есть! Я тебе точно говорю! Заморочат голову, насуют таблеток — и, главное дело, подороже норовят выписать! А толку? Уче-еные! Обыкновенный насморк вылечить не могут!
— Это точно, — вставил Саша, чтобы создать хоть какую-то видимость беседы.
— Ну! А то еще — у тетки моей инсульт случился. Страх! Рожу перекосило, рука не действует, говорит через пень-колоду… Ну… Врача вызвали. Так ее вначале в поликлинике нашей мордовали — массажи там, уколы — задница от них вся синяя, электричеством даже пробовали… А уж потом в институт повезли. Не в тот, в котором учатся, а в котором людей калечат. Там вот тоже один такой умник-ученый ее лечил… — Водитель замолчал, переезжая широкую лужу.
— Вылечили?
— Да вылечить-то вылечил! Зато башка у ней теперь — как горшок с кашей! И раньше не шибко умом отличалась, а теперь и вовсе — труба.
Смутно-неприятно-знакомое сочетание «инсульт-институт» заставило Сашу вздрогнуть.
— А что с ней случилось?
— Деньги копит!
— Ну и что?
— Ага! Да на что, ты думаешь? В Америку уехать хочет, дура старая! И не просто в Америку, а в Санту-Барбару эту, будь она трижды неладна! Дачу уже продала!
Саша рассмеялся, чем вызвал страшное негодование собеседника.
— Че ржешь? Я правду говорю! Мы ее с дядькой даже к врачу водили, который психов лечит. А он говорит… — Водитель наморщил лоб. — Теле… теле…
— Телепатия? — подсказал Саша.
— Сам ты — телепатия! Теле-мания! Вот! На телевизоре подвинутая. Лечить — никак. Я говорю — а что же делать? А он говорит — пускай едет.
— Ну-ну, пускай едет… Вот так запросто — села и поехала? Кто ж ее пустит в Америку?
— А-а-а! — возбужденно крикнул шофер. Саша подозрительно покосился на него — не пьян ли? — Вот где самая заморочка! Ей уже визу дали!
— Так она по вызову едет?
— Какому, мать твою, вызову! Я говорю — в Санту-Барбару!
— Без приглашения в Штаты никого не пустят, — уверенно заявил Саша.
— Ага. Я и сам так раньше думал. А она пошла туда, в посольство…
— В консульство, — поправил дотошный Саша.
— Один хрен. Пришла. Да ка-ак им там голову всем задурила! Даже корреспондент приезжал. Говорит, эти самые Бобсоны-Добсоны, ну, эти, которые сценарий для этой мутотени пишут, как про нее узнали, так чуть от радости не обделались! Тьфу, прости Господи.
— Что-то я, кажется, слышал такое… — Саша сделал вид, что припоминает. — Фамилия еще такая…
— Во-во! Хлопушенко! — моментально купился водила.
— Точно! А институт — на Петроградской!
— Ага! А что, в газете и про это написали?
— Написали, написали, — уверил Саша. — Вот здесь останови.
— Слушай, парень, а что за газета? Мне б почитать, да и дядьке показать надо… — Призрак славы замаячил перед мужиком, и он уже позабыл, что пять минут назад поносил свою тетку.
— Знаешь, я не помню сейчас. Да я сам и не читал, мне брат пересказывал. — Саня врал, как по писаному.
— Эх, жалко. Тогда, знаешь, старик, ты, если вспомнишь, а еще лучше — брата спроси, какая газета, позвони мне, ладно? Сейчас, я тебе телефон напишу…
В комнате горел ночник. Маша безмятежно спала на диване, укрывшись одеялом до самого носа. Саша стоял в дверях, задумчиво глядя на нее.
Почему так не по себе? И почему мне кажется, что я вот сейчас, здесь, стою и прощаюсь со своей спокойной, размеренной жизнью? Нет, не пойду я завтра с Машей покупать занавески для ванной. Я завтра с Игорем Валерьевичем Поплавским поговорить хочу. Вопросы у меня к нему поднакопились.
— К Поплавскому? — Вместо симпатичной девушки всю проходную Нейроцентра теперь занимала огромная толстая тетка с крошечными злыми глазками. — А вы откуда?
— Из Америки, — почему-то ляпнул Саша, вспомнив ночной разговор с таксистом.
— Больной? — подозрительно спросила тетка.
— Коллега. — Саша лез напролом.
— Идите, — с сомнением разрешила вахтерша, буравя посетителя взглядом. Но «монтановский» плащ уже сделал свое дело, хотя, если честно, Саша в нем больше походил на киношного сотрудника ФБР, чем на врача.
В отделении он застал остатки чаепития и хорошенькую медсестричку, которая слизывала кремовую розу с торта. От деликатного Сашиного покашливания она сильно вздрогнула и чуть не упала в торт лицом.
— Игорь Валерьевич? Так он же… — Саша уже и забыл, что молоденькие девушки умеют так мило краснеть. — Бегите скорее в «Фуксию и Селедочку», может, застанете! Вы знаете, где это?
На миг Сашу взяли сомнения, и ему вдруг ужасно расхотелось бежать в треклятую «Селедочку».
— А завтра когда он будет? — спросил он.
Девушка испуганно замотала головой, вытирая следы крема на губах.
— Его завтра не будет. Игорь Валерьевич здесь больше не работает. Он уезжает. В Париж. — Трудно сказать, чего было больше в ее голосе — гордости или огорчения.
— Спасибо, девушка, — грустно сказал Саша. — Тогда я побежал.
Окружающие предметы качнулись в Сашиных глазах. Он остановился около стойки администратора с таким видом, как будто увидел призрак. Что было абсолютно глупо и безосновательно: ничего странного или страшного не произошло. В коридоре, метрах в десяти от него, спокойно разговаривали доктор Игорь Валерьевич Поплавский и Юрий Петрович Кашин. Он же — контрабандист Юра, которого они с Мишкой замочили в его собственном мире, он же — Банщик, так раздражающий Носатую-Петухову. Ничто не изменилось в его лице при виде Саши. Не узнал. И скорее всего принял Сашу за обыкновенного посетителя. Поплавский, наоборот, разыграл на своем лице некую сложную мимическую сценку, финалом которой стала вымученная улыбка и легкий кивок. Игорь с Юрой, беседуя, медленно двигались к выходу. Саша заметался. Он не хотел разговаривать с Поплавским в присутствии Юры, но боялся, что оба они сейчас уйдут.
— Вы что, не слышите, молодой человек? — донесся до него скрипучий голос из-за стойки. — Давайте ваш паспорт.
С трудом соображая, что делает, Саша достал весь свой толстенький бумажник, битком набитый какими-то справками, бумажками, чеками… Рядом с паспортом моряка он увидел невесть как завалившуюся сюда купюру в десять тысяч турецких лир (что-то около двадцати американских центов).
Игорь с Юрой были в двух метрах от него, когда большая часть всей этой бумажной дребедени, выскользнув из бумажника, разлетелась по полу. Какая-то яркая картинка спланировала прямо под ноги Юре. Саша сразу ее узнал. Примерно через сутки после выхода их парохода с Кубы, где-то около Хименоса, над ними несколько раз пролетел смешной пузатый вертолет. Сделав очередной вираж, он спустился низко-низко и, пролетая над палубой, вдруг выпустил целое облако вот таких рекламных буклетиков. Сделанные в виде бабочек, они плавно опускались на палубу и тут же призывали посетить «самый непринужденный» (именно так перевел с испанского кок) и комфортабельный отель месье Понтиви. А внутри, на развороте, помещалась картинка-загадка. В сплошном месиве листвы лишь через несколько минут внимательного рассматривания внезапно появлялось изображение чернокожей красавицы. Впрочем, здесь как раз мнения разошлись. Бабник Сергеев выразил желание немедленно «посетить» сие заведение, причем готов был, по его словам, добираться туда хоть вплавь. Старпом же, человек основательный и разведенный, долго глядел на картинку, потом крякнул, сплюнул, бросил рекламку на палубу и резко приказал:
— Все убрать! — И даже, кажется, втихаря перекрестился.
Потом Саша видел эти картинки почти у всех членов команды.
— О черт! — воскликнул Саша, кидаясь собирать свое бумажное барахло.
Юра наклонился и поднял яркую бабочку. Затем с интересом ее развернул.
Администраторша оздоровительного центра «Фуксия и Селедочка» вначале ничего не поняла. Она услышала шум падения, а потом, привстав, увидела, что одному из посетителей стало плохо.
Игорь Поплавский наблюдал происходящее от начала до конца.
Лицо Юры, после того как он развернул бумажку, трудно было описать словами. По его щекам моментально потек пот, губы затряслись, на лбу вздулись вены. В печально-занудливом фильме «Сканеры» у людей, которые выглядели именно таким образом, через десять-пятнадцать секунд голова разлеталась не мелкие клочки. Но, что самое удивительное, легкое серое облачко, так хорошо знакомое Игорю, окутало Юрину голову.
В этот момент Самойлов, невесть откуда свалившийся на голову Игорю накануне отъезда, медленно протянул руку… На какое-то сумасшедшее мгновение Игорю показалось, что его швырнуло на полгода назад. Сейчас они оба свалятся без сознания, а я буду, как тогда, стоять и беспомощно ждать их ВОЗВРАЩЕНИЯ.
Игорь ошибся.
Юра остался стоять, глядя перед собой безумными глазами.
А Саша Самойлов упал.
Саша мягко спрыгнул с мостков на плотный золотистый песок. За спиной весело рыкнул катер, уходя в море. Переодеваться. И как можно быстрее. Нет слов, парадная форма офицера Российского космического флота на зевак и особ женского пола действует неотразимо. Но ходить в таком виде по пляжу в Кардун-Нунгре — все равно что в бане в акваланге сидеть.
Сашу встречали. Смуглый вертлявый мальчишка ненавязчиво вытянул у него из руки сумку, засеменил вперед. Худая длинная спина его с цепочкой позвонков была похожа на большую кофейную гусеницу.
В таких экзотических отельчиках, как этот «Понтиви», принято, чтобы хозяин сам выходил к гостю. И действительно, солидного вида старикан в белых брюках и цветастой (естественно!) рубахе уже спешил к Саше. Весь скудный французский лейтенанта Александра Самойлова мог бы уместиться на одной страничке полевого, пардон, космического блокнота. Саша приложил все силы, чтобы его «бонжур» прозвучало максимально непринужденно.
— Здравствуйте, здравствуйте, глубокоуважаемый Александр! — церемонно приветствовал его хозяин на чистейшем русском языке. И тут же, замахав руками, с шутливым ужасом признался: — Вы меня так смутили своей героической амуницией! Я в затруднении: будет ли мне дозволено пожать вашу мужественную руку?
— Конечно, — немного смутившись, ответил Саша. — Вы хорошо говорите по-русски. Предки?
— Нет, нет, нет. Просто — маленькое увлечение. Я самоучка. Смотрю фильмы, слушаю записи, изучаю литературу. Сейчас, например, с помощью словаря и интуиции продираюсь сквозь дебри Достоевского. — Месье Понтиви заразительно засмеялся, показывая великолепные зубы. — Прошу вас. Я покажу вам комнаты.
— Собственно… — Саша колебался. — Я заказал номер на сутки… Хотя мое дело потребует не более пяти минут…
— Не слышу, не слышу, — снова замахал руками хозяин отеля, — все дела — пяти-, трех- и даже полминутные, правильно я сказал? — только после ванны, коктейля «Шоколадная радуга» и легкой закуски!
Саша не стал спорить. В конце концов, может он позволить себе небольшую передышку? К тому же за казенный счет.
В ванной он не поленился и сосчитал полотенца. В рекламе гостиницы скромно указывалось: «У нас все — как в «Хилтоне». Только чуть больше и лучше. Единственное, чего у нас меньше, — это этажей».
Полотенец было семь. Насколько Саша мог припомнить, «Хилтон» обходился пятью.
— Прекрасное место, — говорил Саша месье Понтиви, полулежа в шезлонге, глядя на море и потягивая «Шоколадную радугу».
— Да, да, да, изумительное, — соглашался тот, делая знак слуге. На маленьком столике появилось блюдо с аппетитными многоэтажными бутербродами, похожими на елочные игрушки.
— Вы ведь здесь недавно?
— Да, да, да. — В голосе месье Понтиви не прозвучало и намека на тревогу.
— А чем занимались раньше?
— Тем же, что и сейчас. — Француз обаятельно улыбнулся. — Я бы попросил вас, если это, конечно, вас не затруднит, исправлять ошибки в моем несовершенном русском языке…
— Вы говорите прекрасно, — польстил ему Саша, но от избранной темы отходить не собирался. — У вас и раньше был отель?
— Да, да, да. — Понтиви снова улыбнулся. — «Либо он — великолепный актер, подумал Саша, — либо у него действительно совесть чиста».
— И тоже — на Кардун-Нунгре?
— Нет, нет, нет, совсем далеко, на другом конце света!
Пожалуй, эти кошки-мышки здесь уже ни к чему. Саша достал из конверта фотографию и положил на столик.
— Если вас не затруднит, посмотрите, пожалуйста, вам знаком этот человек?
Месье Понтиви осторожно взял снимок, поднес к глазам, потом отвел руку подальше.
— Зрение, знаете ли, — пробормотал он смущенно.
Пауза затягивалась.
— Если позволите, я слегка подскажу вам, — не выдержал Саша и тут же поймал себя на том, что тоже заговорил чопорным языком. — Не поможет ли вам вспомнить этого человека тот факт, что этот отель, — Саша обвел рукой вокруг, — куплен, по всей видимости, на его деньги?
Месье Понтиви мелко кивал, продолжая смотреть на фотографию. Сейчас особенно хорошо стало заметно, что он уже далеко не молод.
— Да, да, да, конечно, вы правы… Прошу прощения, но моя старческая рассеянность, кажется, ввела вас в заблуждение… Я ни в коем случае не собирался скрывать факт моего знакомства с месье Жоржем. Я просто погрузился в задумчивость. Так говорят?
— Если возможно, расскажите чуть подробнее о характере ваших отношений с… как вы его назвали?
— Месье Жорж. Нет, нет, нет, он не скрывал своего имени, я прекрасно знаю, что он — ваш соотечественник… В этом была доля юмора, понимаете? ОН подшучивал над моим произношением: Журий, да?
— Юрий.
— Да, да, да. Но об отношениях… Он останавливался в моем отеле… Еще старом, там… — Понтиви махнул куда-то рукой. — Это был поразительный человек… И очень, очень богатый. Его главным врагом всегда была скука…
— Я догадываюсь, — не сдержал сарказма Саша.
— Что? — Месье Понтиви моментально уловил перемены в интонациях гостя. — Вы его не любите? Надеюсь, причина, по которой вы его разыскиваете, не криминального характера?
— Я не уполномочен обсуждать этот вопрос.
— Да, да, да. Надеюсь, он жив?
— Почему вы об этом спросили? — Мгновенно среагировал Саша. — Вы что-то о нем знаете?
— Нет, нет, нет, — покачал головой месье Понтиви, с сожалением кладя снимок на столик, — просто… Поверьте мне, старику, молодой человек, я много пожил, повидал… Я больше двадцати лет держу отели. Я хорошо разбираюсь в людях… — Он наклонил голову к плечу и еще раз взглянул на фотографию Юры. — Такие, как он, долго не живут.
Старик не врал. Это Саша чувствовал отлично, несмотря на молодость и отсутствие опыта в гостиничном бизнесе. Скорее всего это просто ложный след.
А… Собственно… Какого черта?! Что он здесь вообще делает? Откуда этот отель, старик, эта фотография мерзавца Юры, черт его побери со всеми его потрохами?!
Как Саша оказался в ЮРИНОМ мире, с этой заранее кем-то заготовленной легендой? Мы же прекрасно помним, как стрелял Мишка и как он ПОПАЛ в Юру… ЮРА МЕРТВ В ЭТОМ МИРЕ. Его здесь нет. И поэтому путь сюда ему заказан.
…Сердитое лицо склонилось над Сашей.
— Какого черта, Самойлов? Вы что тут устраиваете? А ну-ка очнитесь!
Саша поднял голову и огляделся. Он лежал на полу. Вокруг валялось содержимое его бумажника. Испуганная администраторша смотрела на него, прижав руки к груди. Юры не было.
— Вставайте, — строго приказал Поплавский, не делая ни малейшей попытки помочь. — Идите в мой кабинет. Все нормально, Галина Федоровна, — обратился он к администраторше. — Принесите мне, пожалуйста, тонометр и стакан воды. И, если не трудно, соберите здесь… эти бумажки.
— Вы что — маньяк? — спросил Игорь, когда они с Сашей оказались в кабинете. Обстановка здесь совершенно изменилась. Не было ни громоздкого аппарата, ни компьютера. Появился новый стол, кушетка, шкафчик-картотека. Только в углу, в нише, по-прежнему стоял сейф. — Вы что на людей кидаетесь?
— А где… этот… Жорж? — с трудом выдавливая слова, невпопад спросил Саша. Болел ушибленный локоть, ноги были ватные.
— Может, вы припадочный? — продолжал распаляться Поплавский. — Живо отвечайте: зачем пришли?
— Я… хотел… поговорить.
После всей вышеописанной сцены это звучало крайне неубедительно.
— Мне с вами говорить не о чем, — отчеканил Поплавский. — Единственное, что я мог бы воспринять из ваших уст, это пожелание счастливого пути и «прощайте».
— Вы… уезжаете…
— Да, знаете ли, сматываюсь. Сваливаю. Сдристываю. Как там еще? Бросаю родную науку на произвол судьбы. Надеюсь, на новом месте работы ко мне не будут вламываться истеричные субъекты вроде вас и бухаться в обморок! К тому же… Эй, эй, вы что это? — Игорь увидел, как Саша, стремительно бледнея, сел на кушетку, а потом стал заваливаться на бок. — Вы что — опять? О Господи!
Словно сквозь пелену тумана, Саша видел, как Поплавский выбежал из комнаты, вернулся, судорожно дергал ручку сейфа, махал руками на вошедшую женщину… Укола он не почувствовал. Но через несколько минут, — как будто медленно вытащили из холодной трясины, — мир снова стал ярким, вернулись звуки и запахи.
— Спасибо. — Саша поднял глаза на Поплавского.
— Не за что, — язвительно ответил тот, но уже тоном пониже. — Зачем вы это сделали?
— Не знаю. — Саша кивнул на шприц в руках доктора: — Это…
— Да, это SD-стимулятор. Ваше счастье, что у меня в сейфе осталось несколько ампул…
В этот момент в дверь постучали. Робко ступая мелкими шажками, вошла администраторша, протягивая Саше его бумажник.
— Спасибо большое! — Саша вскочил.
— Спасибо, Галина Федоровна. Идите. А вы — рассказывайте.
— Я увидел, как тогда, серое облачко…
— Да, да, я тоже видел. — Поплавский, кажется, снова начал раздражаться. — За каким дьяволом вы полезли туда? Ведь вы же, вы же сами с этим, как его? — второй ваш приятель-милиционер, бойкий такой, — вы же убили, убили Юру ТАМ, в его мире! — Саша только кивал. — Что, из спортивного интереса? А не прыгнуть ли мне выше крыши? Кстати, раз уж так получилось, поделитесь, что вы там увидели? Тот мир все еще существует?
— Да, — рассеянно ответил Саша, мучительно стараясь понять, зачем же действительно он поперся в Юрин мир? — Да, существует, но ЕГО там нет. И место какое-то необычное… — Саша внезапно замер с открытым ртом.
— Что?! Что вы еще хотите выкинуть?! — закричал Поплавский.
— Сейчас, сейчас… Я, кажется, понял… Он поднял эту рекламку и увидел… увидел там что-то знакомое… но знакомое из ЕГО мира… Сейчас, сейчас… — Саша сжал виски руками. — Значит, этот отель… он сам его оттуда и перенес?..
— Что вы там бормочете?
— Помните, — быстро начал Саша, стараясь не упустить мысль, — ваша пациентка, Опь, фамилия такая необычная, помните?..
— Ну, допустим, помню.
— Вы помните, что с ней случилось?
— Да, да, собаки эти, в метро… Вы короче не можете?
— А короче — мы еще тогда поняли, что ваши… ну, люди, прошедшие через ваш аппарат…
— Вы говорите таким тоном, будто они прошли через Освенцим! — брюзгливо вставил Поплавский.
— …способны переносить какие-то детали СВОЕГО мира в НАШ, — продолжал Саша, не обращая внимания на замечание Игоря.
— Помню.
— Тогда… — Саша глубоко вздохнул. — Выводов два. Первый. Этот отель… — Он покопался в принесенном бумажнике, вытянул оттуда цветную бабочку «Понтиви». — Юра перенес в Карибское море из СВОЕГО мира. Кстати, не факт, что он и сам об этом знает… И второй. Я почти уверен, что крысы в метро — тоже происки кого-то из ваших клиентов.
— Чрезвычайно увлекательно, — произнес Поплавский. — Хотя не могу не признать, что слово «клиенты» почему-то режет мне слух. — Саша пожал плечами. — И, простите мне мою назойливость, но я повторю свой вопрос: зачем вы пришли? Чтобы порассуждать вместе со мной о судьбах моих клиентов? Весьма сожалею, но меня это больше не интересует.
— Вы не хотите мне помочь? — удивился Саша.
— Нет. Не примите это только лишь на свой счет, но плотное общение с вашей семейкой вообще отбило у меня охоту кому-либо помогать. — «Точно, — вспомнил Саша, — мать что-то жужжала про «сволочь Поплавского», который оттяпал бабушкину квартиру». — А даже если и хотел бы помочь, то, увы, уже не смогу. У меня завтра — са-мо-лет! — Поплавский развел руки в стороны и покачал ими, словно крыльями. — В Париж. Бонжур, лямур, тужур. Одним словом, оревуар.
— Но вы не можете… — возмущенно начал Саша.
— Очень даже могу, дорогой вы мой! — У Поплавского на лице сияла такая простодушно-издевательская улыбка, что Саше захотелось его ударить. Сжав зубы, он мысленно сосчитал до десяти, а потом сказал ровным голосом: — Я попрошу, если можно, ответить хотя бы на один мой вопрос. — И, сделав над собой усилие, добавил: — Пожалуйста.
Поплавский поднял бровь:
— Слушаю.
— Кто, по вашему мнению, мог перенести в наш мир этих крыс, которые живут в метро? Чей мир хоть как-то связан с этим?
Поплавский демонстративно наморщил лоб. Около минуты изображал напряженную мыслительную деятельность. С шумом выдохнул и ответил:
— Нет. Никого не могу припомнить. Извините. — И встал, давая понять, что разговор окончен.
Саша тоже поднялся. Его трясло. Всем своим видом демонстрируя пренебрежение, он достал из бумажника ту самую турецкую мелкую купюру, положил ее на стол и чуть звенящим от злости голосом сказал:
— Вот, Игорь Валерьевич. Спасибо за консультацию. Ничего, что в валюте? — И сразу вышел, сильно хлопая всеми дверями на пути.
Он шел домой. А вернее, переставлял ноги, словно сломанный робот. У него оставалось только две функции: двигаться и держать направление на юго-запад. Иногда по пути он механически заворачивал в какие-то разливухи, выпивал залпом «сто водки» и, не закусывая, шел дальше.
Тысячи мыслей — умных, глупых, злых и добрых — роились в голове, напоминая то осиное гнездо, то груду опилок, а то и просто кисель с комками.
Дольше всего держалась одна. Целый вечер и всю ночь торчала, как та растреклятая Эйфелева башня. Почему, почему в ТОМ, сегодняшнем мире Юры, он интересовался этой дохлой скотиной Жоржем? Почему ни у кого не спросил про Мишку? Вдруг его неприкаянная душа авантюриста отправилась после смерти именно туда?..
— ЗАПРОС СУБЪЕКТУ СЛЕЖЕНИЯ. ОБЪЕКТ СЛЕЖЕНИЯ — ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «ЗЕМЛЯ». ОТ ВАС ТРЕБУЕТСЯ ИНФОРМАЦИЯ ПО ПРОЕКТУ «НАДПРОСТРАНСТВЕННЫЙ КАНАЛ».
— ПОЛОЖИТЕЛЬНОЙ ИНФОРМАЦИЕЙ НЕ ОБЛАДАЮ. В СУЩЕСТВУЮЩИХ НА ПЛАНЕТЕ ВРЕМЕННЫХ КООРДИНАТАХ КАНАЛ НЕ ВОССТАНОВЛЕН. ЕДИНСТВЕННАЯ ОСОБЬ, С КОТОРОЙ УДАЛОСЬ УСТАНОВИТЬ КОНТАКТ (КОДОВЫЙ НОМЕР, ВНЕСЕННЫЙ В КАТАЛОГ ГЛОБАЛЬНОГО КООРДИНАТОРА, — З-0001), В ДАННЫЙ МОМЕНТ НЕ СУЩЕСТВУЕТ В ПЕРВОНАЧАЛЬНОЙ БЕЛКОВОЙ ФОРМЕ.
— КАКОВ, ПО ВАШИМ РАСЧЕТАМ, КОЭФФИЦИЕНТ ПОЛОЖИТЕЛЬНОГО ПРОГНОЗИРОВАНИЯ? ПРОШУ ВАС УЧЕСТЬ, ЧТО В СЛУЧАЕ ПОНИЖЕНИЯ КОЭФФИЦИЕНТА ДО 98, ГЛОБАЛЬНЫЙ КООРДИНАТОР ВПРАВЕ ЗАМЕНИТЬ СУБЪЕКТ СЛЕЖЕНИЯ.
— ПО МОЕМУ УТОЧНЕННОМУ ПРОГНОЗУ, КОЭФФИЦИЕНТ СОСТАВЛЯЕТ 99,98. СОХРАНЕН ЛИ ИНДЕКС ВМЕШАТЕЛЬСТВА?
— ВАШИ ДЕЙСТВИЯ, ПО ШКАЛЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВ, СЕЙЧАС СООТВЕТСТВУЮТ УРОВНЮ 4Д. ЕСТЬ ЛИ НЕОБХОДИМОСТЬ ПОВЫШЕНИЯ УРОВНЯ?
— ПОСЛЕДНИЙ УТОЧНЕННЫЙ ПРОГНОЗ УКАЗЫВАЕТ НА ВЫСОКУЮ ВЕРОЯТНОСТЬ ЕСТЕСТВЕННОГО ВОССТАНОВЛЕНИЯ КАНАЛА. ОСТАЮСЬ НА УРОВНЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВА 4Д.
— ЧТО ВЫ ПОНИМАЕТЕ ПОД ЕСТЕСТВЕННЫМ ВОССТАНОВЛЕНИЕМ?
— В ТЕКУЩИХ ВРЕМЕННЫХ КООРДИНАТАХ ВЕРОЯТНОСТЬ СОБЫТИЙНОГО ПОСТРОЕНИЯ, ПРИВОДЯЩЕГО К ВОССТАНОВЛЕНИЮ КАНАЛА, РАВНА 0.8. ОДНАКО ДЛЯ УДЕРЖАНИЯ СТОЛЬ ВЫСОКОЙ ВЕРОЯТНОСТИ И МАКСИМАЛЬНОГО ПРИБЛИЖЕНИЯ ЕЕ К 1.0 НАМ ПРИШЛОСЬ ВТОРИЧНО ВСТУПИТЬ В КОНТАКТ С ОСОБЬЮ З-0001 И ЗАКЛЮЧИТЬ НЕКОЕ СОГЛАШЕНИЕ.
— ПОЯСНИТЕ ТЕРМИН «СОГЛАШЕНИЕ».
— СОГЛАШЕНИЕ ОЗНАЧАЕТ, ЧТО ЗАРАНЕЕ ОГОВОРЕННЫЕ ДЕЙСТВИЯ ОСОБИ, ПРИВОДЯЩИЕ В ДАННОМ СЛУЧАЕ К ЕСТЕСТВЕННОМУ ВОССТАНОВЛЕНИЮ КАНАЛА, АВТОМАТИЧЕСКИ ВЕДУТ ЗА СОБОЙ ДЕЙСТВИЯ С НАШЕЙ СТОРОНЫ.
— ВЫ ПОЗВОЛЯЕТЕ СТАВИТЬ ВЫПОЛНЕНИЕ ПРОЕКТА «НАДПРОСТРАНСТВЕННЫЙ КАНАЛ» В ЗАВИСИМОСТЬ ОТ ХАОТИЧНЫХ И НЕУПРАВЛЯЕМЫХ ДЕЙСТВИЙ АБОРИГЕНА? ВАШЕ РЕШЕНИЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТСЯ НАМ ВЕСЬМА СПОРНЫМ.
— МОЕ РЕШЕНИЕ ДУБЛИРОВАНО, ПРОСЧИТАНО И ПЕРЕДАНО ГЛОБАЛЬНОМУ КООРДИНАТОРУ. РЕАКЦИЯ КООРДИНАТОРА ПОЛОЖИТЕЛЬНАЯ.
— КАКИЕ ДЕЙСТВИЯ ПОСЛЕДУЮТ С ВАШЕЙ СТОРОНЫ?
— МЫ ГАРАНТИРУЕМ ОСОБИ З-0001 ВОЗВРАЩЕНИЕ В ТЕКУЩИЕ ВРЕМЕННЫЕ КООРДИНАТЫ.
— ВАМ УЖЕ НЕОДНОКРАТНО УКАЗЫВАЛОСЬ НА НЕДОПУСТИМОСТЬ ЗАГРЯЗНЕНИЯ КОДОВ ОБЩЕНИЯ ТУЗЕМНЫМИ ТЕРМИНАМИ. ЧТО ЗНАЧИТ — ГАРАНТИРУЕМ?
— ВОССТАНОВЛЕНИЕ КАНАЛА АВТОМАТИЧЕСКИ ВЛЕЧЕТ ЗА СОБОЙ ВОССТАНОВЛЕНИЕ БЕЛКОВОЙ ОБОЛОЧКИ ОСОБИ-КОНТАКТЕРА.
— ВЫ ПЛАНИРУЕТЕ ВЕРНУТЬ ВАШЕЙ ОСОБИ-КОНТАКТЕРУ УТРАЧЕННУЮ БЕЛКОВУЮ ФОРМУ? ПО ПРИНЯТЫМ В ТУЗЕМНОМ СООБЩЕСТВЕ НОРМАМ ДЛЯ БЕЛКОВЫХ ФОРМ ЖИЗНИ ВО ВРЕМЕННЫХ КООРДИНАТАХ ТАКОЕ ДЕЙСТВИЕ ВЫЗОВЕТ ВОЗМУЩЕНИЕ, СООТВЕТСТВУЮЩЕЕ УРОВНЮ 10Е. ГЛОБАЛЬНЫЙ КООРДИНАТОР НЕ РЕКОМЕНДУЕТ ПРИ КОНТАКТАХ С ОБЪЕКТАМИ, АНАЛОГИЧНЫМИ ДАННОМУ, ПРЕВЫШАТЬ УРОВНИ Д.
— ПРОСЧИТАННЫЕ НАМИ БОЛЕЕ ТРЕХ МИЛЛИАРДОВ КОМБИНАЦИЙ ВРЕМЕННЫХ РАЗВЕТВЛЕНИЙ ДАЮТ ОСНОВАНИЯ ПОЛАГАТЬ, ЧТО ПРЕДЛОЖЕННЫЙ ВАРИАНТ НАИБОЛЕЕ КОРРЕКТЕН И ПРОСТ. ЛЮБЫЕ ДРУГИЕ СПОСОБЫ ВОССТАНОВЛЕНИЯ КАНАЛА, ПРЕДПОЛАГАЮЩИЕ ПРЯМОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО СУБЪЕКТА СЛЕЖЕНИЯ, ДАЖЕ ПРИ УРОВНЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВА 1Д, УЖЕ НА ТРЕТЬЕМ ВИТКЕ ПРИВОДЯТ К НЕУПРАВЛЯЕМЫМ БИЕНИЯМ И ПРОСТРАНСТВЕННЫМ СВЕРТКАМ.
— ЭТОТ МИР ОБЛАДАЕТ ТАКОЙ БОЛЬШОЙ РЕАКТИВНОСТЬЮ?
— В ЭТОМ СОСТОИТ ЕГО УНИКАЛЬНОСТЬ. ИМЕННО ПОЭТОМУ МЫ НЕ МОЖЕМ ПРОВОДИТЬ ЗДЕСЬ ТАКТИКУ ПРЯМОГО ВМЕШАТЕЛЬСТВА.
— С ВАШИМИ ВЫВОДАМИ ОЗНАКОМЛЕН. МНЕНИЕ ГЛОБАЛЬНОГО КООРДИНАТОРА ПРИЛАГАЕТСЯ. ДЕЙСТВУЙТЕ ПО ВЫБРАННОМУ ПЛАНУ. ПРОЕКТ «НАДПРОСТРАНСТВЕННЫЙ КАНАЛ». ДЕЙСТВУЮЩИЙ УРОВЕНЬ 4Д. МАКСИМАЛЬНЫЙ УРОВЕНЬ 10Е. ПРИСТУПАЙТЕ.
Какой вкусный сок.
Какой славный вид из окна. Нежно-зеленый, холмистый, с лоскутьями распаханных полей. Совершенно тривиальная пастораль. Но абсолютно не похоже ни на Северную Францию, ни на Западную Германию… Почему? Не знаю…
Светочка отставила стакан с соком и взяла сигарету. Которую за сегодня? И не посчитаешь, потому что на каждом столике, полочке и просто на полу валяются открытые пачки. Берешь ту, что ближе. Зажигалка всегда в кармане. Давно пора ее выбросить, а она все не кончается. Проклятая зажигалка. ЕГО подарок. Проклятые мысли. О НЕМ. Ни одного воспоминания, а только придуманные фразочки. Что бы мог сказать Виталий после ее третьей сигареты? А после четвертой? Светочка позволяла резвиться своему воображению. Вот сейчас… Он бы сел в кресло напротив, мастерски очистил апельсин и, серьезно глядя на Светочку, подумал бы вслух:
— Слушай, Болвасик, может, тебе марихуаны купить? А то чего зря дым по легким гонять? Или давай мы посадим тебя на иглу? Ты будешь клянчить у меня деньги, устраивать истерики и потихоньку выносить вещи из дома… Давай?
…И я тут же тушила бы сигарету и кидалась в него подушкой…
Меня не мучают воспоминания. Этот прыщавый болван-психоаналитик всего за двести баксов научил меня одной страшно полезной вещи. Я даже почти простила ему желтую рубашку и вонючие носки.
Метод простой, как подсчет слонов при бессоннице. Берешь какой-нибудь особо мучительный эпизод, терзающий память. Идентифицируешь его в пространстве. Grand pardon! По-русски это означает: вспомни, где это было. Сосредоточиваешься. И начинаешь мысленно обносить это место кирпичной стеной. У кого побогаче воображение, может предварительно разгрузить машину с кирпичом, подождать раствор и тогда уже браться за дело… Не спеша. Методично. Думая только о том, чтобы не закосить (а для этого есть отвес)!
Помогает!
Немножко обидно, что после того как процесс завершен и все твои неприятные воспоминания надежно заблокированы, обнаруживаешь себя стоящим в узком коридоре, зажатом кирпичными стенами.
Впрочем, я не об этом.
Ну и кто здесь хотел увидеть безутешную вдовушку? Милости просим. Найдете — позовите.
И не вдова я, кстати. Официальная мадам Антонова прибыла в сопровождении официального отпрыска, особого горя не выказала, молниеносно управилась с формальностями и через два дня после похорон увезла болезненного наследника на воды. В Баден-Баден. О дивный, чудный мир! Стоя по другую сторону от гроба, Светочка наметанным взглядом окинула осиротевшую семейку и не без злорадства отметила, что ее собственное простенькое черное платье по крайней мере в полтора раза дороже «от-карденовского» траура madame’s Antonova.
«Мы — светские люди, но наш джип «Паджеро» стоит в запасном гараже!»
Светочкин адвокат тогда приехал страшно разочарованный. Уезжал он к Антоновой, с трудом подбирая слюни в предвкушении жирного кусочка. Ему виделась долгая грязная тяжба жены покойного с его любовницей. Увы. Все оказалось гораздо проще. Наличествовало завещание. Корректно и грамотно составленное. Ни одна сторона претензий не имела. Вдова получила одну из машин, пухлый пакет акций, загородный ресторан «Два ЧП» и квартиру на Каменноостровском. Специально для Светочки в этом месте завещания была сделана приписка: «Извини, Булкин, но ты не сможешь там жить без меня». Правда, милый. Этот дом мои заботливые руки заложили кирпичами одним из первых.
Хлыщ-адвокатишка наверняка уже успел наплести вам с три короба: и о том, как разрыдалась любовница Антонова, услышав пошлое «Булкин», и о том, как скрипнула зубами вдова, узнав, что Светочке достался загодя купленный двухэтажный коттедж на холме? Врет. Все врет. Виталий Николаевич умел воспитывать своих женщин.
А если честно, первое время было очень хреново.
Мадам Антонова через адвоката передала свое милостивое позволение Светочке: до окончания ремонта в загородном доме пожить на Каменноостровском. Ну действительно, не к маме же в двадцать восемь смежных «хрущевских» метров перебираться? На улицу танкиста Хрустицкого?
Светочка потихоньку собирала вещи, надолго замирая с какой-нибудь ерундой в руках и стараясь не хныкать особо над сентиментальными деталями. Ну вроде туристического буклета «Лувр» с нарисованной рукой Виталия кислой рожицей. Ах да, да, вспоминаю, это у меня тогда зуб болел… Или сувенирной пивной кружки — очень старой и даже треснутой в двух местах, — мы ее привезли из Праги, из нашего первого совместного путешествия…
Ночевала Светочка исключительно в гостиной, свернувшись калачиком на диване. Да, том самом, с гобеленовой обивкой. Проклятый антиквариат оказался совершенно непригоден для сна, но ничто не могло заставить Светочку лечь в спальне. Лошадиные дозы снотворного, казалось, лишь усугубляли ночные кошмары — вязкие и однообразные, как бразильские телесериалы.
Через две недели после похорон Виталия попал под машину Гарден. Прямо перед домом. Сразу и насмерть. Света села в сугроб на обочине и рыдала так, что испуганным прохожим пришлось вызывать для нее «Скорую». Бритый с напарником увезли и похоронили Гардена где-то в лесу. А Светочка дала себе клятву — не заводить больше собак.
Жизнь съехала с наезженной колеи. Но если уж пользоваться автомобильными ассоциациями, не изменились ни качество дороги, ни вид транспорта. Просто с трассы в одночасье сняли все указатели. Куда едем? Чего едем? Сплошная бездарная суета. И главное — не прекращающиеся ни на минуту звонки и визиты. Толпы соболезнующих и просто любопытствующих. Выгнать бы их всех вон. На порог не пускать. Но бродить одной по огромной пустой квартире еще тоскливей. Самым противным были мужики-утешители. Увы, но слишком уж много умников сочли себя наследниками Виталия. Господи, это ж так просто — мужик умер, осталась женщина одинокая, богатая, красивая, воспитанная в лучших традициях русского бизнеса… Умница моя, незабвенный, продумал даже это, оплатив охрану на год вперед. Поэтому при первых же слюнях и потных руках в неположенном месте достаточно было легонько нажать кнопку вызова и… Люблю я «Золотого теленка». Особенно то место, когда из исполкома выносят грешное тело Паниковского.
А с другой стороны… Если первые три месяца Светочка старательно укладывала воображаемые кирпичи и обживала реальный загородный дом, то уже в феврале она начала выезжать в свет.
Ух, какая тоска! Потных рук здесь было на порядок больше. А тусоваться в зале вместе с охраной у нас, безусловно, западло. Пришлось отправить содержимое трех-пяти бокалов не по назначению. Вроде попритихли, но зато начали зудеть и шуршать по углам. Кто такая, да почему, да кого из себя строит, да сколько можно… А, собака лает — ветер носит… И вообще, непонятно, есть ли кто-то из этой публики, от которого не сводило бы челюсти через десять минут?
Промелькнул было на каком-то уныло-манерном «вернижасе» один дядечка, который всерьез занял Светочкино внимание больше, чем на десять минут. А что? Прекрасная спортивная форма, хорошо поставленная речь, ровный фарфор во рту, откровенные, не без юмора, формулировки. Этакий папик-умник-демократ. Увы. Откровенность его и сгубила. Уже на одиннадцатой минуте игры папик сфолил. Выяснилось, что господину нужен не соратник, не сопостельник и даже не собеседник, а просто молчаливая вешалка для драгоценностей. Их сиятельство изволили коллекционировать бриллианты и очень нуждались в передвижной витрине. Ну действительно: своими богатствами грех не похвастаться, а для этого не музей же дома открывать! Ах, вот как? Спасибо. Ужасно интересно. Как-нибудь в другой раз — обязательно.
Ну, это все так, декорации, шелуха. А вот леденящую кровь историю хотите? Извольте.
Не разбираюсь я в религиозных отправлениях. Знаю только, ну, как все, наверное, что есть девятый день со дня смерти, сороковой. Ну, еще, что в церковь женщинам в брюках входить не рекомендуется…
Как раз сороковой день Виталию был. Светочку зачем-то ни свет ни заря понесло на кладбище. А там снегу-у… Конец декабря как-никак. Северное кладбище, очевидно, вообразило себя Северным полюсом, не меньше. А наши сапожки ручной выделки и шубка канадских соболей, оказывается, и не приспособлены вовсе для русской зимы. Нет, в минус пять на Невском нам очень даже уютно. Но когда выползаешь из машины и тут же проваливаешься по уши в снег, а эта теплолюбивая зверюга «Ягуар» поджимает хвост, зарывается в сугроб и, судя по всему, решает прямо здесь зазимовать…
Ох, долгонько, наверное, будут ходить по Парголово и окрестностям легенды о сумасшедшей миллионерше. А два тракториста допьются до зеленых чертей на 100 (сто! сто, говорю! бля буду, у Игоряни спроси! Настоящие, говорю, американский мужик нарисован!) долларов, полученных за то, что вытянули из сугроба заграничную машину.
«Ах, так? — подумала Светочка, засовывая мокрые ноги в камин. — Мне туда нельзя? Ну и не больно-то и хотелось!» И на следующее утро улетела в Париж.
Нарочно взяла билеты в бизнес-класс, курила всю дорогу и злилась на себя. Представь на минуту, что на твоем месте оказался бы Виталий. И это ЕМУ нужно было проехать на Северное кладбище (тьфу, тьфу, тьфу, давай представим, что все-таки не на мою могилу). Ну? Будь уверена: все бы заранее расчистили, подмели и дорожку ковровую расстелили. Нет, вру, насчет дорожки — уже перебор. Светочка так себя накачала этими мысленными прикидками, что первый раз в жизни нахамила стюардессе.
— Вы что, милочка, не в курсе, что теплую минеральную воду пить невозможно? — спросила она похабнейшим скрипучим голосом.
Девушка мило улыбнулась и принесла стакан ледяной минералки. Светочке стало жутко стыдно. «Почем ваши семечки, мадам?» — спросил бы Виталий.
Париж дурашливо хихикал и готовился к тамошнему Ноэлю. Господи, ну бывает же такая благодать на свете, когда целый город только и озабочен, что покупкой рождественских подарков! Совершенно упоительное ощущение — бродить по магазинам, тратить деньги на всякую милую ерунду или часами сидеть в кафе, наблюдая, как это делают другие.
Подруга Сесиль, кажется, подросла еще на несколько сантиметров. И, как всегда, находилась в состоянии средне-смертельной влюбленности. Очередного избранника судьбы звали Драгомир. У него был влажный собачий взгляд и кошмарное произношение. Сесиль называла его mon dеtailleur, что, более-менее адекватно, переводилось как «человек с подробностями». Не могу возразить: ПОДРОБНОСТЕЙ у этого коротышки (при ходьбе, обнявшись, он доверчиво выглядывал у Сесиль из-под мышки) было навалом. Бабка Драгомира была польской еврейкой, сильно замешанной в адюльтерных делах испанского королевского дома. Отец сидел в сингапурской тюрьме за систематическое курение в лифте. А сам Драгомир (вот фамилию, убейте, не запомнила) считал себя ведущим восточноевропейским правозащитником и даже защитил в Сорбонне диссертацию на тему: «Ущемление прав личности в России на опыте изучения общественных туалетов». Погодите смеяться. Самое страшное впереди.
Как-то вечером мы все втроем решили прокатиться по городу. Париж уютно кутался в свои фирменные сумерки. Наступало как раз то гибельное для Сесиль время суток, когда мужчины штабелями укладываются у ее ног и наперебой делают предложения.
Светочка примерно десять минут нервно поерзала на заднем сиденье, наблюдая возню двух влюбленных, а потом решительно потребовала руль. Ужасно, знаете ли, неуютно чувствует себя пассажир, если в машине вместо полноценного водителя — двое воркующих голубков, предпочитающих светофорам поцелуйчики.
Во-от. Так мы и ехали потихоньку. А на повороте с avenue d’Ivry на avenue de Choisy, там у них — парижский аналог наших Пяти Углов, какой-то наглый тип решил перейти улицу вне зоны перехода. Пардон, пардон, это он по нашим меркам — наглый, и его нужно давить на месте за содеянное. Светочка спокойно притормозила, пропуская пешехода. У них тут не принято в такой ситуации высовываться по пояс из машины и орать матом на всю улицу. Вместо этого можно, например, улыбнуться. Помахать рукой. С Рождеством, дескать, приятель, савб?
Все деревья были увешаны лампочками. Исправно работали фонари. Вино с Сесиль мы пили только накануне. Это к тому, что я, совершенно точно, пребывала в здравом уме, трезвой памяти и при хорошем освещении.
…Он прошел так близко, что даже легонько хлопнул по капоту рукой. А потом подошел, наклонился и заглянул в окно. Буквально на мгновение мелькнула его улыбка, воздушный поцелуй. И вот уже — спина, небрежная походка… а сзади уже требовательно сигналят машины.
Я могу поклясться — на нем была черная рубашка без галстука и черный же пуловер, который он самолично привез из Перу и называл «ламовым» (с ударением на последнем слоге, пожалуйста). И мне ли не узнать эти хитрые веселые глаза и легкую синеву на щеках, которая обычно появляется к вечеру, если до этого Виталий брился рано утром…
Что нужно делать, если видишь на парижской улице человека, чья душа тому уж сорок дней как покинула бренное тело в далеком Санкт-Петербурге? Я не знаю. Разум работать отказывался, сзади гудели все сильней… Нога сама нажала на газ.
За спиной сделали большой «бум!» разомлевшие Сесиль с Драгомиром. А впереди… О-ля-ля! Впереди справа не успел вовремя подобрать задницу двигающийся по rue de Tolbiac гнусного цвета «Ситроен Ксантия». За что и поплатился. Позже, правда, выяснилось, что Светочка своим «инцидентом» устроила господину Жотиньи (хозяину пострадавшей «Ксантии») неслабый подарок в виде страховки на кругленькую сумму. «Ваше счастье, мадмуазель, — радостно сообщил жандарм, — чуть-чуть позже, и…» — Он надул щеки и издал безнадежное «пфу-у-у!». Оказывается, сразу за «Ситроеном» ехал «мерседесовский» грузовик с мороженым. «В таких авариях водителю приходится очень-очень плохо!» — подтвердил второй жандарм, с любопытством разглядывая Светочку. То ли представлял, во что она могла превратиться, въехав под переднее колесо грузовика, то ли просто заигрывал.
Водки у Сесиль дома не нашлось. Светочка, зажмурившись от отвращения, жахнула полстакана неразбавленного «Пастиса» и целый вечер просидела в шубе — так ее знобило. И не от запоздалого страха, что все могли разбиться в лепешку. А от улыбки призрака в черной рубашке.
Далеко за полночь Сесиль, уложив спать своего правозащитника, огромным темным облаком вплыла к Светочке в комнату, села на краешек дивана и тихо сказала:
— Знаешь, я вспомнила… mystique… там, на русском кладбище, ты помнишь? — Светочка помнила. — Мы с тобой вместе видели… твое имя… на могиле, oui? Сегодня это могло оказаться правдой…
Верно, верно, дружок. Само по себе — интересное совпадение. Примчаться в Париж за неделю до конца года и попасть в аварию. На той мраморной плите, что мы видели с Сесиль, не было точной даты. Просто год смерти — 1995. Я вполне могла бы успеть. Но, кажется, не воспользовалась случаем.
— Тебе страшно? — тихо спросила Сесиль из темноты.
Вопрос, всегда вызывающий искреннее недоумение. Что значит — страшно? Я давно переросла это понятие. Страшно… Ну? Ну?
Умереть? Глупо бояться того, чем, по определению, кончит каждый родившийся.
Попасть в аварию? Получить какое-нибудь немыслимое увечье, уродство, инвалидность? Нет слов, приятного мало. Но сидеть в машине и ежесекундно этого БОЯТЬСЯ? Тяжкий бред. А если, не дай Бог, такое случится, лучше помочь судьбе и покончить с этим сразу.
Потерять близкого человека? Следуйте совету покойного Виталия Николаевича Антонова: не заводите близких людей. А что касается тех, кого уже вручила вам судьба, то есть близких родственников… Положа руку на сердце… Нет, вы положите, положите!.. У большинства моих современников самые сильные чувства по отношению к близким — это хорошо перемешанная смесь эгоизма и угрызений совести. Ну, может, чуть-чуть приправленная сентиментальными воспоминаниями. Я говорю — у большинства, а не «у всех», потому что не хочу все-таки оскорбить недоверием современных последователей Ромео и Джульетты. Которым посчастливилось умереть раньше, чем разлюбить.
Виталий, помнится, сильно тащился от одного шедевра отечественной эстрады. Ну, вот это: «ла-ла-ла, что-то там… — а в конце — если ты меня разлюбишь, в тот же вечер я умру (или помру?)». По-моему, Киркоров поет. Каждый раз Виталий дико веселился, как ребенок, хлопал в ладоши. А потом, мудро качая головой, приговаривал: «Не-е, дружок, не умрешь…»
Ну, все? Убедила? Безусловно, не собираюсь вдаваться в такую муровую обывательскую муру типа СТРАШНО:
гулять ночью по кладбищу (что вы, правда, верите, что покойнички из могил вылезают?);
летать на самолетах (ну и не летайте!);
открывать дверь незнакомым людям (ну и не открывайте!);
заразиться СПИДОМ (ну и спите с мужем, никто вас на улицу не гонит);
и т. д. и т. п.
Спасибо, Виталенька, это все — ты.
Ну, в общем, далее в нашей жизни наступило совершенное затишье. Рождество в Париже, Новый год — дома, зимне-весенний блок дней рождений (или днев рожденьев?), мелкий и крупный быт… Массу хлопот доставило обустройство нового дома. Это и новое постельное белье, и посуда, и жалюзи. Адская работа! — пришлось полностью переделывать камины. Предыдущие хозяева, верно, начитавшись сказок Шарля Перро, собирались в домашних условиях жарить быков на вертелах.
Чрезвычайно грустно и жалко было расставаться с Калерией Карловной. Чувствительная немка чуть сама не слегла после смерти Виталия. И наотрез отказалась переезжать в загородный дом. Из подтянутой пожилой женщины она за месяц превратилась в изможденную старуху.
«Простите меня, Светлана Вениаминовна, — говорила Калерия, покрываясь красными пятнами, и, как всегда, волнуясь, путалась в грамматике, — я стал такой нервный, слабый. Мне какой-то молодой женщина в метро вчера сказал: «Шевели говядиной, старая корова!» А я потерял сознание».
В конце января через десятые руки, с ворохом устных рекомендаций и хвалебных отзывов, в хозяйстве появилась молодая особа с титулом «домоправительницы». Неделю Светочка выбивала из нее жлобские привычки предыдущих хозяев типа полуторасантиметрового слоя икры на бутербродах. И еще дней десять объясняла «место». Причем из десяти как минимум восемь ушло на то, чтобы втолковать: хозяйку зовут не «Светик», не «Светунчик» и не «Светуленька», а Светлана Вениаминовна. И только так.
Да! Чуть не забыла! Каждый вечер у нас — обязательный сеанс чириканья с Илоной. Дуська теперь рано ложится спать, поэтому звонит из своей Швейцарии около двенадцати по-нашему. Она со всеми возможными подробностями описывает свою беременность, не упуская ни малейших деталей и называя все вещи своими именами. А если учитывать, что в прошлом наша Дуся — не студентка-медичка, а совсем наоборот — бабочка из «Прибалтона», и лексикон у нее в частной беседе — соответствующий… Светочка поздно спохватилась — надо было с самого начала записывать все Дуськины перлы, а потом издать отдельной книжкой — ломовой вышел бы бестселлер.
На день рождения в конце марта Светочке без предупреждения подарили двух чудесных борзых — Гришу и Дашу. Она, в нарушение данной себе клятвы, собак оставила. Светочка сразу же приобрела отличные высокие сапоги на меху и полюбила длительные прогулки по окрестностям. Бритый с напарником приобрели хронические насморки и полюбили по вечерам парить ноги в горчице.
Вот так, вкратце, и оттягиваюсь. Где-то там, далеко, специально для меня маленькие люди крутят большие деньги. На солнечных пригорках — уже проталины. Мужчины знакомые в Бангкок зовут. Новая подружка Лиля вообще к далай-ламе собралась — сейчас, говорят, это жуть как модно. Гриша к Даше пристает… Весна, одним словом. Хочется тепла, витаминов и непринужденного секса.
Светочка всерьез решила заняться подбором кандидатуры. А кандидатуры, в свою очередь, распушили хвосты, почуяв добычу. У нас в свете такие богатые и красивые, как я, наперечет. Ха, ха, ха! Хорошо себе представляю, как перевизжались все эти бандерлоги, когда я взяла себе новую прислугу! Мадам Терентьева, «розовая генеральша Питера», специально приезжала — «поздравить Светика с Пасхой». Все вынюхивала, высматривала. Ни фига не нашла. На всякий случай за коленку потрогала, глазки состроила, в бассейн к себе пригласила и свалила, старая павианиха. И видать, сильно мужиков в городе успокоила, потому как предложений повалило — сиди да выбирай, чего твоей душеньке угодно: в Красном море подводной охотой баловаться или в Сансити дурака валять…
Но вот тут-то, примерно с середины апреля, настроение стало стремительно падать. Ну, ни-че-го-шень-ки не хочется! Сядешь на террасе, уставишься куда-то в поле и сидишь… покуда окурки в пепельнице через край не полезут.
— Это у вас после гриппа! — авторитетно заявил тот прыщавый психоаналитик, ну который про кирпичи присоветовал.
Объяснили ему доходчиво, что гриппами отродясь не болели, несмотря на коренное питерское происхождение и проживание.
— А-а, ну тогда — любовника заведите! — обрадовался специалист по депрессиям.
Спасибо, вот умничка. Это мы и без ваших дипломов сообразить сможем. Да вот только как ты его будешь заводить, если настроение — нулевое? Если утром, вместо приятной свежести и бодрости, руки трясутся и вялость во всем теле чрезвычайная? А вечером — руки-ноги отваливаются, спину ломит, как будто за день по меньшей мере машину кирпича разгрузила?
Светочка снова стала бояться ночных кошмаров. А однажды, после ночи бессонного телевизионно-сигаретно-коньячного бдения, внезапно вскочила, перепугав Гришу и Дашу, приняла горяченный душ и поехала в церковь, к заутрене.
Собор Александро-Невской лавры вызывал в памяти ехидные фразочки из учебника по истории СССР за седьмой (или восьмой?) класс: что-то про скудное освещение, высокие мрачные своды, призванные подавлять волю… Хотя, возможно, я ошибаюсь и все это относилось к готике?
Поразительная все-таки штука: объездить, считай, полмира… Уж куда мы только с Виталием не заходили-забредали-залезали, заслужив славу донельзя дотошных и въедливых туристов. Но нигде и никогда не чувствовала она себя так неуверенно, как в русской православной церкви. Вот и сейчас: от самого входа идешь мимо забора, строго прикрывающего Литераторские мостки (что там за тайна такая?), и, как никогда, чувствуешь себя никчемной дурой. И походка-то у тебя идиотская, из-за несовместимости любых каблуков и булыжника. И шарф шелковый на голове — слишком яркий. И плащ на тебе… Господи, прости меня, да неужели же одежда может столько стоить? Потом долго ходила, вглядываясь в спокойные мудрые лица (или лики?) на иконах, бестолково топталась, не зная, как заказывать молитву «за упокой». Потом — вообще стыд! — в сумочке — одни «стольники». Как же милостыню давать? Сообразила: купила свечку, разменяла, но все равно не меньше полтинника раздала калекам да убогим.
И что?
Домой приехала только под вечер, уставшая, благостная… Час плескалась в ванной, даже напевала что-то…
Кажется, только голову на подушку положила, глаза закрыла — и вот он, тут как тут. В своем любимом кресле, там в кабинете, на Каменноостровском. Кресло вертящееся, поэтому он сидит, чуть-чуть из стороны в сторону покручиваясь. Улыбка — вроде бы и добрая, но сразу ясно — сейчас язвить начнет. Светочка даже во сне почувствовала, как капля пота медленно скатилась с виска по щеке, защекотала подбородок.
— Болвася ты, болвася, — мягко выговаривал Виталий, водя пальцем по гладкой поверхности стола, как всегда, совершенно пустого. — При чем тут ЭТОТ благообразный старец? Какого облегчения ты от него ждешь? Хочешь посвятить себя посту и молитвам, дурася? Фу, милая, как это скучно… У тебя не получится. — И — сразу же, моментально! — резкий поворот кресла, ладони выставлены вперед — Не надо, не надо, не возражай… Я прекрасно знаю, на что мы способны, когда рассержены. Но не надо, дружище, рвать свою милую розовую попку только для того, чтобы доказать МЕРТВОМУ человеку, что его забыли…
Светочка проснулась среди ночи. Босиком выбежала в гостиную, плохо еще соображая, где находится аптечка, разбудила кого-то из охраны, уронила напольную вазу, вспомнила наконец, где лекарства, запила два «тазепама» минералкой, доплелась до кровати и почти сразу провалилась в вязкий, тяжелый сон. Без сновидений.
Весь следующий день Светочку донимала мысль о том, что (если бы это можно было проверить) там, на Каменноостровском, в пустом запертом кабинете на столе сейчас видны следы его пальца.
Следующим средством, по совету Илоны (вот где фантастика! — впервые в жизни следую Дуськиному совету! То ли мир резко поглупел, то ли я с ума схожу?), стал визит к «бабке».
— Светулик, ты с ней осторожно! — пищала из далекой Швейцарии Илона. — Она знаешь какая крутая! Помнишь Ленку Димкину? Ну, такая, с жуткой задницей? Во-от, так эта бабка Ленке замуж в Италию нагадала! И точно! Ты смотри, не рассерди ее, характер свой не показывай и не жлобись, денег дай!
Сухая, жилистая «бабка», лет пятидесяти, с хитрющими глазами, с порога забубнила-заговорила какими-то невнятными скороговорками, чисто по звучанию напомнившими Светочке с детства ненавистное, выворачивающее язык, колобковское: «Я по коробу СКРЕБЁН, по сусеку МЕТЁН, в сметане МЕШОН, в масле ПРЯЖОН, на окошке СТУЖОН». Потом долго водила руками, закатывала глаза, писала на бумажке состав какого-то спасительного зелья, а под конец нормальным, человеческим голосом потребовала двести тысяч. Светочка, извиняясь, достала полтинник баксов. «Бабка» ломаться не стала, с достоинством взяла бумажку, мельком на нее взглянула и добавила, как будто именно там это и вычитала:
— Не отпустит он тебя. К себе позовет. Да ты не ходи.
Светочка вышла на солнечную улицу с хорошо знакомым каждому русскому человеку ощущением, что его надурили за его же деньги.
Остаток дня она с ужасом ждала ночи, сидя в кресле и сжимая в кулаке упаковку тазепама. Потом оказалось — так и задремала, да так и проспала до утра. Виталий никак не среагировал на Светочкин визит к доморощенной колдунье.
С утренней почтой 29 мая пришло чрезвычайно милое письмецо от Шуманов из Америки. Эта симпатичная парочка (тогда еще не Шуманов и не супругов) училась с отцом на одном курсе. Со Светочкой они до сих пор поддерживали трогательную дружбу. Виталий относился к этому весьма лояльно и даже разрешал Светочке навещать их в Калифорнии. В письме, как всегда, было несколько фотографий с комментариями на обороте. «Дядя Миша учит негра играть на банджо», «Это мы. На заднем плане — памятник Линкольну», «Тетя Ида не решается прыгнуть в бассейн». Немудрено. Если она прыгнет, волной смоет половину лежащих на берегу. Тетя Ида, милейшее и бестолковейшее в мире существо, всегда, сколько ее помнила Светочка, страдала от избытка веса и недостатка вкуса. Причем где-то в глубине души она скорее всего догадывалась, что одета как пугало. Переезд в Америку шестнадцать лет назад полностью ее излечил. Ну, подумайте сами, как можно комплексовать в стране, где БОЛЬШИНСТВО одеты как пугала, а борьба с лишним весом — национальный вид спорта?
Светочка рассеянно перебирала яркие фотографии, пока не наткнулась на одну, без комментариев. Снимок был смазанный, неудачный. Чета Шуманов нечетко улыбалась на фоне какого-то казенного американского небоскреба, угол вообще занимала чья-то случайная макушка. Видимо, Миша с Идой попросили прохожего щелкнуть их вместе, а тот схалтурил.
Письмо было традиционно длинное, занудливое и безвкусное, как попкорн. Светочка честно прочитала его до конца, отложила в сторону и тут же о нем забыла. Нет, конечно, дней через пять-семь — в крайнем случае, через десять — будет сочинен такой же милый, пустой, щебетучий ответ, с традиционным и обязательным приложением — списком нынешних цен на основные товары и услуги в Питере. Особенно беспокоила Шуманов динамика роста цены проезда в метро. По словам этих незлобивых евреев, уехавших во времена застойного медного пятака, у них волосы дыбом вставали по всему телу от наших цен.
Без четверти три, того же 29 мая, зажужжал домофон, и глуховатый голос второго охранника (теперь я уже твердо запомнила, что его зовут Сережа) сообщил, что прибыл гость. А поскольку уже вторые сутки Светочке названивал один настырный тип из варьете «Король», она отреагировала решительным: «На фиг». Через минуту голос в домофоне вновь ожил и уточнил, что фамилия гостя вовсе не Цысюкович, а даже совсем наоборот — Поплавский.
Странное у нас отношение к врачам. Двойственное. Если врач — чужой (в смысле — никогда не копался в ваших кишках и не лазил вам в рот), но при этом — хороший приятель ваших приятелей, мы видим в нем человека, а иногда и консультируемся у него на халяву. Ну, скажем, после рюмочки под грибочки по поводу камней в почках или чирья на попе. А если врач — свой (в смысле — и копался, и лазил), то мы его почему-то ужасно стесняемся и не решаемся пригласить домой на чашку чая (не говоря уж о семейных праздниках). И совершенно напрасно! Врачи — тоже люди. К тому же они вполне умеют держать себя в руках, с легкостью абстрагируются от наших болячек и в домашней обстановке уже не рассматривают нас как бесплатное приложение к нашему радикулиту или грыже.
Светочка ужасно смутилась. Она всегда испытывала некоторые трудности в общении с интеллигентными мужчинами, которым сильно нравилась. Игорь вошел в комнату и смутился тоже. За полгода он, к сожалению, уже успел позабыть, какое сильное впечатление производит эта женщина.
Так они и стояли друг напротив друга в двухуровневой гостиной — Светочка чуть повыше, Игорь — чуть пониже. Момент для простого «здравствуйте» уже прошел, а отношения их, очевидно, не предполагали ни рукопожатия, ни, тем более, поцелуя при встрече.
— Извините, пожалуйста, — осмелился начать Игорь, — но ваш телефон не отвечал…
— Я там больше не живу, — ответила Светочка. Показалось, что немного суховато. — А откуда вы узнали мой новый адрес? — Получилось и вовсе резко.
— Ваш директор… то есть… наш директор… — Игорь запутался и растерянно закончил: — В общем, Юрий Петрович Кашин рассказал мне, как вас найти.
— Вот трепло, — констатировала Светочка. Но тут же изящно извинилась: — Нет, нет, нет, это я не на ваш счет. Если бы по Юриной наводке всегда приезжали такие приятные гости, я была бы только рада. К сожалению, получается наоборот.
Доктор Игорь смешно замотал головой и тут же стал похож на Шурика из «Кавказской пленницы».
— Я совершенно ненадолго, извините еще раз.
— Почему же ненадолго? — Оба почувствовали, как спадает глупое напряжение первых минут. — Вы уже обедали?
— Нет, но…
— Тогда пообедайте со мной.
— Нет, спасибо, я… — Игорю вдруг стало ужасно досадно. В самых смелых мечтах он не разрешал себе выпить с этой женщиной стакана воды. И вот теперь — фантастика! — ему предлагают обедать (!) с ней вдвоем (!) в ее загородном доме (!). Огромные напольные часы авангардного дизайна, стоящие у Светочки за спиной, пробили два раза, с издевкой напомнив Игорю, что до самолета осталось шесть часов. — Я не смогу. Дело в том, что я заехал только попрощаться. Я уезжаю.
— Куда? Насовсем? Но почему вы раньше… Когда вы уезжаете? — Светочка набросала кучу бестолковых вопросов, а под конец жалобно добавила: — Ну хоть кофе попьете?
Они сели на мягкий диван. Светочка в очередной раз с неудовольствием отметила про себя, что на таком диване, безусловно, очень удобно валяться, задрав ноги на спинку, но никак не пить кофе. Легче, наверное, просто сесть на корточки рядом со столиком.
Теперь они наконец могли поговорить. Много. Долго. Интересно.
Они пили кофе и молчали.
— Куда вы едете? — спросила наконец Светочка невыносимо светским тоном.
— В Париж, — просто ответил Игорь, хотя внутри у него, как всегда, что-то сладко вздрогнуло при этих словах.
— Работать?
— Да.
— Будете свой аппарат совершенствовать?
— Аппарата давно нет, — жестко ответил Игорь, пресекая дальнейшие вопросы.
— Хорошо. Я поняла. — Светочка кивнула, но упрямо продолжила: — Всего один, последний вопрос можно? — Игорь кивнул. — А вы сами — никогда не пробовали?
— Нет. — Игорь помолчал, раздумывая, продолжать ли? — Но знаете, — решился, — ужасно завидовал своим пациентам. Прямо представлял себе — сейчас брошу работу, отключусь…
— И?..
— И пойду с красивой девушкой за руку по Ленинграду гулять. — Игорь смело посмотрел Светочке в лицо.
— Почему именно — по Ленинграду?
— Да просто — хочу, чтобы год семьдесят пятый, семьдесят шестой был… Ну то есть такие, какими я их помню… — Он замолчал, потому что дальше уже шли нюансы действия аппарата.
— Ой, да что же я? — спохватилась вдруг Светочка. — Надо же «на дорожку»! Что вы пьете?
— Вообще-то я пью медицинский спирт, — важно ответил Игорь и сам же засмеялся. — Спасибо, ничего не нужно. Я на машине. И к тому же — на чужой. Зачем мне неприятности перед отъездом?
— Ерунда, — решительно отрезала Светочка. — Вас отвезут. А уйти без «посошка» — это не по-русски. Вам коньяк или лучше все-таки водку?
— Водку, — ответил Игорь, понимая, что умение повелевать — это врожденное.
Уехал. Светочка вернулась в гостиную, где на столике тоскливо приткнулись пустые рюмки. Какой странный визит. Недосказаность, недоделанность, сплошное «недо». Как будто свербило в носу, свербило, да так и не чихнулось. Хоть бы в любви признался, что ли?
Пакет еще какой-то дурацкий оставил. Перед самым уходом в холле протянул небольшой сверток.
— Не волнуйтесь, — сказал, — ничего там страшного нет, можете открыть.
Да уж, конечно, открою…
Что-о-о?! Кажется, у кого-то съехала крыша. «Александру Самойлову». Крупными буквами на коричневой бумаге. Внутри — коробка из-под лекарств. Дискета, какие-то списки с фамилиями и адресами и две запаянные ампулы без маркировки.
Светочка стояла в холле, растерянно глядя на себя в зеркало. Похоже на то, милая девушка, что вас попросту использовали. В качестве почтового ящика. Но какого черта? При чем здесь Самойлов? Этот наш деревенского вида одноклассничек стал что-то подозрительно часто мелькать в нашей пьесе…
Светочка страшно разозлилась. Мысли полезли — одна другой гаже: во-первых, выбросить эту дрянную посылку, а еще лучше — сжечь. В камине. Во-вторых, позвонить Бритому «на радио» и завернуть его домой. Пусть этот доктор-обманщик сам разбирается с гаишниками… «Мадам, — заметил бы Виталий, — не пойти ли вам торговать квасом?»
Ни одна из этих добрых идей так и не успела реализоваться, так как закурлыкал телефон.
— Светлана! — Чей это такой знакомый голос? — Это снова Поплавский. — Светочка не произнесла ни одного из тысячи самых обидных и сердитых слов, которые просились с языка. Они, как толпа перед открытием универмага, сами себе перекрыли выход. — Я подумал, вы уже, наверное, посмотрели посылку? — Как я злюсь на мужиков, которые умеют предугадывать мои поступки! — Вы скорее всего рассердились… Я вас очень прошу: не надо. Если посылка понадобится, Самойлов сам вам все объяснит. А если нет… Не берите в голову, бросьте в чулан. У вас есть чулан? — Светочка улыбнулась. — Большое спасибо вашему водителю, что разрешил позвонить. — Маленькая пауза с тихим смешком. — Надеюсь, вы не сразу швырнули пакет в камин? — Светочка не выдержала и рассмеялась. — До свидания. Вы очень красивая.
— Счастливого пути! — Нет, не успела, отключился.
Продолжая улыбаться, Светочка сложила все обратно в пакет и сунула его в один из стенных шкафов в холле.
Прибежали Гриша с Дашей — потребовали гулять.
Набродились с ними… Надышались, навозились.
А вот домой почему-то пришли в полной тоске.
Светочка спускалась по тропинке к дому, ощущая себя несчастным брошенным ребенком, родители которого ушли на целый вечер в гости.
Ну что тебе до этого Игоря? Ну, уехал. Что ты, Парижа не видела?
Господи, как представлю, что сейчас вернусь домой, опущу свое холеное, никому не нужное тридцатитрехлетнее тело в душистую ванну, волью в него, тело то есть (а не ванну, конечно!), ма-аленькую рюмочку коньяку и большо-ой стакан апельсинового сока… А потом положу на подушку ухоженную голову, набитую не раз уж перевернутыми и перетряхнутыми мозгами, и прикажу себе: спать…
Виталенька, где ты?..
Стоп, милая, стоп. НЕЛЬЗЯ ЛЮБИТЬ МЕРТВОГО ЧЕЛОВЕКА. Разговаривать с ним, думать о нем каждую минуту, видеть каждую ночь во сне и ждать его оценки ВСЕХ своих нынешних поступков. Это противоестественно, болезненно глупо, ненормально и… прочие подобные эпитеты, подбирай сама.
Бритый сидел на заднем крыльце, накинув на плечи спортивную куртку. «…as», — заметила Светочка, проходя мимо него и отдавая поводки. Наверное, хвост от «adidas».
Стоп. А теперь смотри. Думай внимательно.
Знакомое чувство? Вспоминай.
Школа. Восьмой класс. Стоишь у доски с пустой башкой и в отчаянии смотришь на одноклассников. А там! Подсказывают все кому не лень. Бисярин бьет себя кулаком по голове. Мирохин, наоборот, дергает Рычихину за светлую кудряшку, а потом совершает загадочные волнистые движения руками от макушки к плечам. Ольга морщится, но терпит, одновременно показывая на пальцах: «три». А Юрий Лазаревич, нетерпеливо постукивая карандашом по столу, невыразимо ласково вопрошает:
— Ну, так как, Жукова? Что же это у нас такое: действие равно, как вы говорите, противодействию? Повесть Солженицына? Или, может быть, статья Уголовного кодекса? — Очень интеллигентный человек.
У Светочки в голове вдруг разъяснивается, ухищрения одноклассников вдруг становятся понятными:
— Третий закон Ньютона! — звонко отвечает Жукова, улыбаясь Бисярину. И отправляется на место, получив долгожданную свободу и «тройку» в журнале.
В 00.17 ночи, уже 30 мая, Светочка вскочила с дивана, уронив телевизионный пульт и рассыпав содержимое пепельницы. Смотрите, дети, сейчас отсюда вылетит птичка. Щелчок. Птичка.
Итак, дано: доктор Игорь со своим аппаратом и ПУТЕШЕСТВИЯ НА ЗАКАЗ;
фотография Шуманов на фоне НЕБОСКРЕБА;
две буквы «AS» на спортивной куртке.
Складываем и получаем: Агентство «ALTERNATIVE SERVISE», где вам за деньги ответят на любой вопрос из серии «что? где? когда?».
Светочка зачем-то бросилась к телефону, затем к двери… «Спокойствие, господа, — сказал бы Виталий. — Поезд ушел. Нанимайте дрезину».
Что же делать? Фирма «AS» НЕ существует в реальности. До нее можно добраться только… Господи, но он же сказал: аппарата давно нет. «Нет, так купим», — сказал бы Виталий. Точно! Дадим доктору Игорю денег, и он восстановит аппарат!
Светочка села на диван и закурила. Спокойненько обдумаем, что нам делать дальше. Позвоним в этот — как его? — Нейроцентр, узнаем, куда уехал работать доктор Поплавский. Через консульство выясним, где он остановился в Париже… Неплохо бы, кстати, проверить, действует ли еще наша французская виза.
Кажется, как засыпала с улыбкой, так и проснулась. Но утро началось не слишком-то удачно. Первый же звонок в Нейроцентр обернулся такой лошадиной дозой хамства (да простят меня лошади), что у Светочки защипало в носу. Пришлось срочно разыскивать «мальчика для особых поручений» — бывшего референта Виталия. Кирилл недавно открыл свою маленькую фирму, но узнав Светочку, выразил желание помочь немедленно, без квитанций и предоплаты.
— Сутки, Светлана Вениаминовна, максимум — двое, — сказал он, выслушав и записав Светочкину просьбу. — Вас устроит? Сейчас очень много заказов, сезон отпусков начинается, знаете ли… Но если вам нужно срочно…
— Сутки меня вполне устроят. — Все-таки терпеть не могу «голубых». Особенно тех, которые хорошо маскируются.
«А потом позвонили мартышки…»
Илонка прорвалась в неурочное время, ни свет ни заря — в половине двенадцатого! — и сразу начала причитать противным булькающим голосом:
— Светик, птичка моя, у меня уже сил никаких нет… Этот говнюк опять дома не ночевал! И телефон, сволочуга, отключил!.. — Какие славные эпитеты в адрес любимого мужа. — Наверное, опять где-то квасит, свинюка!
— Не должен, — терпеливо успокаивала Светочка, — у него сегодня встреча важная. — Эффект получился обратный.
— Ну, все, — трагически воскликнула Дуська. — Не пьет, значит, трахается. У, гадина! Завтра же приеду — разберусь с ним! Поотрываю все, к чертовой матери!
— Никуда тебе ехать не надо. — Господи, как же ты мне надоела! — Куда ты полетишь, беременная?
— Да уж, гнида, знает, что я с пузом своим сейчас неподъемная… Ладно, рожу — все ему припомню! Светик, солнце, прошу тебя, рыба, найди ты этого урода. Пусть обязательно, слышишь, обязательно мне сегодня позвонит! Сегодня! Мне завтра бабки за больницу отдавать, а я еще не решила, где рожать буду. Говорят, в горах легче идет, ты не знаешь?
— Я не в курсе, — холодно ответила Светочка.
— Боюсь ужасно… Ладно, потом. Да, еще! У тебя какая группа крови?
— Четвертая, кажется. — Это-то ей зачем?
— Вот. А у меня — первая. — Трагическое молчание. — Я так и знала.
— Что еще случилось?
— Мне сказали, что у меня очень редкая группа, нужно на всякий случай внести аванс и заранее заказать! — А ты небось хотела на халяву у меня позаимствовать? Вот уж — хренушки. Ни капельки не получишь. Денег у твоего Юры навалом, оплатит.
— Ну так и закажи… — Надоела ты мне! Надоела-надоела-надоела!
— Да уж, придется… В общем, Светик, ты найди его и передай, хорошо? Все, птичка моя. Пока, целую.
— Пока. — Вот радости-то вагон: Юру по Питеру разыскивать.
А, чуть не забыла! Я же знаю, где он сегодня будет! На каминной полке стояло приглашение на банкет от «Петер-экстры». Юра обожал подобные мероприятия, а к этому готовился особенно тщательно. Особый случай. Юра, как генеральный директор, будет произносить программную речь. Так сказать, о перспективах. Кажется, весь город знает о существовании этой речи и конфликте Юры со своим секретарем. Молодой человек с университетским образованием со слезами на глазах, говорят, доказывал шефу, что времена речей «по бумажке» давно прошли. А Юра, говорят, наотрез отказывался учить речь наизусть. Любопытно будет послушать, что из этого всего получится.
Светочка сообщила Бритому, что на сегодняшний вечер форма — парадная, по классу А, вдела в уши свои любимые гвоздики-бриллиантики и задумчиво остановилась перед раскрытым шкафом.
Прямо перед глазами висело очень миленькое, голубое с серебром. Светочке оно нравилось ужасно. Но рука не поднималась снять его с вешалки. В ушах стояло Виталиковское: «Солнце, ты в нем похожа на престарелую Мальвину». Ну и вкус у человека! Однажды, после трехчасовых сборов в гости, Светочка, доведенная его придирками до белого каления, зло бросила:
«Тебе бы гардеробщиком у английской королевы работать!»
Виталий польщено улыбнулся и спокойно ответил:
«Подумаю над твоим предложением, когда выйду на пенсию».
Все. Хватит страдать. Надеваем бледно-лиловое, с открытой спиной и розочкой на заднице. Плевать нам на всех.
Юрий наш Петрович относился к той специальной и довольно многочисленной категории мужчин, которые, переспав с женщиной, тут же считают ее шлюхой, а получив отказ, называют «другом».
— Светик, здравствуй! — Вот именно так, расталкивая животом гостей, мы спешим навстречу «лучшему другу Светику». Подчеркнуто целомудренный поцелуй, деликатно приобняли за плечи, проводили на самое почетное место. Представляю, зайка, думала Светочка по пути, сколько грязи ты вылил на меня в разговорах со своими дружками-собутыльниками в ваших кабаках да саунах…
— Тебя Илона с утра разыскивала.
— Меня? А почему у тебя? Чего у Дуськи, совсем крыша съехала? — Это мы тоже у Виталия переняли — жену любимую Дуськой называть. Вот раздолье мужику — баба беременная в Швейцарии кантуется, дитя будущее к европейскому комфорту приучает, а мужик здесь… А, пошел ты на фиг, мне про тебя даже думать не интересно.
— Позвони ей обязательно. Она тебя очень искала. — Все. Поручение выполнили. Закрой рот, придурок, я с тобой уже наобщалась. Ах нет? Наш разговор, оказывается, еще не окончен?
— Доктор-то наш уехал, слышала? — И рожу такую гадкую скроил, как будто мы у Поплавского вместе от трипака лечились!
— Слышала. Он ко мне приезжал. Попрощаться. — Зря сказала. Он, кажется, сейчас обделается от любопытства.
— Ого! Какая честь! — Да что ты понимаешь в чести, лапоть? Светочка сделала еще одну попытку вырваться от гостеприимного хозяина. — Кстати, знаешь, закрываю я эту контору.
— Какую?
— Да «Селедку» эту долбаную. Возни с ней — выше крыши, а дохода — тьфу! — Это он про «Фуксию и Селедочку», что ли? — И еще, знаешь… — Юра подвинулся ближе и попытался изобразить «доверительный тон». Но добился лишь того, что Светочка отчетливо поняла: одеколон «HERERA» и не меньше двухсот коньяку.
А вот настоящий «доверительный», каким умел владеть Виталий… Бывало, заговорит с клиентом: едва уловимый, музыкальный перелив голоса, чуть приглушенные окончания слов, словно неожиданно вырвавшееся ласковое слово… И вот уже разомлевший и раскисший клиент склоняет голову ему на плечо, а рука сама тянется и подписывает нужные бумаги… Нет, что ни говори, Юре «доверительный тон» противопоказан. При малейшей попытке перейти официальные границы общения вам уже кажется, что Юрина рука у вас по локоть за пазухой.
— Мне один экстрасенс знакомый сказал, — продолжал Юра, понижая голос, — что там, на Петроградской, оч-чень нехорошее место. И правда, я заметил: как туда ни заеду — башка потом просто раскалывается! Опять тут на днях, блин, позавчера, как раз с доком прощались, опять прихватило! Да чего — я! Там мужик один, — мы как раз с доком выходили, — а он зашел. Так тот вааще — сразу скопытился! Глаза закатил — и на пол хлоп! И главное — был бы рахит какой-нибудь, больной, так нет! Моряк вроде… Он, прикинь, когда отрубился, все свои бумаги, на фиг, по полу разбросал. Я его паспорт моряка видел… Я почему запомнил — фамилия у него — Самойлов, как у нашей бухгалтерши, прикинь?..
Светочка почувствовала, что у нее запылали щеки. На ее счастье, в этот момент в зал вплыли две сильно перекрашенные пигалицы, которые с резким взвизгом: «Юрася!» — сиганули Юре на шею.
— Мне нужен компьютер, — приказала Светочка Бритому, выходя.
— Сейчас? Здесь?
— Нет, на дом. Найди, пожалуйста. Срочно.
— Что-нибудь навороченное? Работать или…
— Просто просмотреть дискету. — Надеюсь, доктор Игорь ее не кодировал.
Светочка вела машину сама. Прохладный летне-вечерний воздух врывался в открытое окно. На заднем сиденье Бритый придерживал коробку с монитором.
И почему мне сразу не пришло в голову просмотреть дискету?
…Ну и что? Какие-то бесконечные графики. Судя по всему, эти кривули имеют прямое отношение к аппарату. Здесь нашлась и моя фамилия, и Юрина, и Илонкина. И, конечно, «Антонов Виталий Николаевич».
Понятней не стало.
Светочка еще раз перетрясла и пересмотрела коробку. Бумаги оказались еще неинтересней дискеты. Адреса, фамилии. Ни одной знакомой. Какие-то устрашающие диагнозы… Ого! Записка! Написанная от руки, с многочисленными исправлениями и зачеркиваниями. Видно, что писали второпях:
Очень интересно, доктор Игорь. А вы, оказывается, интриган. Любопытное письмецо. Особенно то место, про «способности». Какими это, интересно спросить, «способностями» обладает этот пресловутый Самойлов? Странно. Кто бы мог подумать, что Сашка Самойлов, всегда похожий на удивленного бычка, на что-то там еще «способен»…
Светочка аккуратно уложила все обратно в коробку из-под лекарств.
А мы даже и искать его не будем. Если ему так надо, пусть ищет сам. Но все-таки почему доктор Игорь отдал приманку именно Светочке?
Голова раскалывалась. Светочка решила принять ванну. Проклятый звонок вызова прислуги опять не работал. «Завтра уволю электрика», — злорадно подумала Светочка. Нарочно громко хлопая дверями, она направилась в комнату «домоправительницы».
Вначале показалось — там никого нет. На всякий случай Светочка щелкнула выключателем.
По свежим новеньким обоям гордо шествовал здоровенный лоснящийся таракан. Какой-нибудь чокнутый энтомолог нашел бы подобную картинку очень даже жизнеутверждающей. Саша придерживался прямо противоположного мнения. Он лежал на кровати в «общаге», совершенно одетый, и наблюдал за передвижениями насекомого со все нарастающей тошнотой. Скорее всего дурноту вызывал не сам таракан, а воспоминание о вчерашнем «коктейле», основным ингредиентом которого была омерзительная «баночная» водка с глумливым именем «Аврора». Смутно припоминались какие-то немытые люди, рассуждавшие в ночи о Шопенгауэре; злой таксист, отказавшийся перепрыгивать разводящийся Тучков, кажется, мост; веселые молодые барышни в шортах и почему-то в высоких шнурованных ботинках военного образца. Да, да, да, была еще сильная ссора с вахтершей, которая не хотела пускать в общагу всех новых Сашиных друзей…
Таракан остановился и задумался. Саша опустил руку под кровать, пытаясь нащупать ботинок, и тут только обнаружил, что лежит не только одетый, но и обутый. Таракан заметил движение, почуял опасность и припустил что было мочи к шкафу. Нет на свете более наглых и в то же время более чутких существ, чем отечественные общажные тараканы… «Хрен с тобой, — подумал Саша, — обои жалко пачкать».
Внутри все ныло и болело. Как физически, так и морально.
Господи, как же это все-таки по-русски и как же это все-таки пошло — топить горе в вине!..
Господи, да какой же идиот придумал такие обои?! Еще в девятом, помнится, классе, когда проходили так и не понятую Сашей тусовку «Трех сестер» Чехова, учительница специально тыкала их носом: смотрите, ремарка: «Входит Наташа. На ней розовое платье с зеленым поясом». И трагически умолкала, давая возможность прыщавым оболтусам-девятиклассникам самим постичь всю глубину пошлости такого сочетания.
Обои были розовые в зеленую клетку.
Саша, кряхтя, слез с кровати и поплелся на вахту — звонить Маше. Проклятые сорок ступенек дались ему с большим трудом. Его мучили стыд и раскаяние. Но больше всего его мучила неизвестность. Хрен его знает, чего он наплел вчера ночью, вернувшись с Мишкиных похорон? Кого обличал, на кого сердился? А вдруг он сгоряча наговорил Маше каких-нибудь особо обидных слов? Ох, не хотелось бы, ох, не надо…
— Приезжай скорей! Я кислые щи на обед варю! — сказала по телефону добрая Маша, усугубив Сашины страдания еще и стыдом за издевательство над беззащитной женщиной.
Саша хлебнул пустого чая и вышел на улицу. В животе противно забурчало, в голове давно шумело, перед глазами изредка проносились хвостатые, как метеоры, яркие вспышки.
На эскалаторе пришлось изо всех сил держаться за поручень, а при сходе с эскалатора несколько раз крепко зажмуриться, чтобы убедиться, что из стоящей здесь урны НЕ растет дерево. Реклама в вагоне вызывала самые неожиданные и гнусные ассоциации. Веселые жареные цыплята напоминали пациентов ожогового отделения. От призыва «сделать ремонт со вкусом» на зубах ощутимо заскрипел песок. Всемирно известная зажигалка нестерпимо воняла бензином.
Маша встретила провинившегося уютным незлым ворчанием. На ней был надет короткий халатик и мягкие шлепанцы с помпонами. Саше показалось, что он никогда в жизни не видел более симпатичного сочетания. Особенно сентиментальному «с бодуна», ему захотелось немедленно сползти вниз, обнять Машу за теплые колени и умереть от благодарной нежности.
Похлебав живительных кислых щей, выпив бутылку пива и повалявшись часа два на диване, Саша совершенно ожил. Для завершения похмельного курса он решил заняться «трудотерапией» — подмел пол в прихожей и вкрутил новую лампочку в торшер.
Вечером, заметив, что Маша заводит будильник, Саша страшно расстроился. Ведь это означало, что впереди двое суток Машиного дежурства. А значит, два пустых длинных дня и две бесконечные холодные ночи для него.
— А ты не можешь прогулять? — на всякий случай спросил он.
— Что ты! Это ж не завод какой-нибудь. Меня не то что за прогул, за десять минут опоздания — фить! — и за дверь, без разговоров!
— Строгие у тебя хозяева… — подивился Саша.
— Да уж, строгие! — засмеялась Маша. Она стояла у дивана в тоненькой ночной рубашке, словно подсвеченной изнутри. Саша тут же полез обниматься и горячо, по-детски, зашептал ей в ухо:
— А как же я? Один останусь? Я здесь один умру…
— Не плачь, маленький, — прошептала Маша, — отвечая на его объятия, — я что-нибудь придумаю.
И что вы думаете? Придумала!
Назавтра, уже в четыре часа дня, позвонила и тихо-тихо, наверное, трубку рукой прикрывала, скомандовала:
— Приезжай! Быстро записывай куда.
Мама миа! Ну и хоромы! Никто, конечно, не позволил Саше бродить по дому и рассматривать, но и без того стало ясно: богато люди обитают. Ну, да и фиг с ними. Сашу сейчас больше интересовала не окружающая роскошь, а Машина маленькая комнатка под лестницей, где так кстати расположился диванчик.
Далеко в доме часы пробили десять.
— Хорошо как… — проговорил Саша, обнимая Машу. Они лежали на диванчике, тихонько переговариваясь в темноте. Одно жалко — курить нельзя, ну, да ради такого случая и потерпеть можно.
Наверное, они немного задремали, потому что никто из них не услышал, как открывается дверь. Внезапно зажегшийся свет ударил по глазам, не хуже мокрого полотенца.
В ДВЕРЯХ СТОЯЛА Света ЖУКОВА В ОСЛЕПИТЕЛЬНО КРАСИВОМ БЛЕДНО-ЛИЛОВОМ ПЛАТЬЕ.
Лицо Светы выражало такое вселенское презрение, что Саше показалось — с него сейчас клочьями полезет кожа.
— Светлана Вениаминовна, — залепетала Маша, соскакивая с дивана, — извините, пожалуйста, муж приехал…
Саша удивился и тому, что за пять секунд превратился в «мужа», и тому, что их общую одноклассницу вдруг называют по имени-отчеству.
Маша судорожно натягивала на себя трусы, кофточку, зачем-то схватила сумку… Саша заметил, что у нее ужасно некрасивые, толстые лодыжки.
Света по-прежнему стояла в дверях, но взгляд ее изменился. Теперь он стал еще строже, будто она о чем-то сосредоточенно размышляла. Совершенно очевидно — о том, как поизощреннее расправиться с этими двоими.
Саша вдруг понял, что судьба, не спросив у него совета, решила сыграть «ва-банк». Если сейчас он кинется вслед за Машей надевать трусы и лебезить перед «Светланой Вениаминовной», тогда… Тогда всю его дальнейшую жизнь можно распечатать на полстранички машинописного текста. Прямо завтра они с Машей подают заявление в загс, скромная свадьба, проблемы с жильем, скандалы с матерью, болезненные дети (не меньше двух), участок в Синявино, покупка навоза, раздолбанный «жигуль», проблемы с запчастями, дети-хулиганы, проблемы с учебой, пьянство, проблемы со здоровьем… спасибо, достаточно.
Он глубоко вздохнул. Дождался момента, когда Маша на время перестала причитать, и весело сказал:
— Здорово, Светило!
После чего спокойно встал, не делая ни малейших попыток прикрыться, достал из кармана куртки пачку «Беломора», протянул Свете:
— Будешь? — И закурил сам.
Какая сильная пошла игра! Саша немыслимым чутьем угадал ту единственную верную интонацию — без тени раболепства или развязности, которая и прошибла Свету. Чуть-чуть в сторону — и все бы вылилось в море презрения или звонок охране.
— Через пять минут я жду тебя в гостиной. Без этой вонючки, — движение брови в сторону — упаси Боже! — конечно, не Маши, а «беломорины», — и по возможности одетым. — Можно смело держать пари, что пять минут она давала не Саше на одевание, а брала себе — для поиска нужной тактики.
Маша находилась в полуобморочном состоянии.
— Не ходи! — вцепилась она в Сашин рукав. — Я боюсь!
— Глупая, — ласково ответил он, слегка ее обнимая. — Не убьет же она меня…
— Она может! — почти в истерике крикнула Маша. — У нее пистолет есть!
— Фигня. Промахнется. Где здесь гостиная?
Света сидела в кресле спиной к Саше. И уже по этой спине было понятно: первый раунд — это еще не победа.
— Там, на столике, — хорошие сигареты, можешь взять, — произнесла она не оборачиваясь. Понятно. Играем в строгую барыню.
— Благодарствуйте, — нашелся Саша, — непривычные мы. — Ох, зря, сейчас она мне вмажет… Встала… Подходит…
Честно говоря, он держался из последних сил. Каждая жилочка дрожала у него внутри. Еще секунда — и он бы грохнулся перед Светой на колени и начал, захлебываясь в слезах и соплях, говорить о своей огромной, бестолковой, безнадежной любви. Он даже испугался, что сейчас сотрет в порошок собственные зубы, так сильно пришлось их сжать.
— Я бы хотела задать тебе несколько вопросов, после того как ты посмотришь вот это, — сказала, протягивая какой-то пакет. — Хотелось бы выслушать членораздельные ответы, — добавила почти зло.
Очень хотелось ответить что-нибудь короткое, меткое, хлесткое вроде «дефектов речи не имею!» или, еще лучше… Эх, если сразу не получилось — лучше промолчать.
Саша взял у Светы из рук пакет, и все мысли тут же вылетели у него из головы. Ампулы. Дискета. Статистика, та самая злополучная статистика пациентов Поплавского, которая лежала у него на столе в тот самый день… «Хлопушенко» — бросилась, словно нарочно, в глаза фамилия тетки давешнего таксиста. Конечно, она здесь. Где же ей еще быть? Так. И еще… Записка.
— Читала? — спросил он, не поднимая головы, уверенный, что Света ответит «нет».
— Читала! — с вызовом ответила она.
— И что тебя интересует? — Хороший, отличный «прокурорский» тон!
— Все. Почему Игорь через МЕНЯ передает ТЕБЕ посылки? Какое ТЫ имеешь отношение к его аппарату? Какие такие «способности» имеет в виду Игорь? При чем здесь крысы? — Нельзя было даже сказать, что Света «засыпала» Сашу вопросами, так как произносилось все нарочито спокойно, даже небрежно, через четко выдержанные паузы.
— А сам Поплавский тебе ничего не объяснил? — Обратите внимание: Саша упорно называет доктора по фамилии, Света с тем же упорством говорит «Игорь».
Света только пожала плечами, грациозно подошла к небольшому сервировочному столику и налила себе, кажется, коньяку.
Саша еще раз проглядел письмо. Дата: 28 мая. Выходит, Поплавский решился и написал его после Сашиного ухода? Сразу стало стыдно за глупейшую выходку с турецкими лирами.
Света стояла около столика с напитками. Наверное, раздумывала, предложить ли выпить человеку, которого только что застала в постели с прислугой.
— Мне чего-нибудь покрепче, — разрешил ее сомнения Саша.
— Я не припомню, Самойлов, ты и в детстве был таким наглым?
— Жизнь научила, — весело пожаловался он, — да и ты, кажется, в школу не на «Ягуаре» приезжала…
Ох, кажется, переборщил. Сейчас она мне эту водку прямо в рожу плеснет… Нет, просто чуть поболтала в стакане, задумчиво добавила лед. Со льдом, конечно, приятней — и в глаз попасть можно, да и за шиворот закатится…
— Ладно, спрошу еще. — Какая сила воли у девушки! — Чего это ты, Самойлов, в обморок упал, когда Юру в «Фуксии» увидел?
— Ты и это знаешь? — слегка обалдел Саша.
— Знаю.
— Поплавский рассказывал?
— Не забывай, вопросы задаю я.
Саша автоматически взял у Светы из рук необычный низкий стакан с толстенным дном и залпом выпил водку.
— Слушай, Светило, может, хватит друг перед другом шпионов изображать? Я ведь, несмотря на все это, — он обвел рукой со стаканом шикарную гостиную, — прекрасно помню, как во втором классе снежком тебе в лоб попал.
— Наверное, с тех пор я тебя и не люблю, — отчеканила Света, глядя ему прямо в глаза. — И не смей никогда называть меня этим похабным «Светилом».
Да? И что теперь делать? Попросить пистолет и прямо сейчас, здесь застрелиться?
— Светк, по-моему, ты просто блефуешь. — Большого труда стоило удержаться в прежнем легком тоне. — Ты о чем-то догадываешься и хочешь у меня вытянуть подробности. Просто из любопытства, да?
— А если — нет?
— Что — нет?
— НЕ из любопытства?
— Тогда зачем? — Он обратил внимание, что Света закурила вторую сигарету подряд. Разговор получался совершенно бестолковый, но Саша готов был продолжать его до бесконечности, лишь бы находиться здесь, рядом со Светой.
— Перестань так на меня смотреть! — сердито прикрикнула она. Словно прочла Сашины мысли.
— Как?
— Так, будто сейчас возьмешь меня на руки и понесешь на край вселенной! — Жаль, жаль, но яду в этих словах было больше, чем поэзии.
— Извини. Больше не буду. — Саша отвернулся и решил, что эмоции действительно нужно контролировать. — И все-таки, что ты хочешь узнать?
— Скажем так: я очень интересуюсь аппаратом.
— Но аппарата больше нет…
— Я знаю. Но я хочу найти Игоря и восстановить аппарат.
— Не понял. — Саша сел на диван, потирая лоб. — Найти Игоря? Но ведь, если письмо подписано двадцать шестым, он мог быть у тебя… или вчера, или сегодня?
— Вчера.
— Опять не понял. Зачем тогда искать?
— Ох, ну какое твое дело?! — Света с размаху села в кресло напротив. — Да, да! Я виделась с Игорем вчера днем. А вечером, поздно вечером, поняла одну вещь, которая все изменила. А он — уже уехал! Ясно?
— Ясно. А какую вещь? — Сто против одного, что она не ответит.
Света глубоко вздохнула, поглядела в потолок, потом опустила глаза. Скорее всего на светском языке жестов это означало раздумья и сомнения. И — нельзя не отметить — проделано было очень изящно.
— Я поняла, КУДА мне обязательно нужно отправиться с помощью аппарата. — Сказала, как платок батистовый уронила…
— Особняк на Суворовском?… — задумчиво спросил Саша, глядя в пол.
Света недоуменно глянула на него. Особняк? На Суворовском? Нахмурилась, вспоминая…
Саше вдруг показалось, что по комнате пронесся маленький смерч. Нет, нет, просто Света в одно мгновение оказалась стоящей напротив него, уперев руки в бока. Глаза ее, несмотря на избитость метафоры, действительно метали молнии. Словно для усиления эффекта, полыхнули сине-бело-желтым огнем бриллиантовые сережки.
— Проклятие! Теперь я вспомнила! Ты тоже там был! Так вот что такое — твои «способности»! Ты умеешь залезать в чужой мир, да?
— Да, — скромно подтвердил Саша.
— Ага! — страшным голосом сказала Света. И тут же, чисто по-женски, вкрадчиво спросила — А как ты это делаешь?
— Не знаю, — честно ответил Саша. Он сидел на диване с видом ребенка-вундеркинда, который берет в уме интегралы, но не может объяснить, как это у него получается.
— Сейчас, сейчас. — Света замахала руками, села обратно в кресло, явно стараясь удержать какую-то важную мысль. — А отправлять туда не можешь?
— Наверное, нет… То есть… Я не пробовал… Понимаешь, я могу следовать за человеком в его мир, ну, то есть, когда он подготовлен… Помнишь, Поплавский специально гипнотизировал… пациентов… А я этого не умею… Хотя знаешь, — быстро добавил он, заметив, как сникла Света, — когда все это случилось с Юрой, ну, там, в этой «Фуксии и Селедочке», Игорь был совершенно ни при чем…
— А что там случилось?
— Ну, ты же сама спрашивала. Когда я в обморок грохнулся…
— А-а… И что?
— Так я… — Саша замялся.
Как бы это подоходчивей и по порядку все объяснить? Что отправился он в мир Юрия, но Юрия там уже не было, потому что Юру мы «замочили» там еще раньше…
Нет. Подоходчивей не получилось. Света сидела, раскрыв глаза до невероятных размеров, и недоверчиво слушала Сашину сумбурную фантастику.
— Ты… галлюцинациями не страдаешь? — на всякий случай спросила она. — Ладно, ладно, не обижайся, шучу. — Она задумалась еще на несколько минут, а потом сказала, как будто ее вдруг осенило: — Слушай, ты есть не хочешь? А то я как на этом приеме устриц хватанула, так больше — ни крошки…
Саша удивленно посмотрел на нее. Прав был покойный Мишка Шестаков: ни черта-то в них не понять.
А есть и правда хочется.
Света правильно приняла его молчание за согласие, энергично кивнула и собралась было нажать какую-то кнопку. Но передумала.
— Пошли на кухню, — скомандовала, — сами что-нибудь придумаем. — И уже пошла, но вернулась. Нажала другую кнопку.
Кажется, и секунды не прошло — в гостиной уже стоял крепкий парень с ледяными глазами. Неприятное что-то было в его лице — и не зверь, и не машина. И не человек.
— У меня гость, — без имени обратилась к нему Света. Как к машине. Как к зверю. Не как к человеку. — Нас не беспокоить. А завтра утром я буду разбираться с каждым из вас в отдельности. Меня очень интересует, как моя бравая охрана пропустила в дом постороннего человека.
«Я ему ни капельки не завидую», — подумал, содрогаясь, Саша, глядя в спину уходящему охраннику.
— Очень поучительный спектакль, — сказал он Свете, когда они остались одни.
— Какой спектакль? — удивилась она. — Скорее всего я их завтра всех повыгоняю. А сегодня тебя нужно было просто показать.
— Зачем?
— Чтобы случайно не пристрелили во время похода в туалет.
— Даже так? — Саше все еще казалось, что это не более чем милая шутка.
— А как иначе? — совершенно искренне удивилась Света.
— А Маша? — начал соображать он. — Что — тоже уволишь?
— Не просто уволю, милый мой, а еще и рекомендацию в компьютер забью. Чтоб ни в один приличный дом не взяли.
— Ты что — серьезно? — У него по спине поползли мурашки.
— Абсолютно. — Света решительно куда-то направилась.
— Эй! Эй! Подожди! Так же нельзя! — Саша ринулся следом. — Она же наша одноклассница! Она же ничего такого не сделала! Она… — Света резко остановилась и, повернувшись, сказала, как отрезала:
— Помолчи, Самойлов. Это не твое дело. Свои дела будешь с ней в койке решать.
И оттого, что ее невыносимо медово-карие глаза оказались вдруг так близко, Саша мгновенно поглупел и ляпнул:
— Ты что, Светило, — ревнуешь?
Она даже не стала утруждать себя презрением к нему. Лишь устало-безнадежно прикрыла глаза и тяжело вздохнула. С таким вздохом, наверное, опытные собаководы смотрят на щенка-неудачника. И правда, чего с ним возиться? Уши не стоят, спина проваливается, и, главное, тупой, команд не понимает.
На кухне Света молча выложила из холодильника пакеты, свертки, банки. Свое эффектное платье она так и не сняла, страшно смущая Сашу своей ослепительной голой спиной. При этом она вовсе не выглядела принцессой на помойке. Быстро и ловко что-то резала, мазала, изредка спрашивая вполголоса:
— Тебе с семгой или с лососем?
Или:
— Соус сам выбирай. В стенке стоят. — Хорошо моряком быть — хоть с соусами лицом в грязь не ударим. «Карри» от «Чили» в два счета отличим.
А однажды даже прикрикнула:
— Что стоишь, как столб? Помогай накрывать! Что, на полу есть собираешься? «Девять с половиной недель» покоя не дают?
Саша покраснел ужасно. Он действительно вспомнил в этот момент знаменитую эротическую кормежку Рурка и Бессинджер. Он с любопытством следил за Светой, стараясь, правда, не слишком заглядывать ей в рот. Ему было страшно любопытно, как принимают пищу вот ТАКИЕ женщины? Представлялось что-то жеманное, крохотные кусочки, особо изящные движения и ежесекундное промакивание губ салфеткой. Ложный кинематографический антураж! Света ела как обыкновенный человек, действуя, правда, вилкой и ножом. Нормально откусывала нормальных размеров куски, не чавкала, рот вытирала в меру часто, мизинцев не оттопыривала. И все-таки, все-таки, все-таки! Наблюдать это можно было часами. Света потянулась за соком, заметив вполголоса:
— Ты опять на меня СМОТРИШЬ.
— Мне очень нравится, — признался Саша.
— Останешься голодным.
Так и получилось. Света быстренько покончила с едой, взяла пачку сигарет, после небольшой заминки закурила, вопросительно посмотрела на Сашу.
— Ты долго еще будешь за столом торчать? Я тебя не на ужин приглашала.
Остается только прибавить, что вообще — не приглашала. Саша быстро сунул в рот кусок хлеба с рыбой, запил соком и чуть не поперхнулся.
— Детский сад, — с необычной интонацией произнесла Света. — Пошли. Дальше разговаривать будем.
В гостиной что-то неуловимо изменилось. Как будто стало побольше света? Чуть сдвинуты кресла? На столике совершенно чистая пепельница. Света села на диван.
— Так. Давай сначала. Что там получилось с Юрой?
— Мы случайно встретились у Поплавского. Я от неожиданности уронил бумажник.
— Ты что — нервный?
— Почему?
— Мне кажется, только в кино люди говорят: «Ах!» — и роняют чашки.
Саша нахмурился.
— С тобой разговаривать — все равно что на горных лыжах летом кататься.
— Ладно, — кивнула Света. — Один — один. Больше перебивать не буду.
— Ну вот, а у меня в бумажнике куча всякого хлама. Все рассыпалось. И там бумажка была, рекламка одна, он ее нечаянно поднял.
— Какая рекламка?
— Так она у меня и сейчас с собой… — Саша прикусил язык. Буклет отеля «Понтиви», правда, лежал в бумажнике. А бумажник — в куртке. А куртка — в Машиной комнате… «А в перепелке — мышка, а в мышке — таракан!»
Света вытянула губы трубочкой, словно для поцелуя, и детским голоском произнесла:
— Хорошо, хорошо, я тебе верю.
— Кхм, кхм, — прокашлялся Саша, — ну и… на чем я остановился?
— На том. Что. Юра. Увидел. Рекламку. — Очень раздельно произнесла Света, давая понять, что терпение ее не безгранично.
— И вдруг я увидел, что он… ну… готов! То есть… как под аппаратом… так же выглядит…
— Как?
…Наверное, около часа Саша рассказывал Свете о своих ощущениях, о путешествиях, о чужих мирах, о бабушке… Он увлекся, речь стала более гладкой и яркой.
— В жизни не поверю, что наш деревянный Юрочка нагородил себе тако-ой мир! — Света была удивлена.
— Может, у него детство было тяжелое? Может, ему сказок на ночь не читали? — предположил разом подобревший Саша. — Вдруг он только снаружи — деревянный, а внутри…
— …мягкий, как дерьмо! — неожиданно закончила Света. — Чего это ты расчувствовался? Нашел, кого жалеть! — Она встала и быстро заходила по комнате. Часы гулко пробили два раза. — Так, так, так. Я поняла. Для того, чтобы попасть с твоей помощью в МОЙ мир, мне нужно ОЧЕНЬ СИЛЬНО НА НЕМ СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ! Да?
— Наверное.
— Ты говоришь, что ВИДИШЬ, готов человек, или нет?
— Вижу.
— Так, так, так — снова повторила Света. «Она ходит, как пантера по клетке», — благоговейно подумал Саша.
Вот она уже села, сосредоточенно глядя в потолок.
— Эй, ты что — уже сосредотачиваешься? — Саша был поражен. — До завтра никак не потерпеть?
Света посмотрела на него как на дурачка.
— А зачем терпеть? — Хороший вопрос. Не в бровь, а в глаз. Действительно, зачем? — Может, ты спать хочешь? — Море, ну просто море ехидства.
— Нет. Я… Ты просто забыла одну вещь. — Саша чуть не подскочил на месте. Правда ведь забыла!
— Какую?
— Ампулы!
— Какие, к черту, ампулы?
— Укол надо обязательно сделать, сразу после возвращения! Иначе умереть можно от истощения!
— Чего ты врешь! Какой укол? Доктор Игорь никаких уколов мне не делал!
— Делал, делал! Всем делал! — О Господи, как ей объяснить-то, чтоб поверила? — Подожди ты, не спеши, торопыга.
Ты опять забыл, придурок, что здесь надо держать себя в руках? Света посмотрела на него так, будто он без разрешения погладил ее по голой ноге. Простое ласковое слово «торопыга» вызвало такую неадекватную реакцию, что Саша чуть не сгорел от стыда. Но и в мозгах заодно прояснилось. Он кинулся к пакету Поплавского, достал оттуда записку и две ампулы:
— Вот, читай. «SD-стимулятор», «…не позднее, чем через полчаса по возвращении…». Поняла?
— Поняла. — Света задумалась. — Ты уколы делать умеешь? В вену?
— Не очень.
— Я тоже. Что делать будем?
Саша пожал плечами, чувствуя легкое злорадство. Тебе решать, Светило. Ты путешествовать хочешь.
— Ай, ладно. Попутно разберемся.
— Что значит — попутно?
— А то — жить захочется, научимся и уколы делать.
— Ага, — очень задумчиво сказал Саша. — Если жить захочется тебе, укол буду делать я, и наоборот.
— Подумаешь, — она очень красиво передернула плечами, — могу и сама.
— Да ладно уж. Попутно так попутно… У тебя шприцы есть?
— Наверное. Аптечка есть точно.
Принесенная аптечка напоминала мини-супермаркет фармацевтических товаров.
— Это откуда ж такая? — удивился Саша.
— Из Англии привезли. Говорят, на все случаи жизни.
— Похоже на то, — согласился Саша, разглядывая жутковатого вида ножницы с загнутыми концами. — Ну и наворотили. На самом деле, зуб даю, у кого на такой наборчик денег хватает, ничем тут пользоваться не будет. Вот разве только… — Он, почти не глядя, вытащил яркую коробочку с интернациональным «ASPIRIN». Повертел в руках, кинул обратно. Света держала два одноразовых шприца, смотрела на Сашу и почему-то хмурилась. — Ну, валяй, я готов. Сосредотачивайся.
— Полегче, Самойлов. Не юродствуй. И не хозяйничай здесь. У меня на тебя управа найдется.
— Какая?
— Привлеку тебя за нарушение границ частного владения.
— Да ну? — удивился Саша. — Ну, тогда — мне пора. — Он двинулся к двери, небрежно бросив на ходу: — Желаю успеха. Надеюсь, у Поплавского дела с восстановлением аппарата пойдут успешно… — Господи, чего ж мы ссоримся? Похоже, она на меня из-за этого аспирина обиделась. Ох, только бы она не догадалась, что один взмах ее ресниц — и я буду на коленях ползать, просить прощения. Если догадается — выпрет отсюда в два счета, а может, и правда привлечет…
Света колебалась. Этот наглый мужлан-одноклассничек действительно поставил ее перед очень непростым выбором. Хочешь, Светочка, шоколадку сейчас? Будь умницей, прочти дяде стишок. Ну и что, что дядя — бяка? Он шоколадку отдаст и уйдет, больше мы его сюда не пустим…
Вместо ответа она опять отошла к столику и плеснула себе коньяку. Не многовато ли алкоголя получается за вечер, девушка? Внезапно ее охватила паника. А что, если не получится? Как, черт побери, сосредотачиваться? На чем? Взять, что ли, фотографию Шуманов? Так я совершенно не уверена, что ИХ небоскреб похож на здание «AS». Я уже плохо его себе представляю… Помню, что служащие там называли меня почему-то «мадмуазель»… Парень там был, сотрудник «AS», имя тоже французское… как его? Мишель? Худенький, сдержанный, в ресторан меня приглашал… О Господи, не помню! Спокойно. Спокойно. Попробуем с другой стороны. Ведь это же — один и тот же МОЙ мир. Значит, можно вначале в Питер попробовать, в МОЙ Питер. Если получится, в ТЕ Штаты и на самолете сгонять можно… Кажется, в первый раз я так и сделала…
Света умоляюще глянула на Сашу:
— Ничего не получается…
— Может, тебе какую-нибудь зацепку найти? Ну вот вроде той рекламки, как у Юры…
— Зацепку… — Света крепко-крепко зажмурилась. — Нет… Ох, Самойлов, может, ты что-нибудь придумаешь, а то у меня уже голова от напряжения лопается!
— Как же я придумаю? — удивился Саша.
— Ну ты же там тоже был!
Саша послушно принялся вспоминать. Почему-то, кроме гнусного карлика Алексея Ивановича, в голову ничего не лезло.
— Знаешь, что? Садись-ка ты поближе, — решительно приказал он Свете. — И руку мне дай. Вдруг все внезапно получится?
Света, глядя на него с большим подозрением, присела на ручку кресла.
— Нет, нет, так не пойдет! — Саша встал, сгреб с дивана кучу ярких журналов, аккуратно положил рядом на стол два шприца и ампулы, сел и кивком указал на место рядом с собой.
— Слушай, а церберы твои ничего плохого не подумают, если увидят, как мы тут валяемся? — на всякий случай спросил он. — А то будет проблема: меня на месте пристрелят, а ты ТАМ останешься…
— Без МОЕГО разрешения сюда никто не войдет, — строго-презрительно ответила Света. — К тому же, насколько я помню, все это ЗДЕСЬ занимает несколько минут, разве не так?
— Ага.
Свету передернуло.
— Значит, так. Договариваемся. Кто первый очухается, сразу же делает укол второму. Да?
Света кивнула и решительно села на диван.
— Вспоминай свой дом на Суворовском. Я там тоже был, постараюсь помочь.
Света подумала, что если бы вдруг сейчас внезапно вернулся Виталий и застал ее сидящей на диване рука в руке с каким-то парнем… Сердце заколотилось от этого воображаемого страха и… тут же закружилась голова…
Падая, Света склонилась к Сашиному плечу. Прозрачное облачко накрыло обоих. На Сашином лице застыло удивление.
…Куда-то толкало и тащило, кружило и корежило. Сопротивляться этой страшной силе было бессмысленно, пришлось сдаться и, не дергаясь, наблюдать, куда же тебя несет. Мозг напоминал огромный черный квартал, в котором, дернув рубильник, разом отключили весь свет…
…И неожиданно все включилось! Ноздри уловили незнакомый запах, в уши ворвалось кваканье и хруст, зрительный нерв послал первое сообщение: здесь сумерки…
…Что? А вот так и живем. Сидим на тощих кочках около Серебряного Болота и развесив уши слушаем бесконечную трепотню Кувалды Гризли. Обычно к вечеру башка, как трухой, набита его шизанутыми историями.
Нет, не целый день сидим. Распорядок дня по-прежнему соблюдаем. Спим. Едим. Изредка куда-нибудь двигаемся. Да не, не мозгами, слава Богу, а ногами.
— Сало в кашу класть или так нарубать? — спросил скорее по привычке Цукоша. Можно подумать, хоть кого-то всерьез волнует, каким именно путем это сало попадет в желудок!
— В кашу, — последовал тем не менее строгий ответ.
А вот теперь: ни в жизни не догадаешься, кто голос подал. Ну? Сядь и рот поплотнее закрой. Потому что это — Двоечник!
Привыкай, привыкай. У нас теперь все по-другому. Ну, то есть Вомбат-то, конечно, никуда не исчезал. Командир — он и есть командир, при всех званиях-регалиях. Да только чужой он какой-то стал. Будто все ему разом осточертело по самую макушку. Да нет, бывало у Вомбата хреновое настроение и раньше, бывало. И уж всегда Командир находил способ борьбы с хандрой: ну, автомат, там, возьмет, скосит одной длинной очередью ближайшие особо поганые кусты. Или рявкнет на кого-нибудь так, что за ушами щекотно. А вот сейчас — нет. Поест, сигарету у Стармеха возьмет. Молча отойдет от костра, сядет на пригорок, уставится в небо и знай себе облака разглядывает, как будто что умное придумывает. А что там на небе умного? Ну, зарница над Городом полыхнет, тучи рыжие, кислотные натянет… Вот забота…
Саня же наш, Двоечник, наоборот: ходит твердо, по сторонам поминутно не озирается, баску в голосе прибавил. А борода! Такую себе мущинскую бороду отрастил — кто поверит! И не плачет больше по пустякам. Да ладно врать-то! Никто с тех пор ни слезинки у него не видел! С каких пор? Так с тех с самых…
В аккурат, мы тогда банду Длинного Мохаммеда накрыли. Покрошили гадов — любо-дорого посмотреть. В салат «Любительский». Ну, и на радостях похерили Одно Из Главных Правил Команды. А что говорится в Одном Из Главных Правил Команды? «Особенно тщательно выбирай место для ночевки!» А мы… Безо всякого тщания… в смысле — тщательности… то есть, просто — повалились кто куда. Ну, и наутро оказалось, что Саня с Вомбатом всю ночь в зарослях «дурак»-травы проспали. Во-от. Тогда-то вся эта ерунда и поперла. Через край. Вспоминать не хочется. Как Вомбат на Саню попер… Да что тот ему ответил… А потом Командира и вовсе закорёжило. Думали — помрёт. Видал, что с человеком после укуса бзыкаря делается? Вот примерно так же.
Да, собственно, не в этом даже дело! Подумаешь — «дурак»-трава! Цукоша у нас на то и доктор, чтобы с любой заразой справляться. К тому же, по большому (хоть и всем известному) секрету, еще в «до-Командном» своем прошлом Цукоша, а в ту бытность — «Азмун-Аптекарь», сам, говорят, «дурак»-травой баловался. То ли курил ее, то ли как чай заваривал… Это к тому, что повадки ее знать должен? Так.
Два дня тогда Команда сиднем сидела, на Цукошу, как на волшебника, смотрела. А этот пижон и рад стараться: походит-походит, сядет рядом с Вомбатом, то веко ему приподымет, то пульс поищет. Ноги-руки пощупает, буркнет что-то под нос, задумается. Наконец, видим: решился. Достал из своей аптечки походной, из самого секретного кармашка, шприц, ампулу синенькую, побухтел над ней немного, вроде заклинания какие. И вколол Командиру, почему-то прямо в шею. А что? И привел-таки Вомбата в чувство! Да, видать, не до конца. Мы на радостях и не сразу заметили, что Командир у нас стал какой-то… «полужидкий». А Азмун только руками разводит: сделал все, что мог, дальше не моя забота, пусть сам выправляется. Но как-то вечером признался Лене, дружку своему закадычному, что на самом деле про эту «дурак»-траву толком никому ни черта не известно. С одной стороны — в Таборе ее всякая шушера плешивая заместо «дури» покуривает. А с другой… Недаром эта зараза вокруг ТЭЦ так густо растет. Кто видел, говорят — по два метра высотой, не продерешься. Эх. Жизнь. Вроде все по-прежнему, а гнильца какая-то чувствуется…
Шлеп-шлеп. Шлеп-шлеп. Шлеп-шлеп. Это мы грязь ботинками месим. Уже почти сутки. К Теплым Избам идем. Для ночевки выбираем какую-нибудь особо мерзкую ложбинку, полную криптунов и шляршней. Наутро просыпаемся, опухшие и покусанные, и Вомбат ровным голосом сообщает, что мы, оказывается, вовсе и не в Теплые Избы идем, а совсем даже наоборот — в Усть-Вьюрт. Ну, мы, понятное дело, молчим, не возражаем. Хотя даже сытому быстряку ясно, что сейчас в Усть-Вьюрте человеку делать нечего.
К чему это? Да так, зарисовка из нашей нынешней жизни. Типичное времяпрепровождение знаменитой Команды.
…И вот поэтому по всему Кувалда Гризли нам на голову очень даже ко времени свалился. Нет, он, натурально, свалился. Это километрах в трех северней Горелых Вагонов было. Мы ужинать как раз собирались. Место, на удивление, приличное нашли: около сосны поваленной, рядом с холмом. Только сели, чай поставили. Вдруг сверху: «Эй!» Пока головы задирали, он уже — скок-поскок! — у костра сидит, носом поводит. А рядом — вначале показалось — тряпья куча. Ан нет — зверюга прилегла, неизвестной породы. Собака — не собака, пуфырь — не пуфырь… Нечто бесформенно-мохнатое, непонятного цвета. То ли лежит, то ли сидит — не ясно, поскольку ни морды, ни лап не видать. Впрочем, нет, в самом неожиданном месте вдруг обнаружилась пара печальных глаз. И хозяин — под стать: комбинезон грязнющий колом стоит, одна сплошная заплата, ботинки, с виду крепкие, но в правом — дыра, из которой палец большой торчит. А на голове — улет! — кепка-бейсболка с полустертой вышивкой золотом «The best of Minesota». Лицо… Ладно, об этом потом, на следующем привале.
Известно, как у нас чужаков принимают, особенно тех, кто сверху норовит упасть. Через ноль целых, три десятых Стармех уже лежал в кустах, шумно передергивая затвор. Пурген с Азмуном с места не тронулись, но тоже автоматы к себе подтянули. Пауза возникла неловкая. Оно и неясно — сразу гостей «мочить» или дать слово молвить?
— Это вот, значит, как… — глухо, как из колодца, пробасил мужик. В голосе его ясно слышалась радость по поводу неожиданной встречи. — А я думаю: кто костер палит? Может, чужаки какие?
Тут все на минутку отвлеклись, потому что на полянку вдруг выбежал ошалевший пустяк. Они здесь вечером заместо мотыльков на свет бегут. Постоял немного у огня, покачиваясь на шести тонких ножках, и уже повернул жало в сторону Лени, как вдруг незнакомец коротко произнес что-то вроде «псть!». Пустяк закатил глаза, закачался и упал в костер. Резко запахло паленым волосом и скипидаром. Мохнатая зверюга, лежащая у ног мужика, тяжело вздохнула.
Странно, да? Пустяк — он и есть пустяк. Его, в конце концов, можно и сапогом отоварить. Все слегка озадачились удивительными способностями нежданного визитера.
— Цирк, — зло сказал из кустов Стармех. — Командир, я шлепну его? На всякий случай.
— Подожди, — бесцветным голосом отозвался Вомбат. — Сейчас разберемся.
— Это вон оно как! — обрадовался незнакомец. — Ты, стало быть, и есть — Командир?
— А тебе-то что, помойка ходячая? — Стармех у нас чужих не любит. Совсем.
— А, ить, ты, мил человек, не ругался бы понапрасну, пукалкой своей в кустах не гремел, а вышел бы, чайку предложил… Я ишь, может, вашу Команду, почитай, месяц по округе ищу…
В оригинале звуков было произнесено гораздо больше. Каждое слово сопровождалось прикряхтыванием, причмокиванием, надуванием щек и помаргиванием. А в сочетании с общим почесыванием, кивками, ёрзаньем и вздрагиванием производило сильнейший, почти гипнотический эффект. Азмун сидел, раскрыв рот от изумления.
Потом выяснилось — Кувалда показательные выступления нам устраивал. Так-то, по жизни, он поспокойней будет.
— Саня, чаю, — приказал Вомбат, не сводя с гостя глаз.
Стармех в кустах икнул от неожиданности.
Двоечник спокойно взял кружку, плеснул нашей фирменной, дегтярной заварки, вытянул из мешка кусок сахара, протянул незнакомцу.
— Это, за сахарок спасибо, мил человек, да только не ем я. Ей можешь дать, — мотнул головой в сторону зверюги.
— А кто это? — Саня опасливо протянул сахар в сторону печальных глаз.
— Это? Пакость. Не пужайся, она добрая, своих не обидит…
— А почему сахар не ешь? — глупейшим образом поинтересовался Цукоша.
— Это, диабет, — оживился мужик. — Я, ишь, раньше…
— Зачем нас искал?
Вы, конечно, можете свои хохмы и дальше травить, а Командир еще решения не принял.
— Это как — зачем? Зеленый сказал: я за Команду, как за себя, ручаюсь, можешь мне ухо отрезать, если они не согласятся. Ишь ты, и пропал… Я думаю, не случилось чего? Пошел искать…
Ну, в общем, никто его тогда не шлепнул, а игры в слова на целый вечер хватило: да кто такой, да откуда, да зачем нас ищет… Когда про Зеленого узнал, сильно расстроился. Что ж вы, сказал, дружка моего не уберегли? А что тут скажешь? Посопели, помолчали…
А так сказать, неплохой Кувалда мужик, нормальный. Трепло, правда, неумолчное. Говорит на любые темы, причем практически каждый разговор начинает с «это». Никогда не определишь заранее — врет или нет. Если поймал его на лапше — пошипит, побулькает, но легко согласится: загнул маленько. Ну, а уж если в истинном засомневаешься — все. Насмерть забухтит.
Отношение к Кувалде вроде как равномерно распределилось. От полного неприятия у Стармеха (даже кружку, когда чай пьем, никогда, язва такая, из рук в руки Гризли не передаст!) до такого же полного единения с Двоечником. А другого и быть не могло. Дима говорит… Ладно, об этом после. Вомбат в этом смысле — ровно посередине. Терпит, значит.
А вот с Леней вначале очень интересно вышло. Он ведь Кувалде вначале ужасно не доверял. А тут как раз и случай представился…
Сидим, опять же, чай пьем. Чайку вечером попить — милое дело. Особенно если спирта нет. Сидим, значит. Молчим все. И так в Команде народ не слишком разговорчивый, а при посторонних — и подавно. Кувалда тоже молчит, задремал вроде. Дима сигарету достал, Вомбату предложил, тот головой качнул: не надо. Дальше сидим. И тут Пурген как-то очень резво к Стармеху подполз, шуршит на ухо:
— Дим, ты поосторожней с сигаретами. Кто его знает, что за человек. Мохаммеда нет, а мало ли гадости по земле еще ходит? — Это он на историю с мимикротом намекает. Когда этот гад к нам пробрался, скальп Штрипка нацепив. — Убери ты свои долгоиграющие от греха подальше.
И ведь тихо сказал. Даже Саня — рядом сидел — еле расслышал. Но тоже кивнул: верно.
А этот Гризли — ушки на макушке! — как заржет вдруг! Чуть с кочки не упал. Даже Пакость проснулась.
— Эх ты, — говорит, — Мальчиш-Кибальчиш! Не нужна мне твоя Военная Тайна! Подумаешь, сигареты долгоиграющие! А где я, по-твоему, эту — он ткнул носком ботинка в сонную Пакость, — раздобыл?
Тут уж все с дубов попадали. Вомбат страшный подниматься начал:
— Ты что — выследил?
Еще минуточка — и не стало бы с нами Кувалды Гризли. Потому как шпионов-людей у нас любят еще меньше, чем мимикротов.
Но и он, не будь дурак, сообразил. Тоже встал и почти без присказок своих объяснил народу:
— Это, не знаю, как вы там называете свою чудодейку, а я на нее случайно года три назад наткнулся. То бишь, она на меня наткнулась. Я без сознания лежал. Из Города шел, собака у меня была, настоящая, ньюфаундленд. Старый пес, но хороший. И влипли мы с ним, как лопухи. Финскому Десанту под колесо попали. Ну, и проехались по нам. До сих пор удивляюсь, как жив остался… Лежу, значит, помираю. Рядом Шмат лежит, ну, пес то есть мой, сопит. Потом слышу — тишина. Помер, значит… Ну, ить, думаю, теперь моя очередь. Лежу, готовлюсь, молитвы читаю. Все, отрубился. А потом — глаза открываю — живой! Ноги, руки, а главное, что меня больше всего пришибло — штаны целые, не рваные! И трава рядом растет — я такой никогда, даже у вас, не видел — зеленая-зеленая, качается, сама от своей спелости и сочности на ветру хрустит. Не удержался, помню, так и съел пучок. Потом встал, огляделся: но еще не в раю вроде. Только след зеленый в лес уходит, будто с лейкой кто прошелся, живой водой все полил. — Кувалда на секунду прервался, чтобы перевести дыхание, с жалостью посмотрел вниз, на свою зверюгу. — А вместо Шмата, дружка моего, вот эту Пакость подсунули.
Ты знаешь, у нас закон какой? Когда от вранья сладкого уши по плечам развешаны — на Командира глянь, сам все поймешь. Дальше слушать или очередь по болтуну выпустить.
Вомбат стоял с каменным лицом. Он слушал.
— …Ни разу больше такое чудо не встречал. Это уж потом мне Зеленый по секрету намекнул, что Команда такая есть, всех в капусту крошит, а сама — не чихает, не кашляет… Ну, и другие слухи ходили… А чего? Тут много ума не надо, чтоб самому дотумкать…
Кувалда закончил свою речь и сел. Пакость придвинулась ближе и положила ему голову на колени.
Вот так и поговорили.
Кувалда остался в Команде. Да, в общем, не то что и в Команде, так, рядом ошивается. Леня его раскрыв рот слушает, Цукоша даже сердится. Стармех каждую минуту настороже. Да и Вомбат иногда быстрый взгляд бросит — проверяет. А Двоечник — э-э-э, с полслова Кувалду понимает. Недаром — вот-вот, как раз к слову — Стармех это и называет: «дружба барометра с арифмометром». Это он Гризли арифмометром окрестил за то, что тот с утра до ночи считает. Что? Да что попадется! Зато в любой момент может с ходу ответить: сколько, например, шагов отсюда до южного угла Лечебницы или до Трубы. Или от Полбудки до Горелых Вагонов, если по шпалам идти. Или сколько в нашем чайном котелке больших глотков, а сколько маленьких… Вот так-то.
Однажды днем разговор у нас вышел. Странный. Началось все с Цукоши. Он утром по Холмам бродил, травки какие-то свои, нужные собирал. Вернулся мокрый, замерзший. А у Димы почему-то костер погас. Ну, Азмун ему и сказал: что, мол, дежурный, ряху давишь, за огнем не следишь? И пошло-поехало. Леня проснулся — подключился, Сане попутно перепало, за вчерашнюю кашу… И ясно ведь, чего мужики грызутся — от безделья. Вомбат послушал наши дрязги минут десять, потом разом приложил всех, по-командирски — пересказать нельзя, уши могут с непривычки отсохнуть, — задумался и вердикт вынес:
— Все, девушки, хватит розочки нюхать. Делом пора заняться.
А нас — чего уговаривать? За дело все готовы, хоть без завтрака. Да только — какое? Раньше с этим проблем не было, всегда какая-то халтурка под носом крутилась. А сейчас и на ум ничего не приходит. Ну прям хоть на Пуннус-Ярве сваливай, планктон разводить. Тут Гризли голову поднимает — уж неизвестно, спал или притворялся, и сонным голосом спрашивает:
— Это об чем такой шум-гам с утра пораньше?
А все и так подогретые, как заорут наперебой:
— А, бродяга! Чего в наши дела лезешь? Не твоя забота! Дои свою Пакость и помалкивай! У нас крупа на исходе! Сала последний кусок остался!
Это, кстати, точно. Это мы сказать забыли. У Пакости этой, кроме печальных глаз, еще куча достоинств. Во-первых, она молоко дает. По вкусу скорей на козье похоже. А еще — примерно раз в три дня у нее на животе такие наросты появляются. Так вот их срезать нужно — ей ни чуточки не больно, — вот тебе и мясо! Очень полезное животное. Наши вначале брезговали, ничего от Пакости в рот не брали, зато потом, когда распробовали, уминали — за уши не оттащишь. Один Леня страдал. Дима как-то обозвал Пакость помесью козы с быстряком. Ну, все посмеялись и забыли. А Ленька — человек интеллигентный, чуткий — мясо напрочь есть перестал.
…А главное, чего все так на Кувалду наскочили? Под горячую руку, что ли, попался? В конце концов, у него единственного дельная мысль была:
— Это, ить, и не пойму я вас, чего зря воздух языком молотить? Опять же — животную мою обижать? Али вы дети малые? Ишь обернулось — Зеленый помер. Так я-то пошто себе ноги оббивал, вас искал? Давайте, соколики, за гуж берись, бойчее смотри…
— Кончай прибабасенки, — строго приказал Вомбат. Ноздри у него подрагивали, но голос был спокойный. — Дело говори. При чем здесь Зеленый?
— Это как — при чем? Задумка-то какова была? В метро, братцы, идти. Так и что нам помеха? Собиралися? По тридцать рублев до Большого театра подряжалися? Плати!
Ох, опять его понесло… А насчет метро — точно. Собирались. Стратегический запас вынимать. Зеленый как раз и предложил. Не сам, конечно, от чьего-то имени. От чьего, не сказал, темнила, щеки только надувал: важный, говорит, человек, хороший заказчик. Вспомнил? Вомбат тогда со Штрипком за противогазами на Железку ходили… Ну? А Команду в это время банда Длинного Мохаммеда выследила. Вот мы на них и отвлеклись. А что было делать? Бежать? Не в наших это правилах, да и от мимикрота особо не побегаешь. К тому же у нас — двое раненых было: Ленька руки об Трубу порвал, и Зеленый, подстреленный, «мама» сказать не мог. Ну и поперли внаглую, прямо в Квадрат, Мохаммеда на хвосте таща.
Потом оказалось, так оно и лучше вышло. Длинный Мохаммед только губищи раскатал на наш Квадрат, а мы его ка-ак…
Зеленого, жаль, не успели спасти.
И вот теперь Кувалда Гризли предлагает продолжить начатое и двигать в метро.
— А противогазы где теперь взять? — Вот. Это уже вопрос по делу. Стармех стоял, прищурившись глядел на командира.
Дальше разговор пошел совершенно конструктивный. Как, да куда, да когда… Словно до этого шары по биллиарду бестолково гоняли, а теперь аккуратно в лузы положили.
Короче, решили, что противогазы можно попробовать еще раз из того вагончика достать. Вомбат сказал, что если прогнуться, можно и вспомнить, где тот вагончик стоит.
— Так он тебе и стоит — открытый! — не поверил Цукоша. — Его уж наверняка растащили.
— Вряд ли, — заметил Командир. — Чтобы оттуда что-то утащить, нужно дотуда дойти. А дорога к вагону лежит, бриллиантовый мой, мимо Синих Уродов. Ясно?
— Ясно, — подавленно согласился Цукоша. И тут же резонно спросил: — А мы тогда как пройдем?
— Вопрос. — Вомбат почесал затылок. — Может, сбоку как-нибудь… Дима, давай карту.
Нехорошо, конечно, чужого человека к карте подпускать…
Кувалда с любопытством подтянулся к Стармеху, заглянул через плечо:
— Это-о-о, ясно, ребята, старовата карта…
— Чего? — Удивился Дима.
— Лажа у вас тут, ребятки. Вот тут, — Кувалда ткнул грязным пальцем, — крайние Гаражи, полсотни штук, не меньше, за последнее Вспучивание посыпались…
— Врешь! — не удержался Стармех. — У нас Вспучивания отродясь не бывало. Это там, сильно западней, у Стругацких Полей пучит…
Нет, это сейчас уже хорошо известно, что бывает, если Кувалде вот так, запросто, «врешь» сказать. Сейчас, если кто сомневается в сказанном Кувалдой, должен максимально мягкую формулировку подбирать. Ну, там, «я немного не уверен, Гризли, что правильно тебя понял…», или «прости, пожалуйста, ты не оговорился?». Иначе будет то же самое, как если группса-подранка за хвост дернуть. А потом стоять рядом и наблюдать, что получилось.
Дима с Кувалдой сцепились над картой. Сидя на корточках, снизу подпискивал Леня, Азмун, наоборот, басил сверху.
Никто не обращал внимания на Саню, который остался у костра и сидел теперь с глупой улыбкой на конопатом лице. В общем, на то он и Двоечник, чтобы так улыбаться, когда взрослые делом занимаются…
…С каждым разом вызывать эту свою вторую личность становилось все проще. Да что я говорю! Какую вторую личность? И ТАМ, и ЗДЕСЬ — везде Я, Саша Самойлов, в здравом уме и трезвой памяти, без каких бы то ни было заскоков и завихрений. Как это обычно происходило при ПЕРЕМЕЩЕНИИ? Путешествующая душа автоматически получала в полное распоряжение готовую телесную оболочку, наделенную памятью, навыками — даже документами и одеждой! Так мы с Шестаковым стали лейтенантами Российского космического флота, точно так оказались с Валеркой Дрягиным частными детективами в Светочкином мире…
Саша вспомнил. Он уже БЫЛ здесь. И это воспоминание в первый момент заставило его содрогнуться. «Ты блефуешь, Антонов…» — было сказано тогда жесткому и умному человеку, которого здесь называют Вомбатом или Командиром. В нашем, ОБЫКНОВЕННОМ, мире его похоронили еще в ноябре прошлого года. ЗДЕСЬ он по-прежнему живет и водит свою лихую Команду по диким лесам, наполненным самой фантастической жизнью и нежитью.
Теперь о главном. Самое удивительное, что у Саши Самойлова ЗДЕСЬ существует явно выраженный ДВОЙНИК, который живет независимо от того, путешествует Саша или нет. Именно поэтому Саша (не путать: Саша, а не Саня, который Двоечник!) может существовать в двух ипостасях (вариантах, образах, личностях — как больше нравится). Местным Саней-Двоечником, с крошечным наблюдателем — Сашей Самойловым на краешке сознания, этаким электронным «жучком». Или самим собой, человеком из мира трамваев и троллейбусов, домашних собак и тривиальных комаров. Второй вариант сильно уязвим. Дело в том, что окружающий мир настолько, мягко говоря, необычен, что через пять секунд пребывания самим собой остается единственное желание — свалить отсюда как можно быстрее.
Теперь уже можно с уверенностью сказать, что произошла громадная ошибка. И вместо того чтобы с Сашиной помощью отправиться в СВОЙ мир, Света каким-то образом открыла Саше вход в мир Виталия Антонова. Для тех, кто хоть чуть-чуть знал этого человека, подобные сюрпризы не покажутся слишком удивительными.
Саша сидел на задворках сознания, глядел на мир Антонова глазами Сани-Двоечника и тихо балдел. Ошибка в перемещении выяснилась почти сразу, можно было давно двигать домой. Но… Покажите мне мужика, который не воспользуется возможностью запросто, с автоматом за плечом, побродить в компании отличных ребят, пошугать местную живность и послушать за чаем байки Кувалды Гризли… Да, в общем, и не в этом дело. Смутное, сильно размытое, но четко уловимое ощущение опасности, возникшее буквально сразу, с первой минуты нахождения в этом мире, как раз и мешало двигать… Какого, собственно, черта мы так быстро успокоились? Ну да, похоронили. Так вот же он, здесь, — здоровехонький и живехонький, мрачно глядит на старого болтуна в кепке-бейсболке, а думает… думает явно о своем. Нет, дружище Самойлов, погуляй-ка ты здесь еще немного, авось и выяснишь чего.
— …не лопочи, пацан, я говорю: можно там пройти! — Спор был в самом разгаре.
— Все. Хватит орать, — вмешался, наконец, Вомбат. Оно, конечно, в споре, может, и рождается чего полезное, но Командир наш этих «родов» страсть как не любит. — Что ты предлагаешь? — обратился он к Кувалде.
— Это, ить, и ежу — ежнее, — обрадовался тот, — вот та-аким манером вдоль Нового Русла идем, потом уголочек среза-аем — и по болоту шагов сто двадцать…
В воздухе повисла ужасно неловкая тишина.
Кувалда распинался еще минуты три, а потом замолк и удивленно поднял голову:
— Это, чего ж такое, добры люди? Зачем рожи-то такие скорчили, будто я пукнувши принародно? Коли что поперек сказал — укажи, да тока буйну голову не секи…
Вот теперь поди объясняй ему, чего молчим.
Маленькое лирическое отступление об интимных нюансах нашей бравой Команды. Брось хихикать, дело серьезное, хоть и выглядит, как детский энурез. Энурез? Это слово мудреное. Короче, Цукоша так называет, когда в постель писают.
Вот кто хоть раз наших ребят в деле видел, ни в жисть в такую чешую не поверит. И глупо, и ничего с этим не поделаешь… Короче, так. Суеверные мы очень. А знаешь, как тяжко — мало того, что по сторонам внимательно смотреть, каждую мелочь сечь, так еще и следить, чтоб эта мелочь не сглазила кого… Вот у Цукоши, например, точно известно, под самой нижней фуфайкой, ну той, что под майкой, крестик нательный серебряный висит. На какого лешего, спрашивается, носит? А Ленька, это уж каждый знает, как в Квадрат идем, всю дорогу пальцы скрещивает. Вот интересно, когда в последний раз, после той Трубы, у него вместо рук месиво из костей и бинтов было — чего скрещивал? Даже Командир… Ладно, не будем при посторонних…
Усек? А вот теперь можно и не спрашивать, почему все замолчали. Чего можно сказать, когда у тебя на глазах корявый немытый палец Кувалды Гризли чертит по карте путь — ну, точнехонько! — повторяющий наш, тот, что в Гаражах перестрелкой закончился?
Тут Кувалда вдруг как хлопнет себя по лбу да как закричит, будто его осенило!
— Ах, ты, ежкин кот! Ну и память пошла у старика! Хуже решета глиняного! Я ж сразу хотел вам эту хохму запродать! А ты, ты ж… — И еще на пять минут причитаний да огорчений. — Туда ж друга дорога есть! Как раз до Девяткино! От-то я вас щас байкой порадую, песней развлеку…
Все облегченно зашевелились, загомонили, завыказывали жуткий интерес, наперебой Кувалду уговаривать стали: рассказывай скорей, да не томи… Хреново сыграно, ничего не скажешь. Да главное не это, главное, что неловкость проехали.
— Это, ить, компашка тут объявилася, на Железке промышляет. Название запямятовал, то ли «Карусель веселая», то ли «Мамзель крутая», не помню, право слово. Так эти самые ребяты, как есть, атракциен слепили: откопали гдей-то дизелёк старый и теперича гоняют на нём — между Лечебницей и Девяткином…
— Зачем? — удивился Вомбат сразу за всех.
— Эт-то так, людям для удовольствия, а себе — в прибыль.
Все еще сильней загомонили, обсуждая странных ребят.
— Не пойму, — Пурген повернулся к Стармеху, — или я подзабыл, что такое удовольствие? Чего там делать-то?
— Это — не тебе судить! — Гризли поперхнулся собственным кудахтаньем. — Ты-ть, молодняк, небось и Железку-то издалека видел, за версту, чай, обходил…
Леня тщательно прокашлялся и очень звонко сказал:
— Ты, Кувалда, человек новый. Выбирай, пожалуйста, выражения. Я, может, с виду добрый, но в душе очень ранимый. Могу и пристрелить сгоряча.
— Эт-то, не серчай, не серчай, паря, — загудел смущенный Кувалда. — Я, ишь, стоко по свету мотаюсь, кажись, лет сто, потому мне все вокруг молодежью кажутся. Не серчай, я ж не со зла… — И долго бы еще, наверное, расшаркивался, если бы Вомбат аккуратно не вернул его в нужное русло:
— И часто эти твои «карусели» так развлекаются?
— А это как клиент подвалит. Бывает, и неделю пустыми стоят… Кто ж такую дуру порожняком погонит?
— А чем берут?
— О-о-о, тут дело обсуждаемо. У кого что есть… Могут салом, а могут и проволоки медной моток взять. А могут и не поладить… Одни хлюпари, знаю, с самой Матоксы мешок «дури» приперли, за атракциен отдавали. А те — не-тко, не позарились на таку отраву… А вот Юру Деревянного за так катают…
— Почему?
— Это, уж больно песни жалистные поёт. Как есть, слезу прошибает.
Убей, расстреляй — из наших никто и слыхом не слыхивал о Деревянном Юре, который к тому же песни «жалистные» поёт.
— Ну, ясно. Сверачивай карту, Дима. Завтра додумаем.
Командир наш, похоже, заскучал. Странно. То ли подлянку какую почувствовал, то ли «дурак-трава» в нем все еще говорит?
— А почему завтра? — Дима даже охрип после бурного обсуждения. — Чего тут думать? Найдем этих, твоих… Слушай, Кувалда, а ведь чего-то здесь не то… Дизелёк, говоришь? А топливо?
— А это, чего не знаю — врать не буду, — торопливо заговорил Гризли. Значит, действительно не знает, поэтому и смущается. — На чем ездют — не докладывали, да я и сам в технике — не мастак. Может, на керосине, а может, и воду болотную заливают…
— Я думаю, с этими товарищами мы связываться не будем, — с нажимом сказал Командир. Да поздно. У Стармеха уж глаза загорелись, Пурген Цукошу подначивает, в бок толкает. Приключение!
— Да подожди ты, Вомбат, проверить надо. Может, стоящее дело-то? Если получится, прямо до метро и домчим! — Стармех говорил убежденно и смело.
— Конечно! Если у них и правда это дело накатанное — доедем без проблем! — Это Пурген подключился.
Азмун не успел произнести свою реплику. Вомбат встал и сказал сквозь зубы, глядя прямо перед собой:
— Я не понял. Мы что здесь — в парламент играем? Я. Сказал. Завтра. Обсудим.
Это мы-то — обсудим. Все, конечно, заткнулись. А сам Вомбат, между прочим, еще час, не меньше, с Кувалдой о чем-то в сторонке шептались.
Бедный Стармех, как застоявшаяся лошадь, бродил вокруг костра, взбрыкивая ногами.
— Ужасно, мужики, дела хочется, — признался он.
Удивил, да? Кому ж не охота?
Саня все еще улыбался. Нет, честное слово, доводит он иногда своей глупостью! Вроде возмужал, а иногда — такой тюфяк прежний проглядывает — мама дорогая!
— Я не понял, зачем нам противогазы? — спросил Двоечник тихо-тихо. — Там что — воздуха мало?
Это ж надо — такое ляпнуть!
— Санечка. — Когда Стармех таким голосом начинает говорить, Двоечник сразу к Азмуну поближе садится. На всякий случай. — Противогаз на то и противогаз, чтобы дрянь всякую из воздуха тебе в ротик и в носик не пускать. А больше воздуха, чем есть, он никак не сделает…
Саня послушно кивнул, но продолжал смотреть вопросительно.
— Слушай, Дим, ты не злись, а правда — зачем? — смущенно произнес Цукоша.
— Я помню, Зеленый говорил что-то… — неохотно начал Дима. — Вроде крысы там особо ужасные…
— За лицо, что ли, кусают? — хихикнул несерьезный Пурген.
— Не, газом каким-то прыскают, крыша от него едет.
— А-а-а… — понимающе протянул Азмун. Это конечно. Это дело хозяйское. Крысы газом прыскают. Это бывает.
Спать укладывались долго и суетливо, как это всегда бывает, когда день тянулся долго, а прошел бестолково. Двоечник сел к костру — дежурить. Рядом примостился Пурген.
— Куртку никак не могу починить, — пожаловался он.
Ленька у нас вообще очень нервный. Выносливый, как верблюд. А юморной! Под хорошее настроение, в походе, тридцать километров может, не уставая, свои шуточки мочить. Но очень нервный. У него иногда даже глаз дергается.
— А чего ты — на ночь глядя? — удивился Саня. — Днем тебе времени не нашлось?
Ленька только рукой махнул да опять свою «молнию» на куртке мучить стал. Ну, все теперь понятно. Если бы он днем такой хреновиной занялся, давно бы его курточка в костре была. Вомбат к таким вещам очень строг.
«Будьте проще, — говорит он всегда. — Чем сложнее механизм, тем больше вероятность, что в самый нужный момент он откажет!»
Нет, но что касается оружия — тут по-другому. Тут всяческие навороты и прибамбасы очень даже приветствуются. Но зато и гоняет он нас с этими автоматами, как крепостных. По полдня чистим-блистим, разбираем-перебираем. Любой из Команды не то что с завязанными глазами — во сне, кажется, соберет-разберет за десять секунд.
А к куртке Ленькиной Вомбат давно-о приглядывается. Да все случая подходящего не найдет. Так, мимо глянет, рыкнет поутру: «Когда вместо «молнии» пуговицы пришьешь?» На этом и остановится.
— Сань, — вдруг тихо позвал Леня, — чувствуешь, как хреново в Команде стало?
— Ага, — признался Двоечник.
Это, что называется, вопрос в точку. Что касается «чувствуешь» — это все к Сане. Смурное какое-то время. Нехорошее.
Вот так поговорили.
Леня свою «молнию» починил-таки и спать пошел. А Саня дежурить остался.
Утром выяснилось, что ушел Вомбат.
Насовсем.
Почему-то все сразу поняли, что насовсем.
Никто из дежурных ничего не слышал, о чем все старательно друг другу сообщали. «Ты слышал что-нибудь?» — «Нет. А ты?» — «И я нет. А ты, Дим?» Ходили, пожимали плечами, громко недоумевали. Пока не очнулись. Чего это мы? Ну, какая, к дьяволу, разница, слышали-видели? Главное — ВОМБАТ УШЕЛ.
Первым делом — Кувалду Гризли растолкали: о чем вчера с Командиром говорили? Признавайся, гад!
А тот спросонья глазами лупает, вокруг себя таращится, ни хрена не понимает. Да и кто сейчас чего поймет? Малых детей в лес завели, одних бросили. На мальчика с пальчик надежды нет. За каждым кустом баба-яга с костылем сидит, пальцем грозит: ужо я вас, горемычные! Стра-ашно.
Ленька «молнию» на нервной почве доломал, стоит, чуть не плачет.
Азмун с котелком всем под ноги лезет.
Саня последний умишко, кажись, потерял. Сидит. Даже не улыбается.
Кувалда тихо-тихо в уголку примостился, видать, струхнул малость. Как бы не прибили под горячую руку.
Один Стармех вроде головой работает. Сигарету свою докурил. Затушил аккуратно. Сплюнул подальше и говорит:
— Хва, — говорит, — здесь кудахтать, все равно ничего не снесете. Азмун, ты что как болван стоишь? Забыл, что с котелком делать? Воду неси, дорогуша, завтрак готовь. Пурген! Чтоб я этой куртки больше не видел! Займись оружием. Проверь, смажь, что потребуется. Ясно? — На Двоечника посмотрел только, рукой махнул, не о чем разговаривать. Потом к Гризли повернулся: — Вот что, старый. Мы сейчас собираемся и идем твой аттракцион смотреть. Поведешь. — И, увидев открытый было рот Кувалды, не торопясь, добавил: — Хоть слово без моего разрешения ляпнешь — на месте пристрелю.
Кувалда врубился сразу и закрыл рот. Вид у него при этом был умоляющий. Да Стармех и сам, видать, понял, что перегнул.
— Садись, обсудим, как пойдем, — разрешил он, доставая карту.
Пока все делом занимались, они с Кувалдой как раз все и решили. Со стороны их разговор походил на диалог человека с транзисторным приемником. Как только Гризли начинало вести в сторону, Дима просто поднимал на него свой строгий взгляд, чем резко убавлял громкость.
— Это-о, вишь, и никак иначе не получится, как через Цветник… — опасливо бубнил Кувалда.
— Ну, так и давай через Цветник.
— А-а-а, так ить…
— Короче, жучара.
Одним словом, конструктивный диалог.
…Саня сидел с отрешенным видом, который ни у кого из команды никогда не вызывал подозрений. Особенно сейчас. Когда Командир кинул свою Команду. Эпитетов, достойно описывающих данный поступок, не нашлось ни сразу, ни пораздумав. Не нашлось даже у Саши Самойлова, который как раз и наблюдал окружающую суету.
Вот. Начались странности. Насколько Саша мог судить, для всех членов Команды уход Вомбата — событие экстрачрезвычайное. Все, ребята, вот теперь я точно отсюда не уйду, пока все про вашего Командира не выясню… А заодно и про крысок местных. Оч-чень, знаете ли, интересное совпадение получается: здесь Девяткино, и у нас — Девяткино. Здесь крысы «газом каким-то прыскают», и у нас противогазы нужно надевать. Ваша работа, господин Антонов? Ах, Виталий Николаевич, Виталий Николаевич, ну что за методы?..
…Кто-то громко откашлялся у них за спиной. Стармех подскочил от неожиданности и виртуозно выругался.
— …тебя, Двоечник! Какого… ты сзади подкрадываешься?
— Никуда я не подкрадываюсь! — Вот-вот, таким именно тоном Саня недавно научился говорить со Стармехом. — Стою и жду, пока вы тут… всякую разводить перестанете. Команда давно готова. Устроили тут совет в Филях!
— Чего-о? В каких таких Филях, придурок? — Дима начал вставать.
Пурген зажмурился. Если учитывать последние события, очень даже может быть, что Стармех сейчас будет драться с Двоечником. Вот так. Приобретайте билеты заранее.
Уф, нет, слава Богу, до такого мы еще не докатились. Стармех просто встал и пошел свой мешок собирать. Не стал с Саней даже в «гляделки» играть. Это, знаешь, когда два мужика для пущей крутости друг друга глазами сверлят? Потом один, обязательно сквозь зубы, процедит: «Ладно, гад, еще встретимся…» — и в сторону отходит. Вот в принципе он и считается проигравшим.
А с Саней — не, такие номера не проходят. Он через минуту вдруг ржать начинает и говорит что-нибудь вроде: «Дим, у тебя веснушек на носу-у — миллион!» Короче, никакого удовольствия и морального удовлетворения.
Ох, ребяты, поборемся мы еще за власть, поборемся… Стармех, конечно, молодец, строгий парень, правильный, да и храбрости ему не занимать. Да вот только с чего это он решил, что после Вомбата автоматом в командиры пройдет? Огласите весь список, пожалуйста.
Идем. Хорошо идем. Дружно. Ну, может, чуть быстрее, чем с Вомбатом. Ну, это и понятно: надо ж показать, что и сами — не дети малые, сопли по деревьям развешивать не собираемся. И вообще, заметил: чего бы мы в последнее время ни делали, все как будто в пику — вот, гад, гляди, не померли, по кустам не разбежались, вместе на дело идем, в метро, стратегический запас вынимать, черт тебя совсем побери, вместе с башкой твоей, «дурак»-травой попорченной! Наверное, только Пурген, может быть, чуть-чуть-чуть, самую малую толику, верит, что Командир вернется. Недаром он Двоечника утром тихо спросил:
— Сань, а Вомбат с тобой перед уходом ни о чем не говорил?
— Ты что? О чем?
— Ну, это… Знаешь, я подумал… Вдруг он сам… Квадрат искать пошел? Ну, в смысле — голову лечить?..
Эх ты, глупка-добрячок, если бы так… Я бы его сам за руку туда отвел…
Нормальный лес кончился, тропа неожиданно юркнула в невысокие плотные заросли карликовых берез и совершенно потерялась. Как здесь идти? По десять берез на каждый квадратный метр, кроны широченные намертво срослись, и вот такой зеленый матрас — тебе по пояс — до самого горизонта. Когда-то здесь ЛЭП проходила. Вон опоры торчат.
— Ну? — Стармех повернулся к Кувалде с таким видом, словно тот — пойманный за руку вражеский диверсант.
А вот и не странно было бы, если Гризли сейчас предложил бы что-нибудь совсем уж дурацкое — например, идти прямо поверху этих самых берез, надев на ноги широкие плетеные лыжи вроде снегоступов. Слабо?
— Это, вдоль надо-ть, по краешку пробираться… пока проход не найдем… а там — как раз через шестьсот восемьдесят шагов — Цветник…
Пошли по краешку. Шагов через двести спугнули двух буриданов. Оба, как водится, живо сиганули прямо из-под ног — вверх, метров на десять, а потом, опять же классически, под прямым углом, разлетелись в стороны. Предполагается, что у бедолаги-охотника при этом глаза так же разъезжаются в разные стороны, он стреляет и мажет, а невредимые буриданы спокойно возвращаются в гнездо. Ну-ну. Не на таковских напали, в смысле, мы тоже не лыком шиты. На этот случай у нас в команде сценарий давно отработан: Азмун всегда стреляет в правого, Стармех — в левого. Чтоб не раздумывать долго. Чтоб дичь хорошая мимо не пролетала. А супчик с потрошками буридановыми — м-м-м! — именины желудка!
Так и сделали. Да только не учли, что у этих щеглов-переростков как раз линька прошла. И летают они — хуже веника. Да не то чтобы совсем промазали. Цукоша-то попал… А Стармех, видать, сильно с Двоечником перенервничал. Ка-ак бабахнет! Да не в буридана, а прямо в опору ЛЭП!
Господи, красота-то какая! Остается удивляться, как эта насквозь проржавевшая и изъеденная кислыми дождями и металлической тлей дурища раньше не рухнула! Она как-то вся жутко мелко задрожала, теряя четкие очертания, потом что-то тихо скрипнуло-пыхнуло, и опора… нет, не упала. Она рассыпалась в воздухе. И лишь потом облаком рыжей пыли стала медленно оседать на землю.
— Ух, ты-ы… — выдохнули почти хором. И сразу же: и я! и мне!
И — пошла пальба! Честно скажу — давно так душу не отводили. Штук двадцать, не меньше, грохнули. И тут Саня как-то судорожно вздохнул и тихо заметил:
— Теперь главное, чтобы ветер не поднялся…
Вот у нас, например, в народе ходит мнение, что из всех тех гадостей, которые наш барометр ходячий за версту чует, не меньше половины он сам же на нас и накликивает.
Через десять секунд после Саниных слов про ветер листочки карликовых берез легонько затрепетали. А еще через полсекунды мы поняли, что сейчас на нас понесется несколько тонн мелкодисперсной ржавой пыли — той, что осталась висеть в воздухе после наших упражнений в стрельбе по опорам. Душевная перспективка, да? Все оторопело глядели друг на друга, совершенно не представляя, что же делать.
— Сюда давай! — закричал вдруг Кувалда, ныряя прямо в заросли.
Здорово. Ну просто — пруха несметная! Какой-то хитрый зверь проделал себе уютный лаз шириной около метра. Листья соседних берез плотно смыкались над головой, образуя приятный зеленовато-сумрачный коридорчик. Саня полз за Пургеном, мучаясь вопросом: кто бы мог быть таким искусником? Стволы были не откушены и не срезаны. Какой-то неведомый умелец аккуратнейшим образом просто выпилил у них середину мелким лобзиком. И опилки с собой унес.
Сзади пыхтели.
— Все-е! — крикнул сзади Дима. — Поместились!
Так. Поместились. Теперь можно полежать и немножко отдохнуть.
— Лень! Ты как там? — заорали рядом. Ага, значит, это пыхтел Цукоша.
— Я-то ничего! Созерцаю подошвы Кувалды Гризли!
— Ну и как?!
— Боюсь, долго не выдержу!
— А что так?!
— Слушайте, придурки! Вы долго еще через меня перекрикиваться собираетесь? — сварливо спросил Двоечник. — Трудно десять минут молча полежать? Соскучились очень?
— Лень, слышишь? Кажется, Двоечнику твои подметки тоже — не подарок! — заржал Цукоша.
— Странный какой коридор здесь!
Это уже Дима. Тоже, видать, заметил.
Впереди что-то быстро загундел Кувалда.
— Чего, чего? — Сане показалось, что он ослышался. А когда понял, что — нет, чуть не заорал от страха.
— Что он говорит? — переспросил Стармех.
— Он говорит, что это рабочий лаз муравьев-болтунов, — дрожащим голосом ответил Цукоша.
— Тогда — какого черта… — начал было Стармех, но поперхнулся и замолчал. Ясно какого. Стрельцы-весельцы, стрельчаки-весельчаки. Лежи вот теперь и думай, чего тебе лучше: ржавчиной задыхаться снаружи или муравьев-болтунов здесь поджидать…
Кувалда забормотал, судя по тону, что-то ободряющее.
— Чего?!
— Говорит, нет их здесь сейчас, миграция у них!
— Чего?!
— Ушли, говорит, на хрен, отсюда!
Ф-фу-у… Слава Богу, хоть здесь повезло немного.
— Дим, как там на улице?
Не, честное слово, орут, как на базаре.
— Да вроде нормально! Сейчас посмотрю! Ага! Вылезайте!
Рыжее облако слегка припорошило листья, поэтому казалось, что, пока мы валялись под березами, здесь уже наступила осень. Ладно, повеселились, можно и дальше топать.
И топать, и топать, и топать… До чего однообразная местность — не на чем взгляд остановить. Чего-то я и не припомню по карте, чтобы здесь так долго идти…
Кувалда наконец нашел злополучный проход, куда все облегченно и свернули. Дорожка была широкая, утоптанная, словно аллея в парке. Нет, сюда мы как-то ни разу не доходили. У нас всегда маршруты севернее лежали. Так и что удивительного? Каким идиотом надо быть, чтобы по РАВНИНЕ прогуливаться? Кувалда, правда, рубаху на пузе рвал — клялся, что саунд-волны сейчас — жуткая редкость, а здесь о них и слыхом не слыхивали… Ничего каламбурчик, да?
Пурген догнал Саню, ткнул локтем в бок:
— Слышь? Поют.
Я бы, конечно, пением эти звуки назвал с большой натяжкой. Так, мычание. Но, учитывая низкую музыкальную грамотность местного населения, явление, безусловно, необычное.
Впереди остановились, и Саня услышал довольный голос Гризли:
— Это, ить дошли… Цветник это…
Местность здесь совершенно незаметно понижалась, образуя нечто вроде а-агромадного блюдца, метров пятьсот в диаметре. И вот теперь представь, что в это самое блюдце набросали мелко нашинкованную радугу, пардон за пошлое сравнение, ничего умнее в голову не пришло.
Это и был знаменитый и совершенно незнакомый нам Цветник.
А начали мы знакомство с жуткого конфуза Цукоши.
Совсем рядом с дорожкой начинались заросли неизвестного растения, на ветках которого, трогательно поддерживаемых палочками-рогульками, висела клубника величиной с футбольный мяч. Обжора-Азмун и здесь не смог подавить зов вечно голодного брюха. Он сорвал с ветки ближайшую ягоду и с хлюпаньем засунул в нее довольное лицо.
Тут же выронил ягоду и согнулся пополам.
Его вырвало.
От лежащей на земле клубничины разносился сильнейший запах падали.
— Эх ты, дурында, — ласково сказал Кувалда, с жалостью глядя на содрогавшегося Цукошу, — ее ж только Пакость есть может…
— Ого, — тихо заметил Леня. — А вот и садовник пожаловал.
Странной, подпрыгивающей походкой к ним действительно направлялся человек. Когда он подошел достаточно близко и уже можно было разглядеть его лицо, Цукошу снова вывернуло. Ну, это, наверное, по инерции. Хотя зрелище, доложу я вам, было… весьма и весьма специфическое.
Недопеченный крендель с как попало воткнутыми изюминками глаз, который, перед тем как посадить в печь, изрядно покромсали ножом…
Или сильно подтаявший снеговик, у которого уже и нос-морковка отвалился…
Что-то среднее между этими двумя обаяшками.
Был он невысок ростом, примерно Стармеху по плечо, с редкими длинными волосами и большими мясистыми ушами-локаторами. Подбежав к Кувалде, он радостно запрыгал вокруг него, издавая как раз то, уже слышанное нами мычание, только тоном повыше.
— Это… Кто это? — сдавленно спросил Дима.
— Это — Дуня. — Невыразимая нежность сквозила в голосе Кувалды. Он ласково гладил урода по голове и сунул ему в руку заныканный где-то кусок сахара.
— А что у него с лицом? — Бестактный вопрос, не спорю, но Дима был, честно, ошарашен.
— А-а, это-о, таким уродился, болезный, така уж у него, ить, стало быть, планида… А лицо… Он, ить, вообще безо рта на свет народивши… я вот так иду, смотрю, пацан в траве лежит… махонький, глазки черненьки, а не плачет… Гляжу — а рта-то и нет… ну, я ему ножичком и проковырял… неаккуратно маненько, да ничего, и так сойдет… Ты на лицо-т не смотри, главно дело, штоб человек хороший…
Дуня меж тем, поплясав около Кувалды, видно, решил пойти познакомиться с остальными. А знакомство у него — представляешь? — состоит в том, что, попрыгав на месте, этот урод вдруг, не спросясь, кладет тебе голову на грудь и пускает слюни.
Надо отметить, мужики очень мужественно перенесли эту трогательную процедуру. Когда очередь дошла до Сани, его замутило, но он только крепче сжал зубы. У настоящего Сани-Двоечника, без примеси, так сказать, Саши Самойлова, наверное, давно бы уже случилась истерика.
Дуня покончил со знакомством и что-то промычал Кувалде.
— Так, ить, в гости зовет… — перевел тот. — Наши блинки — ваши байки…
Этого только не хватало!
— Нет, Гризли, — решительно отказался Стармех, — мы, знаешь ли, еще не устали, рано отдыхать. Так до Лечебницы можем засветло не успеть.
— Ну-у-тко, низя-я, низя-я так, братцы, — заныл Кувалда, — обижать-т, хорошего человека — грех, ить, он к вам — со всей душой… Низя-я… Хоть минутку посидеть на-адо… Отсюда до Лечебницы — уж и рукой подать… — Стоящий рядом Дуня изображал на своем кошмарном лице скорбь и что-то жалобно подвывал.
— Кончай концерт, Стармех, — шепнул Двоечник, — посидим минуту, не помрем.
— Не помрем? — Дима с сомнением глянул на зеленого Цукошу. — Ладно, Дуня, принимай гостей.
Радости садовника не было предела. Он даже бросился было обниматься, но Леня — первый же, на кого он наскочил, — инстинктивно выставил локоть вперед. Получилось слегка резковато — Дуня с размаху налетел на локоть и шлепнулся на дорогу. Пурген покраснел, Дуня заплакал, Кувалда Гризли, кудахтая, бросился успокаивать обоих.
Ну, конечно, минутки не получилось. Не меньше получаса просидели в хлипком Дунином шалаше, старательно отказываясь от любого угощения и ведя глубокомысленные беседы через переводчика-Гризли. Потом всех повели на экскурсию.
Здоровенное блюдце Цветника было аккуратно разбито на сектора. Каждый сектор чем-то отличался от других. Ну, например: просто цветы, цветы плодоносящие съедобные, цветы плодоносящие несъедобные, цветы плодоносящие ядовитые, цветы плодоносящие просто опасные и т. д. В отдельном огороженном загончике резвились надуванчики. Мужики специально остановились ненадолго — посмотреть. Эта тварь нам знакомая, встречались уже. При соблюдении некоторых элементарных правил опасности не представляет, а понаблюдать за ними — забавно. Ну, представь: среди обыкновенных одуванчиковых листьев на толстом мясистом стебле торчит обыкновенный же, с виду, одуванчик. Через примерно час после восхода солнца он полностью раскрывается. Еще через час начинается интересное. Головка цветка набухает, увеличивается в размерах, потом вдруг громко говорит: «пуф!» и лопается. Разбрасывая по сторонам крошечные парашютики с семенами. А семена у надуванчиков — острые и цепкие, как рыболовные крючки. Попадут на любую поверхность и тут же начинают пускать корни и выбрасывать мелкие листочки. Повторяю: поверхность роли не играет. Поэтому близко к надуванчикам подходить на всякий случай не надо. Цукоша божился, что видел надуванчика, уцепившегося за дуло автомата. Но и это еще не самое интересное. Самое интересное начинается потом. Семян этих каждый цветок отплевывает уйму, места всем, как водится, не хватает… Поэтому они и начинают драться… Натурально. Стенка на стенку. А потом — каждый сам за себя. Незабываемое зрелище. И очень поучительное. При случае напомни, я покажу.
Росли здесь, так же в комфорте и изобилии, желтые плаксы, редчайший белый чертополох, гигантские болмаши и конопля-обманка. А уж сколько незнакомых… Сане больше всего понравились небольшие круглые кусты. Все они были покрыты множеством крошечных цветочков двух видов. Одни напоминали наивные голубые глазки — и непрерывно моргали. Другие изображали розовые губки и посылали вокруг бесчисленные поцелуйчики. Такая вот локальная идиллия. К сожалению, не удалось выяснить у Дуни, как называется этот милый кустик.
— Какая пошлость! — заметил, проходя мимо, Стармех.
Каждое растение, кроме, конечно, блуждающих, занимало свою отдельную и ухоженную клумбу, дорожки были подметены и посыпаны красной крошкой. Похоже на битый кирпич. Интересно: откуда здесь кирпич?
Как умудрялся колченогий идиот Дуня поддерживать здесь такой идеальный порядок, так и осталось загадкой.
На прощание — опять же с прикладыванием головы и пусканием слюней — Дуня всем сделал подарки.
Пургену достался ядовито-красный цветок, смахивавший на жеваную гвоздику.
— Увы, — посетовал Леня, — я сегодня не при смокинге. А то — обязательно бы вставил в петличку!
Но ему тут же объяснили, что это и не для красоты вовсе, а для пользы. Гадость насекомую в радиусе метра напрочь, говорят, отгоняет.
Стармех получил комплект обструганных белых палочек. Дуня изобразил какой-то сложный танец, а Кувалда перевел: дескать, палочки эти — идеальное средство, чтобы бросить курить. Захотел подымить-отравиться — палочку в рот. Пожевал чуть-чуть — и расхотелось.
Дима уже открыл рот, чтобы сообщить Дуне и Кувалде свое мнение об их трогательной заботе о своем здоровье, но… Несчастный урод так трогательно смотрел на него, что дрогнуло даже железное сердце Стармеха. Он взял палочки, буркнул: «Спасибо», — и отошел в сторону.
Азмун наотрез отказался от корзинки настоящей клубники. Расстроенный Дуня сбегал и принес ему огурец.
Дошла очередь и до Двоечника. Ужасно важный Дуня торжественно вручил ему ромашку с одним-единственным лепестком.
За спиной захихикал Пурген, а ехидный голос Стармеха задумчиво произнес:
— Как ты думаешь, Леонид, что здесь получилось: «любит» или «не любит»?
— «Поцелует»! — вякнул подлый Пурген и прямо-таки зашелся от смеха.
Вот дураки, да?
Саня последний раз оглянулся на Цветник и с удивлением почувствовал обидный укол. И правда, чего это он меня так? Я ему вроде ничего плохого не сделал… Всем что-то полезное досталось, один я как идиот с этой ромашкой стоял…
Дальше все пошло как по маслу. До Лечебницы действительно оказалось не больше километра. Правда, когда подходили к Полбудке, уже начинало смеркаться.
— Здесь заночуем, — скомандовал Стармех, бросая мешок.
А что? Разумно. Хоть и рядышком Лечебница — Железку перейдешь, да метров сто влево. Вот как раз и дизелек ихний на рельсах стоит… А «стрелку» с ребятами все-таки лучше перенести на завтра. Не любят в наших местах поздних визитов. Не принято это у нас. «Не комильфо», — говорит Леня. Начнётся: кто, да что, да зачем… А в принципе могут и сразу стрелять начать. Дело хозяйское.
Расположились, закусили, улеглись. Санино дежурство, как обычно, первое. В принципе Полбудка — место классное. Это как бы нейтральная зона, филиал Красного Креста. Закон здесь есть неписаный: если в Полбудке есть кто — значит, помощь нужна. Идешь мимо — подойди, поинтересуйся, чем сможешь, помоги. Хотя… Сам знаешь, какое сейчас время. Такие ублюдки развелись — никаких законов не признают. Разве только закон всемирного тяготения. И то — потому что его ни похерить, ни перекупить…
Нет, зачем же нам в Полбудку? У нас, тьфу-тьфу-тьфу, все нормально. Мы рядышком стоим.
Чу? Кто идет? А, опять Пургену не спится. Неужто куртку чинить будет? Что такое? Как ночь, так у него «молния» ломается. Нет, вроде… К котелку подошел, чаю холодного хлебнул. Побродил немного вокруг.
— Чего не спишь?
— Сань, я вот что вспомнил…
— Ну?
— А может, и показалось… Когда Вомбат с Кувалдой разговаривали, ну, тогда, в последний раз…
— Ну?
— Да не нукай ты! Мне кажется, Гризли ему что-то передал.
— То есть?
— Какую-то фигульку, мелкое что-то.
— Ну и что?
— Не знаю… — побрел обратно.
Только Пурген улегся, Кувалда Гризли к костру ползет. Это что это у нас, товарищи, за мода такая пошла — ночные разговоры разговаривать?
— Эт, того, дружа, ты на Дуню не серчай… — Кувалда говорил быстро и тихо, приходилось сильно напрягаться, чтобы разобрать слова. — Он — человек Божий, даром, что на лицо обойденный… цветик его не выбрасывай… не со зла он…
— А на хрена мне этот оборвыш? — тихо и сердито спросил Саня, пытаясь вспомнить, сразу он выбросил ту злополучную ромашку или успел куда-то сунуть?
— А, ить, того не ведаю… Дуня, сам видел, со словом плоховатенько дружит, его, ишь, и понять — не всегда… что-то он объяснял мне, про ентот цветик, да я, дурень старый, почти ничего и не понял…
— Ну, и фиг с ним, — Саня махнул рукой, — большое дело. Что мне — гербарий собирать?
— А и то — правда… — Кувалда пополз спать.
— Эй, подожди! — Ползи-ка, друг обратно, у нас к тебе вопросы кой-какие накопились. — Слушай, Кувалда, а о чем все-таки вы с Вомбатом разговаривали?
— Это, когда ж, когда ж, мила-ай? — Вот опять, хрен старый, дураком начнет прикидываться. — И не помню я такого… ишь, проныры, одни уши вокруг…
— Ладно тебе, ладно, не хочешь, — не говори… Тогда, может, вспомнишь, чего ты ему такое маленькое передавал?
— Я?! — подскочил Кувалда, враз растеряв свои словесные причиндалы.
— Чего орешь? Мужиков разбудишь!
Гризли внезапно сел и упавшим голосом жалобно сказал:
— Ох, да не мучь ты меня… ничего худого тебе я не делал. Дуня вот тоже сказал — ты хороший человек… не доводи до греха…
— Какого греха? — не понял Саня.
— Ишь, ты дурня дурней, глаза тока умные строишь, а и невдомек тебе… грех это великий — хорошего человека обманывать…
— Ты запутал меня совсем! Говоришь, сам не понимаешь чего! При чем тут — хороший-плохой? Ты можешь толком сказать — куда Вомбат ушел?
— Это-о, ить, а тебе зачем? — Тоже правильная тактика: «да» и «нет» не говорите, «черно-бело» не берите. Вы поедете на бал? А зачем?
— Мне нужно, — как можно тверже сказал Саня. — Мне обязательно нужно знать, что собирается делать этот человек.
Кувалда внимательно, насколько это позволял свет костра, вгляделся в Сашино лицо. Нет, зря он из себя жука-добряка строит. Неприятный он человек. Я б такому свой автомат подержать не дал.
— А-а-а, эт, не пойму я… бьюсь, бьюсь, никак все в толк не возьму, чего ты от меня хочешь, мил человек? — затянул Гризли старую песню, не понимая, — а может, как раз и понимая, но раздумывая, и этим своим раздумьем выдал себя с головой.
— Да ничего, спать иди, — раздраженно бросил Двоечник, поправляя костер.
Мы им не понравились.
Очень.
С первого взгляда.
Назывались они, конечно, никакие не «карусели» и не «мамзели», а даже совсем наоборот — «Рулетка-транзит». Ну, в том смысле, что фирма не гарантирует.
Ну а мы тоже — молодцы. Как проснулись, умылись, чаю пошвыркали, так и поперли. Здрасьте. Вот и мы. Прокатите, дяденьки?
Не обдумали ничего, не обсудили.
Они нам сразу, в лоб: чем платить будете? А мы и скисли. Они такое дело увидели и еще больше разозлились. Ясно дело — кто пустых клиентов любит? Один гад кривозубый, во рту у него словно штакетник поломанный, даже издеваться начал.
— Давайте, — говорит, — нам вот этого, самого толстого, — и в Цукошу пальцем тычет, — у нас с топливом напряженка, будет нам дизель вручную толкать.
Представляешь?
А еще, самое обидное, что все понимают — при Вомбате такого бы никогда не случилось. Если при Вомбате эти «рулетки» вдруг вздумали на нас попереть… Я думаю… Для начала хорошенько получил бы по своим кривым зубам этот возникала. А потом Командир быстро что-нибудь придумал бы…
— Насчет оплаты беспокоиться не надо.
Ой, кто это? Как будто привидение заговорило… Нет, это Стармех, оказывается, высказался. Чего это он? Импровизировать от безнадеги начал? Стоит, ноги чуть расставлены, глаз прищурен.
— Чего даешь? — сквозь зубы протянул худой старикан. Сидел он в углу, кутаясь в драный овчинный тулуп, и курил самокрутку. По всему видать — главный тут.
— Даю… — Стармех демонстративно, тыкая пальцем, пересчитал «рулеток», — никто из наших по-прежнему ничего не понимал, — …пять праздничных наборов.
— Что в наборе? — бесцветно спросил главный.
— Взывчатка-пластик, патроны автоматные, шоколад… — У Азмуна глаза на лоб полезли — чего это Димка несет?! Какие патроны?!
— Шоколад… — Мечтательно повторил кто-то из «рулеток».
— А почему сразу не сказали? — так же без эмоций продолжал допрашивать старикан. Голос его, безвкусный и бесцветный, напоминал Сане какой-то противный жидкий бульон типа — один воробей на ведро воды.
— Тонкость одна есть. — Стармех был непробиваем.
— Какая?
— Ничего этого у нас сейчас нет, но если договоримся, то как раз по пути и захватим.
От это загнул!! Саня обменялся с Пургеном и Цукошей быстрыми взглядами. Те подтвердили: ага, скумекали. Ловко. Но и риск — немереный.
— Садись, — пригласил главный. — Курить будешь? — И кисет протягивает.
— Спасибо, у меня свои. — Стармех уже сигарету в рот сунул, а сам на кисет этот смотрит не отрываясь.
А этот, старый, уставился на Димкину руку. У него на кисти, помнишь, татушка махонькая, якорек синий.
Они та-ак до-олго друг в друга всма-атривались…
А пото-ом оба ка-ак за-аорут!
— Димка!!!
— Пашка!!!
Страшный рев и костоломные объятия. Стармех встретил своего старинного кореша, с которым в младенчестве чуть ли не на один горшок ходил. Благодарные зрители растроганно жмутся к стенкам, смахивая скупые слезы радости. В углу испуганно скулит Пакость.
Опускаем описание празднеств по случаю нежданного свидания…
Короче говоря, по делу разговаривать мы сели только завтра. Стармех расщедрился и наобещал «рулеткам» половину содержимого штрипковского вагона. А нам-то что? Нас и половина устроит. Судя по рассказам Вомбата, вагон там большой, шоколада и паронов всем хватит. Перешли к обсуждению технических, так сказать, подробностей.
— Где приблизительно стоит ваш вагон? — спрашивает Паша. Самое странное, что, по словам Стармеха, они — ровесники, а выглядит этот ровесничек лет на двадцать постарше Димки. И прозвище у него, прошу заметить, — Базука.
— Приблизительно посередине, — отвечает Дима. При этом сидит он напротив Паши, они оба честно смотрят друг другу в глаза, но карту ни один из них не достает.
— Ладно вам выделываться, — заявил тот, кривозубый. Очень даже, между прочим, нормальный мужик. Вчера, после третьей, очень душевно с ним о мимикротах поговорили — все равно без разведки здесь не обойтись. Только решить надо: пешком туда идти или дизеля гонять?
Все задумались. То есть нам-то — чего думать? Их дизель, им и решать.
Нет, зажмотились. Пешком, говорят, пойдем. Неизвестно еще, жив этот ваш вагон с подарками или нет, а у нас опять же с топливом проблемы… Кстати, так мы от них и не добились, чего они в свой дизель заливают. И подсмотреть никак, поскольку главная, так сказать, база у «рулеток» на той стороне, за Девяткином. Там, говорят, и дом у них теплый, и склад. Это Банджармасин после седьмой немного проболтался.
Идти решили вчетвером. Двое от них, двое наших. Задача предельно простая. Обнаружить вагон. Выяснить, на каком пути он стоит. По карте определить, где и какие стрелки перевести. Перевести эти самые стрелки. Вернуться обратно.
Скоро сказка сказывается…
Главная изюминка предстоящего мероприятия в том, что вагон, который нас интересует, стоит в таком месте… в таком специальном месте, которое для приятных прогулок выбирают в последнюю очередь… С Синими Уродами он рядом стоит, вот что! Только не надо спрашивать, что это такое. Это бестактный вопрос.
Все опять добрым словом помянули покойного Штрипка, принявшего от рук Длинного Мохаммеда смерть лютую. Потому как этот самый Штрипок хоть и странный был тип, но совершенно невредный. Стихов, говорят, знал уйму, читал их когда ни попадя. А главное — он единственный, кто по Железке запросто ходить мог. Все ее подковырки знал. Вот такая у парня специализация была.
От наших пошли Дима и Азмун. От «рулеток» — Волосатый Дюк (совершенно лысый парень с замашками аристократа) и Банджармасин (кривозубого, оказывается, так зовут). И так и сяк прикидывали, по карте пальцами возюкали, пошумели маленько, но в конце концов порешили, что до Нового Русла прямо по шпалам дотопают, и только потом — полями пойдут. Вагон тот, по рассказам Вомбата, заметный, особых сложностей с поисками быть не должно. Вперед, ребята. С Богом. Стало быть, сегодня к вечеру ждем-с.
Они вернулись через трое суток, когда мы почти перестали ждать.
Паша Базука бегал кругами и ругался так, что у Пакости пропало молоко. Леня, начиная с утра третьих суток, неподвижно сидел на рельсах и не отрываясь смотрел в сторону Горелых Вагонов. Кувалда Гризли бродил как тень, что-то непрерывно бормоча, кажется, молился.
Они вывалились из кустов, неописуемо грязные, страшно довольные, и принялись с ходу рассказывать о своих приключениях. Цукошу где-то сильно контузило, поэтому тихо говорить он не мог, а орал, как раненый горбань.
Для начала они наткнулись на Трубочистов. Потом Банджармасину приспичило полюбоваться на Мост Миражей. В результате им задурило голову, и все они чуть не свалились в Новое Русло. Вагон нашли почти сразу, но Волосатый потребовал уточнить, не пусто ли внутри. А поскольку дверь в вагоне с другой стороны, Стармеха с Банджармасином послали на Железку. Те, не будь дураки, полезли с правой стороны. А там…
— Знаете, мужики, — весело рассказывал Дима, прихлебывая чай, — никогда в жизни так страшно не было! — Руки у него ходили ходуном, зубы клацали о край кружки. Цукоша при этом только кивал. На левой стороне головы у него четко просматривалась седая прядь.
Большего от них добиться не удалось. Выпив по кружке чая со спиртом (полкружки чая на полкружки спирта), они отрубились и проспали двадцать два часа.
Но дело они сделали. Стрелки были переведены. Часы, как говорится, пущены. Готовый к транспортировке вагон стоял и с нетерпением ждал, когда наш дизелёк, съехав на нужный путь, ткнется в него носом, выведет на основные рельсы и будет так толкать до самого Девяткино, где и состоятся торжественные мероприятия по случаю… и так далее. Одним словом, материализация духов и раздача слонов.
Саша сидел на открытой платформе рядом с кабиной дизеля. Его слегка трясло. Трудно было сказать определенно, КОГО именно трясло в предвкушении рискованного путешествия — Саню-Двоечника или Сашу Самойлова. В последнее время эти двое так перемешались друг с другом, что иногда с ходу было и не определить, кто суровым голосом одернул Стармеха, а кто чуть не заорал от страха при виде шляршня.
Странный у них мир, странный. Вот, например, — ты заметил? — здесь совершенно нет женщин. И даже, более того, о них никто не вспоминает. За все время, пока я здесь, не было произнесено ни слова о женщинах! Чем уж они так насолили господину Антонову, что он не пустил в СВОЙ мир ни одной представительницы прекрасного пола? Поди — узнай. Ага, а теперь вспомни: Света-то ему была нужна! А может, не здесь? Черт разберет… Саша поежился.
— Не дрейфь, Двоечник! — весело крикнул ему Стармех. — Когда будет особенно стремно — я тебя предупрежу! Глазки зажмуришь!
Все дружно заржали.
В честь такого важного события, как буксировка вагона, на платформу набилась вся «Рулетка-транзит». Дима подозревал, что это Пашина инициатива. На всякий случай: вдруг начнется свара при дележе? Тогда их будет пятеро против четверых.
— Все! Поехали!
Ну, поехали так поехали…
— Эй, Ухо! — крикнул Базука мужику, сидевшему за машиниста. — Ты смотри, аккуратно, после стрелки скорость сбрось, а то всю морду об этот вагон разобьем!
— Ага! — ответил тот. «Как же, — звучало в его голосе, — сброшу. Да я лучше морду об вагон разобью, чем задницу Синим Уродам подставлю!» Видимо, Банджармасин не был так скуп на подробности, как Дима.
И всего-то? Не знаю, за что этой «Рулетке» отдают моток проволоки, я бы и полметра не дал. Наверное, нужно быть каким-нибудь очень продвинутым местным эстетом, чтобы «заторчать» от десятиминутной тряской прогулки мимо поваленных Гаражей…
Нет, по-честному, мы увидели и отмороженных Трубочистов, которые, облепив свою Трубу, злобно махали нам вслед дубинками и невнятно ругались. И Мост Миражей Саше тоже очень понравился. Нет, правда, здорово: над вонючей водой Нового Русла, чуть-чуть подрагивая, появлялось изображение изумительной красоты моста. Смутные фигуры в диковинных платьях прогуливались туда-сюда… Говорят, и музыка иногда бывает…
Может быть, весь кайф тут именно около Горелых Вагонов? Но Стармех при подъезде к этим самым вагонам вдруг резко упал на Саню всем корпусом, больно придавив к грязным доскам платформы. Да так и лежал, тяжеленный, как слон, пока не проехали самое интересное. Потом Саня почувствовал сильный толчок, услышал голос Паши:
— Есть! Зацепили!
И сразу — дизель пошел тяжело и медленно.
— Все, вставай, — разрешил Стармех.
Лица у всех сидящих были глупо-смущенные. Они небось все позакрывали глаза, а теперь и не знают, что говорить. Видели — не видели? А что видели?
Саня сел, отряхиваясь и разминая затекшую спину.
— Вот бугай, — тихо буркнул он Диме.
— Ладно, извини. Для твоего же блага старался.
Саша сердито засунул руки в карманы и отодвинулся к самому краю платформы. Их странный поезд, вздрагивая на стрелках, медленно приближался к бывшей станции метро «Девяткино».
Надо же, как здесь все перекорежило! И ведь где-то здесь бродят такие же мерзкие крысы, которые пакостят в НАШЕМ метро! Слева показалась полуобвалившаяся платформа и не похожий на себя, без стекол и скамеек, разгромленный и загаженный вестибюль станции метро. Сашина рука вдруг наткнулась в кармане на что-то маленькое и мягкое. Ха! Это ж Дунина ромашка! В голову полезла всякая чепуха, и Саша, подсмеиваясь над своим ребячеством, оторвал тот, последний, лепесток, пустил его куда-то за спину, по ветру и тихо-тихо, про себя пробормотал:
— Лети-лети, лепесток, через запад, на восток, через север, через юг. Возвращайся, сделав круг. Лишь коснешься ты земли, быть по-моему вели… Эх, да пропадите вы пропадом, мерзкие создания, не смейте больше дурить людям головы, ни здесь, ни там, У НАС! Хочу, чтобы ни одна крыса больше не смогла отсюда выползти!
Ползущий впереди дизеля вагон вдруг начал крениться. Сильнее, сильнее… Откуда-то полыхнуло огнем… Господи, да там взрывчатки — тонны! Саша еще успел увидеть вскочившего Пашу с разинутым ртом… Раздирающий небо взрыв, словно гигантской рукой, зачерпнул всю станцию, вместе с землей, рельсами, раскрошившимся бетоном, обрывками проводов, и крысами, крысами, крысами! — мгновенно перемешал в огненную кашу, небрежно отшвырнул оказавшихся под рукой людей…
…Саша чувствовал, как мучительно, с кровью, отрывается его душа от летящего тела, покидая, покидая, покидая этот странный, странный, странный мир…
Саша чихнул и упал с дивана. Подняться обратно стоило огромного труда. Как будто в каждую клеточку тела вместо воды закачали масло. Еле-еле разлепил глаза, проморгал белесую муть. Прямо перед носом, на журнальном столике лежали ампулы и два шприца. Идиот, не мог сообразить — наполнить шприц ДО ТОГО. Накатывала дикая слабость. Ампула весила тонны три, не меньше. Где ж у нас вена-то? Ох, нелегкая это работа — на иглу посадить бегемота… Вроде попал. Фу-у-у… Есть контакт!
Облегчение наступило почти сразу. Саша вскочил на ноги, схватил вторую ампулу и бросился к Свете. Вот так, аккуратненько, жгутик наложили, иголочка тоненькая, больно не будет…
А вот тут я с вами поспорю, господа. Поступок вполне джентльменский. Три-пять минут ничего не решают. А если бы я, по слабости своей, девушке воздух в вену впустил?
Света лежала на диване, похожая на спящую царевну. Саша честно несколько минул поколебался — не поцеловать ли ее, но сдержался.
Что за черт?!
Света в сознание не приходила.
В последней надежде, что она просто спит, заснула, устала, поздно уже, ну может же человек просто уснуть? — Саша легонько потряс ее за плечо. Потом сильнее.
Никакого эффекта.
Он метнулся к аптечке и остановился в недоумении. Что ты хотел там найти? И, понимая всю нелепость своих действий, все-таки отыскал флакон нашатыря.
С таким же успехом можно было водить у нее перед носом шариковой ручкой.
Эй, эй, эй! Стойте!!!
Он выпрямился и почувствовал, как весь покрывается холодным потом.
Почему Света лежит без сознания? Ведь он же путешествовал один?! Как он сразу-то не сообразил?
Теперь его кинуло в жар. Очевидно, что со Светой что-то случилось. Что-то страшное. Ужасное. Что-то ужасно опасное. Саша сел рядом с ней на пол и схватился за голову. Часы громко пробили два — он вздрогнул от неожиданности. Все правильно. Путешествие заняло несколько минут. Плюс еще десять-пятнадцать, пока он очухивался и делал уколы. А сколько он пробыл ТАМ? Около недели? Не помню. Главное, что Светы ТАМ НЕ БЫЛО. Ни упоминания, ни намека, ни слухов. Если бы в ТОМ мире вдруг объявилась бы женщина, это стало бы известно моментально. Тот же Кувалда рассказал бы… Это ты себя так успокаиваешь? Уповаешь на внутреннюю логику путешествий? А почему и нет? Мир, созданный человеком, должен подчиняться человеческой логике… Думай, думай, не сиди просто так… Так. Еще раз, сначала. Света хотела с моей помощью отправиться в СВОЙ мир. Но почему-то вместо этого я оказался в мире Антонова. Как? Почему? Я о нем и думать-то не думал… Стой, а почему ты так уверен, что Свете был нужен именно ЕЕ мир? Может, она тебя обманула. И на самом деле отправилась искать своего… Антонова своего. В ЕГО мир… О Господи! Выходит, она осталась ТАМ?
Саша, совершенно потеряв над собой контроль, повернулся к Свете и стал сильно трясти ее за плечи. Очнись, очнись немедленно! Словно тряпичная кукла, она болталась в его руках, не приходя в сознание. Саша тут же устыдился своего порыва и осторожно положил Свету обратно на диван. Она была очень бледна. Дыхание — Саша прислушался — редкое. «Похоже на кому, — подумал он и тут же разозлился на себя. — Какая тебе, к черту, кома? Ты и комы-то в глаза не видел, только в книжках читал!» Внезапно разбуянившаяся фантазия немедленно подкинула Саше жуткую картинку: Света, годами лежащая без движения, в своем загадочном забытьи, на котором сломают головы не один десяток мировых специалистов… Так, так… специалистов. Еще раз: специалистов. Поплавский! Надо немедленно искать Поплавского!
Саша почти в точности повторил Светочкино поведение в аналогичной ситуации, когда та поняла, что ей нужен именно доктор Игорь: он так же бросился к двери, а потом к телефону. И точно так же сел после этого на диван и закурил. Единственным отличием был «Беломор» вместо «Marlboro».
Все. Вот так и буду теперь сидеть. Ситуация почти анекдотическая. Хозяйка загородного дома лежит без чувств на диване, а непрошеный гость сидит рядом и курит. Хорошенький анекдот. Смешно до колик. Господи, что делать-то? Где ж я тебе найду Поплавского в два часа ночи? Да и что он, по правде говоря, сможет сделать, даже если — на секундочку представим себе такой фантастический вариант! — прилетит сюда из своего Парижика?
Саша сидел в кресле, ощущая в себе нарастающее отчаяние.
Света полулежала на диване. Ноги ее неуклюже развалились на полу, и Саше стало ужасно неловко, что Света лежит перед ним в такой бесстыдной позе. Может, хоть в спальню ее отнести? А то вдруг сейчас охранники придут проверить, не сотворил ли гость чего плохого с хозяйкой? В спальне можно хоть что-то изобразить… Да нет, не может этого быть, никто сюда не придет. Саша еще немного подумал и, почему-то краснея, взял Свету на руки. А где ж тут спальня? И смех и грех. Положил бесчувственное тело обратно на диван, пошел искать. Французская комедия, и только. Спальня обнаружилась на втором этаже. Шикарный сексодром, три на три, и целая стена зеркальных шкафов. «Для одинокой дамы такая кровать явно великовата», — прикинул Саша. И снова испугался: он ведь ничего не знает о Свете. А вдруг сейчас явится какой-нибудь новоявленный и чрезвычайно ревнивый муж? Этого Саша уже вынести не смог. Неуклюже свалив Свету на кровать, он помчался вниз, в Машину комнату, стараясь не сильно топать.
Машенька спала на диванчике, совершенно одетая. На полу стояла собранная сумка. Видно, провинившаяся горничная ждала-ждала, когда ее будут выгонять, да и заснула. От первого же Сашиного прикосновения Маша проснулась и села.
— Ой! Это ты? Ну, что? Чего вы там так долго? — В глазах ее мелькнуло самое тривиальное женское подозрение.
— Пошли, сама увидишь.
Саша шел в спальню, судорожно, на ходу, пытаясь придумать, чем бы объяснить Маше бесчувственное состояние хозяйки.
— Вот, — упавшим голосом сказал он, открывая двери спальни.
— Чего — вот? — осторожно переспросила Маша, заходя. Ее самые гнусные подозрения достигли пика, когда она увидела лежащую на кровати Светлану Вениаминовну. Но Машенька, надо ей отдать должное, была девушкой умненькой. Она быстренько сообразила, что дело здесь нечисто. И не поглумиться над ней, не похвалиться своими сексуальными успехами с хозяйкой позвал ее Саша. К тому же по виду лежащей женщины трудно было сказать, что она только что три часа прозанималась любовью.
Маша несколько секунд смотрела на Свету и напряженно размышляла. Саша уж было открыл рот, собираясь промямлить что-то невразумительное вроде: вот, лежит, не знаю, что с ней…
Но тут Маша восторженно выдохнула:
— Ну, ты и рисковый мужик, Сашенька-а… — И почти без перехода закончила — А я знаю, где она брюлики свои хранит!
О-о-о, небо!!! Не может быть, чтобы она была так тупа!! Не допусти, Господи, чтобы эта толстозадая дура решила, что я убил свою любимую женщину из-за ее бриллиантов!!
А Машенька меж тем уже по-хозяйски рылась в каком-то шкафчике.
— Стой! — гаркнул Саша, тут же испугавшись своего крика. — Что ты делаешь?
— Подожди, я здесь видела… Сейчас…
— Маша… — тихим страшным голосом сказал Саша. — Если ты немедленно не прекратишь, я тебя придушу.
Она, конечно же, сразу прекратила и уставилась на Сашу огромными испуганными глазами.
— Слушай меня внимательно. И отвечай на вопросы. Коротко и ясно. Поняла? — Кивнула. Поняла. — Когда здесь сменяется охрана?
— В десять. Утра.
— Они докладываются хозяйке, что сменились?
— Нет. Она не любит… — Маша покосилась на кровать. «Может, стоит уже говорить: не любила?» — Когда беспокоят.
— Угу. — Саша сосредоточенно кивнул. — Тогда подумай, сколько она сможет здесь лежать, пока не хватится охрана?
— Не знаю… — Машу начала колотить дрожь. — Долго… А может, и нет. Они тут бдительные… Еще от прежнего хозяина остались…
Саша с тяжелым вздохом сел на кровать рядом со Светой. Маша чуть не рухнула на пол. Теперь она смотрела на Сашу чуть ли не как на графа Дракулу. Внезапно какая-то мысль осенила ее:
— До утра они точно ничего не расчухают, а потом обязательно начнут что-то подозревать, если она не пойдет гулять с собаками!
— Умница, — похвалил Саша. — Головой работаешь. Значит, с собаками пойдешь гулять ты.
— А зачем… — Резонный вопрос готов был сорваться с Машиных губ: «А зачем нам ждать утра и гулять с чьими-то тухлыми собаками, если можно прямо сейчас рвануть когти, тем более, где брюлики лежат, мы знаем?…»
— Вот что, — очень строго сказал Саша. — Никаких истерик, шума и криков. Иди спокойно спать…
— А ты-ы? — в ужасе протянула Маша.
— Я здесь останусь.
— Заче-ем? — Теперь в ее глазах стояло еще более страшное подозрение.
— Да успокойся ты, жива она, жива, можешь пульс пощупать. — Маша проверять не стала, только несколько раз с готовностью кивнула. — Так вот. Я продолжаю. Иди к себе, спи, утром выгуляй собак… Во сколько они гуляют? В шесть? В семь?
— Не, — Машенька сильно замотала головой. Ей, наверное, показалось, что от амплитуды движений ее головы напрямую зависит Сашино доверие. — Они у нас баре — рано не встают. Часов в десять, пол-одиннадцатого…
— После завтрака?
— Когда как…
— Ладно, на хрен еще ваш режим дня обсуждать. Так вот. Завтрак ты готовишь?
— Я.
— Значит, утром, в обычное время, идешь на кухню, готовишь завтрак. Стараешься попасться на глаза охране. Поболтай с ними, похихикай… Вы общаетесь?
— Немножко. — Маша пожала плечами. Тема была скользкая.
— Ну, вот, значит, и так это, невзначай, скажи: у хозяйки гость. Целую ночь трахались, а теперь завтрак в постель требуют. Небось теперь целый день проваляются… Сможешь?
— Я постараюсь… А вы, что, действительно…
— Ты что — совсем дура или притворяешься? — чуть не сорвался на крик Саша.
— Все, Сашенька, молчу. — На миг ему даже стало жаль ее: такая она стояла симпатичная, покорная… и тупая, как пробка.
— Тогда все. Иди. — Интересно, что она себе сейчас навоображает? Нет, у меня, наверное, фантазии не хватит. А собственно говоря, плевать. Важно, что милицию она вызывать точно не будет. Откуда в наших женщинах такой прямо-таки средневековый авантюризм? Ох, главное, чтобы инициативу ненароком не проявила.
— Маша!
— Что? — Она обернулась с нижней ступеньки лестницы.
— Без моего разрешения ничего не предпринимать. Поняла?
— Да, Сашенька.
Изображаю тут из себя заговорщика-злоумышленника. Ну, положим, отсрочку до середины дня или даже завтрашнего вечера я обеспечил. Если Машка нормально сыграет, у охраны подозрений быть не должно. Так. Это все, конечно, очень здорово, но дальше-то что делать?
Саша с тоской посмотрел на лежащую Свету. Ну как есть спящая царевна. И платье соответствующее, и… стоп. А где вторая сережка? Я же точно помню, как они полыхнули сине-бело-желтым огнем, когда Света стояла передо мной в гостиной!
В правом ухе сережка была, в левом — нет. Саша внимательно рассмотрел оставшуюся. Чрезвычайно скромно для такой богатой дамы: словно крохотный гвоздик с бриллиантовой шляпкой. Трясущейся рукой Саша потрогал маленькое холодное ухо. Замочек надежный — не защелка, не пружинка — винтик. Такой сам по себе не откроется… Как это странно, однако… Для очистки совести Саша прополз на коленях весь свой путь — по лестнице, обратно в гостиную. Тщательно облазал все кресла и диван, прошелся около столика с напитками, короче, обшарил все. Сережки не было. И почему-то именно этот дурацкий факт не давал ему покоя. Казалось бы: рядом лежит бесчувственная женщина, которая, может, в этот момент умирает, а ты беспокоишься о какой-то ерунде…
Жизнь есть жизнь. Именно за этими мыслями о пропавшей сережке Сашу и сморил сон.
Проснулся он резко, как от толчка. Сразу же вскочил на ноги, мельком глянул на часы: почти восемь! — и помчался наверх, в спальню.
Здесь абсолютно ничего не изменилось. Света лежала в прежней позе. Такая же бледная. Почти без признаков дыхания. Живая.
Саша, подумав, накрыл ее пледом. И сел на пол, прислонившись к стене. И сидел так, без единой мысли в голове, не меньше часа. Услышал, как где-то внизу подъехала машина, различил Машин голос, звяканье посуды…
— Можно? — Маша чуть-чуть приоткрыла дверь.
— Да. — хрипло ответил Саша, не вставая.
— Я завтрак принесла… — Девушка вопросительно посмотрела на него. Саша покачал головой. Она поставила поднос на прикроватную тумбочку. — С охраной все нормально, я сказала, как ты велел, вроде поверили…
— Угу. — Какие-то мелкие суетливые мысли копошились в Сашиной голове. — Я там, внизу, телефон видел, навороченный такой. Это что — с автоответчиком?
— Да.
— Значит, ее… Светин голос там записан?
— Ну да, как обычно: меня нет дома, поэтому…
— Ясно.
— А это тебе зачем?
— Для камуфляжа, — без улыбки ответил Саша. — Буду изредка включать, чтобы создать впечатление, что она разговаривает.
Слушай, парень, а почему бы тебе в профессионалы не податься? Уж больно ловко ты все устраиваешь… И прислугу соблазнил — в дом проник, и охрану отвлек, теперь еще и разговор будешь имитировать! Круто, круто… Да, только к чему все это, если я все равно не знаю, что дальше делать?
Саша рассеянно принялся за принесенный завтрак.
— Я… пойду? — неуверенно спросила Маша.
— Иди, иди, если понадобишься — позову. Да, стой, ты с телефоном этим общаться умеешь?
— Нет, Светлана Вениаминовна всегда сама включала… — Оба даже не заметили, что Маша назвала одноклассницу хозяйским именем.
Ничего сложного в этом телефоне, конечно, не оказалось. Саша, как бывалый моряк, привыкший закупать технику вдали от родины, вполне справился с двумя десятками кнопочек. Из маленького динамика раздался мягкий голос:
— Здравствуйте. К сожалению, меня нет дома. Если хотите что-то передать, говорите после длинного сигнала. Спасибо.
Я-то, может, как раз и хочу что-то передать, да вот как?..
В течение ближайшего часа Саше пришлось выслушать несколько сообщений, адресованных Свете. Признаться честно, кое-кому из звонивших Саша при встрече с удовольствием дал бы по морде. Как она, бедная, только живет в этом мире? Хотя, наверное, никакая она не бедная…
Около десяти утра раздался очередной звонок, и сладкий голосок с еле уловимым пришепетыванием, то ли мужской, то ли женский, с ходу и не разберешь, на Светочкино предложение передать вкусненько сообщил:
— Светлана Вениаминовна, я выполнил вашу просьбу. Поплавский Игорь Валерьевич… — Саша вскочил с дивана, — проживает в городе Париже, рю Виктор Бах, 14, отель «Шаранс». Телефон 46-13-15-98. Целую ручки.
Судя по голосу, парень, к ручке-то тебя наверняка не подпускали.
На ловца и зверь бежит! Саша запрыгал по комнате. Так, так, так, доктор Поплавский. Как, интересно, звонить в этот проклятый Париж?
— Под журнальным столиком, на нижней полке лежит телефонный справочник, — охотно сообщила Маша. Она сидела в своей комнате и пришивала пуговицу к чему-то невыносимо розовому. Вопросов она больше не задавала, но и так было ясно, что девушку раздирает любопытство. Еще яснее, что скоро Маша начнет обижаться на Сашино молчание.
Париж соединился с первого раза. Казенный женский голос что-то протараторил по-французски с вопросительной интонацией. Из всей фразы Саша уловил лишь название отеля и, конечно же, «силь ву пле». Что ж тебе ответить, милая? Саша судорожно вдохнул и брякнул по-простому:
— Поплавский!
Надо было поздороваться, дубина! Или, хотя бы сказать «месье Поплавский», или то же ее «силь ву пле» прибавить… Эх, бабушка, бабушка, что ж ты так мало уделяла внимания образованию внука? Французский-то у нас — хреноват, хреноват… Даже для моряка загранплавания маловато…
Но девушка в далекой Франции, похоже, поняла Сашу. Она что-то еще утвердительно чирикнула, затем в трубке послышался щелчок и знакомый мужской голос мягко произнес:
— Oui? — Вот гад, уже по-французски шпарит!
— Игорь Валерьевич… — бросаясь в омут, выговорил Саша. — Это снова я. То есть Самойлов…
Очень бы хотелось надеяться, что сотрудники отелей во Франции не имеют привычки прослушивать разговоры своих постояльцев. Потому что в течение следующих пяти минут Игорь Валерьевич Поплавский выдал тираду, способную вогнать в краску не менее сотни просоленных морских волков одновременно. Общий смысл этих изобретательно наверченных ругательств был прост: Поплавский абсолютно не рад слышать Сашу. И даже более того, если бы ему (то есть Поплавскому) предоставилась такая возможность, он сделал бы все, чтобы он, (то есть Самойлов) больше не имел возможности не то что звонить приличным людям в Париж в восемь часов утра, а и вообще — разговаривать с кем бы то ни было. Причем лишить Сашу способности разговаривать Игорь Валерьевич (кандидат, прошу заметить, медицинских наук!) предлагал удивительно негуманным, я бы даже сказал — извращенным способом. Никогда бы не подумал, что наши российские врачи способны заткнуть за пояс моряков по части ругани…
Самойлов терпеливо выслушал мнение Поплавского, изредка сжимая зубы и помня, что делает это только ради Светы. Когда доктор то ли иссяк, то ли просто остановился передохнуть, Саша испугался, что тот сейчас договорит и бросит трубку, и торопливо сказал:
— Вы только трубку не бросайте! Я не для себя стараюсь! Тут со Светой несчастье! — Более идиотской фразы и придумать было нельзя.
— Со Светой? Что, черт побери, вы с ней сделали?
— Я — ничего… Она сама… Она хотела отправиться в свой мир, а оказалось, что… то есть, я думал, что произошла ошибка, что отправился я один… а потом я вернулся… а… а она — нет…
Связь с Францией была великолепная, поэтому Саша услышал, как Поплавский, тяжело выдохнув, куда-то сел.
— О Господи… Вы отправились, вы вернулись… Ничего не пойму. Где вы были?
— Ну, в этом, в мире Антонова…
— Антонова?! — закричал Игорь. — Час от часу не легче. За каким хреном вас туда занесло?
— Не знаю… Но я ее там не видел!
— Тогда с чего вы решили, что она там?
— А где же? — Саша недоуменно пожал плечами. — Без меня она никуда больше отправиться не могла… Наверное… — Прибавил он, подумав.
— А сейчас вы где?
— У нее дома.
— А Светлана?
— Лежит наверху.
— Вы хоть укол ей сделали?
— Да.
Поплавский замолчал. Очевидно было, что он находится в не меньшем тупике, чем Саша, и тоже пытается найти выход.
— И как она? — спросил он, видно, лишь бы не молчать.
— Дышит, — лаконично ответил Саша.
Поплавский снова выругался, но уже шепотом.
Со стороны посмотреть — шикарный кадр для какого-нибудь маститого режиссера. Напряженная сцена: бесчувственная женщина лежит на кровати. Двое мужчин молчат, сжимая в руках телефонные трубки. Один — в России, другой — в Париже. Оба думают, как ее спасти. И тут же, плавно, камеру — на зеленеющий за окном холм, потом на синее-синее равнодушное небо, словно говорящее нам: все суета… Я опять юродствую. Потому что я сам — один из этих двоих мужчин, я сам смотрю на этот холм и небо, и я сам — черт побери! — не знаю, что делать!
— А вы… — нерешительно начал Поплавский, — что-нибудь делали? То есть, пробовали что-либо делать?
— Что?
— Я не знаю, вам виднее, вы же у нас — путешественник… — Слово «путешественник» было произнесено с изрядной долей иронии.
— Вы знаете, Игорь Валерьевич, я ведь тоже не мальчишка сопливый, — резко начал Саша, — и тоже могу крепко выражаться. И позвонил я не для того, чтобы ваши рулады выслушивать… (Господи, при чем тут рулады?) А для того, чтобы вместе что-нибудь придумать! И если вы собираетесь так со мной разговаривать…
— Все, все, я больше не буду, — быстро примирительно сказал Игорь. — Я имел в виду: вы сейчас ничего не видите?.. Ну, как это у вас обычно… облачко серое?..
— Нет. И вообще, даже когда я… то есть мы ТУДА отправились… ничего такого не было. Я и сам удивился. Необычно как-то… Я же говорю, она хотела в СВОЙ мир, а получилось…
— М-м-м… — Поплавский промычал что-то невразумительное. Он соображал. — Я думаю, он вас просто утянул к себе.
— Кто?
— Кто, кто? Антонов, конечно. — Голос Игоря окреп. — Вот что, Самойлов. Вызывайте «Скорую». Хотя… Нет, погодите. У нас сегодня — пятница? Тогда подождите, я перезвоню своему коллеге в Нейроцентр… Вы сейчас в ее загородном доме, я правильно понял?
— Да.
— Тогда сидите спокойно, ждите. Я попрошу его госпитализировать Свету… — Он снова надолго задумался. — Ну, и сам приеду, как только смогу…
— А зачем госпитализировать? — спросил Саша, представив, как среагирует охрана, если хозяйку начнут выносить на носилках.
— Как — зачем? Она же умрет у вас без медицинской помощи! Вы что, не понимаете? Короче: сидите и ждите. Вы номер телефона знаете?
— Какого?
— Господи, да с которого сейчас говорите со мной!
— Нет.
— Ну, так узнайте! Есть там у кого выяснить?
— Сейчас попробую.
— Давай, давай.
Маша, конечно, номер знала. Она увязалась с Сашей в гостиную и дослушала его разговор с Игорем.
— Так вот, Самойлов, запоминайте: коллегу моего зовут Юрий Валентинович. Я постараюсь его найти. Ох и задачу вы мне задали… Все. Если нужно будет, я перезвоню.
— Да, только у меня тут телефон на автоответчике. Вы просто скажите, что это вы… — успел предупредить Саша.
— Хорошо, хорошо. Я не прощаюсь.
Маша подозрительно посмотрела на телефон.
— С кем это ты разговаривал?
— С врачом, — отрезал Саша. Ему вовсе не хотелось сейчас разговаривать с Машей.
— С каким врачом?
— Маша, иди к себе…
— Почему это — иди? Я не хочу сидеть и ждать, пока ты здесь что-то крутишь!
— Ничего я не кручу, Ма-ша! — громко и раздельно сказал Саша. — Я тебе все объясню. Но только чуть-чуть попозже. Договорились? — Он стал подниматься по лестнице в спальню. — Договорились?
— Договорились… — неохотно согласилась девушка.
Вот еще проблема. Маша. Подружка наша. Чего ей говорить? А охране? А коллеге этому? Что же делать? Вот так просто сидеть и ждать своей участи?
Света лежала, прикрытая пледом. Мертвая царевна. МЕРТВАЯ, а не спящая. Господи, Поплавский прав, она ведь и правда может… Саше стало жутко.
Сережка в правом ухе притягивала его взгляд. Что-то… Наверняка какой-то важный смысл заключен в этой пропаже… Какой? Вот бы сообразить… Да поскорее… Не понимая толком, зачем он это делает, а повинуясь неясному внутреннему приказу, Саша осторожно раскрутил замочек и снял сережку. Ну? Вот. Сережка. Крохотный бриллиантик на ладони. Где твоя пара? Где? Ну-ка, милая, ищи пару… Ищи… Ищи… Ищи…
Соскальзывая с кровати на пол и уже понимая, что получилось, получилось! — Саша успел подумать-вспомнить-ужаснуться… ТАМ же… Когда я уходил… ТАМ же — взрыв…
…Самое мудрое, что ты можешь сейчас делать, — это лежать и думать.
Сломанная нога, на удивление, срастается очень быстро. И не надо делать безразличный вид — ежу понятно, что это Дунина заслуга.
Уже на второй день Саня начал что-то понимать в Дунином мычании. Не очень, чтобы совсем, но… Элементарные вещи понять можно. К сожалению, ни на второй, ни на пятый день симпатичней наш местный Квазимодо не стал. Не привыкнуть к нему никак. Внезапно повернешься — как увидишь перед собой эту жуткую физиономию, так и вздрогнешь.
Времени теперь — навалом. Лежи себе поплевывай, вкусности всякие уплетай. Нет, Саня, конечно, первое время пытался ковылять кое-как, но Дуня строго-настрого запретил. Что-то долго объяснял на своем коровьем языке, головой мотал, клешнями своими поводил — короче, смысл ясен: вам, больной, ходить не рекомендуется.
Пять раз в день Дуня поит Саню нечеловечески горьким отваром, а на ночь меняет повязку из жестких колючих листьев на ноге. Ухаживает. Да и рациончик в нашем лазарете — ничего себе, жаль только — в основном вегетарианский. Извини, это я вчерашних жуков вспомнил, которых Дуня на ужин поджарил. Спасибо. Я лучше — салат.
Смотри, какая странная штука выходит. Когда Саша сюда вернулся, Саня со сломанной ногой и сильно покарябанной физиономией уже несколько дней находился у Дуни. Послушно лежал на тюфяке, набитом душистой травой. Обе половинки Саши-Саниного Я с готовностью схлопнулись, снова вызвав неповторимое ощущение, нет, не раздвоенности, а… ах ты, елки-палки, и слов-то таких еще не придумали… в общем, хорошее ощущение. К тому же, покопавшись в памяти (у Сани, разумеется), Саша надыбал массу интересных и полезных подробностей.
Ну то, что Девяткино твое пресловуто-любимое начисто с земли смело, это ты уж, наверное, догадался. Что с ребятами стало — неизвестно, потому как взрывная волна нас всех, словно котят, расшвыряла. Саня потом, как мог, искал, да разве со сломанной ногой далеко уйдешь? Нет, никого не нашел. Только к вечеру… Чу? Стонет кто-то? Точно.
Кувалда Гризли лежал на краю веселенькой зеленой полянки. Места на нем живого не было. И вообще одного взгляда достаточно, чтобы понять: помирать будет. А как Двоечника увидел — весь ажно перекосился. Не, от радости. Руки тянет, хрипит, глаз один кровью совсем залило — уж и запеклась вся коркой.
— Браток, — хрипит, — браток, не бросай меня, побудь хоть минуту Христа ради… Помираю я… — И сразу, без перехода, будто перед ним священник какой, ка-ак начал на себя клепать… исповедоваться, значит.
Ох, часа три, наверное, говорил. Саня, кажись, и вздремнуть успел. Сидишь как дурак, всякую дребедень слушаешь… И неудобно, и больно — не забывай, у Сани у самого — нога покалеченная и по лицу будто рашпилем пару раз прошлись… Ну, гляжу, вроде Кувалда успокаиваться стал, значит, к концу дело пошло. Не, пока еще не в смысле — помирать, а в смысле — грехи свои перечислять. Что? Не, особо не прислушивался. К чему мне про чужие гадости слушать? Своих бы не забыть. Вот, вот. А вот в самом конце вдруг интересное пошло. Он-то, видать, все по-порядку рассказывает, в хронологической, как ты говоришь, последовательности:
— …взял грех на душу… Спрашивал ты меня, спрашивал, а я и не ответил…
— Ну-ка, ну-ка, вот в этом месте, если можно, поподробней!
— Просили меня этого, вашего Командира, найти… просили… А как, говорят, найдешь, знак ему особый передай…
— Какой такой знак?
— А ты ж… не перебивай меня, мил человек, и так — из последних сил говорю… знак особый… хрендюлинку такую…
— Какую хрендюлинку?
— О-ох, ты не тревожь меня, говорю, не тревожь!.. Не знаю я… На гвоздик крохотный похоже. Только вместо шляпки — камешек беленький, ух и ярок камешек!.. Я его раз на солнышке достал — чуть не ослеп… — Тут Кувалда вдруг захрипел, засипел, как будто в горле у него что-то застряло.
— Эй! — кричу. — Эй, Кувалда, не умирай! Ты еще не все рассказал!
Нет, смотри-ка: отдышался. Продолжает, но уже гораздо тише, и паузы между словами длиннее:
— …слова нужные впоперёд должон был сказать… Кто на те слова откликнется, тому и знак вручить…
— Какие слова? — ору, а сам понимаю, что не то, не то спрашиваю.
— …про… Юру Деревянного… — опять сипит, воздуха ему, видать, не хватает. — Нету такого… и не было никогда…
И правда, ни у кого, конечно, не хватило ума спросить у Паши-Базуки, возят ли они этого самого Деревянного. Тьфу ты, пропасть, да и опять — не о том!
— Кто передать просил? Кто Вомбата искал? — Подожди, не ори так страшно и не притворяйся: перед собой притворяешься. Ты уже понял, КТО искал. Главное же сейчас не это.
— …хр… хр… — ох, не успеет сказать Кувалдушка, помрет… — женщина… хр… хр…
— Где она?! Где?! Отвечай, раздолбай старый, а то без покаяния помрешь!
— …хр… Дуню позови… хр… хр… пусть похоронит…
— Похороним, похороним, не боись. Ответь только — где она? Да не Дуня, а женщина эта?!
Не. Не слышит уже. Только хрипит и все Дуню своего зовет.
Полежал Кувалда так еще немного, помучился. Потом просипел что-то, на последнем выдохе, вроде как со всеми прощался, и кончился.
Саня полз до Цветника двое суток, несколько раз теряя направление. Ну, уж конечно, не только для того, чтобы предсмертную волю Кувалды выполнить. Цветник и Дуня — это был реальный шанс на спасение. Потому что нога уже сильно опухла и до гангрены оставалось чуть-чуть. Ни о каком Квадрате и речи не было. При страшном напряжении ВСЕХ душевных сил Саня, правда, ЧУВСТВОВАЛ Квадрат где-то на северо-северо-западе. Но до него было… м-м-м… не меньше десяти-двенадцати километров, что в нынешнем состоянии равнялось бесконечности.
Саня так умаялся и так отчаялся за время этой своей ползучей дороги, что, увидев Дуню, мирно поливавшего цветы, разрыдался на месте. Но воля умирающего прежде всего! Перед тем как провалиться в сон, Саня несколько раз раздельно объяснил Дуне, что Кувалда умер и просил его похоронить со всеми почестями. Чего уж он там понял и чего на сей счет предпринял — неизвестно. Когда Саня проснулся, Дуня по прежнему поливал цветы, как обычно, напевая себе под нос.
А вот дальше хочешь — голову ломай, хочешь — сам придумывай.
Женщина просила передать Вомбату хрендюлинку. Он ту хрендюлинку взял и ушел. Значит, знал, куда идти. А я не знаю. Но очень хочу узнать.
Саша уж и у Дуни пытался выяснять. Без толку. Дуня, может, где-то в своих цветочках и очень хорошо соображает, но на вопросы складно отвечать не приучен. Попробовал поиграть с ним в обыкновенную отвечалку: только «да» и «нет». Все равно ничего не вышло. Дуня, похоже, одновременно с этим играл в свою непонятную игру, что-то вроде «МПС», знаешь? В этой игре очень полезный ход — задавать нескольким играющим, особенно разнополым, подряд один и тот же вопрос. Первое время страшно удивляет, почему на однозначный вопрос нельзя получить однозначного ответа.
— Дуня, послушай, ты знаешь, откуда Кувалда пришел в последний раз? — Кивает. — А кого он искал — тоже знаешь? — Опять кивок. — Он Вомбата искал, Командира нашего? — Нет, головой мотает. Попробуй пойми. И вот так — уже неделю.
Правда, до Саши уже стало потихоньку доходить, что в этой игре главное — не сам вопрос, а его формулировка. Дуня — существо чрезвычайно заформализованное (во словечко загнул!), поэтому отвечает всегда ТОЧНО на вопрос. Поэтому варианты типа: «Кувалда сделал то-то и то-то, потому-то и потому-то. Да?» — на сто процентов не проходят. Одно неверное слово в этой фразе, и Дуня радостно мотает головой: нет. Радостно не в смысле — злорадно. Просто ему эта игра очень нравится. Бедному уроду, наверное, за всю его жизнь столько внимания не уделяли.
Вечер восьмого дня Сашиного пребывания у Дуни. Милая пастораль. Справа закат, слева закладушки цветут, в кустах соловей кашляет. Мы сидим на лужайке с убогим Дуней и привычно играем в слова.
— Давай еще раз, Дунечка, — говорю я, — откуда он мог прийти? Матокса? Табор? Усть-Вьюрт? Избы Теплые?
Дуня мотает головой и пускает слюни.
— Стругацкие Поля? Пуннус-Ярве? Серебряное Болото?
Нет, радуется Дуня, не угадал!
Я начинаю терять терпение:
— Может быть, ТЭЦ?! Или Карам’Д’уморт?! Третий Поселок Первых Мутантов?! — Это я уже ору. На ум почему-то приходит очень старый анекдот, который кончается добрым советом: да ты не выпендривайся, ты рукой покажи! Голос мой мягчеет, и я осторожно спрашиваю Дуню:
— А ты сам — знаешь, где это находится?
— Да, да, — кивает Дуня, он знает.
— А показать направление можешь? — Понимает ли он, что такое направление?
— Могу, могу!
— Покажи…
Дуня встает и, не раздумывая, машет своей пятипалой клешней на юг.
Теперь как хочешь, так его и понимай. Может, он и правильно ответил, может, это я не по тому пути иду? Ну да, пришел Кувалда с юга. Так, он, может, до этого… м-м-м… гулял, например! Вдоль ЛЭП бывшей, как мы, опоры сбивал. Или Пакость выгуливал… Кстати, попутный вопрос: куда после взрыва девалась Пакость? Не знаю, не видел.
Я вру, я специально себя успокаиваю. Я боюсь задать Дуне последний и решающий вопрос.
— Дуня, Кувалда пришел из Города?
Угадал! Угадал! Получите кепи и зонтик.
— Его послала женщина?
Горячо! Горячо! Дуня сейчас из штанов от радости выпрыгнет.
Я тоже.
Собираем все вместе и получаем: Света здесь. Она где-то в Городе. Она послала Кувалду Гризли — найти Вомбата. Паролем было упоминание Деревянного Юры, которого здесь отродясь не было, но которого они оба знают… Дурак ты, Самойлов. Если бы у тебя мозги чуть получше варили, всю сказку можно было еще в начале по-другому рассказать. Варили, варили… Кто же знал, что Света ушла в этот мир со мной? Естественно, никаких ассоциаций с Юрой у меня и не возникло. Здесь ведь тоже человеческие имена попадаются: Дима, например, Паша… Почему бы и не Юра тогда? И почему бы и не Деревянный? Это я теперь только понял, что имелся в виду заместитель Антонова, наш старый знакомый Юра-контрабандист. Ну и ну, Юрон, слава-то о тебе гляди куда докатилась!
Подумай, если бы ты сообразил это сразу и среагировал на пароль, ты бы уже давно знал, где Света. А может, уже и нашел ее.
Теперь ясно, куда делась бриллиантовая сережка?
— Спасибо, Дуня, спасибо. Ты очень хороший и добрый парень. Но мне надо идти. Я должен найти эту женщину. Не спрашивай, Дуня, ты не поймешь. Я люблю ее. И я должен ее отсюда вытащить. Прощай, друг, спасибо за все.
Вот мы и пошли. Мы с Саней.
Ох, да про тот разговор лучше и не спрашивать.
Ну да. Был у нас с Саней разговор. Был. На волоске от помешательства мы с ним висели. Потому как не может человек сам с собой ссориться. Да еще ТАК. И я его понимаю. Хотя тогда, в первый момент, страшно удивился. Мы ведь по большому счету — одно. Один человек со сложным двойственным характером, а не два, в одну личность засунутые… Мудрено, я понимаю. Мы и сами не сразу разобрались. Что странно, что странно? Ты вот, например, гадость какую-нибудь сделал… Погоди, погоди, я к примеру говорю. А потом ходишь и поедом себя ешь, ругаешь, на чем свет стоит. Представил? Ну? Так ты что, после этого бежишь в психушку и кричишь, что у тебя — раздвоение личности? Вот. Каково же было мое удивление, когда в ночь перед выходом Саня мне вдруг заявляет, что я, дескать, тут совершенно чужой, и по какому, собственно, праву я распоряжаюсь нашей судьбой, и в Город ему совершенно без надобности, и, вообще, он давно собирался на место взрыва идти — Команду свою искать… Ага.
Конечно, логично. Ну, а ты что бы делал на его месте? Рукой бы махнул? На друзей? То-то. Вот проблема. Казалось, еще минута — и башка просто-напросто лопнет от напряжения.
Саше пришлось изо всех сил напрячься, припомнить тщательнейшим образом все подробности своего прошлого (ах нет, уже — ПОЗАпрошлого) путешествия сюда — все, что связано с Антоновым… Смотри, смотри, Санек, внимательно смотри, вот тебе вся моя память, на тарелочке. Вот тебе — бабушка мертвая, вот — Света, вот — карлик специальный, Алексей Иванович, а вот и сам Антонов, Вомбат по-вашему. Смотри и соображай: можем мы с тобой отвлекаться, пусть даже на такое святое дело, как поиски Команды? А? Ты — личность тонкая, ньюансы разбираешь. Неужели ты не чувствуешь, КАКАЯ ДИКАЯ СИЛА за всем этим стоит? Чувствуешь? Тогда давай договоримся: больше этот разговор не поднимать. А я тебе, в свою очередь, обещаю, даже, если хочешь, клянусь, — хотя зачем с самим собой в такие игрушки играть? — что, как только Свету найдем и убедимся, что она в безопасности, сразу же — кому я врать буду? — сразу же Командой твоей займемся. Договорились?
Ну вот. Последняя НАША трава сменилась потрескавшимся асфальтом, гаражи стеной стали. Их гаражи, не наши, это сразу видно. Город начинается. И мы здесь с Двоечником — в равных условиях, потому как ни он, ни я этого пресловутого Города не знаем. Никто его не знает. Наши туда не ходят. Вот Кувалда в Город ходил. Это точно. Зеленый — тоже. Ни у одного уже не спросишь. Хотя… стой, стой…
Саша даже присел на выгоревшую кочку.
Как-то раз, еще в Команде, Кувалда, пребывая в особенно благостном, а потому — в особенно разговорчивом настроении, принялся рассуждать о Городе. Подожди, подожди, надо хорошенько вспомнить…
Очень интересно с Саней «на душевном», так сказать, уровне общаться. Хотя жить с такой нервной системой, как у него, это — кранты. Почему? Да он же полный психопат. Но при этом чувстви-ительный! И память имеет — феноменальную. Поэтому если что-то из жизни Команды вспомнить надо, ты только намекни, он тут же подхватит.
«Город, — говорил тогда Кувалда, прихлебывая чаек, — эт-то совсем не одно и то же самое… — Это он для затравки всякую ерунду нанизывает, внимание наше контролирует. — Там все ваши завычки и прикачки — пшик! Вот ты, скажем, в Город собрался идти, — тыкал он пальцем в недоумевающего Пургена. — Как оденешься?
— Ну… я не знаю… — растерянно бормотал Леня. — Потеплее.
Под дружный гогот всей Команды Гризли заворачивал изощреннейшее ругательство.
— …пня пнем! Глупость, от-то, ляпнул и радуешься! А ты-тко, вот лучше уши протри да умного человека послушай, авось и пригодится… помянешь старичка добрым словом… — Помяну, Гризли, обязательно помяну. Судя по тому, что я слышал краем уха в твоей исповеди, кроме меня этого больше никто не сделает. — Горо-од, ребяты, он совсе-ем другой. Там-от, выпендриваться, как вы, — он небрежным жестом обвел рукой сидящих мужиков, давая понять, что мы здесь — что-то вроде бродячего цирка, — нельзя. Вы там больше десяти минут не проживете… — Ну, вот и накаркал ты, дружище Гризли. Как раз и проверим, проживем или нет. — Перво-наперво одежа. Серенька, незаметненька, чтоб ничего не гремело, не звенело, короче, ты понял уже, штоб ни чуточки не выделиться, не мелькать, одним словом. И шуму поменьше. Разговоры разговаривать — эт, только здесь у вас, на природах, позволяется… Я-т, думаешь, чего сюда шастаю? У меня и в Городе дел — выше крыши, верчусь все, верчусь, аки белка в колесе. А-а-а-т, здесь… Душо-ой отдыхаю, сердешный, оттягиваюсь… Вот хоть с вами, сел, да по кружечке чайку вытянул, да под разговорчик, под баечку… Оно и на душе спокойней, и сердцу — благость… А та-ам — не-ет… В Городе — иди молчком, гляди сучком. Там любой, кого встретишь, — только ворог, никаких там братьев-друзьев отродяся не было… Один по улице идет — разведчик. А двое — уже банда… Уноси ноги поскорей, не спрашивай ничего, там-от на вопросы не отвечают… Если понравилось им что-то на тебе или в тебе — драться там, уговаривать, не будут, убьют, не спросясь, возьмут, что хотели…»
Вот такая вот информация. Дальше, помнится, Кувалду увело в какие-то дебри. Прихотливая его логика вдруг, как обычно, совершила неожиданный скачок, и он принялся так же горячо и аргументированно разворачивать свою версию образования Близкой Топи — штуки на самом деле жутко капризной и совершенно необъяснимой.
Ну что ж, подводим итоги. Что удалось вспомнить и чем нам это может пригодиться?
Первое. Город опасен. Тонкая мысль, не каждый поймет.
Второе. В Город надо идти одетым как можно более незаметно. Несомненно, полезная информация. У нас настолько обширный гардероб, что мы уже просто измучились — каждое утро ломаем голову, что же сегодня надеть?
Третье. Жители Города очень агрессивны. Нужно защищаться. Это как раз не самая сложная проблема. Как нам кажется. Очень может быть, что мы и ошибаемся.
Саша представил себя входящим в Город — в старом пятнистом комбинезоне, с автоматом за спиной и мятой жестяной кружкой, болтающейся на рюкзаке. Не подскажете, где здесь живет женщина? Я ее очень ищу. Какая женщина? Не знаю.
Он поежился. Потом сильно и коротко выдохнул: «Фху!» и пошел вперед.
Он прошагал не меньше полукилометра по улице пресловутого Города, не встретив ни одного человека. Окружающее ничем, насколько он помнил, не отличалось от реальных северных окраин Петербурга, только сильно запущенных и местами разрушенных. Поэтому с ориентацией и у них с Саней проблем пока не было. Еще бы узнать, куда идти и зачем, собственно, ориентироваться? Ни одного человека. Следуя логике жанра, можно было, конечно, предположить, что все это время за ними, — пардон, все время сбиваюсь! — за НИМ следят чьи-то внимательные глаза. Но здесь можно было доверять Саниным внутренним интуитивно-объективно-сканирующим (Саня скорчил недовольную гримасу) детекторам, которые однозначно утверждали: рядом людей нет. Я мог бы возразить: жители Города могут оказаться совершенно другими, недоступными нашему пониманию существами. «С чего вдруг?» — удивляется Саня. Не хватало еще, чтобы я разговаривал сам с собой.
Иногда на пути попадались очень странные штуки. Например, разрушенный дом. Нет, понятно, что целых домов здесь попросту не наблюдалось. Но чтобы ТАК разрушенный… Словно кто-то (кто?!) задался целью: в куче обломков не должно быть деталей крупнее спичечного коробка. Но и не мельче. И с задачей, надо сказать, справился блестяще. Бетон, дерево, стекло, даже обои — все лежит однородной кучей, аккуратно перемешанное. Саша не стал приглядываться, потому что показалось — там НЕ ТОЛЬКО бетон, дерево и стекло…
Мы (ладно, провались все пропадом, пускай Я буду МЫ. Иногда бывает полезно отделять мысли, возникшие у Сани, от тех, что крутятся в моей цивилизованной башке. Вот. Сказал и опять сглупил. Башка-то у нас как раз общая) шли дальше. Солнце стояло необычно высоко… И для времени дня, и для наших ленинградских широт. Сань, а у вас тут его как-нибудь называют, или просто — Город? Никак? Странно. Что ж, Виталий Николаевич так неуважительно к родному городу отнесся? Скучно. Идти было просто-напросто скучно. Пыльно, жарко, практически нет зелени, звеняще-тихо. Стоп. Я не хочу туда идти. Мне там не нравится. Не знаю что. Тень от дома не нравится. Хорошо. Давай обойдем. Нет. И обходить не хочу. Давай свернем, вон в ту улицу. Нет. Там еще хуже. Так что же, так и будем здесь стоять? Да. Так и будем. Приглядевшись повнимательней, я понял, почему эта тень мне так не нравилась. Она лежала около дома, нагло и цинично нарушая законы оптики. Солнце было совсем в другой стороне, поэтому здесь лежать ей было ну уж никак нельзя.
Спектакль начался неожиданно, без анонсов и афиш.
Маленький серенький человечек выскочил откуда-то сбоку — я, честно, не заметил, откуда, — и принялся деловито сворачивать напроказившую тень в рулон, словно пыльный ковер.
Прямо на Сашу, с другого конца улицы, побежали трое. Оружия при них не было, бежали они слаженно, с непроницаемыми лицами, словно занимаясь джоггингом. Саша, собственно, так и подумал, поэтому чуть посторонился, пропуская спортсменов.
Лишь в самый последний момент — опять-таки, благодаря Сане — он сообразил, что нет, бегут-то ребята как раз к нему и сейчас, через несколько долечек секунды, нападут и убьют, не меняя выражений на лицах.
Какой там автомат! Тебе же сказали: сообразил только в последний момент!
Ни Саша, ни Саня никогда особыми суперменами не были и драться не умели. Поэтому им не хватило времени, чтобы занять элементарно удобную стойку для защиты. Саша еще успел подумать, что Мишка Шестаков наверняка бы выкрутился даже из такой ситуации. И еще Саня успел подивиться и пожалеть, что у этой истории оказался такой странный и скорый конец…
Что-то произошло. Что-то произошло вокруг. Что-то странное и страшное случилось с окружающим миром.
Словно моргнуло исполинское веко.
Саша обнаружил себя, все еще ошарашенного неожиданным нападением, стоящим в пяти метрах левее, а ребят с каменными лицами — бегущими мимо.
Впрочем, они тут же остановились.
И обернулись.
Лица их уже не были столь непроницаемыми. На них ясно было написано сильнейшее недоумение. Как же это мы так промахнулись? Ведь были-то совсем рядом!
Впрочем, ребятами они оказались упорными.
И попробовали еще раз.
И еще.
С тем же эффектом.
Каждый раз неизвестная сила в последний момент убирала Сашу, словно шахматную фигуру, прямо у них из-под носа.
Трех попыток оказалось вполне достаточно. Нервы у них не выдержали, и с громкими криками и визгами, неожиданными для таких решительных с виду парней, они разбежались.
Саша остался один на пустой улице. «Кажется, в этот раз я не отрывал никаких лепестков и заклинаний не произносил, — подумал он, поражаясь своему спокойствию. — Что это было? Может, у них просто принято так встречать гостей? Показательные выступления лучших коллективов Города? Нет, вряд ли. Хотя впечатление производит сильное. Спасибо. Нам понравилось. Мы пошли дальше?»
Несколько сотен метров Саша пугался любого движения и звука, потом немного успокоился. Слева тянулись уцелевшие трамвайные пути. «Следующая остановка — улица Антонова, — съехидничал Саша. — И следующая». Справа показался пустырь. Насколько я могу припомнить, в нашем, реальном, Питере на этом месте тоже домов нет. Что-то вроде скверика пытались разбить, да, кажется, не доделали. Дед бил-бил — не разбил, баба била-била — не разбила, а мышка бежала, хвостиком махнула… К чему это я?
Прямо посреди пустыря, немного боком к Саше, стоял снятый с колес кузов рефрижератора, на борту которого крупными черными буквами было написано:
Вместо ожидаемой подписи «администрация» стояли две буквы: ВД. Военная Дружина? Вонючка Доморощенный? Валерка Дрягин?
Из-за отсутствия знаков препинания информация производила какое-то чересчур будничное впечатление. Ну, запрещен… Ну, категорически… Ну, расстрел… Ты вначале поймай меня на этом самом месте, во время сброса, так сказать, фекалий… Саша даже подхихикнул немного, минуя строгую надпись.
Захотелось пить. На этот случай у него имелись завернутые в тряпочку специальные мелкие плоды, похожие на сушеную грушу. Дуня объяснил, что, если их жевать время от времени, можно сильно сэкономить на воде.
Плоды оказались жутко солеными, и Саша даже перепугался: не дай Бог Дуня что-то перепутал, и это вовсе не средство от жажды, а совсем наоборот — закуска к водке? Он уже было решил плюнуть на Дунины советы и попросту воспользоваться фляжкой, но тут с удивлением обнаружил, что пить уже не хочет. Что ж, отлично. Невкусно, но здорово.
Шагов через пятьсот захотелось есть.
Это от скуки, решил Саша. Можно и потерпеть. Чего это ты себе вообразил — попил, поел… Прилечь поспать еще не хватает… Это тебе что — пикник на свежем воздухе? Барбекю с девочками? Иди вперед.
Еще через триста шагов в животе забурчало так, что Саша забеспокоился. В местной тишине эти звуки, кажется, разносились на всю округу. Ладно. Перекусим немного. И правда, неприлично идти по чужому городу и так беспардонно бурчать животом. А может, это я для устрашения? Бармалея из себя изображаю? Бармалея? Ну-ну.
Выбрав максимально открытое место, с наилучшим обзором и как можно дальше от домов, он присел на край бетонной плиты и развернул пакет с едой.
«Я не думаю, что здесь проживает очень уж много людей. И в наших-то местах плотность населения — не больше двух человек на квадратный километр. А здесь условия еще пожестче будут. Куда, интересно, Виталий Николаевич подевал пять с небольшим миллионов населения? Чего-то я трупов разложившихся на улицах не вижу… Кретин, тебе еще и трупов не хватает? Смотри, здесь и травы-то не осталось, один мох какой-то короткошерстный».
Саша с усилием проглотил кусок пресной лепешки и посмотрел на небо. Совсем как у нас. Оно и ясно, что с небом-то вытворить можно? «Кислотные дожди», выступил Саня. «Ах, не хвались, пацан, не хвались, у нас этого добра тоже навалом». — «Да ну? И тоже — ветки обугливаются? И — ожог как минимум второй степени, если на кожу попадет?» — «Ну-у-у, не-е-ет, старина, не так круто, до такого, слава Богу, еще не дожили…» Легкий ветерок тихонько гнал по небу аккуратные белые тучки. Идиллия. Как есть — идиллия. Правда, тучки… Чего-то они слишком аккуратные…
Саша как раз собирался откусить очередной кусок лепешки, поэтому остался сидеть с открытым ртом.
Из-за крыши дальнего дома выползало облако в виде буквы N. Следом, так же медленно и печально, показалось О. NO, в смысле НЕТ? Или продолжение будет? Говорила мама: носи панамку, а то голову напечет! К тому времени, когда две оригинальные тучки проплывали над Сашиной головой, их очертания уже сильно нарушились и не производили впечатления жуткого небесного знамения. Все страньше и страньше…
Саша сделал еще одну попытку откусить лепешку, и опять неудачно.
— А-а-а!! — страшно заорали откуда-то сзади. — Беги! Беги, урод! Тебе говорю!! Беги!
Неуклюже обернувшись, Саша обнаружил живого и невредимого Кувадлу Гризли, несущегося прямо к нему. Кувалда был дико напуган.
Какая встреча! Надолго к нам? У вас в Городе что — другого способа передвижения, кроме как бегом, нет?
Встреча прошла в теплой и дружественной обстановке. Гризли с разбега прыгнул на Сашу и повалил его. Так, в обнимку, они и скатились с бетонной плиты. Для привидения он был на удивление осязаем.
Саша шлепнулся лицом в пыль и сразу поперхнулся. Поэтому в первый момент не смог выразить всю радость по случаю нежданной встречи. Кувалда, в свою очередь, решил, похоже, не ограничиваться просто прыжком. Он схватил Сашу за шкирку и потащил за собой.
— Тьфу, тьфу, отпусти, придурок! — закричал Саша, кашляя и что было сил вырываясь. Не хочу я с тобой. Кто тебя знает? Может, ты за мной явился? Из местной преисподней?
Но Кувалда уже отпустил ворот. Он стоял, глядя на Сашу с каким-то непонятным выражением, молчал и только громко сопел.
— Ты что на людей наскакиваешь? — грозно спросил Саша, направляясь к брошенному рюкзаку. Тот факт, что Гризли воскрес из мертвых, пока примем как данность.
Нет, ты смотри, этот кретин не успокаивается. Опять схватил Сашу за рукав, не пускает за рюкзаком.
— Пусти, сказал! — Саша размахнулся, чтобы хорошенько ему врезать.
— Это… нельзя… — сильно задыхаясь, выговорил Кувалда. — Сам смотри…
Ох ты ж, ежкин кот! Мда-а-а… За рюкзачком, похоже, мы сегодня не пойдем… И даже могу вам сказать больше того — попрощайтесь с ним навсегда. Потому что в данный момент нашим рюкзачком, вместе со всем его полезным и нужным содержимым, закусывает тот самый короткошерстный мох, который только что мирно лежал на земле. Теперь он двигался, то замирая, то конвульсивно вздрагивая. Словно кто-то с усилием тащил на себя толстое серо-зеленое одеяло. Одеяло наползало, укусила простыня. Вернусь отсюда — обязательно книжку-страшилку для детей напишу. Чтобы на ночь читать.
— Это… кто?… — обалдело спросил Саша.
— Э-это — казучча, — объяснил Кувалда. Он уже вполне отдышался и стоял рядом, сочувственно наблюдая за утратой Сашиного имущества. — Дрянь редкостная… — Тут как будто щелкнул невидимый выключатель — Кувалда вернулся в привычный образ: — Я-т, што-о, я-т, шел, никого не трогал… смотрю — мужик знакомый, ты то есть… сидит, закусывает… а сзади, растудыть твою… погань така-ая ползеть… ну, думаю, ить, и пособить человеку надобно… кричу ему, кричу, а он-ть, и ухом не ведеть… ну, я, понятное дело — побежал… да-а, так, ишь, и бегун из меня — што из гриба — топор… Вот и задохнулся маненько… но, ить, главно дело — успе-ел…
Ну и что теперь прикажете делать? Смеяться или плакать? Стою посреди чужого — чужее не бывает! — Города, без еды, без питья, без оружия… Ты что думаешь, эта самая казучча моим автоматом побрезговала? И куда теперь идти?
Саша от досады забился в угол сознания, а Саня сел на рельсы и заплакал.
— Э-э-э, рева-корова! Кто ж тута плаче-ет? Не дело, не дело… Подумаешь, невидаль какая — рюкзак съели… Так, ить, тут, давеча, на моих глазах, как есть живого человека заглотило… и то — ничего… ты, вот-ко лучше мокроту-то здесь не разводи, а расскажи, сердешный, куда-т собрался? Кака така забота у тебя в Городе взялась? — Кувалда сидел на корточках, пытаясь заглянуть Сане в лицо. — Это-о, неужто женщину ту ищешь?
— Да… — сквозь Санины слезы сказал Саша.
— О-о-о-т, дело-о-о… это хто ж тебе така будет?
— Да… в общем… никто… — Прекрати ты всхлипывать, плакса!
— Это, того, дело поня-ятное… Значить, искать пошел? Хорошо-о-о, хорошо-о-о… и куда путь держишь?
— Не знаю…
— Тоже ясно-о…
Саша наконец вытер слезы и с любопытством посмотрел на Кувалду.
— Слушай, Гризли, а ты как это воскрес-то?
— Я воскрес? — ужасно удивился тот.
— Ты. Я сам видел, как ты умер. И Дуне еще передал, чтобы похоронил он тебя. Как ты просил.
Кувалда ужасно смутился. Он быстро и неразборчиво что-то забормотал про какие-то ветки, про ошибку, про Дуню и еще что-то совсем уж невнятное. Из всего этого выходило, что и сам он толком ничего не знает, потому как умереть-то он, конечно, умер… Но потом каким-то странным и непонятным образом очнулся. Вот так.
Ладно, ребята, я согласен. Я не буду задавать лишних вопросов. То есть задавать в принципе буду, но постараюсь избегать именно «лишних». Пусть. Пусть какой-то неведомый благодетель обращает в бегство местных ганстеров. Пусть воскресает Кувалда Гризли (которому я лично закрывал глаза!) и прибегает как раз вовремя, чтобы помешать симпампушке-казучче пообедать мной… Пусть. Пока это не мешает мне двигаться к моей цели, я буду молчать. Вот только что делать с навязчивой мыслью, будто кому-то ОЧЕНЬ НУЖНО, чтобы я благополучно прошел через Город?
Что характерно: Саня всю эту ситуацию воспринимает как должное. Ему, наверное, виднее. Это же — ЕГО мир.
— Кувалда… — гнусит в это время Саня. — Можно я с тобой пойду?
— Это, ишь, вопрос тонкий, поскоку, мил человек, я все в толк не возьму: это ть ты, кажись, за женщиной своей собирался… я-т просто так тут, прогуливаюсь…
Чтоб я так прогуливался.
Все, Саня, мы договорились. Хватит истерик.
— Значит, пойдешь со мной? — Гризли, похоже, и сам балдеет от смены нашего настроения. — Я, как ты видишь, остался без вещей…
— О-о-т, дело поправимое… поделюсь, чем Бог послал… одежи не жди, своей мало… Так что ходи пока в своей… — Кувалда с сомнением оглядел Сашин комбинезон. — А во-от хлебушка, там, лучку… всегда пожалуйста… — У Саши, кстати, до сих пор в кулаке зажат кусок злополучной лепешки. А вот аппетит — пропал. Не странно ли?
— Чего-то ты, Кувалда, заливаешь. — Саша хитро посмотрел на Гризли.
— Эт, чего ж я такого заливаю и куда? — удивился тот.
— Ты сам нам что говорил? В Город нужно идти как можно более незаметным. А сам?
Нет, правда. Кувалда не то что переодеться, он даже кепочки своей глумливой «The best of Minnesota» не снял.
— Э-э-э-т, паря, зря ты так, зря… вот ты сейчас глядишь хитро — думаешь, поймал Кувалду Гризли, лажу подловил… ан нет!.. ошибаешься… Я-т, тогда правду говорил… истинный крест… потому как разницу надо понимать: кто вы… — небрежный тычок в грудь Саше, — а кто я… — указательный палец назидательно поднят вверх.
— И в чем разница?
Саша слушал с интересом, но на всякий случай косился по сторонам — вдруг кто-то еще намеревается им закусить?
— Эт, как-т, в чем? Эт и жиктеру подпольному понятно — вы все, хипари да моднари, все в мауглев играете, по лесам да по болотам шастаете, много вас таких… А я, как-никак, Кувалда Гризли!
Вот как, оказывается. Кувалда Гризли! Это звучит гордо!
— А-а-а поскоку народ тут у нас серый, грамоте не обучен, думать да соображать особо не привыкший, так, ить, и не надо их лишний раз сердить да за ружье тянуть… пусть сразу видют, хто, ить, пришел… опять-таки — уважение окажуть…
— Выходит, ты здесь — фигура?
— Фигу-ура, фигу-ура…
— Слушай, фигура, тогда давай, пока время есть… (Есть? С чего ты это взял? Да так, к слову пришлось. Не бери пример с Гризли, похоже, ты становишься болтуном). Расскажи-ка мне все по порядку.
— По порядку? Коне-е-ешное дело — по порядку… — для Кувалды больше кайфа нет, чем языком чесать.
— Это точно: по порядку, да с начала, да поподробней. Только ты не увлекайся. Я буду вопросы задавать, а ты отвечай. Покороче.
— Э-э-это, мил человек, как прикажешь… прикажешь покороче — буду покороче, а, ить, прикажешь с присказкой, да прикраской — и так сделаем…
— Хорошо, хорошо. Давай сначала. Где ты видел ту женщину?
Странно, язык так ни разу не повернулся, чтобы вслух произнести имя Светы. Почему? Боюсь сглазить?
— Эт, так, это… у ВэДэ в подвале… Он ее как запоймал, так, ить, сразу в подвал посадил… самолично на ключ запер… а я, как на грех, с последнего раза крючары свои в том подвале забыл… от-то и вышло… Я в подвал — шасть… гляжу — баба, как есть живая… Не гейша там какая-то… настояща женщина… сидит, не плачет… глазюки — во!.. Видно, пужается… Меня увидала, в угол забилась… а потом — в ноги кинулась, помоги, говорит, добрый человек…
Несколько секунд Саша слушал молча: он просто онемел. Зато потом заорал во весь голос:
— Ты что, старый хрен, не мог сразу мне сказать, что она в плену?!
— И-и-и, не кричи, не нанятый… — спокойно ответил Кувалда, ничуть не пугаясь Сашиного крика. — А с чего, эт, я тебе должон был говорить?.. А? Хто ты ей?… Слова заветные тебе были говорены?.. Хрендюлинку блестящу тебе с рук на руки передали?.. Э-э, паря, сиди на попе ровно, ты здеся все одно — с боку припека…
Сейчас я буду бить этого болтуна и наглеца. Я буду бить его долго и с удовольствием. Пока не выбью все, что он знает о Свете. А если он не скажет, я позабочусь, чтобы никакая сила больше не смогла его воскресить. И сам пойду искать.
Саша вскочил. Потом сел. Потом снова вскочил.
— Это-о, ты, браток, не гоношись, не гоношись… сядем рядком… да поговорим ладком… вижу, задело тебя… Есть у тебя об ней забота… не боись, не боись… вижу… а человек ты вроде мирный… Вот, и Дуня об тебе шибко переживал…
В общем, конечно, где-то он прав. Его попросили передать, он и передал, все в лучшем виде. Пароль? Отзыв. Получите. Распишитесь. При чем здесь я?
— Вставай, пошли, — скомандовал Саша.
— Эт, куда ж пошли? Што эт, так, с места срываться? Ни посидели, ни поговорили… не пойду я…
— Я говорю: вставай.
— Куда вставай, чего вставай… куда спешим-то?
— К ВД пойдем. Что это вообще такое — ВД?
— От дает! — мелко захихикал Кувалда. — Меня жизни учит, а сам… сопля соплей… и чего я с тобой связался? Чует мое сердце… Одна морока мне с тобой предстоить… и-и-эх!
— Я спрашиваю, что такое ВД?
— Это-ть, перво-наперво, не што, а хто… Начальник наш местный, а ВэДэ, ить, это, штоб покороче… Так-то он — Второй Диктатор… большо-ой человек… сурье-езна-ай…
Где-то в глубине сознания что-то тихо пискнул Саня, но Саша и прислушиваться не стал. Хватит на сегодня истерик.
— Ну, значит, к серьезному пойдем. Вставай, вставай.
— Э-э-э, не-е-ет… а поговорить? Мы ж разговоры разговаривать собиралися…
— По дороге договорим.
Кувалда послушно поднялся и поплелся за Сашей.
Со стороны это, наверное, выглядело мило: молодой человек в грязном пятнистом комбинезоне с испуганными глазами, без рюкзака и оружия, засунув руки в карманы, часто озираясь и вздрагивая, идет по пыльной улице. А рядом с ним ковыляет странного вида мужичонка в кепочке-бейсболке, со здоровенным вещмешком за плечами и что-то бухтит себе под нос.
— Слушай, Кувалда, а что с Пакостью твоей стало? — спросил Саша.
— Эи-и-иэх, не спрашивай, соколик, не спрашивай… душу не береди… сгинула животина… как есть пропала… Ни шерстинки не нашел… Вот, ть, незадача какая… А куда, ишь, мы идем, касатик?
— Как — куда? К ВД твоему.
— Так… это… а-а и откуды ты дорогу к нему знаешь, соколик?
— Я? Я никакой дороги не знаю. Я просто рядом с тобой иду. Я думал, ты ведешь.
Кувалда Гризли уставился на Сашу с нескрываемым удивлением:
— Я?
Видно, он и вправду сильно удивился, потому что молчал. Через несколько минут он огляделся, смачно плюнул в сторону и затянул:
— Э-это, ить, и как же я могу, вот тако-ко вот, по-простецки, знать, где их сиятельства сей день обитают? Кумекалкой-то своей кумекай немного… чай, не по уши деревянный… Кумекалку-то свою заводи… пора, сердешный мой, пора… Эт, тебе не на хуторе твоем бабочек ловить… эт, мил человек, Го-о-ород… тут с понятием надо… с уважением…
— Ты опять свою бодягу затянул? — грозно начал Саша. Кувалда его не слышал. Он с упоением отдался своему любимому занятию:
— …Это-о не дело-о, не дело-о, паря, так на старика наскакивать. Ты ба лучше… не стоял бы стоймя… как истукан каменной, а сел ба в сторонке да послушал умного человека… меня то есть… потому как я дурного не скажу… А полезности от меня… много…
— Кувалда. — Саша подошел к нему вплотную. — Я шутить не люблю. Ты меня дос-тал. Отвечай на вопросы коротко. А будешь сильно трендеть…
— …ить, и не пуга-ай, не пуга-ай, паря, пуганые мы…
— Я не пугаю.
Сомнительно, чтобы этот старый болтун оказался крепче, чем выглядит. А в таком случае, может, и стоит его треснуть хорошенько? Силу он, кажется, уважает. Как тогда сильно на него рыкнул Стармех. И что? Моментально заткнулся.
— Я не пугаю, — еще более спокойно повторил Саня, закатывая рукава. Кувалда, не прекращая болтовни, подозрительно покосился на Сашины приготовления. Но только когда Саша замахнулся, отскочил в сторону и обиженно сказал:
— Ну-у-у, и чего так нервничать, чего так нервничать? Могу и помолчать… чуток…
— Помолчишь, это верно. Но вначале ответь мне по-человечески: где живет ваш этот ВД?
— А-а-а… — Поскольку рукава у Саши все еще были закатаны, Гризли ограничился короткой формулировкой: — А хрен его знает…
— Как это — хрен? Ты же сам у него был.
— Это-о… был, конечно… так, ить, он, болезный, в одном и том жа месте долго не живе-ет… А я, почитай, уж сколько деньков из Города ушел… Поди сыщи его теперича…
Странные у них тут диктаторы, ничего не скажешь.
— Он что у вас — бродяга?
— Это-о-о… а и бродяга… Что ж с того? Зато и если кто каверзу каку надумает, так и не с ходу сыщет… опять же удобно…
— И как его тогда искать? Ну, вот, например, если он мне сейчас понадобился?
— Эт-т, дело хитрое… перво-наперво надоть настроение евонное узнать…
— То есть? По радио, что ли, сводки передают?
— …эх, да штой-то ты все время ехидничашь? Язык твой поганый… Како тако радио? Што ты мне голову морочишь? Тута всякий дурак тебе скажет: на небо надоть смотреть…
Саша сразу вспомнил сегодняшние надписи и спросил:
— Он что у вас — облаками с народом общается?
— О! — обрадовался Кувалда. — Дурак дурак, а сообразительный. Как же, как же, облаками… чего напишет, того и думай. А че сегодня было?
— NО, — ответил Саша, — «нет» значит по-английски.
— Не учи ученого, сами по-англицки разбираем… NO… — Он задумчиво почесал нос. — NO — это плохо, а в какой стороне видал, не помнишь?…
— Примерно там. — Саша махнул рукой на север.
Беседуя вот в таком интересном и познавательном ключе, наши герои незаметно дошли до здоровенной ямы. «Похоже на воронку», — подумал Саша. А если так, нехило, видать, рвануло. И не очень давно, судя по свежим комьям земли. В общем, конечно, ничего особенного. Единственное, что смутило Сашу, это был запах. И не просто запах — из ямы невыносимо несло тем самым, которое… категорически… за нарушение… ну, в общем, ты меня понял?
Кувалда равнодушно осмотрел воронку и стал обходить ее справа.
— Такое впечатление, что здесь недавно рвануло сортир, — задумчиво спросил-сказал Саша.
— Это не-е, сортир не так взрывается… — спокойно ответил Гризли, — эт, видать, колбасники опять напору прибавили… оно и треснуло…
Ясно? Вот так бы сразу и сказали. Все понятно. Колбасники. Напору прибавили. Саша даже не стал переспрашивать. Он вдруг почувствовал такую усталость, что ему уже было совершенно все равно, у кого там чего треснуло.
— Кувалда, — сказал он сонно, — у вас тут спать как и где ложатся? Есть на этот счет какие-нибудь правила?
Гризли резко остановился, глянул на небо, потом себе под ноги, потом сильно хлопнул себя же по голове:
— Ах, ить, калоша, как есть — калоша! Заболтался совсем, чайник дырява-ай! Давненько со мной такого… ить, и как же теперь… А все эти прогулки мне загородные… баловство одно… приходишь потом… малахольный весь… все из памяти вон… Ить, и што ж теперь… — И мелко затрусил обратно, наклонившись и что-то высматривая на дороге. Саша, стараясь не отставать, двигался следом.
Очень скоро принцип движения Кувалды стал ясен. Он находил в старом растрескавшемся асфальте люк, наклонялся к нему, кажется, даже нюхал, и шел дальше. В некоторые люки Гризли стучал.
Местная традиция. Или ритуальные танцы. А может быть, он сейчас будет заниматься ремонтом того, что треснуло в результате халатности колбасников… У Саши слипались глаза.
Фу, черт! Как будто и вправду — слиплись. Вокруг наступила кромешная тьма.
— Кувалда!!! — закричал Саша, не помня себя. И тут же услышал над ухом спокойный голос:
— Эт, орать-то здесь не надо… тишай, тишай, паря… двигай сюда…
Саша почувствовал, как его крепко взяли за руку и куда-то тянут. Вниз. Похоже на то, что мы спускаемся в люк.
Саша беспомощно глянул вверх, успел еще заметить крупные звезды на угольно-черном небе, оступился и упал… Крышка за ним закрылась с неприятным лязгающе-чавкающим звуком.
Он упал на что-то жесткое. Рядом кто-то двигался и сопел. Пахло застоявшейся водой и чем-то знакомо-вкусным. Далее Саша стал свидетелем странного диалога.
— Эт, того… двоих за жилет возьмешь? — Голос Кувалды.
— За два? — Чей-то глухой равнодушный голос.
— Побойся Бога, мила-ай…
— За один без ужина.
— Это, ить, может, тогда за два — с ужином и завтраком?
— Идет.
— Э-эх, кровопийцы…
Тут кто-то рядом зажег огонь, и Саша прищурился. Они находились в тесной комнатке. Кувалда сидел на лавке у стены с довольной физиономией. Невзрачного вида лысый мужичок пристраивал на столе масляный светильник.
— Где это мы? — спросил Саша.
— Это, не боись, друг, не боись… здеся не обидют…
Мужичок тем временем куда-то ушел, но очень скоро вернулся с двумя алюминиевыми мисками и поставил их на стол. Неописуемо прекрасный аромат еды моментально наполнил крошечное помещение. Саша испугался, что сейчас захлебнется слюной.
— Эт-то славно, славно, эт-то вовремя… — Приговаривая так, Кувалда быстренько придвинулся к столу. — Ты-т, того, не зевай, паря, налетай… уплочено…
В миске оказалась горячая гречневая каша.
От жадности Саша сразу же сильно поперхнулся, после чего нечеловеческим усилием воли заставил себя есть помедленней. Мужичок появился снова через несколько минут, поставил две кружки, не меняя интонаций, равнодушно сказал:
— Ешьте быстрее. Свет скоро унесу. — И вышел.
Ну, быстрее так быстрее. Каша была без масла и без соли, но, тем не менее, жутко вкусная. В кружках оказалась простая вода. Ровнехонько с последним Сашиным глотком появившийся мужичок исполнил свою угрозу и унес светильник-плошку.
— Это-о-о… хорошо-т ка-ак… — благостно протянул где-то в темноте Кувалда. — Все, паря… раскладывайся… почивать будем… О-а-а-о-у… — Послышался звук широкого зевка.
Саша стал покорно искать свою постель.
Жесткая лавка оказалась совсем рядом, и он тут же ударился об нее коленкой. Впрочем, и длина, и ширина ее вполне позволяли разложить уставшее тело целиком. Саша лег, предвкушая, как сейчас провалится в глубокий здоровый сон. Фига с два! Давно уже, кажется, он не ощущал себя таким бодряком. Хотелось вскочить с лавки, сделать несколько пружинистых приседаний, может быть, даже поотжиматься от пола и идти дальше.
— Кувалда, — тихо позвал Саша. Но ответом ему был уже нарастающий храп.
Можно полежать и поразмышлять. С открытыми глазами или с закрытыми — все равно, потому что темень здесь… вот-вот, как у негра именно там.
Это и куда ж, интересно, меня занесло? Кому сказать — в жизни не поверят. А куда это вы направляетесь, молодой человек? Да вот, с Кувалдой Гризли ко Второму Диктатору идем, Светку Жукову вызволять… Каково звучит? То-то, сам балдею. И, как назло, Саня здесь — не помощник, сам ничего не знает, в уголок забился, высунуться боится. Да ничего, пробьемся. И все-таки очень специальный мир себе придумал господин Антонов. Вот, например, казучча. Да даже и Бог с ней, с этой казуччей, таких хищных одеял в современной фантастике — в каждой второй книжке. Гораздо интересней поразмышлять об оригинале-ВД, который категорически запрещает сваливать фекалии, а сам и постоянного места жительства не имеет… Или о том, как он умудряется писать облаками… Или почему он пишет по-английски…
…Почему этот ублюдок так упорно и с таким удовольствием напихивает в свою дрянную речь столько английских слов? Вомбат сидел на пороге разрушенного дома и докуривал предпоследнюю сигарету. На завтра останется ровно одна. Что делать потом — хоть на стену лезь. Этот клоун, называющий себя Вторым Диктатором, не курит! Называющий… Господи, какая чудовищная каверза! Где-то, когда-то, случайно, мельком в списке декораций упомянул этого Второго Диктатора… Никто и не думал никогда — идти в этот Город. Было придумано: Город. Есть такой. Там, далеко. Опасный и непознанный. Ну, казалось бы, и фиг с ним… Господи, ведь, это же мой мир, я его сам придумал и сотворил! Откуда в нем взялась вся эта нечисть и гадость? И каждая, прошу заметить, — со своими повадками и гримасами. Претендующая на оригинальность реальность, выуженная из темных закоулков моего сознания… Этот Второй Диктатор (а почему, интересно — не дуче или фюрер?) даже не удосужился приставить ко мне охрану. Наглость, достойная лучшего применения. Он прекрасно понимает, что без НЕЕ я никуда не денусь. Конечно, не денусь… Булкин, Булкин… Кто бы мог ожидать от тебя такой самоотверженности? Спокойно, дружище, не дрейфь. И не жди от меня, пожалуйста, несусветных подвигов. Я не собираюсь изображать из себя дебильную смесь Ван Дамма со Сталлоне и пытаться голыми руками раскидывать твою охрану. Мы скоро выберемся отсюда. Ты даже не представляешь, КУДА мы выберемся… Мне ОБЕЩАЛИ… Только бы этот неврастеник не подвел, не разнюнился в последний момент. Держись, Пончик. Охотно верю, что тебе не слишком комфортно. Но вот отсутствие сексуальных посягательств я тебе гарантирую. Об этом я, оказывается, уже заранее позаботился. Если глянуть поподробнее, интересный, знаете ли, экзерсис получается. Сильно меня, видно, достал род людской… Здесь, оказывается, нет ни одного самца, способного на соитие. А в качестве особо изощренной издевки — специально выделена каста, из низших, — гейши. С очень смазанными признаками пола и настолько презираемая, что им даже не разрешают стричься и бриться. А в местных антисанитарных условиях этот запрет превращает несчастных гейш в ходячие питомники для насекомых-паразитов. Душераздирающее зрелище. При этом поют — заслушаешься. Слезу у ВД вышибают стабильно. Естественно, что Булкин на этом фоне оказался просто подарком небес, несмотря на некоторые метаморфозы внешности. За которые, кстати, категорически отказываюсь нести ответственность… И все-таки ВД этот — любопытный тип. Этакая свалка моих подавленных и побежденных комплексов, густо унавоженная обидами и несправедливостями. Но рожа у него… Преотвратная. Даже неудобно как-то…
…Мерзейшая физиономия этого диктатора преследует меня даже во сне! Жутко. Просто жутко. Когда я его увидела в первый раз, думала, на месте умру от омерзения. Нет. Не умерла. Теперь сижу на грязном диване в убогой захламленной комнатенке и прислушиваюсь к голосам за дверью. Сегодняшнюю тюрьму можно назвать даже уютной. Еще бы пыли поменьше… Нет, эти лысые идиоты порядок наводить не умеют, лучше и не просить. Пробовали уже. Они, кажется, вообще ничего не умеют, кроме как стоять, выпятив животы и вытаращив глаза. Вот это у них здорово получается. Руки так и чешутся — подойти и треснуть с размаху по такому вот выпяченному пузу… Видно, такое же желание они пробуждают и у ВД, потому что бьет он своих охранников почем зря и каждую минуту. Одно хорошо. Слава Богу, ни за жизнь, ни за честь свою здесь беспокоиться не надо. Нам предоставлен режим всеобщего обожания. Это теперь ясно. Не то что вначале… Первое время — о Господи, вспомнишь, аж жаром обдает! — три ночи первых вовсе не спала, с неослабеваемым ужасом ожидая, что вот-вот откроется дверь, и этот омерзительный ВД вползет к ней… Да, да, именно вползет, оставив свою дребезжащую инвалидную коляску на пороге. Нет. Ничего подобного не случилось. Ни в первую ночь, ни во вторую. Даже, знаете ли, удивление брало: зачем же тогда хватали и запирали? Не говоря уж о том, что взгляды этот ВД бросает на нее совершенно однозначные. Что ж, будем надеяться, что и дальше не тронут. Будем надеяться, что меня не оставили на изысканный десерт и не берегут, как жертвенную овцу для какого-нибудь местного очень религиозного праздника… Черт их всех тут разберет. Ой, мам, мамочка, и куда ж это я попала?..
За дверью тошнотворно громко и хлюпко храпит охранник. Почему они все здесь бритые наголо? Бритые… Какая гнусная насмешка. Бритый, солнышко, где ты? Приходи сюда и убей их всех!.. Не странно ли, что на помощь я зову Бритого? А как же Виталий? Виталий… Это самая интересная подробность. Он здесь. Не падайте в обморок, мадам. Ну, да. Здесь. Я его видела. Не могу точно сказать, ему ли я обязана своим нынешним положением, но для себя он расстарался. Открою страшную тайну: там, у нас, — в смысле, в нормальном мире, еще при жизни, — фигура у нашего Виталеньки была… Обыкновенная, так скажем. Зато теперь! Ах, не подумайте чего плохого — наше врожденное чувство меры и вкус нам и здесь не изменили. Ну, чуть-чуть подбородок покрепче. Или плечи — пошире. Или бицепсы — поубедительней… Вот такой красавец теперь здесь прохаживается. Да, он получил мое послание — этот старый болтун в кепке не подвел — и явился на зов. Тусуется теперь где-то здесь, с ВД этим поганым треплется по-свойски. Бред. А я сижу взаперти, каждый день вынуждена за обедом лицезреть рожу ВД. Этот урод почему-то предпочитает принимать пищу только в моем присутствии. Хорошо хоть не из моих рук. И так килограммов на десять уже похудела из-за этих обедов. И ему еще мало! Со всеми возможными почестями я должна сопровождать этого уродского диктатора во всех его поездках. А я танков с детства боюсь! Что за дебильный мир! Мне, оказывается, по большому блату выдают по полведра воды в день. На все про все. У них тут с водой напряженка. Рядовые служащие, оказывается, получают всего по две кружки. Хочешь еще? Только за очень дополнительную плату. Это все мне ВД лично объяснил. Хоть я и не спрашивала. Делать мне больше нечего, как со всякими придурками разговаривать. Даже если они себя диктаторами величают… Сижу тихо, вопросов не задаю. Вот поэтому я до сих пор и не знаю, почему, черт побери, здесь ночь наступает, как будто кто-то разом отключает большой рубильник…
«…И почему так мгновенно наступает ночь? — Саша ворочался на жесткой лавке. Судя по тому, как суетился Кувалда, оставаться ночью на поверхности здесь не рекомендуется. Видимо, небезопасно. Верю. Верю сразу. Спорить не буду. Спросить можно? Вот сейчас мы — где? Вроде на друзей Кувалдиных не похоже, друзья себя так не ведут. Больше всего это смахивает на гостиницу. Люксы и полулюксы с полупансионом. Чем, интересно, здесь расплачиваются? Как там сказал Гризли? Двоих за жилет? Двое — это, понятное дело, мы. А жилет? Это — который без рукавов? Или — который «лучше для мужчины нет»?»
Саша незаметно уснул. Приснился ему хороший, весело-трескучий костер. И Команда. Все сидели вокруг костра, ели гречневую кашу с тушенкой и слушали Пургена. Леня, жестикулируя ложкой, в лицах рассказывал, как в прошлом году они с Цукошей воровали в Таборе спасжилеты. Сон был добрый и смешной. Наверное, Саня постарался.
Нас утро встречает прохладой, нас чем-то там встречает река. Кудрявая, что ж ты не рада?.. А вот с кудрявыми здесь, похоже, туго. Мужик, принесший завтрак, тоже оказался совершенно лысым. Поставив кружки, буркнул:
— Ешьте и сваливайте живо. Мы закрываемся.
Очень культурные ребята.
Быстро проглотили лепешки и запили их горячей жидкостью. Не чай, видно, что-то на травах заваренное. И все. Не успели оглянуться — опять стоим посреди улицы, и Кувалда уже снова бухтит себе под нос:
— Это-о, ить, жульё такое… крохоборы прокляты-ыя… так твою и разэтак… Два жилета содрали, а ни отдыха, ни толку… хоть бы гейшу позвали, жмотьё… Это, ить, здеся завсегда так, не то что в старых кварталах… Тама народ солидный, к людям уважение понимает… а ту-ут — содрать сдерут, а сервису не дождешься…
— Ага, — поддакнул Саша, — и каша была несоленая.
Кувалда крякнул и уставился на Сашу, как на идиота.
— Эт, того, паря, ты тут из себя барина не строй, не строй… Зажирели вы там у себя на болотах, зажлобились… Соли ему подавай… Ишь, господин какой… вот придешь к ВД в гости, он-тко тебе на радостях, премию пропи-ишет, тогда и будешь — соль, ить, ложками хавать да кофеем запивать…
Своеобразное у них тут представление о роскоши: много соли и много кофе. Интересно, а какую такую гейшу он имел в виду?
— Ну и куда направимся? — Саша бодро вертел головой, пропустив мимо ушей тираду Кувалды.
— Ишь ты, быстрый какой… никуды не пойдем… тута сидеть будем, на небо смотреть… настроениев ждать…
Ага. Ясно. ВД сообщит народу о своем расположении (или НЕрасположении) посредством облаков.
— Эт, того, паря, ты вот сюда садись, да в тую сторону гляди… а я сюда поворочуся…
Вот так и сели. Таким вот сидячим тянитолкаем. Сидим. В небо пялимся. Облаков ждем. А вот если ветер, например, в другую сторону подует? Так можно век на одном месте просидеть, ничего не узнать… Саша затосковал от такого занятия очень быстро. А Кувалда, похоже, и вообще — закемарил, так как замолчал. Нет уж, так и с тоски помрешь.
— Эй, Кувалда, — Саша легонько пихнул его локтем, — а ты сам-то у этого ВД чего делал? В Городе чем занимаешься?
Гризли вздрогнул, просыпаясь, но заговорил моментально:
— А-а-а… Это-о, ить, дело сурьезное… — Он немного поерзал на месте в предвкушении долгого разговора, — работа, ишь, в основном, сезонная… пестряков, там, мочить… али помидорам костыли перебивать… — Звучало жутковато-интригующе, но Саша решил не уточнять, каким именно образом мочат пестряков. — …А, ить, у ВД я в законе, в законе… В прошлом разе, как я уходить-то собрался, их сиятельство мне самолично грамоту вручили… от оно как…
— И где ж эта грамота?
— Дык, на сахар выменял, у лоткарей…
— А-а-а, врешь ты все, Кувалда! — развеселился Саша. — Сам говорил, что у тебя диабет!
— Ну-у-тка, ну-у-тка… Пойма-ал, пойма-ал, егоза ты шершавая… Ох, и ехиднай ты парень, ох и ехидна-ай… подковыриста-ай… Все, ишь, подкузьмить старика норовишь, поддеть… И не вру я вовсе, привычки такой не имею. Ну, да, диабет… Зачем же врать-то? Про здоровье врать — самому можно беду накликать… мда-а… конешно, диабет… так я сахарок-то обратно на диколон выменял, иначе никак было…
Диколон — это на его варварском языке, видимо, одеколон. Трудно следить за его мыслью, трудненько. И почему он все время называет ВД сиятельством? Это что — титул диктатора? Полный ералаш. Ну тебя на фиг, вместе с твоим диабетом.
— Ладно, ладно, Кувалда, не отвлекайся. Ты про ВД рассказывал. За что он тебе грамоту вручил?
— Оно-тко, мда-а… за удовольствие, моральное, так ска-ать, удовлетворение, за него… а это-о-о, того… слизней я для него рогатых дрессирую… от-то, дурныя животныя! А ихнему сиятельству очень нравятся, особенно когда по-писаному ходют. Хе-хе. Я давно уж намастрячился: палочку об ихнюю самку потру, а потом веду у самца перед носом, то бишь перед рогами…
Черт возьми, я, кажется, совсем запутался. Чье сиятельство? Чья самка? Чьи рога? Кувалда меж тем радостно хихикал, предаваясь воспоминаниям:
— …носов-то у них отродясь не бывало… Ну, а он-то, дурень этот, запах чует, у него от энтого запаха последнюю кумекалку отшибает… вот он и ползет…
Что-то случилось с небом. Как будто тот самый местный распорядитель, ведающий здесь светом, малость перепутал и нажал на своем пульте кнопку «сумерки». Саша, потихоньку привыкающий к местным причудам, почти не испугался. Он не стал вскакивать и орать. Он просто осторожно и медленно поднял голову. А-а, ерунда, просто птицы.
— Обыкновенные раздетыши, — сообщил из своего уголка Саня. — Правда, необычно много. Никогда столько сразу не видел.
Почти сразу же где-то недалеко загремели выстрелы.
— Это-о-о, их сиятельство охотиться изволят… — благодушно заметил Кувалда.
— Бред, — не унимался Саня. — Кто ж на раздетышей охотится?
— А тебе-то не все ли равно?
Птицы быстро пролетели. И тут же, слева, из-за дома появилась первая буква. О! Кажется, начинается. Саша сильно толкнул Кувалду локтем:
— Эй, смотри! — И вскочил. — Идем!
Гризли медленно обернулся.
— Ага… Пошло-поехало…
— Ну, что ты расселся? Вставай, пошли, по дороге дочитаем!
— Э-э-т, парень, не торопись, остынь, остынь, говорю… Как это — идем, когда мы и настроениев его не знаем?..
— Да плевать мне двадцать раз на его настроения!
— Э-э-э, не-ет, не пойду я… что я — враг себе? Да ты погодь, погодь… торопыга… — Кувалда замолчал, глядя вверх.
Очередная резиденция ВД явно была где-то недалеко. Буквы не успевали расплыться. Над головами Саши и Кувалды Гризли через все синее-синее, абсолютно не питерское небо тянулась длинная, в девять слов, облачная фраза. Ее непечатность можно было сравнить только с ее безграмотностью. В чрезвычайно сильных выражениях ВД сообщал миру о том, как ему надоела его жизнь.
Сказать, что Саша покраснел до корней волос, — значит сильно погрешить против истины. Ничего сильно выдающегося во взгляде ВД на жизнь не было. Так, довольно ординарное мнение. Стармех (наш стармех, корабельный) гораздо красочней реагировал, например, на пролитый во время шторма ему на брюки горячий борщ. Саша с сомнением глядел на плывущий по небу образчик ненормативной лексики. Трудно представить, что человек, пребывающий в таком настроении, способен оказать кому-либо радушный прием. Даже Кувалда молчал, подавленный силой небесных слов.
Ты можешь сидеть здесь и дальше. Слушать, развесив уши, истории про помидорные костыли. Или, разинув рот, смотреть на матерящиеся тучки. Ах, простите, у нашего ВД плохое настроение! Прячьтесь в норки, закройте глазки лапками. А ты не подумал, что где-то там, недалеко, кстати, в лапах этого любителя рогатых слизней находится Света?
Саша резко встал.
— Вот что, Кувалда, все оружие, которое у тебя есть, я забираю с собой. — Он старался, чтобы голос его звучал как можно тверже. Откуда-то послышался странный нарастающий гул.
Гризли рассеянно кивнул. Он смотрел уже не на небо, а куда-то мимо Саши.
— Я забираю оружие и ухожу! — громче повторил Саша.
Кувалда опять покивал и даже подтолкнул свой мешок в его сторону. Никакого оружия Саша достать не успел. Да и вряд ли Кувалда держал у себя в мешке противотанковую мину. Потому как это единственное, что могло бы сейчас пригодиться.
Из-за угла медленно выполз и уже разворачивался в их направлении обшарпанный грязный танк. Справа и слева от него тяжело бежали человек по десять крупных лысых мужиков. Все они громко сопели, почти заглушая рев мотора. Один из них толкал перед собой дребезжащую инвалидную коляску. Одним словом, шуму эта процессия производила — почище бродячего цирка. В довершение картинки стоит указать, что из люка механика-водителя выглядывало женское лицо, запачканное и бледное. А на башне, болтая ногами, сидел Виталий Антонов.
— Прибыли… — с непонятной интонацией сказал Кувалда Гризли.
Танк прополз мимо, затормозил, остановился, попятился. Все маневры вместе с ним выполняли лысые сопящие бегуны, поэтому со стороны все это сильно напоминало выгуливание больного слона. Теперь этот слон — простите, танк — стоял прямо напротив Саши и Кувалды. Антонов (или лучше называть его по-местному — Вомбатом?) постучал по броне. Женское лицо из люка тут же исчезло, на его месте появилась опухшая физиономия мрачного вида.
— Он? — осведомилась физиономия.
— Он, — подтвердил Вомбат.
— Берем, — скомандовал опухший и снова скрылся.
Саша не успел ничего сообразить, как вдруг один из сопровождающих спокойно и очень по-деловому подошел к нему и сильно треснул дубинкой по голове…
…Дальше ничего не помню, потому что отрубился капитально. Очнулся в каком-то огромном помещении, лежа на полу, но на чем-то мягком.
— Ах ты урод! — громко кричал над ухом чей-то пронзительный, срывающийся на визг голос. — А если он вообще не очнется? Что я тогда буду делать? Нет, я тебя спрашиваю: что мне прикажешь тогда делать, а? — Затем послышались звуки ударов. Саша повернул голову.
Картинки из серии: «Сюр в нашей жизни».
Препротивного вида безногий калека, сидя в инвалидной коляске, со всей мочи лупил резиновой дубинкой по животу здоровенного бугая. В огромном зале, похожем на бывший кинотеатр, стоял полумрак. Но опухшее лицо из танка и своего обидчика Саша узнал сразу.
— Ы-ы-ы… — мычал лысый, выпучивая глаза.
— Я тебе покажу: ы-ы-ы! Я приказывал: взять, а не убивать! Ясно тебе, кретин? Ясно, спрашиваю? А то сейчас поподробнее объясню разницу!
— Ы-ы-ы… — Дубинка не оставляла на жирном пузе никаких следов, но от боли по вискам лысого лился ручьями пот.
«Полежим-ка мы пока так, поосмотримся. Не будем рыпаться. В своем уголке чего-то уж слишком активно зашевелился Саня. Подожди, паря, как сказал бы Кувалда, погодь, погодь, не до тебя сейчас. Коли дельное что есть — говори, а истерики твои пока подождут».
В зале находилось еще пятеро. Тоже лысые, тоже жирные. Странно. Если товарищ ВД, по словам Гризли, не имеет постоянной резиденции, а все время путешествует на танке с таким эскортом, фигуры у этого эскорта должны быть немного постройнее… Еще интересней оказалось тут со светом. На полу стоит не меньше двух десятков бутылок, вроде как из-под шампанского, и светятся мягким зеленоватым светом. Очень красиво, но не слишком светло. Почему я подумал про кинотеатр? Потому что помещение большое и окон нет. Как, впрочем, и экрана, и стульев. Саня, не шебуршись, дай для начала хоть кому-то одному сосредоточиться. Странно, это все очень странно. У тебя не создалось впечатления, что не только ты искал ВД, но и он жаждал вашей встречи? А навел, между прочим, Антонов, ябеда противная. Зачем это я им понадобился? Я или Саня? И что со Светой? Где она? Вот этот инвалид безногий — это что, и есть их сиятельство ВД? Ну, и кто здесь готов порадовать нас ответами на вопросы?
Саша пошевелился и сел. Голова почти не болела, так, маленько покруживалась.
Избиение тут же прекратилось. Калека шустро подъехал к Саше и внимательно посмотрел ему в глаза. Взгляд был смелый, цепкий и совершенно не злой. Можно даже сказать, что Саше он понравился. Хотя в целом лицо производило неприятное впечатление. Нездоровая отечность, сильно вырезанные носогубные складки, глубокие морщины и сероватая кожа. В литературе это называется: на его лице были написаны все пороки человечества. Только глаза… Да, глаза были хорошие. Что-то в них мелькнуло неидентифицируемое и тут же погасло. Совсем. Взгляд полностью потерял выражение. И хорошее, и плохое. Так мог смотреть застекленный буфет или выключенный телевизор.
— Ты — Двоечник? — спросил калека тусклым голосом, совершенно не похожим на тот, которым только что распекал слугу.
— А ты — ВД? — вопросом на вопрос ответил Саша. Чего уж, тут не до вежливости. Сам ты двоечник, придурок.
Не меняя выражения, вернее, его отсутствия, ВД отъехал от Саши и что-то тихо и коротко скомандовал. Один из лысых тут же сорвался с места и резво куда-то убежал.
«Сиди и не рыпайся, Саня, ничего страшного пока не происходит. Зачем ты понадобился ВД? Я не знаю. Ну не людоед же он, право слово… Двоечниками, наверное, не питается. Шучу, шучу, извини, больше не буду».
За дверями послышался сильный шум, в котором ясно слышался женский голос.
— …не смей меня трогать! — И действующих лиц прибавилось. В зал, ехидно улыбаясь, вошел Антонов-Вомбат, за ним — женщина. Лицо ее, то самое, запачканное, которое Саша видел в танке, было уже чистым, но по-прежнему очень бледным. Крепкая, даже можно сказать, коренастая фигура, мускулистые крупные руки, непослушные соломенного цвета короткие волосы… Войдя, она остановилась почти у дверей и замерла в какой-то неестественной, неловкой и совершенно не женственной позе. Длинное, до полу, платье — в полумраке показалось, что оно сделано из тонкой замши или кожи, — обтягивало неплохую, но опять-таки крепковатую для женщины фигуру.
— Прибыли по вашему распоряжению, — с шутовским полупоклоном сообщил Антонов голосом дежурного Арлекина. Женщина быстро глянула на него…
Этот поворот головы… Гордая линия шеи…
Саша сел, где стоял.
Это была Света.
Господи, кто ж над ней так расстарался? За что? Из королев — в доярки?
— Светило… — выдохнул он, не помня себя.
Женщина недоуменно посмотрела на него. Нахмурилась. Не узнала. Неуверенно спросила:
— Самойлов?..
— Хватит любезничать, — прервал процесс взаимного неузнавания Антонов. — Давайте о деле поговорим. У всех присутствующих, насколько я понимаю, есть в этом деле свой интерес.
— Все лишние, брысь отсюда, — прервал его ВД, выгоняя слуг.
Лысых словно ветром сдуло.
— Что ж, продолжим. — Антонов у нас сегодня заместо председателя? Ладно, черт с тобой. — Итак. Имеем. Вы, милый Двоечник, пришли сюда зачем? — И, не дожидаясь ответа, бесцеремонно ткнул пальцем в Свету: — За ней? Оч-чень хорошо. — Сейчас подойти бы и ка-ак в глаз ему дать… — А она, извините, пленница. Господин Второй Диктатор изволили вашу женщину в плен взять… — Не выдержу, убью гада. — Спокойней, спокойней, Двоечник, не нервничай. В случае чего охрана вернется так же быстро, как и удалилась.
Ненавижу тебя, хлыщ дешевый, рожу твою поганую, ужимки все твои ненавижу! Ишь, какие себе мускулы напридумывал, Арнольд Шварценеггерович Антонов…
— Чтобы не утомлять слушателей, короче: у господина ВД есть то, что вас интересует. А вы можете помочь ему приобрести то, что интересует его.
Чтоб ты провалился вместе со своим ВД! Саша сильно сжал кулаки и постарался успокоиться. Этот гад совершенно прав, рыпаться не надо, охрана вернется, и я опять получу по голове. И чего же это им от меня надо? И ВД, и Света, не двигаясь, слушали словесные упражнения Антонова. Кто он здесь? Шут? Распорядитель? Советник?
— До господина ВД дошли слухи о доблестных подвигах нашей Команды, — продолжал Антонов (или уже Вомбат? Я запутался, к черту). — И особенно о волшебной силе некоего блуждающего образования, именуемого на местном сленге Квадратом. — Сашу начало слегка подташнивать. Бурная волна Саниного негодования поднималась в нем. — Господин ВД выразил живейший интерес к этому вышеназванному Квадрату. И теперь, пользуясь случаем, предлагает вам сделку.
В той стороне, где стояла Света, послышался какой-то сдавленный звук. Никто не обратил на это внимания, а ВД так просто сидел неподвижно, словно набитое соломой чучело.
Саша держался из последних сил, с трудом сдерживая озверевшего Двоечника: «Подожди ты, подожди, вломим мы ему, обязательно вломим, но не сейчас, подожди…»
— Вы, многоуважаемый Саня, именуемый в дальнейшем Двоечником, обязуетесь провести господина ВД в вышеупомянутый Квадрат. За это господин ВД обязуется вернуть вам в целости и сохранности вашу женщину. Все дополнительные услуги будут оплачиваться дополнительно. Дата. Подписи договаривающихся сторон.
Ах ты, ловкач-проныра! Саня своими биениями и стенаниями страшно мешал соображать, поэтому Саша никак не мог взять в толк — а самому-то Антонову какая от этой сделки выгода? Словно читая его мысли, Антонов с издевкой добавил:
— Ваш покорный слуга как посредник этой чрезвычайно выгодной сделки получает лишь скромное моральное удовлетворение. Что ж, мне и этого вполне… — Скорбный взмах руками.
Последовала небольшая пауза. После чего мизансцена немного изменилась.
Света сделала несколько шагов от двери и села на пол, обняв руками колени. Лицо ее выражало полнейшее равнодушие.
Саша, наоборот, встал.
ВД чуть придвинулся к Саше. В глазах его вновь появилось то странное выражение.
Антонов, светски подволакивая ноги, будто танцевал полонез, подошел и стал за спиной у ВД.
«Сейчас, сейчас, ребята, я попробую сообразить. Мы вот только с товарищем посоветуемся… Сань, что хочешь, а я ему не верю». Чтобы немного выиграть время, Саша глуповато спросил:
— А зачем ему Квадрат?
— Вопрос нельзя назвать излишне деликатным, но, — Антонов замахал руками, — между договаривающимися сторонами не должно быть недомолвок! Насколько вы можете судить, у господина ВД имеются некие объективные проблемы с нижними конечностями. Проще говоря: мой клиент хотел бы восстановить с помощью вашего Квадрата себе ноги.
— А что значит — дополнительные услуги?
— Ну-у, это-о… — завертелся юлой Антонов, — значит, что… Возможности Квадрата, конечно, еще не полностью изучены, но, очевидно, оч-чень велики… Если в результате посещения у господина ВД восстановятся какие-либо дополнительные функции…
— Какие?
— Ну, скажем так… мужское достоинство господина ВД…
— Виталий, меня сейчас вытошнит от твоей болтовни, — устало и тихо произнесла Света.
Антонов небрежно поднял бровь:
— Проблемы? Вопросы? Наш пресс-секретарь по окончании переговоров ответит на все ваши…
— Заткнись, — еще тише попросила она.
А ведь она сюда за ним пошла. Представляешь себе, приезжает кто-то из жен декабристов всед за своим благоверным в Сибирь, сменив кружева на овчинный тулуп. А он перед ней вот так выделываться начинает… Жуть.
Меж тем в зале что-то происходило. Какие-то флюиды, внутренние напряжения… Магнитные поля и вихри, одним словом. Антонов молчал, с улыбкой глядя на Свету. ВД пристально глядел на Сашу. От этого его взгляда по телу бежали мурашки и кружилась голова.
Внезапно Саша ощутил сильнейший толчок в грудь. Причем не снаружи, а изнутри. Страшным мысленным нокдауном Саня выбил его из сознания.
Двоечник медленно двинулся к ВД. «Стой, — из последних сил крикнул Саша, — стой, куда ж ты на него с голыми руками?!» Но тот уже ничего не слышал. Рот Двоечника мучительно раскрылся, но не выпустил рвущегося крика. Падая на колени, он прохрипел:
— Папа… — И упал ничком.
Крупно, пожалуйста: круглые изумленные глаза ВД.
Занавес.
Полная смена декораций.
Мы едем в танке по проспекту. Позади сидит злая Светка Жукова, бросающая по сторонам воспламеняющие взгляды. А прямо передо мной — ВД. Каждые две минуты он оборачивается и одаривает меня (Саню, конечно) обворожительной улыбкой. Я бы предпочел наоборот.
Кто бы мог подумать, что у этого неврастеника Сани окажется столько душевных сил? Он задвинул меня, словно чемодан в камеру хранения! Теперь все это выглядит так: я сижу в уголке и не имею возможности даже пикнуть, особенно если дело касается его обожаемого папочки. То есть говорит, думает и принимает решения у нас теперь Двоечник. Одно и слово, что Двоечник! Изображает из себя голый разум! А это означает, что из своего уголка за нашим общим телом должен все-таки следить я. Пример? Пожалуйста.
Дни мы проводим примерно так: эти двое воркующих голубков — ВД и Двоечник (ну и я заодно) — сидят в танке, держась за руки, и безостановочно трендят про свою тухлую жизнь. При этом слезы у Двоечника льются рекой, и, как следствие, я должен постоянно пить воду, чтобы не допустить обезвоживания организма.
Для тех, кто еще не до конца сообразил, поясняю: Саня Двоечник действительно сын ВД. Побереги голову, я документы видел. Последнее замечание относится к разряду шуток.
Когда-то, в местные незапамятные времена, Саня, тогда еще не Двоечник, а скорее наоборот — отличник, молодой и горячий, издерганный папиными нравоучениями, сбежал из дома. Долго странствовал, пока не прибился к Команде Вомбата. Папаша, кстати, уже тогда был Вторым Диктатором (никто пока что не смог мне членораздельно сообщить ничего о судьбе Первого) и передвигался на своих двоих. Рассказ ВД о том, как он потерял ноги, нужно бы записать и издать отдельной брошюрой в популярной серии «Населению — о гигиене». А дело было так. Будучи страстным и заядлым охотником, ВД как-то раз отправился на Среднюю Невку — пострелять крокодилов. А про элементарные правила гигиены забыл! И полез в воду прямо голыми ногами. И, конечно же, подцепил Treponema bosaya, или, попросту — пяткожорку. К тому времени, когда ВД, уже потерявшего сознание от боли, приволокли во дворец (у него тогда еще дворец был, на Каменном острове), придворному лекарю ничего не оставалось, как оттяпать ноги по… ну, в общем, целиком. И еще с трудом удалось спасти то, на чем сидят… Я, конечно, дико извиняюсь за несколько развязный тон. Ничего смешного здесь, конечно, нет. И мужика жалко. Но дело в том, что эту историю, обливаясь слезами и соплями, папаша с сыном, обсасывая подробности, мусолили дня четыре подряд, доведя меня до белого каления.
Зато теперь большего чистюли и брезгули, чем ВД, не найти. Он просто помешан на всяких дезинфекциях, дезинсекциях, дератизациях (чего-то не то сказал? из гражданской обороны вспомнилось). Оттого и слуги у него — лысые. На шампунях экономит.
Чем дальше я слушаю воркотню этой сладкой парочки, тем больше убеждаюсь: то самое яблоко, от той самой яблони… вот-вот, рядышком. Теперь уже совершенно очевидно, откуда у Сани все эти внезапные ступоры или столь же внезапные и беспричинные приступы слезливости… Но у ВД это, к сожалению, сочетается еще и с высоким положением. А когда у нас, товарищи, Диктатор с таким придурочным характером — это-о, знаете ли, чревато… Ох, вы бы видели, как он бьет своих подданных! А какие творит глупости! Совсем недавно, говорят, выпустил всех своих собак. А их у него, говорят, только на Главной псарне чуть не полтыщи было… Пришел, говорят, посмотрел на них. И так ему вдруг невмоготу стало смотреть на грустные песьи (псиные? короче, собачьи) морды за решетками, таким он сам себе душителем свободы вдруг показался! Что приказал сей же момент все открыть и всех выпустить! Идиот, да? На хрена им эта свобода? Псари потом рассказывали: больше половины собак в тот же вечер вернулись. И то верно: здесь и покормят, и почистят, и согреют… Очень наш ВД всякую живность уважает. Но собак — больше всего. Даже медаль учредил в их честь. Чеканить, правда, ее никто не стал: негде, да и не из чего. Но эскиз остался. На одной стороне — собака-поводырь ведет за собой человека, а на другой надпись: «За верность». А-а, это отдельная трогательная история. Про двух ньюфов. Ну? Да все ее знают… После газовой атаки Финского Десанта (они по северным окраинам психотропами прошлись) у народа, измученного тогда, и последние мозги поотшибало. Много случайных жертв было. Кто просто из окна выпал, кто от ожогов… Ясно дело, куда попрешь, если у человека интеллект как у пятимесячного ребенка. Вот как раз тогда-то в одной квартире целая семья — отец, мать и двое сыновей — больше месяца продержалась. Ньюфы им еду таскали, спали с ними рядом — чтоб те не замерзли, во двор выводили — чтоб люди в квартире не гадили… ВД эта история очень нравится. Он и ньюфов к себе сразу забрал.
Но! К делу! К делу!
Повторюсь, сказав, что неврастеник Саня совершенно запинал меня своими мысленными ногами. И распоряжаться нашим телом (каково звучит? маразм крепчает!) я могу, только когда Двоечник, совершенно обессилев от сюсюканья с отцом, валится отдохнуть. Вот тогда можно осторожненько подняться и предпринять какие-либо полезные шаги. Например, в сторону Светы. Слава Богу, я убедился, что она здесь в относительной безопасности. Без разрешения ВД никто ее и пальцем не тронет, а сам господин Диктатор пока целиком занят с сынком. Что касается его планов… Планы наверняка есть. И наверняка самые подлые. Что там Антонов намекал на восстановление некоторых функций?
Некоторая метаморфоза внешнего облика Светы, конечно, обескураживает, но чувства наши по-прежнему крепки и горячи. Наши? Я не оговорился. Этот тонкий и ранимый блудный сын, как только оттрубили первые трубы радости по поводу воссоединения семьи, первым же делом втюрился в Жукову. Отцу он ничего не говорит, но на Свету они теперь оба смотрят, как голодающие на котлету.
Ох, ну, казалось бы, чего проще? Сказать: давай, Светило, домой сваливать. У тебя там автоответчик скоро сам матюгаться начнет. И собаки негуляные… Айда!
Ну-ну. Вот примерно так я и сказал, когда в первый раз удалось прокрасться к ней. Охранники чуть не обделались от страха, когда меня перед собой ночью увидели. Еще бы! Самого ВД сыночек! Очень, кстати, удобный статус — сын Диктатора. Рекомендую. Это я к тому, что вошел-то я беспрепятственно. Да лучше бы этого не делал. Вот ты когда-нибудь даме соус томатный на платье проливал? На белое желательно. В дорогом ресторане? И что она тебе сказала? Вот. Теперь умножь это на сто семьдесят. Получишь примерное представление о нашем со Светой разговоре. С чего она взяла, что это я во всем виноват?.. И в том, что ВД такой противный, и что я, оказывается, сын его, и что страшная она стала, как смертный грех (ну, это она зря так, очень даже симпатичная девчонка получилась, спортивного типа), и что Виталий ее разлюбил… А обратно, домой, — наотрез отказывается. Ага. Если ты такой умный, сам и уговаривай. Я в женщинах и раньше не особо хорошо разбирался, а теперь и вовсе — дуб дубом… Все, заканчиваю, а то мой придурок, кажется, просыпается. Сейчас к папочке попрется, опять свою волынку заведут…
Антонов совершенно не казался обескураженным столь неожиданным поворотом сюжета. Двоечник оказался сыном ВД? Ну что ж, бывает. Если покопаться в памяти, можно припомнить: что-то подобное Саня ведь говорил. А все над ним смеялись. Особенно почему-то Стармех.
Короче говоря, ерунда. Может, оно и к лучшему. Не надо теперь Саню уговаривать или шантажировать. Ради любимого папочки он не то что в Квадрат — на трубу ТЭЦ залезет. Одно досадно. Опять отсрочка получается. ВД решил показать сыну свои владения. Поэтому сейчас наш путь — прямо в центр, к Новому Дворцу.
Новый Дворец стоял посреди сильно запущенного парка. На самом деле дворец явно был старый и наверняка принадлежал когда-то какому-нибудь царскому вельможе. Но в этом мире историей не интересовались. Точнее будет сказать — у ЭТОГО мира была лишь своя, новейшая, так сказать, история. Начиная с Падения Второй Китайской Империи (как раз тогда, когда Луны на небе не стало), включая Финский Десант, Северную Эпидемию и три Волны Необратимых Мутаций.
Внутри все было чисто прибрано, подметено и вымыто. Слуги, поблескивая свежевыбритыми головами, суетились по залам, распространяя сильный запах одеколона. Откуда-то снизу, наверное, из подвала, слышалось тоскливое пение гейш.
Саню с максимальными почестями поместили в огромную гулкую комнату с тяжелыми портьерами на окнах. Отдергивать их не имело смысла: само окно было наглухо забито фанерой. Посередине стоял стол, на нем — шахматная доска с неполным комплектом фигур, что также не имело ни малейшего значения: все равно никто толком не мог вспомнить, как в это играть. Наверное, ВД для пущей важности приказал поставить.
Свете вначале тоже предложили что-то подобное — огромное, с теряющимся в вышине потолком и назойливым эхом. На что она тут же закатила страшный скандал, заявив, что не собирается спать в баскетбольном зале.
Где остановился Вомбат, не знал никто. Даже ВД, который после неожиданного обретения сына совершенно перестал интересоваться странным Командиром.
Целый вечер все только и делали, что устраивались, бродили по дворцу и постоянно что-то перекусывали. К вечеру Саню страшно запучило от многочисленных расстегайчиков и жульенчиков. Да, да, в стационарных, то есть не походных, условиях у ВД оказалась прекрасная кухня. Саня тихо страдал, лежа на своей огромной кровати, а разгневанный ВД лупил слуг, требуя немедленно предпринять что-нибудь для облегчения страданий сына. Лекарь их сиятельства настойчиво рекомендовал клизму, за что был изрядно бит и заперт в холодный подвал.
На утро следующего дня была назначена большая экскурсия в Зоозону. Но предварительно Двоечнику пришлось принимать парад войск его сиятельства ВД, отправлявшихся справлять очередную военную акцию в Быш-Бармаке.
Саня стоял с отцом на балконе дворца и вяло махал рукой проходящим внизу солдатам. Сам ВД время от времени выкрикивал что-то очень воинственное на незнакомом языке. Солдаты шли неохотно, нестройными рядами. Форма на них была то ли выгоревшая, то ли вылинявшая, покрытая многочисленными заплатками и штопками. Нет нужды напоминать, что все солдаты были, как здесь водится, обриты наголо. И каждый держал в руках старенький «АКМС».
— Слушай, это ж какую хренову тучу патронов им нужно выдать? — по-хозяйски удивился Двоечник.
— Не, — махнул рукой ВД, — не нужно. Они у меня так, без патронов воюют.
— Как так?
— Да вот так. Пока до Быш-Бармака доберутся, половину болезни да распутица задержит. А там… Пока станут, пока окопаются… К тому же у Оголтелых Зангов и у самих патроны давным-давно кончились…
— Как же вы воюете?
— Да так… Раза два в месяц ракетными ударами обменяемся и дальше сидим…
— Как так сидите?
— Ну то есть не просто сидим. Вылазки там всякие, разведчики, диверсанты, обмен пленными, заложники опять же…
— А зачем такая война нужна?
— Война, брат… это понимать надо… — ВД глубоко вздохнул и опять прорычал проходящим внизу что-то бодрое и непонятное.
— Чего ты им сказал?
— Слова напутственные. Для поднятия боевого духа.
— А по-каковски это?
— Это на нижнесычуаньском. У нас как раз там последняя мобилизация прошла. Хорошие ребята. Крепыши! Смотри, какие молодцы.
Молодцы были похожи на толпу первоклассников, ведомых на прививку.
Саня уж было открыл рот для очередного глупого вопроса, но тут пришлось вмешаться Саше.
Я здесь, конечно, ни при чем. Это не мое дело. Но я просто заранее знаю, чем это закончится. Неизвестно уж, как эта семейка общалась до меня, — судя по всему, тяжко им приходилось, иначе бы Двоечник и не сбежал тогда, — потому что сейчас они ссорятся ежеминутно. По поводу и без повода. Самое интересное, что разногласий как таковых у них нет! То есть совсем. То есть абсолютно. Они одинаково мыслят, одинаково действуют. Но, во-первых, оба постоянно оспаривают, так сказать, приоритет: «Это я первый так сказал (придумал, написал, положил и т. п.)!» — «Нет, я первый! Нет, я! Нет, я!» И вот уже завязалась очередная свара. А во-вторых, иногда, к сожалению, скорость мышления Двоечника чуть-чуть ниже, чем у отца. Поэтому то, что ВД успевает сообразить сразу, до Сани доходит с запаздыванием в полторы-две секунды. ВД это бесит жутко. Вот тебе и вторая причина для ссор. Вот по всему поэтому мне и пришлось вмешаться и гаркнуть мысленно Сане: заткнись! Пожалуйста. Кто не понимает, что значит — «мысленно гаркнуть», пусть лучше и не пытается эти заниматься. Не советую.
Короче, Саня послушно заткнулся, а я отправился восвояси — в свой уголочек — жевать сухую корочку и в башке чесать. Шутка. На самом деле я заметил, что Саня в последнее время сильно сдал из-за постоянных стычек с отцом. И вот уже теперь был бы совершенно не против моего возвращения к руководству. Но вот уж теперь — увольте! Ваш папаша, вы с ним, пожалуйста, и общайтесь. Мне никак. Тошнит очень.
ВД с Двоечником в молчании досмотрели парад и после небольшого легкого третьего завтрака отправились в Зоозону.
Как я уже упоминал ранее, ВД очень любит животных. Всяких. И разных. Но странною любовью. То есть он их кормит-поит, не дает в грязи зарасти. А вот за это требует зрелищ. Кто это? Тигр? А покажьте, господин тигр, на что вы способны! Плотоядный? Давай, плотоядный, вот тебе кролик, хавай его, да поаппетитней…
В первой же клетке, — вернее, даже не клетке, а в толстостенном кубе из оргстекла, — к Саниному ужасу, резвились два матерых быстряка. Видно, специально для демонстрации их способностей куб был несколько раз перегорожен металлическими решетками, а из угла в угол тянулось сучковатое бревно. Один из быстряков — явно голодный, а потому шустрый — то и дело просачивался сквозь все эти прутья, переползая от стены к стене.
ВД нарочно подгадал свою экскурсию к кормежке. Двое коренастых плечистых служителей подтащили к кубу бесчувственное тело. Э-э, да это дежурный сплетник-говорун! Ох, некстати он вчера с ВД заспорил по поводу радиационного фона, ох, некстати. Ну, подумаешь, счетчик у тебя есть, ну, щелкает он сильно быстро… Но если сам их сиятельство говорят: ерунда, так ты сядь и молчи, не спорь. Вот видишь, чем эти споры кончаются? Служители подцепили тело крюком и включили лебедку. Быстряки, почуяв еду, подползли поближе. Труп упал прямо на торчащий из бревна сук и переломился в спине. Саня отвернулся.
— Ух ты, мордашка… — добродушно заметил ВД, покидая пирующих быстряков.
Далее на очереди были спиралезубы (Саня небрежно заметил, что вид у них довольно заморенный. Ага. Упаси меня Бог с такими заморенными на узкой тропинке повстречаться!), кусок абсолютно индифферентной казуччи (ну, правда — одеяло одеялом!), две пары веселых травоядных щасвирнусов (с удаленными ядовитыми железами и тройными чешуйчатыми хвостами) и почему-то гиена (которая сидела посреди клетки, грустно глядя на обглоданную кость).
Свою знаменитую псарню ВД оставил напоследок.
В отдельно стоящем ангаре помещалось не менее двух сотен клеток. И в каждой — только одна особь. В основном это были крупные, сильные, длинношерстные собаки с крепкими ногами. Естественно, и в помине здесь не было никаких карманных клоподавов вроде болонок или левреток. Но и чистых пород Саша тоже не заметил. ВД не занимался селекцией. Во время частых прогулок на воздухе псы безнаказанно скрещивались исключительно по взаимной симпатии. Естественный отбор заключался в том, что слабых щенков, а также очевидных уродцев топили сразу.
ВД ехал по проходу, с гордостью тыкая пальцем в любимчиков. Шедший сзади слуга держал корзину с кусками сырого мяса. Из корзины капало, поэтому Саня старался не отставать и идти рядом с отцом.
— Во какой красавец, гляди. Одним ударом лапы позвоночник перебивает! Молодец, молодец…
Саня не спрашивал, кому именно перешибает позвоночник этот молодец, который сидел, прижав морду к прутьям, и добродушно смотрел на ВД.
Через полчаса у Сани в глазах зарябило от рыжих, черных и пятнистых морд. Через час собачьи смотрины ему чудовищно надоели, а в носу невыносимо свербило от запаха псины. Но самое интересное ВД оставил на закуску. В отдаленном углу ангара было отгорожено несколько клеток. Оттуда еще издали слышалось исступленное рычание и вой. Очередной слуга открыл дополнительную решетчатую дверь, и Саня увидел за двойной металлической сеткой беснующихся группсов. Твари остервенело носились по клетке, поэтому вначале даже трудно было сосчитать, сколько же их там… Вроде трое. Или четверо?
— Для праздничных боев готовлю… — довольно сообщил ВД.
Глупость, конечно, ляпнул. Как это можно группсов к чему-либо готовить? Саня тяжело вздохнул, вспоминая, как обычно расправлялся с группсами Стармех… Да, сдает наш Двоечник, сдает… Все чаще и чаще Команду вспоминает. А вчера опять плакал на ночь… Хочет с Вомбатом серьезно поговорить. Ну и пусть говорит. Я не против. Мне и самому интересно будет послушать, что Вомбат ему ответит…
— Ну, как тебе мои собачки? — ВД после визита к своим питомцам выглядит отдохнувшим и посвежевшим, Саня же, наоборот, зелен, как огурец, и с трудом сдерживает тошноту.
— Хорошо.
Смотри, Сань. Сейчас папаша опять прицепится. К недостатку энтузиазма в голосе. Точно!
— Чего ты там пищишь, словно пустяк ошпаренный?
Ох, ваше сиятельство, если вы хотите свои ноги назад получить, вам бы не стоило так с сыном разговаривать… Не ровен час, повторится старая история, сбежит ваш отпрыск, ох, сбежит…
— Я тебе не пустяк! Не смей так со мной разговаривать!
А ты тоже, парень, не заводись, не заводись. Отговорись как-нибудь. Ну, например, что животом маешься, что съел что-нибудь не то за завтраком… Кстати, слизни в сметане сегодня были и правда весьма подозрительные… И вообще… Так. Берите в руки карандаш, мы начинаем вечер наш. Прошу внести перечень взаимных претензий. Хватит, Сань, посиди отдохни, я с твоим отцом попробую сам поговорить. А то ты его сейчас сам же заведешь, потом он злость свою на слугах выпустит, а ты потом ночь спать не будешь, жалеть забитых…
— А вообще мне, пап, твои резонаты очень понравились. Я бы от такого пса не отказался!
Старина ВД у нас капризен и отходчив, как беременная женщина, прости Господи. Вот только что, секунду назад, готов был растерзать меня (нас с Саней) на кусочки и, может быть, даже скормить группсам, но стоило только похвалить кого-то из его питомцев и… Все. Солнышко вышло из-за тучки, папа рад и улыбается.
— А-а-а… Это да-а, это точно! Хочешь, еще раз посмотрим?
— Конечно, папа.
Вот идиллия. Главное не сорваться и не начать незаметно ехидничать. То, чем я всегда страдаю в общении с ВД. Ну, например, в обращении «папа» не делать ударение на последний слог.
Мы разворачиваемся и катим в противоположный конец ангара-псарни. Там, за тонкой чисто символической сеткой, сидят собаки-резонаты. Уж каким образом в результате стихийных скрещиваний вывелась эта уникальная порода, сказать трудно. Но, к чести ВД, стоит заметить, что именно он вовремя обратил внимание на удивительные способности щенков и сразу же отделил их от остальной своры. Среди их предков, кстати, были как раз те верные ньюфаундленды, выхаживавшие обреченную семью. Какие уж там еще породы постарались — неизвестно. Важно, что в результате получились не слишком симпатичные, но потрясающе умные собаки. А главной их способностью было умение настраиваться на волну излучения человеческого мозга и резонировать с ней. Таким образом, собака чувствовала все нюансы настроения хозяина и действовала адекватно ситуации, безо всякого приказа или команды.
— Выпустим собачек погулять? — спросил ВД.
— Ага. — Саша кивнул головой.
Теперь главное — не давать Сане воли. Потому как, если у них с папашей дело опять до ссоры дойдет, одна из этих сообразительных зверюшек очень даже может срезонировать и вцепиться папаше в глотку. Не обижайся, Саня, просто мне ваши скандалы страсть как надоели. И вообще, дружок, не пора ли нам двигаться? Ну, хоть в Квадрат этот ваш пресловутый? Я тут скоро с ума сойду от вас от всех. А так — хоть какое-то изменение. Может, Света что-нибудь наконец решит? Кстати, о Свете. Мадемуазель Жукова прекрасно и гармонично входит в роль принцессы. С каждым днем ведет себя все более и более непринужденно. Вчера, например, застал их с ВД в обеденном зале за очень интересным занятием. Их сиятельство, потея от удовольствия, изволили учить Свету стрелять раздетышей из окна. Принцесса конфузилась и хихикала, но стреляла метко. Мы с Саней красноречиво промолчали и громко вышли, выразив таким образом свое «фэ».
Один из резонатов подошел к Саше и, положив ему на плечи тяжеленные лапы, шершаво лизнул в щеку. Спасибо, друг, ты один меня понимаешь.
Во Дворец мы с папашей вернулись поздно. Уставшие, но не поссорившись. Я за этим следил строго, не подпуская Саню близко к их сиятельству. ВД почти не ужинал, сослался на усталость и укатил в свои покои. Света вяло ковыряла вилкой филе и огрызалась на любую обращенную к ней фразу. Антонова не было.
Мы с Саней попыхтели-посопели, выслушали несколько язвительных замечаний принцессы по поводу погоды, пищи и качества постельного белья и тоже поплелись спать. Тоскливая огромная кровать. Великовата даже для двоих. Холодно. Из вечерних развлечений — только игра ума. Чу? Где-то прошелестели легкие шаги? Или показалось с устатку?.. В коридоре что-то упало и явно разбилось. Не первый раз, между прочим, замечено. Постоянно какие-то шуршания и шевеления, косые взгляды и непрозрачные намеки…
Вот смотри. Живут под одной крышей четыре человека. Не считая слуг, конечно. Из них двое — отец с сыном. Ну, какие тут могут быть интриги и козни? А вот, оказывается, — навалом. Особенно если мы вспомним, что трое из этих четверых — из другого мира залетели, а один и вовсе в одном теле вдвоем уживается!
Как раз в этот момент этот один из нас двоих, а именно — Саня, ужасно решительно заявляет, что ему очень нужно… То есть он решился… То есть прямо сейчас, и немедленно, он идет разговаривать с Вомбатом. Начистоту. И это все, прошу заметить, ровно за десятую долю секунды до того, как я собирался ему сообщить, что прямо сейчас, и немедленно, иду разговаривать со Светой. И тоже, прошу заметить, начистоту. Сошлись на компромиссе. Идем и туда, и туда. Каждый выясняет то, что его интересует, а второй обещает не вмешиваться. Хорошо бы еще — и не подслушивал…
Сюрпри-из! Комната Вомбата оказалась пуста! А дверь Светы накрепко заперта! Понял, придурок? Получил? Иди обратно, обтекай!
…Какого черта я из себя здесь изображаю? Может, оставить их всех в покое да свалить домой по-тихому? Пусть ВД разбирается со своим сыночком, пусть они катятся ко всем чертям, добывают себе ноги, руки, баки и прочие мужские причиндалы… Пускай Саня призывает к ответу подлого Вомбата, открывшего тайну загадочного Квадрата первому попавшемуся Диктатору… И пускай Света разберется наконец со своим Антоновым!.. Ну я-то здесь при чем?! Ага, ага. А ты тем временем вернешься обратно, дождешься коллегу Поплавского, забыл уж, как его зовут… сообщишь ему, что Светлана Вениаминовна Жукова, твоя бывшая одноклассница, внезапно потеряла сознание… Помнишь, ты ведь уже рисовал себе эту милую картинку: кома неизвестного происхождения. Далее — Нейроцентр. Хорошая светлая больница. Или домашняя сиделка. Будьте уверены, доктор Поплавский ничего тут не поделает. Если человек сам не хочет возвращаться, его отсюда никто не вытянет… Ну, и что? Так и будет ТАМ лежать… Света женщина молодая, крепкая, протянет долго. А ты ее будешь навещать. Раз в неделю. Держать за бесчувственную руку. Потом раз в месяц… Да, не забудь присовокупить сюда же непременную женитьбу на Машеньке! Счастливую и долгую жизнь… Трое ребятишек… Помнишь? Будет еще забавней, если ты иногда будешь покидать семейный очаг и навещать Свету ЗДЕСЬ! Не потеряй сережку! Шасть, шасть! Ну, как, Светило, не надоело еще с ВД в пятнашки играть? У него небось к тому времени уже и ноги отрастут. Может, еще кое-что… Зачем ты юродствуешь? Ты же любишь ее. И вытащишь отсюда, даже если будешь уверен, что в ТОМ, вашем, мире она тебе больше никогда не улыбнется… Вытащишь, потому что твердо знаешь: здесь Света погибнет. Ты это понимаешь? Я понимаю больше. Антонов не из тех людей (чуть было не обмолвился — существ. К чему бы это?), которые бросают свои дела на полдороге. И тем более этого не сделают те очень специальные друзья карлика Алексея Ивановича. Света им (Господи, конечно же, ИМ, как я сразу не понял!) позарез нужна!..
— …Булкин нам, конечно, позарез нужен. — Вомбат сел на кровати. Это я понял еще раньше из настойчивых объяснений их Контактера. Света в ИХ системе — нечто вроде материнской платы, извините за выражение. Она же гарантирует наличие нашей третьей составляющей — двойного придурка Двоечника. Неплохой каламбурчик сложился… Нам этого сынка никак отпускать нельзя. Да он от Булкина и сам никуда и не денется. Так и будет плестись за ней, не сводя телячьих влюбленных глаз. Опять же — папаша безногий… Все один к одному. И приведет он нас в нужную точку как миленький, и будет поддерживать устойчивое поле… Поле — чего? Я не знаю. То есть — не до конца понял. А вообще-то — это уже не наши материи. И меня не слишком интересует, какие. Мне обещано. Я выполняю… Еще бы Сиропчику как-то объяснить, что все ее страдания не напрасны. Не вдаваясь в подробности насчет материнской платы. Тяжело с женщинами, тяжело. Очень трудно разговаривать. Особенно когда в постели ничего не можешь. Какие-то суррогатные барахтанья не в счет. У нашего Сиропчика достаточно сарказма, чтобы оценить самый утонченный петтинг (джоггинг, блоттинт, свимминг, шоппинг?) по достоинству. И какого черта я такой мир придумал? Так и не пойму. Откуда вся эта немыслимая дрянь полезла? Особенно ее навалом здесь, в Городе. Лежишь так иногда и в качестве мысленных упражнений пытаешься определить, что является подспудной причиной какого-нибудь местного, особо изощренного уродства. За некоторые вещи бывает невыносимо стыдно. А несчастные гейши так просто душу мне рвут каждый раз, появляясь в покоях ВД, дабы усладить слух их сиятельства перед сном. И это ладно еще, считай, легко отделались… Могло быть и хуже. Ужас, какие мрачные бездны скрываются в наших душах… Все, братцы, хватит дурака валять. Идти пора. Надоело мне в этом дурном Городе…
…Надоело, надоело, надоело, надоело… Света вскочила с кровати и забегала по комнате. Видеть этот Город уже не могу! На каждом углу — какие-то дикие и злобные насмешки, ловушки и просто подлянки… Господи, а сегодняшний разговор… Лежу как полная дура. Пришел любимый человек. Я его ждала, томно раскинувшись на своей королевской постели, а он… Лапку погладил… И все! Да мне плевать десять тысяч раз на то, что это он не специально так придумал! Я ему говорю: а ты отдумай обратно! Смеется. Я спрашиваю: а зачем тогда все эти бицепсы-трицепсы, перед кем ты здесь выпендриваешься? А он отвечает: производственная необходимость… Я ждала моря страсти, а он, оказывается, просто поговорить зашел! Все. Все, мужики, у меня, кажется, крыша съезжает. Один хмырь бородатый утверждает, что он — Самойлов. И что, видите ли, явился специально за мной. Другой и того хлеще — воскресший Антонов. И тоже — по мою душу. А третий… Боже, за что мне такое? — безногий инвалид, мечтающий получить обратно свои конечности. И планы у него в этой связи на мой счет — самые обширные. Ой, мамочки, как домой хочется… Но с кем? Не с Самойловым же этим… Виталий утверждает, то есть как-то странно утверждает-намекает на какие-то специальные возможности вернуться в наш, привычный, мир вместе с ним… А, ну и что? Поверю. К чудесам быстро привыкается. Вчера, например, ВД разрешил поиграть с его пароделкой. Классное занятие, я вам доложу… Все небо облаками изрисовала, пока свет не выключили…
…Вчера она весь день ела черную икру и рисовала облаками по небу. А счастливый ВД весь день умильно на нее смотрел. Я ревную? К ВД? С ума сошел, да? О ВД, кстати, разговор у нас особый. Ну, во-первых, ты когда-нибудь задавался вопросом: как этот безногий чурбан — извини, Саня, я думал, что ты уже спишь — забирается в свой танк? При этом — совершенно точно, я специально следил! — слуги ему не помогают. А? Что, Сань? А раньше ты не мог этого сказать? Почему я как дурак здесь голову ломаю, а ты, оказывается, ответ давно знаешь? Что, что? Летает? Чуть-чуть? А, ну-ну. Примерно как те крокодилы: низенько-низенько? Обиделся… Сань, не обижайся, пожалуйста, это у меня скорее всего просто защитная реакция такая. У нас, понимаешь, в нашем мире, все немножечко не так… Никаких тебе — Вторых Диктаторов, надуванчиков и Синих Уродов. То есть и диктаторы, и уроды, конечно, есть, но — обыкновенные. Эй, Сань! Ну, правда, не сердись, я не со зла… Ты вот что мне лучше объясни. Я вот никак понять не могу: почему ваш ВД, ну то есть отец твой, так крепко власть держит? Как это у него получается? У безногого?.. Саня непонятным образом зашебуршился, засуетился, заерзал. И… Ничего. Эта область его воспоминаний, — в отличие от открытой и подробной картины всех его похождений — начиная с побега, включая все странствия и заканчивая полным перечнем всех подвигов Команды, — оказалась наглухо замурованной… Странно. Правда, Саня, странно? Может, напряжешься? Интересно же…
И мы поднапряглись.
Когда Саша открыл глаза, то обнаружил себя туго замотанным в узорное покрывало, лежащим под кроватью, с трясущимися руками и отвисшей челюстью. Абсолютно деморализованный Саня валялся без чувств на задворках сознания.
Никаких конкретных воспоминаний не осталось. Что-то размытое, нечеткое, туманное… Но от этого не менее ужасное. Не хотелось даже мельком касаться клубившихся ТАМ образов… Нечеловеческие желания, питаемые нечеловеческими же амбициями. И СИЛА. Я больше не буду спрашивать, куда господин Антонов подевал пять с половиной миллионов жителей. Я не буду больше смотреть в ту сторону. Я буду сидеть тихо-тихо, как мышка. Обещаю.
А вечером следующего дня я первый раз самолично, безо всякой Саниной помощи, поссорился с ВД. Если быть откровенным, я с ним просто вдрызг разругался. Их сиятельство изволили посмотреть на меня даже с некоторым уважением.
Началось все, как всегда, после обеда. После обеда у нашего ВД всегда самое энергичное и деятельное настроение. Именно после обеда ему всегда хочется, как говорится, — то ли цветов и музыки, то ли зарезать кого… Ну, с цветами и музыкой у нас не очень… А вот зарезать — это всегда пожалуйста!
Вначале, как только из-за стола встали, ВД, как всегда, предложил на экскурсию сходить. Это он у нас — жу-уткий любитель всяких походов и поездок, особенно в познавательных целях. А выбор в тот день был такой: Музей Женских Запахов (нас с Саней передернуло, и мы быстро отказались) или завод по производству хлорной извести (во развлеченьице, да?). Я сказал: что-то неохота никуда идти… ВД немного надулся, но тут же придумал себе занятие.
И вот ты знаешь, я ведь никогда не считал себя каким-то там крутым правозащитником… Ну то есть слабого, конечно, в обиду не давал, но и на рожон особо не лез… Да и слуги эти его бритые — бьет он их или еще как измывается — мне абсолютно по фигу. Но! Вот в этот раз почему-то не выдержал.
ВД еще с утра тусовался туда-сюда с банкой лака. Типа мебельного. Только сохнет очень быстро, просто моментально. Вот он к вечеру и надумал, гад: слугам своим морды эти лаком мазать. Да не просто мазать, а еще и перед этим заставлял их рожи всякие корчить. Вот скроит лысый на лице что-нибудь, а ВД тут же лаком — мазь, мазь! Так и засыхает. И, главное, мажет прямо по глазам, по губам… И вонючий этот лак еще… Я как представил, что это он мне сейчас этим лаком в рот… А может, упоминание Музея Женских Запахов на меня так подействовало?.. Короче говоря, не выдержал. Взорвался.
— Ты чего, — говорю, — гад, над людьми издеваешься?
От такого вопроса у ВД аж кисточка из рук выпала. Для него это все равно что спросить: почему ты еду в рот кладешь да зубами жуешь?
— А что ж с ними еще делать?
Он даже растерялся. Но, правда, ненадолго. Через десять секунд ка-ак заорет! Эх, жаль, были бы ноги — затопал. Как он только меня не обзывал… Ну, и я тоже не смолчал. Никогда за собой скандальных способностей не замечал. А тут, гляди ты, раскрылись… Стоп. Это я к чему? Не к ругани же нашей безобразной? А! Вот к чему. Весь наш разговор на повышенных тонах как раз и подошел к главному вопросу: идем мы, черт побери, в этот Квадрат или нет? Будем мы сыновний долг выполнять или нет? Опять-таки — черт побери!
И тут я в горячке, не посоветовавшись с Санькой, как брякну:
— Идем, — говорю, — прямо завтра и выходим!
Вот так.
На следующее утро.
Завтрак. Все чинно хрумкают овсянку. Света бросает сильные, но непонятные окружающим взгляды в сторону Антонова. Антонов безмятежно мажет хлеб вареньем. Я заметил, он тут старательно изображает из себя что-то вроде Голоса от Автора.
— Мы сегодня выходим, — говорит ВД вполголоса.
Все пропускают это замечание мимо ушей. Мало ли куда взбрендит выйти сегодня их сиятельствам?
— В Квадрат идем, — добавляет ВД.
Немая сцена.
И вот тут, чтобы добавить немного остроты, я говорю вкра-адчивым голоском:
— Ты знаешь, пап, я тут подумал… К чему нам посторонние люди в Квадрате? — И взгляд так медленно на Антонова поднимаю.
А папаша у нас ничего — сообразительный. Он только бровью повел, как четверо жирных ребят уже вели Антонова под белы ручки вон. А пятый — остатки его завтрака следом нес. Дабы господин Вомбат не похудели взаперти.
Света начинает бросать еще более сильные взгляды, но теперь уже — на ВД.
— Ее — тоже запрем? — спрашивает их сиятельство и, ничуть не стесняясь, кивает в сторону дамы.
— Не знаю, пап, решай сам. Но я бы ее просто так оставлять бы не стал. Они тут, по-моему, давно спелись.
— Спелись? — переспрашивает ВД, багровея. — Под замок!
— Не-е… Я думаю, возьмем ее с собой! — Тут я как можно более глумливо подмигиваю ВД. Что поделаешь, с волками жить…
Я клянусь, это был чистой воды экспромт! Ни к чему такому я не готовился! Как там у господ Стругацких? Курс дворцовой интриги? Успеваемость оценивать в миллирэбах? Вот. Сегодня я получил, как мне кажется, приличное количество этих самых миллирэб. Антонов нейтрализован? Нейтрализован. Света идет с нами? Идет. А по пути мы уж разберемся, оставаться ей в том мире или нет.
Стоило мне так вот размечтаться и расслабиться, как Света вдруг заявляет Очень Твердым Голосом:
— Я никуда не пойду.
Сразу становится понятно, что не пойдет. В смысле — своими ногами. Ну, думаю, сейчас ВД ей ответит: не пойдешь сама — понесем. Вырываться будешь — свяжем. А вот и ошибся!
— Эх, милая, — сказал ВД неожиданно задумчивым и мягким голосом, — да я в жизни не поверю, что женщина, — тут он сделал такой мягкий акцент на последнем слове, — откажется идти туда, где выполняются любые желания… Потому что, если женщине желать нечего, то она — старуха и ей давно помирать пора… — И все это так спокойно, раздумчиво, словно про себя. Откуда это наш папаша так хорошо в женщинах разбирается?
— Не пойду, — упрямо повторила Света. Но по лицу видно — задумалась. Крепко задумалась.
— Это ты из-за него, что ли? — Их сиятельство качнул головой в сторону двери, за которой скрылся Антонов. Пожал плечами. — Зря.
После чего замолчал и вплотную занялся овсянкой с видом человека, высказавшегося полностью. Света не ела. Она ждала продолжения. На меня она, естественно, уже не смотрела. Чует мое сердце — после столь удачного экспромта мои акции упали пунктов на двести.
— Я тебе честно скажу, — продолжал ВД после солидной, отлично выдержанной паузы. Он поднял голову и твердо посмотрел Свете в глаза. — Он мне нравится. Хороший мужик. Сильный. Но… Как бы это сказать… — Вот сейчас он хорошо играет актера, который играет плохо. Якобы мнется, якобы слов ему не подобрать… — Уж больно этот Вомбат себе на уме. А? — ВД вскинулся и повернул голову, как будто его кто-то перебил. — Я, например, вовсе не всегда знаю, что у него на уме. — ВД резко повернулся к Свете: — А вот ты знаешь? То-то… А теперь и думай, как такого в Квадрат брать? Чего он там себе надумает?
Мысль была и верная, и неверная одновременно.
С точки зрения Сани, несмотря на все странности поведения Вомбата в последнее время, для Двоечника он оставался по-прежнему Командиром. И сомневаться в действиях командира Саня не мог никоим образом. Как и что плохого мог натворить Вомбат, ходивший в Квадрат раз сто, не меньше?
С этой же, Саниной, стороны как раз сомнительным было бы посещение всемогущего Квадрата именно их сиятельством. Хоть и отец, да все-таки что ни говори, Диктатор… Вот кого опасаться надобно.
А вот, по-моему, так и вообще в Квадрат никого допускать нельзя. Ни Антонова (вот уж действительно упаси Бог! Прав ВД, прав!), ни само сиятельство, ни меня, ни Свету… Вот если только Саню, одного. На полминутки. Попросить отцу ноги — и назад. А то неудобно получается, обещали ведь.
Все эти соображения я оставил при себе. Поживем — увидим. На месте разберемся. К тому же соображения соображениями, а мир-то другой. Здесь, брат, свои правила. Кувалду вон воскресили, никто и не пикнул. У Дуни, опять же, цветики-семицветики запросто на грядках растут. Здесь чудеса, брат… здесь леший бродит, русалка на ветвях… ну, сам дальше знаешь. Так что сел я и сижу тихо-тихо. Пусть дальше Саня сам разбирается. Тем более что толку от меня мало — дороги в Квадрат я не знаю, ВД мне не нравится, а для Светы я теперь — хуже тряпки половой, даром, что говорящей.
Ну так вот они после завтрака сразу и засобирались.
И начали, естественно, со скандала.
ВД нагнал слуг, все бегают, припасы собирают, танк тряпочками до блеска драют, Света ушла (под строжайшим надзором трех бритых) костюм себе дорожный выбирать. Короче, все на мази. Вот-вот выходим. Но тут Саня заявляет, что танк нам понадобится только до границы Города. Дальше, говорит, на танке никак. И слуг столько нельзя. То есть слуг нисколько нельзя.
Начался жуткий шум и вопли. Саня держался твердо и непреклонно. А я сидел, болтая ножками, на краю нашего общего сознания и пытался представить, как это мы пойдем по пересеченной местности: Саня-Двоечник, Света в специальном дорожном наряде и безногий ВД в инвалидной коляске…
…ВД лично задраил все люки и строго-настрого приказал охранять любимый танк как зеницу ока. Четверо лысых остались нести около бронированного транспорта их сиятельства круглосуточное дежурство. Остальных ВД отправил во Дворец — охранять объект номер два — Вомбата.
Последние двести метров до границы они прошли уже втроем.
Граница Города существовала не просто как устойчивое словосочетание, а как реальная географическая линия. ДО которой был еще серый, растрескавшийся асфальт и клочки выгоревшей Бог знает когда травы. А ПОСЛЕ — сразу же начинались сочные зеленые кусты, плотные заросли заплетайника, а главное — совершенно другие звуки. Можно было бы, конечно, поэкспериментировать: походить туда-сюда, понаблюдать за необычно резкой сменой всех декораций, но этим никто заниматься не стал, не до глупостей сейчас, не до них.
Шагов через сто, как миновали границу, Саня по-деловому лег на спину, раскинув руки в стороны, и закрыл глаза. Он лежал, растворяясь в родных шорохах и скрипах, безошибочно определяя причину того или иного шума. Постепенно к нему возвращалась уверенность в собственных силах. Он постарался максимально расслабиться, слиться с травой, землей, воздухом… Чтобы снова почувствовать себя частицей этого странного, сурового, но совершенно правильного, с его точки зрения, мира… Он лежал и прислушивался. И вдруг понял: чего-то не хватает.
Квадрата нигде не было.
То есть он не чувствовал его совершенно! В первый момент Саня не испугался и даже не удивился. Он ожидал чего-то подобного после длительного пребывания в Городе. Ничего, решил он, это временно. Все восстановится. После яркого света в темноте тоже вначале ничего не видно.
Стоявшие поодаль Света с ВД наблюдали за Саниными действиями. Света — с иронией. ВД — с уважением.
— Пошли, — скомандовал Двоечник, вставая и отряхиваясь. Он старался говорить самым уверенным голосом, на какой только был способен.
И они пошли. Пока так, куда глаза глядят, о чем Саня, естественно, предпочел умолчать.
Проблемы начались на первой же ночевке.
Свету укусил шляршень. Каша пригорела. ВД наотрез отказался спать на голой земле.
Первым желанием Сани было упасть на землю и разрыдаться. Но после солидного, опять-таки мысленного тычка с Сашиной стороны он мигом успокоился и взялся за дело.
Распухшую и онемевшую Светину руку обложили листьями ползучей договорки, а саму Свету всего за час почти убедили, что шляршень животное совершенно безобидное, кусается исключительно в целях самозащиты, и не иначе как Света первая ему на ногу наступила, и укус его не смертелен, к утру пройдет и т. д. и т. п.
Для ВД в одном из карманов Саниного рюкзака нашлась тонкая, но прочная сетка. С грехом пополам натянув ее между хилыми сосенками, Саня изобразил некое подобие гамака. И еще двадцать минут убеждал отца, что никакая местная гадость не прыгает в высоту более чем на десять сантиметров. Вранье, конечно, бессовестное, но надо ж было человека как-то успокоить перед сном…
Пригоревшую кашу обильно сдобрили специями и съели до крошки.
Засыпая, Саня подумал, что более неподходящую компанию для прогулок по окрестностям придумать невозможно. О чем я и говорил в своей речи выше.
…Ты хоть понимаешь, что это — только начало? Уж ты-то, бывалый бродяга, должен понимать, что все эти шляршни и гамаки — это даже не цветочки, это ранняя молодая зелень. Трое людей, не имеющих друг с другом не то что тончайшего, а и бревноподобного контакта. Не веришь? Тогда в качестве тренировки можешь объяснить нашей принцессе правила поведения при подходе саунд-волны. Ну, как? Ты думаешь, она с восторгом плюхнется в ближайшую грязь, уткнется носом и будет лежать, не шелохнувшись? Или ты думаешь, твой папаша сможет отбиться от группсов? Не наблюдать за ними через решетку, а именно — стрелять с бешеной скоростью в крутящуюся вокруг свору? Можешь не отвечать, вопросы, понятное дело, риторические. Не пойму, чего ты вообще сюда поперся? Сидели бы в своем танке на краю Города. Ты бы похаживал на разведку. Утром и вечером. Вышел, лег, послушал: есть Квадрат? Есть? Пошли. Нет? Дальше ждем…
Но Саня у нас, оказывается, не так-то прост. Когда он мне объяснил, КУДА идет, я, честно говоря, обалдел. Я тут из себя крутого корчу, Двоечника за придурка держу, а он… соображает! Действительно, какого черта ждать очередного Квадрата, который когда еще вздумает ползти, если можно сразу двигать… И как я мог забыть? Наша первая стычка с Антоновым. Здесь. Которая так плачевно кончилась для него в нашей реальности. Молодчина, Саня, что напомнил! Вомбат тогда со всей Командой рассорился. Потому что он предлагал идти в точку, из которой, по Саниным, кстати, расчетам, выходят Квадраты! А Команда отказалась. Санька, оказывается, запомнил эту точку! Отсюда, если напрямик, километров семь будет. На деле получится раза в два побольше. Ну, хотя бы потому, что прямо у нас на пути — пресловутое Девяткино. Интересно, кстати говоря, будет полюбопытствовать, что от него осталось после моего эксперимента с Дуниным цветиком-семицветиком. Но в любом случае обходить придется. Саня утверждает, что лучше — справа. Слева нежелательно. Слева — Железка. А Саню почему-то совершенно не вдохновляют воспоминания о Синих Уродах. Ну, ладно, пожалуйста. Пойдем справа. Как там, спокойно? Вроде да, утверждает Саня и сразу начинает сыпать заковыристыми местными названиями. Запаска, Спокойное Озеро, Китайский поселок, Ворота Ханьси, Ворота Шуйси… Хватит, хватит, мне абсолютно все равно, какие там у вас ворота, важно, чтобы пройти было можно. Можно, можно, заверяет меня Саня, и мои мысли почему-то опять возвращаются к Антонову. Ведь он в конце концов добился своего и устроил наш поход. Зачем-то ему нужно было попасть в Квадрат… А если учитывать ту, прошлую, его попытку, то даже и не в сам Квадрат, а именно в эту точку… Ну, ничего, сейчас он нам не помеха…
Какой-то странный звук послышался в тишине. Тихо! Нет, не разобрать. Звук совершенно незнакомый… Двоечник насторожился.
Эх, Саня, Саня… Конечно, откуда тебе его знать? Так плачет женщина. Плачет просто от жалости к себе, тихо-тихо, чтоб не услышали. Но с тайной надеждой, что услышат и пожалеют.
Мы с Саней оказались в жутком затруднении. С одной стороны, нужно подойти и… ну, хоть спросить, что случилось? А с другой стороны… Явно не ты — причина этих слез. Значит, не тебе и утешать. Еще хуже будет, если ты ее пожалеешь, а она разнюнится у тебя на плече, нажалуется на свою загубленную жизнь… Зуб даю: утром всем будет стыдно, а ты для Светы окончательно превратишься в помойное ведро.
Мы остались сидеть как сидели. Плач скоро затих.
Как все меняется утром! Глядя на умытую и причесанную Свету, собирающую цветы, трудно было поверить, что она плакала ночью. Мелькнула мысль — не заглянуть ли к Дуне, в Цветник… Да нет, не по пути, да и Дунино лицо тяжеловато для женского восприятия.
После завтрака все в практически прекрасном настроении тронулись в путь. Скорость передвижения была не просто низкая — веселая троица могла бы, конечно, обогнать быстряка. Но только сытого. Голодного — навряд ли. К тому же мешали постоянные задержки и остановки. То Света потеряла носовой платок (Господи прости, ну зачем здесь, у нас, носовой платок? Тоже, между прочим, отдельная история. Будучи еще во Дворце, разгневанный ВД как-то разразился целой лекцией на тему: «О вреде негигиеничных тряпок для собирания соплей». Еще бы, с его-то брезгливостью…). То мы не меньше часа стоим и смотрим на брачные игры прустнецов. Глаза Светы горят от восторга, и никуда идти она не желает, пока не досмотрит. Особенно ее веселит, когда два самца намертво запутываются хвостами и изо всех сил тянут — каждый в свою сторону.
— А если хвост не выдержит и оторвется? — спросила Света.
— Бесхвостый уходит, — ответил Саня, пожимая плечами. — Что ж тут непонятного? Кому он без хвоста нужен?
— А этот, который с двумя?
— Этот дальше продолжает. — Саня оживился и с детской непосредственностью сообщил: — Самый кайф — на последнего смотреть. Такой клубок на заднице! Мы с мужиками как-то у одного подсчитали: восемнадцать хвостов накручено было!
— Как это подсчитали? — наивно спросила Света, косясь на здоровенных прустнецов, возившихся на поляне и выбивавших тучу пыли своими широкими копытами.
— Пристрелили и посчитали, — ответил Саня ей в тон. Света надула губы и отвернулась.
В общем, до середины дня наше путешествие все еще напоминало семейный выезд на пикник.
А потом Света присела на минуточку. То ли чтобы поправить какой-то ремешок на обуви, то ли рассмотреть очередной цветочек. Саня терпеливо ждал, постукивая носком ботинка по земле.
Тонкий звук, похожий на жужжание, быстро нарастая, вонзился в уши. Пока Саня вертел головой, пытаясь определить, что это и откуда, все было кончено. ВД только и успел, что дернуть его за куртку и беззвучно указать рукой…
Круг диаметром не более двух метров, в центре которого как раз и находилась Света, словно выпиленный лобзиком, быстро погружался в землю. То есть он не просто быстро погружался, а почти мгновенно провалился вниз. Еще мелькнули широко раскрытые Светины глаза и… Все. Когда Саша уже через секунду подскочил к краю, перед ним зияла черная бездонная ямища.
Трудно сказать, чья реакция была первее, но мы с Саней прыгнули вниз.
Я — за любимой женщиной.
Саня — потому что уже сообразил, что произошло.
Я ползу по грязному тоннелю и тихо матерюсь в Санин адрес. Вслух. Хотя мог бы и не напрягаться — все мои эмоции он получает и так, в полном объеме. Я ползу и матерюсь. Я выбираю самые изощренные выражения, самые грязные и обидные. Как ни странно это звучит, но моя ругань имеет своей целью не унизить Саню лишний раз, а скорее утешить. Потому что в данный момент он чувствует себя несравнимо хуже, чем я могу выразить словами.
Безусловно, с себя я ответственности не снимаю. И весь наш поход теперь — наконец-то, доперли! — видится сущей авантюрой. А Санина самоуверенность — теперь уже — кажется граничащей с идиотизмом. Ладно, будь ты хоть четырежды-расчетырежды человек-барометр, имей ты отличную реакцию и ну просто — огро-омный опыт местного ориентирования в составе знаменитой Команды… Но это не дает — повторяю! — не дает тебе права так легкомысленно отправляться сюда на прогулки с женщинами и калеками! Ты славно тут давеча иронизировал по поводу ВД и группсов. А не подумал, что группсы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО могли на вас напасть? И что папаша твой ДЕЙСТВИТЕЛЬНО не успел бы отстреляться? А? Света ему, видите ли, в грязь носом падать не будет при приближении саунд-волны… Урод.
Еще сильнее я злюсь из-за того, что, покопавшись в Саниной памяти, обнаружил четкое и доходчивое объяснение случившегося. И сразу же уяснил, что и тут Двоечник заработал кол с минусом. Итак. Информация: этим путем к Ближним Холмам Команда никогда не ходит. Вопрос: почему? Ответ: потому что именно здесь, под землей, находится самая большая на севере колония Гремучих Термитов. Еще вопрос: насколько опасны Гремучие Термиты для человека? Ответ: Гремучие Термиты являются обособленным сообществом, с человеком в контакты не вступают, опасности не представляют. За исключением: см. сноска 1.
Сноска 1: Через определенное, конкретно не установленное время (от месяца до полугода, по различным сообщениям) сообществу Гремучих Термитов требуется 1 (один) человек для организации инкубатора-куколки. Непременное условие: группа крови человека — IV(AB).
Почему? Отвечаю: а хрен их знает! Но нужного человека термиты определяют безошибочно и без анализов. В таком случае, еще раз повторяю вопрос: почему Команда обходит стороной колонию Гремучих Термитов? Ответ: у одного из членов Команды (у Лени Пургена) группа крови именно АВ. Саня, ты знал об этом? Знал. Тогда какого… Я снова начинаю материться. Еще через некоторое время Саня потихоньку оживает и начинает даже огрызаться на мои особо удачные выпады. И что-то даже вякает, типа того, что не мог же он предусмотреть все опасности… и черт этих баб вообще разберет, одни цветочки у них на уме да истерики… Эх, жаль, этот женоненавистник-теоретик со мной одно тело делит. А то я б ему сейчас так накостылял… Ты что же, придурок, считаешь, у женщин кровь какая-то другая? Или вовсе — крови нет? Ты мог, для проформы хотя бы, спросить: девушка, а какая у вас, извините, группа? Ладно, стоп. Ссориться нам пока нельзя. Нам делом надо заниматься.
Яма, в которую мы прыгнули, оказалась на деле не так уж и глубока. Довольно широкий тоннель уходил от нее в сторону. Черт побери, никогда не видел этих проклятых Гремучих Термитов, но надо заметить, ребята они весьма шустрые! Пока мы вертели головой и запихивались в тоннель, Светы там и дух простыл. А главная сложность заключалась в том, что метров через десять-пятнадцать тоннель этот привел нас в низкое круглое помещение с несколькими дырами в стене. То есть это мы уже потом все это разглядели. Когда вернулись туда с фонарем и веревками. А вначале мы просто остервенело ползли, отплевываясь от грязи, каждые пять секунд орали: «Света!», прислушивались, не отзовется ли, и снова ползли, пока не сообразили, что таким образом можно о-очень далеко уйти.
Увидев, как облепленный грязью Саня вылезает из ямы, ВД от неожиданности чуть сам туда не свалился. Идея захватить с собой фонарь, между прочим, принадлежала их сиятельству. И фонарь был специальный, изготовленный на заказ, для ночных прогулок ВД. В удобном, похожем на прозрачную фляжку, контейнере резвились мелкие черные букашки, что-то вроде наших светлячков. Оказавшись в темноте, букашки начинали светиться приятным желтым светом. Единственное неудобство: они постоянно норовили заснуть. Поэтому каждые пять минут фляжку приходилось энергично встряхивать.
…У меня нет сил не то чтобы материться, а, кажется, даже дышать. По-моему, мы обшарили километров сто этих гнусных лабиринтов, не найдя ровным счетом ничего! Этого не может быть, повторяю я как заведенный, просто не может быть… Не может взрослый человек вот так бесследно исчезнуть за несколько минут! Саня, пристаю я к Двоечнику в тысячный раз, что они могут ей сделать? Саня в тысячный раз отвечает, что не знает, не знает, не знает… про этих Термитов вообще почти ничего не известно. К ним никто не приставал, и они никого не трогали… Да тронули, тронули уже! Кажется, я кричу вслух… Мы возвращаемся.
Потом мы сидим с ВД на краю проклятой ямы и молчим. Их сиятельство умудрился в наше отсутствие разжечь костер и даже заварил чай. Темнеет.
— Надо спать, — тихо говорит ВД. Он явно не может понять, почему его сын так убивается по пропавшей девице. Эх, папаша… Ваш сынок здесь ни при чем. Это я страдаю. И лежу без сна, уставившись в незнакомое чернеющее небо. Мысли бегают, и бегают, и суетятся, как покупатели в центральном универмаге. У меня есть масса интересных, но, видимо, совершенно бесполезных наблюдений. Например, о глубине. Все эти ходы расположены довольно близко к поверхности. И во время наших с Саней ползаний по термитному лабиринту я не заметил сколько-нибудь заметного уклона вниз. Потом еще — ширина ходов. Нет, чтобы развернуться, нужны, конечно, некоторые акробатические навыки, но пролезал я там запросто. Из странностей: почему Света не звала на помощь? Она ведь даже не вскрикнула. Ладно, в первый момент. Не все женщины, между прочим, визжат как резаные в случае мало-мальской опасности. Но потом, потом? Почему она не звала на помощь?
Сны в этом мире — явление редкое. Насколько я понял из Саниных объяснений, аборигены так снов не видят вообще. Когда я наконец задремал, очень поздно, почти под утро, мне приснился мохнатый добрый резонат. Он стоял, положив мне лапы на плечи, добродушно приговаривал: «Не переживай, старик, найдем мы твою девушку». И лизал мне щеку…
У нас так бывает иногда: Саня просыпается чуть раньше меня. Поэтому, пожалуйста, не подумайте, что это я орал с утра пораньше дурным голосом на всю округу. Хотя Двоечника понять в принципе можно. Я сам чуть с ума не сошел, когда увидел прямо над собой оскаленную пасть. Жаль, подумал я с последней иронией, как быстро и бесславно закончилось наше путешествие…
Из пасти показался язык… И я понял, что щеку мне лижут уже не во сне.
— Вставай, вставай, а то всю морду отлежишь… — добродушно загудели над ухом.
Мы вскочили.
Испуганная нашим прыжком Пакость села на задние лапы и что-то обиженно проворчала.
— Э-эт, зачем животную пугае-ешь? — Кувалда Гризли сидел рядом с ВД, укоризненно глядя на Саню. Чуть поодаль, запрокинув голову, хохотал Цукоша. Стармех сидел на корточках у костра и красиво прикуривал от головешки.
Все ли нормально у нас с головой?
— Не боись, не боись, живые мы, живые! — Цукоша двинулся навстречу Двоечнику, на ходу протягивая свою огромную, теплую, живую ручищу.
Я опускаю сцену встречи. Перед нами вновь серьезно встала проблема обезвоживания организма — столько счастливых слез было пролито Двоечником на комбинезон Цукоши, Димину куртку… даже Пакость слегка замочило.
Потом были расспросы и рассказы, охи и ахи… Вопреки всем правилам и привычкам Команды, первым почему-то начал рассказывать о своих приключениях Двоечник. Пропустив мимо ушей историю Саниной сломанной ноги, выздоровления и пребывания у Дуни, мужики, конечно, с горящими глазами слушали про Город. Вопросов насыпали — море (нет, наверное, все-таки нельзя — «насыпать море». Одним словом — много вопросов было), мы с Саней еле успевали отвечать, на что могли. При этом Кувалда Гризли, который знал Город в тысячу раз лучше, сидел и молчал с надутым видом. Видно, опасался, что мы всем сейчас начнем рассказывать о его чудесном и загадочном воскрешении. Но… чего уж там, мы — люди деликатные, можем и помолчать… У нас и самих секретов — навалом. Слава Богу, пока еще никто из мужиков не задал нам с Саней элементарный и самый простой вопрос. Почему это Двоечник, вместо того чтобы, подлечившись у Дуни, идти и разыскивать свою Команду — живую или мертвую, — совсем даже наоборот, — двигает в Город? Да, видно, не до этого было пока мужикам. Стармеху, например, больше всего понравился рассказ о казучче, а Цукоша долго и подробно расспрашивал нас о Зоозоне. Узнав, что Саня — сын Второго Диктатора, Азмун от удивления чуть не свалился в костер. Стармех лишь иронично поднял бровь: бывает.
— Так что вот, мужики, — смешно-церемонно сказал Саня в заключение своего рассказа, — можете познакомиться: мой отец. — Мы с Двоечником, как полагается, встали, подошли к ВД, положили ему руку на плечо.
Все сдержанно раскланялись, как на дипломатическом приеме.
Дальше пришла очередь мужиков рассказывать о себе.
…Тем страшным взрывом всех нас, оказывается, пораскидало в разные стороны… Но все тем не менее остались живы! Нравится мне все-таки этот мир, нравится! При всей его странности и некоторой нелогичности столько в нем доброго и по-мальчишески наивного… Пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я, одним словом… Те из мужиков, кто мог ходить, побродили по окрестностям, подобрали раненых. Даже Пакость нашли. До сих пор не ясно, как они проглядели нас, в смысле — Саню и Кувалду. Видно, отбросило далеко? Доковыляли до базы «рулеток». Ну, той, о которой еще Банджармасин Сане рассказывал. Отошли немного, подлечились… Паша Базука погоревал немного о разрушенной дрезине. А потом собрал своих ребят и отправился на запад, к Матоксе. Ребята они смышленые, энергичные, наверняка еще найдут свой бизнес. Наших с собой звали, да Стармех воспротивился. Забрал с собой Пакость и мужиков и ушел куда глаза глядят.
— Э-эт уже пото-ом оне меня повстречали, пото-ом… — Кувалда наконец подал голос. Да и вовремя, а то даже странно как-то: Кувалда Гризли — и молчит. — Я, ить, из Города когда ушел, прямиком к Спокойному Озеру подался… я завсегда об эту пору там рыбачу… и тута иду себе, ить, и никого не трогаю, гляжу: мать честная, околица блатная! Пакость моя идет! — Кувалда ласково потрепал свою зверюгу по лохматой голове. — Живехонька-здоровехонька!.. Оченно я тогда обрадовался… И братки твои тут же… трое — и тоже — живехоньки!..
Услышав про троих, Саня решился-таки спросить об отсутствующем Лене.
— Да живой, живой! Говорю же тебе: все спаслись! — Цукоша сильно хлопнул Саню по плечу, хитро поглядывая на ВД. А что? И правильно. Чего нам тут каких-то диктаторов бояться? — Ждет нас у Запаски. Ему ж сюда, сам знаешь, ходу нет… Здесь же эти, Гремучие… — Азмун выразительно постучал ногой по земле.
Упоминание о Термитах вернуло Двоечника к реальности. Наконец-то и я смог пробиться сквозь все его восторги.
— Ребята, слушайте, у нас тут такое… — Саня всхлипнул. Не может быть, солнышко, чтоб у тебя еще оставались слезы! — У нас девушку Термиты утащили!
— Чего? — Страмех недоверчиво уставился на Двоечника. — Чего ты несешь? Какую девушку? — Выходит, Гризли мужикам ничего не рассказывал? Фантастика…
— Свету, — жалобно протянули мы с Двоечником. Черт побери, вот чем дольше я с Саней общаюсь, тем больше замечаю в себе его поганые привычки. Наверное, тоже скоро буду хныкать и плакать по поводу и без. Ох, не хотелось бы, ох, не хотелось… Домой нам надо, домой!
Цукоша со Стармехом недоуменно молчали, разглядывая всхлипывающего Двоечника. Я примерно представляю ход их мыслей: при местном дефиците женского пола Двоечник, заявляющий, что Термиты украли у него девушку Свету, выглядит, мягко говоря, странно. Я уж хотел вмешаться, но тут подал голос Кувалда:
— Эх ты, закавыка… — сокрушенно произнес он, — а, ить, я говори-ил, говори-ил ему: не суйся, паря, не твоя эт женщина, не тебе и… опять же: зачем их сиятельство сгоношили, с месту сдернули? Не ихнее это дело — по болотам шастать, ёк-макарёк… не положено, им по должности нельзя… опять же: хахаля ейного куда дели?..
— Да подожди ты, Кувалда, со своей бормотней! — прикрикнул я как мог сурово. — Человека надо спасать! Я вам говорю: Свету Гремучие Термиты утащили! Давайте делать что-нибудь!
— Ты руками тут сильно не маши, Двоечник, — очень спокойно произнес Стармех, — и на Гризли не кричи. А то я вижу, бы-ыстро у тебя начальственные замашки появились…
— Чего? — глупо переспросил Саня (или я?).
— А того! Тут разобраться сперва надо. Кувалда, ну-ка, живо объясни нам: кому это ты говорил: не суйся? И что это за хахаль?
Кувалда смущенно глянул на Саню и неохотно пробубнил:
— Это-о-о, и чего к человеку лезете? Не знаю я ничего… и не понимаю в ихних-то делах…
— В чьих? — Стармех весьма угрожающе придвинулся к нему.
Кувалда испугался.
Он быстро-быстро заморгал, беззвучно зашевелил губами, а потом, видно, махнув на все рукой, пробурчал, глядя в землю:
— Это-о-о… Командир ваш, у них во дворце остался… он и хахаль…
— Чего-о? — Дима решил, что ему морочат голову. — При чем здесь наш Командир?
— Эт, и ничего я не знаю… А интересно — так с него, — последовал подленький кивок в Санину сторону, — и спрашивайте…
— Ребята! — взмолился Двоечник. Ну то есть взмолились мы оба. — Давайте Свету выручать! Чего вы этого придурка слушаете?
— Э-э нет, стой, погоди… — Стармех оч-чень серьезно прищурился. — Кувалда как раз дело говорит. Ты, прежде чем нам голову с какой-то сказочной женщиной дурить, объясни, пожалуйста, обществу, где Вомбат?
Закрой рот, Саня. Я и сам не знаю, что сказать.
— И вообще, куда это вы собрались такой теплой компанией? — подбросил еще вопрос Стармех, небрежно поводя рукой в сторону нашего папаши.
А поскольку мы с Саней молчали, «выручить» решил сам ВД:
— Ваш Командир находится под стражей у меня во дворце. Мы с сыном идем в Квадрат. Сын обещал мне ноги.
Сказано было с большим достоинством. К сожалению, Дима этого ни чуточки не оценил.
Саня мне потом клялся и божился, что никогда раньше не видел у Стармеха такого бешеного взгляда. И я охотно верю. Я просто на секунду представил себя на его месте. А как еще можно смотреть на человека, который, во-первых, предал Командира, а во-вторых, ведет в Квадрат постороннего человека? Сань, Сань, ты только не молчи, как будто тебя в шкафу с банкой варенья застукали. Ты говори что-нибудь, да побыстрее… А то я сейчас сам все скажу. Тут я еще представил, как где-то там, под землей, эти гады гремучие, может, уже разобрали по косточкам мою Свету… Стоп, парень, стоп, не увлекайся, не твою… Короче говоря, моя злость, видно, передалась Двоечнику. Потому что он САМ сказал очень твердо, не опуская глаз под зверским взглядом Стармеха:
— Да, я веду в Квадрат отца…
— Да хоть троюродного дедушку… — начал заводиться Дима, но Саня продолжал, чуть повысив голос:
— …Потому что обещал ему ноги. Но обещал не я. И про Квадрат ВД рассказал тоже не я, а Вомбат. Он меня шантажировал… — это я словечко подбросил, для пущей убедительности, — …этой женщиной, Светой. К тому же Вомбат сам бросил Команду.
Молодец, Двоечник, молодец. Коротко, жестко. Хотя последнее замечание уже из детсадовской серии: «А он первый начал!» По глазам Стармеха было ясно видно, что Двоечнику он не верит и верить не хочет. Но! Не забывай, где ты находишься! У них тут совсем другие правила. Эти мальчиши-кибальчиши не врут! Даже врагам. Удивительное благородство. И еще один интересный нюанс к портрету местного творца, господина Антонова. Если бы весь этот разговор происходил у НАС, я бы вел себя со-овсем по-другому. Я бы, конечно, вот именно сейчас сказал бы от себя лично что-нибудь сильное. Да покрепче. И про Вомбата их, и про ВД, хоть он мне и не отец вовсе…Но как раз в этот момент Саня, со свойственной только ему непосредственностью, вдруг легко спросил у Стармеха:
— Слушай, Дим, а почему ты меня так не любишь? Просто потому, что я на тебя не похож?
Стармех, на удивление, не взорвался и даже не окрысился. Он как будто и сам впервые об этом задумался.
— Наверное, да, — честно ответил он, подумав. — И вообще… Не мужик ты, Саня. Одно слово — Двоечник. И все у тебя не как у людей. — Стармех передернул плечами. — Неправильный ты какой-то… Плачешь все время… — Вот уж правда: у Двоечника как раз глаза защипало от таких стармеховских откровений. — Отец у тебя есть, женщина еще какая-то… — Дима рассуждал вслух. Судя по кислому лицу Цукоши, врач наш имел аналогичное мнение. Саша мысленно покраснел до мысленных корней волос. Вот угораздило двойничка заиметь! Ни толку, ни проку, одна маета! Хватит, мужики, а то я за себя не отвечаю!
— Дима, Азмун, — Саша откашлялся, — я предлагаю душеразбирательные и душеспасительные беседы перенести на потом. Сейчас нужно подумать, как спасти Свету.
— Да что ты заладил: Света, Света! — Дима у нас тоже переключается с полтыка. — Ты папаше своему скажи: пусть Вомбата выпускает, тогда и говорить будем. Не пойму только, тебе эта женщина зачем? Чего ты так за нее волнуешься?
— Да незачем, незачем! — Это уже я кричу. — Человек в беде — вот что! Выручать надо!
— Это-ть, вот сколько ни смотрю на вас, никак в толк не возьму: что за люди таки дурные… и словами кидаются, кидаются, ажно глотки друг друг порвать готовы, а все — без толку… — забубнил вдруг молчавший до сих пор Кувалда. — Чего-о тута спорить, чего-о… не пойму… спасать, говорят, человека надо, так ты и спасай, не хрен тута языком мести… По мне, так — хоть с Вомбатом, хоть с хренатом… потом разберемси-и… Сейчас другому помощь нужна-а… Ить, молодежь, беспутныя-я, оххти-и, беспутныя-я… — Все обернулись в сторону Гризли. — …И глазами не лупай, не лупай на меня, чего на паренька накинулся? Чего? Ты его первый день знаешь? А Командир-то ваш, и правда… за бабой в Город ушел… ушел, сокол… А спроси: почем знаю? Так сам ему знак от ее и передавал. И незачем тута крайнего искать… Командир ваш сам себе на уме… Кого хошь вокруг пальца обведет… а парнишка, вишь, как переживает… Ты не переживай, паря, не дрейфь. Даст Бог, вытащим твою кралю…
— Как вытащим? — безнадежно спросил Саша.
— Энто-о… так и вытащим… на што у нас Пакость тогда? Думаешь, тока молоко давать? Э-э-э, дурила… ни хрена ты в жизни не рюхаешь. Ну-ка, голуба, подь сюда. — Это он к Пакости обратился. Мохнатая зверюга, до этого равнодушно внимавшая нашим разборкам, лениво встала и подошла к хозяину. Теперь только Саша понял, кого она ему так сильно напоминает. Ну, конечно! Вылитый резонат! У тех, правда, мохнатость пожиже будет и в глазах тоски поменьше. А так — один к одному!
— Это-ть, кака-никака вещица ейная у вас осталась? — по-деловому спросил Гризли у Саши.
— Чего? — От пережитых стрессов Саша стал очень туго соображать.
ВД сообразил быстрее. Жутко краснея, он достал из кармана Светин носовой платок.
— О! Эт, верно… эт, правильна… — обрадовался Кувалда, забирая платок и суя его под нос Пакости. — Ищи, таперича… ищи, дурында… нюхай…
Зверюга шумно втянула воздух, на несколько секунд задумалась с видом: «Что же это мне напоминает?», а затем, уронив морду на землю, медленно побрела прочь.
— Неужели сквозь землю почует? — с сомнением спросил Саша. Где-то внутри завозилась воскрешенная надежда.
— А как же! — Кувалда гордо посмотрел на удалявшуюся Пакость. — Непременно почует… потому — нос у нее специа-альнай…
Пакость прибавила скорости, не поднимая морды от земли. Все покорно следовали за ней. Буквально шагов через двести зверюга остановилась посреди неширокой поляны, густо заросшей кровохлебкой. Пакость завертелась на месте, глухо зарычала и начала скрести лапой землю.
— Нашла? — недоверчиво спросил Саша. Уж слишком просто все получилось.
— Вообще похоже… — задумчиво произнес Азмун. — Видишь, сколько здесь этой дряни? — Он небрежно пнул куст кровохлебки, потянувшийся было к его ноге. — Один из первых признаков того, что внизу — Термиты.
— Почему? — Саня забормотал какие-то объяснения, но Саша спросил вслух, поэтому ответил все тот же Цукоша:
— Сам, что ли, не знаешь? — И, подняв вверх указательный палец, назидательно сказал: — «Сибиоз» у них.
А Саня услужливо вспомнил, что это, оказывается, любимое словечко Пургена.
Гризли обвел взглядом подошедших:
— Чего, ить, стоите? Соображайте, соколики, репу чешите. Наше дело почуять, ваше дело — откопать…
Ох, и правда! Саша растерянно посмотрел на Цукошу. Тот, в свою очередь, на Стармеха.
— Не знаю, — нехотя сказал тот. — Палку какую-нибудь найти… Хотя… У кровохлебки, знаешь, какие корни… Тут бы саперная лопатка подошла…
— Кх, кх, — покашлял вдруг ВД, — у меня в танке саперные лопатки есть, две штуки.
— Пойдет, — одобрил Саша. — Я сгоняю? Здесь недалеко. — Он быстро прикинул: туда и обратно бегом часа два, не больше.
— Я думаю, без меня тебе танк никто не откроет, — резонно возразил ВД.
Вот положеньице. А с его коляской мы триста лет пробираться будем.
— А им нельзя какой-нибудь знак показать, ну, чтобы ясно было, что от тебя? — Саша вполне уже освоился с ролью сына. ВД удрученно покачал головой:
— Они подпустят к танку только меня.
— Да ладно тебе, Сань, что-нибудь придумаем. — Цукоша наблюдал за Пакостью.
— Когда? — Саша (или уже Саня?) нутром чувствовал, что Света где-то близко, почти рядом. Без сомнений, он готов был руками рыть землю, чтобы спасти ее. Но саперная лопатка была бы явно предпочтительней. Тут он внезапно встретился с потемневшим взглядом ВД.
— Я мог бы принести лопатки быстрее, — уронил ВД вполголоса.
Саше на миг стало жутко. Нечеловеческая сила стояла за этими простыми словами. Саша только и смог, что кивнуть.
— Но этого никто не должен видеть, — тем же бесцветным голосом продолжал ВД.
— Чего не видеть? — удивился Стармех.
— Ну чего-о, чего-о ты все допытываешься, неугомонная твоя башка… — проговорил Кувалда, покорно ложась на землю и закрывая голову руками. — Нельзя энтого смотреть, нельзя… ложися, ложися, соколик, не выделывайся…
Возбужденная Пакость перестала скрести лапами землю и покорно плюхнулась рядом с хозяином.
Последовал быстрый молчаливый обмен взглядами между Саней, Азмуном и Стармехом. Я предоставил Сане скроить как можно более умоляющее лицо. Хотя вообще-то представить себе Диму лежащим на земле с руками на затылке… Легче, наверное, вообразить группса, танцующего на задних лапах.
— Ладно, хрен с тобой, — махнул рукой Стармех.
«Ох, только бы он не надумал подсматривать», — мысленно вздохнул Саня.
Дима демонстративно отошел подальше от любопытных кровохлебок и присел на корточки.
— А просто отвернуться — недостаточно?
Понимаешь, Дима у нас — чистый прагматик. Он курит свои специальные долгоиграющие сигареты, запросто ходит с Командой в Квадрат — лечить сломанные ноги и простреленные легкие, невозмутимо пьет молоко от Пакости… Но никогда не вылезет из своего убеждения, что полезно только то, что удобно. А что не удобно, то и не нужно. Поэтому поставь перед Стармехом ящик и скажи: вот тебе волшебный ящик. Он исполняет любые желания, в пределах разумного. Но для этого перед ним нужно сплясать вприсядку. Ну? Будь уверен: Дима окинет твой ящик скептическим взглядом и лениво протянет: «А на фига?» И отойдет, закуривая на ходу. Я подозреваю, что он, как все сильные люди, боится показаться смешным.
Вместо ответа ВД чуть повернул голову и посмотрел на Стармеха. Нет, не пристально. Нет, не сурово. Никак. Просто посмотрел.
Дима упал на землю, как будто ему вломили сильнейший подзатыльник.
Цукошу уговаривать не пришлось.
Саша лежал, вдыхая терпкий запах травы, и умирал от желания хоть краешком глаза посмотреть, как ВД полетит за лопатками. Он не сомневался, что их сиятельство воспользуется именно этим способом. Увы. Словно чья-то исполинская рука прижимала голову к земле. Прошло несколько минут. Резкий порыв ледяного ветра на мгновение коснулся щеки. И почти сразу спокойный голос ВД произнес:
— Возьмите.
Лицо его было иссиня-бледным. Глаза пустые. Уголок рта тянуло вниз.
— Спасибо, папа, — искренне сказал Саша, берясь за лопатку. Показалось, что позади сплюнул Стармех. Или он просто так шумно отряхивался?
Мы очень рьяно взялись за дело.
И через двадцать минут нашли Свету.
Радоваться было нечему. Да и некогда. Света была плотно обмотана прочными полосами, наподобие прозрачных бинтов. Она была жива, но без сознания.
А еще через минуту после того, как Свету вытащили из подземелья, мы поняли, почему Термитов называют Гремучими.
Орава насекомых — каждое размером с крупного кузнечика, — вылетевшая из ямы, издавала шум, сравнимый с ревом поезда метро на выходе из тоннеля.
Они были отвратительные. Они были красные и влажно поблескивали. Дальше рассматривать Термитов было некогда.
Первый удар очень мужественно приняла на себя Пакость. Она расшвыривала термитов передними лапами и изредка щелкала зубами.
— Уходим! — завопил что было мочи Кувалда, с трудом перекрикивая рев термитов. — Уходим! — С неожиданной для него легкостью он подскочил к Пакости, схватил животное поперек туловища и заковылял прочь.
Не думаю, чтобы наше замешательство длилось более трех-пяти секунд. Однако этого оказалось вполне достаточно, чтобы целая туча отвратительных насекомых вывалилась из разрытой ямы. Заглушая своим ревом все звуки, они расползались в стороны. Одна тварь уже начала карабкаться по Сашиной ноге. Саша брезгливо стряхнул термита, поднял на руки Свету и последовал за Кувалдой. Краем глаза он заметил, что ВД уже вовсю крутит колеса своей коляски в том же направлении, а Дима что-то ищет в своем мешке.
Эх, Стармех, Стармех… Мысль-то, конечно, была правильная. Да только маловата твоя гранатка оказалась, ох, маловата. И вместо того чтобы пришибить этих гадов ползучих, накрыть всех и разом, к чертовой матери, ее легонький взрыв их только разозлил.
Мы бежали. Мы драпали. Ничего не могу сказать про наши пятки, термитам видней — сверкали они у нас или нет. Почему-то мне кажется, что не сверкали. Цукоша подталкивал коляску ВД, Стармех помогал Саше нести Свету. Рядом с ними, задыхаясь, ковылял Кувалда Гризли. Пакость бежала чуть впереди, постоянно оглядываясь. Все понимали, что это безнадега. Но бежали. Сзади нарастал рев.
Дальше все произошло быстро и непонятно.
То ли споткнулся Цукоша, то ли ВД сам что-то не так повернул… Короче говоря, они оба упали.
Одна часть сознания — Саня — рванулась помочь отцу. Другая — Саша — держалась за единственную мысль — спасти Свету. От этого страшного раздвоения голова вдруг дико закружилась, в глазах потемнело… Саша (Саня?) упал на колени, не видя уже, а лишь почувствовал, что сшибает с ног и Стармеха… Зачем-то прикрыл своим телом Свету… почувствовал несколько очень болезненных уколов в ноги, грохот, накатывающий сзади… Кончено?..
У Саши не было времени раздумывать. Но — в этом он мог поклясться на чем угодно! — мысль о том, чтобы покинуть этот мир и вернуться обратно, даже не появлялась в его мозгу. Поэтому он еще успел удивиться, когда почувствовал, что земля уходит у него из-под ног. Я умираю? Или самый трусливый краешек сознания, называемый инстинктом самосохранения, успел-таки послать «SOS» и я возвращаюсь?.. Не понял, потому что перед глазами стало совсем черно…
Очнулся Саша оттого, что прямо в лицо ему светил несильный красный луч заходящего солнца. Где-то рядом тихо пели на незнакомом языке. Я жив? Приятный сюрприз. Осталось только выяснить, где я нахожусь.
Саша попробовал пошевелить руками, но понял, что не чувствует ни рук, ни ног, ни вообще ни кусочка своего тела! Даже головы! Даже языка! При этом мозг работал четко, и проснувшееся воображение тут же предложило сюрреалистическую картинку в стиле Дали: на берегу моря, в лучах заката на песке лежит обнаженный мозг с парой глаз и ушей… Бр-р-р, какой кошмар! А почему, кстати, на берегу моря? Потому, что ты слышишь плеск воды и не видишь ничего, кроме солнца. А почему именно на песке? Потому что именно песок так скрипит под ногами… Под ногами? Кто-то идет?
На секунду солнце заслонил чей-то силуэт, и тут же послышался до боли знакомый голос:
— Ребята, Двоечник глаза открыл!
Песня смолкла, послышался скрип песка, другой, не менее родной, голос произнес:
— Давайте поднимем его. Дим, помогай…
Изображение перед глазами покачнулось. Теперь Саша мог со спокойной совестью отбросить сюрреалистические видения. Он ясно увидел свое тело, правда, совершенно бесчувственное, неловко сидящее на песке. Берег какого-то небольшого озера… И улыбающуюся физиономию Пургена.
— Живой… — одобрительно сказал Леня. — Ничего, ничего, ты полежи так пока…
— Он хоть слышит нас? — озабоченно спросили справа. И в поле Сашиного зрения появился Стармех.
— Слышит, слышит. — Третий голос. Цукошин. Изображение вдруг размылось и поплыло.
— Смотри: плачет… — Леня наклонился поближе. — Ничего, Двоечник, все будет хорошо. — Он, наверное, вытер слезы, потому что изображение опять стало четким.
Саня! Сань! Где ты? Сань, мы живы! Ни малейшего отклика. Где же Саня? Господи, да неужто так испугался? Вылезай, вылезай! Тишина. Никого. Ни малейшего признака существования Двоечника.
— Азмун, ты посиди с ним немного, а мы пока Вомбату поможем. — Стармех с Леней ушли. Цукоша шумно уселся рядом.
— Ничего, браток, ничего. Сейчас машину наладим и… с ветерком! — Саша видел только кусок Цукошиной коленки да иногда еще — жестикулирующую руку. Азмун бухтел что-то доброе, успокаивающее, но смысл Саша улавливал с трудом. Куда-куда они пошли? Помогать Вомбату? Какую машину они собираются налаживать? И куда это мы собираемся… с ветерком? — …Нет, ты подумай, какие твари-то мерзкие… — продолжал сокрушаться Азмун. — Еще бы немного, и… — безнадежный взмах рукой. — Все бы там остались. Жаль, конечно… — тяжелый вздох, — жаль…
Кого жаль? Значит, спаслись не все? Ну же, Азмун, продолжай, не тяни ты кота за хвост! Господи, какая, оказывается, мука быть безъязыким! Света? Если бы я чувствовал свои внутренности, там бы сейчас наверняка все похолодело.
— Да только зачем он пополз? Лежал бы смирно, мы б его успели подобрать…
Он. Значит, не Света. Он. Кто?
— В общем, Сань, ты только не расстраивайся…
Я понял. ВД. И даже порадовался, что не могу нигде найти Саню.
Тяжелый рев внезапно раздался где-то рядом. Раненое сознание чуть было не помутилось, решив, что это снова Термиты.
— Кажись, завели… — удовлетворенно заметил Цукоша, вставая. — Ну, что там? — крикнул он.
— Нормуль! — перекрывая грохот, донесся голос Стармеха. — Сейчас поедем.
Изображение поехало из стороны в сторону, Саша понял, что его подняли и несут. Несмотря на то что все кувыркалось у него перед глазами, он все же смог понять, куда именно его несут. Да и грохот сразу стал понятен. Сашу грузили в танк. Он еще не успел как следует удивиться этому факту, как увидел нечто, заставившее забыть обо всем. Света. Она лежала внутри, судя по всему, уже освобожденная от прозрачных пут, с закрытыми глазами.
Сашу положили рядом с ней. Заботливый Цукоша специально повернул Сашину голову, чтобы тот мог видеть Свету. Танк коротко и сильно взревел и тронулся с места.
Меня здорово мотало из стороны в сторону, поэтому ее лицо постоянно прыгало перед глазами. Лишь однажды мы зачем-то остановились, и я мог не меньше минуты смотреть на эти самые красивые в мире, хоть и закрытые, глаза вблизи. Кажется, последний раз такое фантастически маленькое расстояние между нашими головами было классе в пятом, когда мы со Светилом две недели сидели за одной партой и я списывал у нее математику… Или она у меня? Дурак я, дурак, и почему я прямо тогда в нее не влюбился? Может, сейчас все было бы по-другому?.. Если бы я хоть немного чувствовал свое лицо, я бы, наверное, сейчас глупо улыбался… Очень необычное ощущение. Вернее, интересно именно отсутствие ощущений. В реальной жизни, даже при всех идеальных условиях, все-таки никогда не добиться такого освобождения от собственного тела. Сейчас же наличествовали только зрение и слух. И все. Интересно, где-то там должно биться мое сердце? Ведь должно же? И легкие работают, и грудь поднимается и опускается, и в животе, может быть, бурчит, и палец на ноге, может, в этот момент зачесался… А мне — совершенно по фигу. Я лежу, стараясь не потерять из поля зрения лицо Светы, и прислушиваюсь сквозь рев двигателя, о чем переговариваются между собой Цукоша и Пурген.
— Чего говоришь? — Леня наклонился через меня. — Не понял!
— Место, говорю, очень опасное!
— Какое место?
— Дурья башка! — Несмотря на крик, у Азмуна эта «дурья башка» получается все равно очень ласково. Саня, помнится, много рассказывал о дружбе Цукоши и Лени. А вопрос о местонахождении Двоечника по-прежнему остается открытым. Я его не могу нигде найти. — Мы же к ТЭЦ едем!
— Зачем?
— Квадрат искать!
— Как же мы его найдем, если Двоечник… — Наверное, Леня кивнул на меня достаточно красноречиво.
Тут нас, наверное, сильно подбросило, потому что вместо ответа Азмун огорченно крякнул, и изображение перед моими глазами резко поменялось: теперь я видел чью-то ногу и кусок пола.
— Поднимай, поднимай! — заорали слева. — И так душа в нем еле-еле держится, а тут еще по полу валять вздумали! Девушку держи! Видишь, сползает!
На этот раз Цукоша не позаботился о Сашином удовольствии. И голову ему никуда не поворачивал. Да, как оказалось, и смысла-то в этом уже не было. Буквально через минуту танк остановился. И опять все мелькало и кружилось. Что означало, по-видимому, что мы приехали и меня выгружают. ТЭЦ? Что-то я не припомню… Саня, ну, где же ты? Срочно требуется твоя консультация! Почему ТЭЦ — опасное место? Зачем мы сюда приехали? На танке, прошу заметить, хотя Саня, помнится, категорически был против присутствия военизированного транспорта в этих местах. И главное. Вомбат. Откуда он здесь взялся? Что у него на уме? Я просто ни секунды не сомневаюсь, что все эти прогулки — его инициатива. Но смысл, смысл?..
Некоторые объяснения Саша получил немедленно, после того как его вынесли и положили на землю. Глядя в ясное небо, он прекрасно слышал короткий разговор, состоявшийся между Вомбатом и Стармехом. Азмун и Леня, видимо, тоже стояли рядом, но в беседе не участвовали.
— Ты уверен, что это здесь? — спросил Дима каким-то странным, прыгающе-ломающимся голосом.
— Абсолютно. — Голос Вомбата был, наоборот, тверд и спокоен.
— Но здесь же нельзя долго оставаться. — Теперь голос Стармеха и вовсе стал искажаться, словно дефектная магнитофонная запись.
— Вот поэтому я и приказываю вам — оставить Двоечника и девушку здесь, а самим отъехать на безопасное расстояние.
— А ты?
— Сейчас разговор не обо мне.
— Мы не можем…
— Я приказываю всем немедленно сесть в танк и отъехать минимум на километр. Здесь я буду разбираться сам. Как только закончим, я дам сигнал.
— Какой? — Если бы я услышал такой звук у своего магнитофона, я бы сразу понял, что «зажевало» пленку.
— У меня есть ракетница. — Голос Вомбата совершенно не менялся. — Немедленно всем в машину!
Они, наверное, послушались. Потому что грохот танка стал удаляться. А потом тот же спокойный голос задумчиво произнес:
— Живые солдатики все-таки гораздо интересней оловянных…
Шорохи, неясный шум. Саша смотрел в небо, не понимая, что происходит.
Внезапно прямо перед ним появилось лицо Вомбата.
— Надеюсь, ты меня слышишь… — не меняя тона, задумчиво произнес он. — Судя по моим сведениям, укусы Гремучих Термитов в конечности парализуют человека полностью, оставляя лишь слух и зрение… А знаешь, — тут его голос немного оживился, — я, ведь даже не знаю, как тебя зовут. Ну, то есть по-настоящему, у нас… Знаю только, что ты вроде ее одноклассник? — Он ненадолго замолчал, потом продолжал с изрядной долей издевки: — Не могу отказать себе в удовольствии доиграть мой маленький спектакль до конца. Мне дико приятно смотреть на вас, таких двух бесчувственных голубков, лежащих рядом… К сожалению, твое обожаемое Светило не может меня сейчас слышать — бедной девушке досталась слишком большая доза термитного яда. И на самом деле нам надо поспешить — она может и умереть… А меня это вовсе не устраивает. — Лицо Вомбата исчезло, но он продолжал говорить — Нет, милый мой, глупый Двоечник, мне совершенно не интересно, где твой Квадрат и чего ты сегодня у него попросишь… В данный момент это уже неважно. Аб-со-лют-но.
Небо в Сашиных глазах дернулось и опрокинулось. Он увидел кусок плеча и ноги Вомбата, землю. Затем все это задвигалось, и Саша понял, что Вомбат взвалил его на плечи и куда-то несет.
— …Хотя, конечно, никто не запрещает тебе немного помечтать и осчастливить человечество какой-нибудь особо полезной благодатью… — Антонов продолжал юродствовать, несмотря на сбившееся дыхание. — А можешь, в порядке исключения, попросить что-нибудь специально для себя… Уф, ну и тяжеленный ты… Оп-па! — Наверное, Вомбат перенес и положил его на какой-то пригорок, потому что теперь Саша видел многое: земля вокруг была неестественного синевато-лилового цвета. Растительности практически не было, за исключением нескольких чахлых деревьев, то ли засохших, то ли обгоревших, с безжизненно повисшими ветками. Но самым странным было то, что Саша вначале принял за туман. Нет, это не было туманом: прямо от земли шло слабое, но вполне различимое свечение. Если прислушаться, можно было различить тихое зловещее потрескивание, также идущее от земли. Все это выглядело странно и жутко. Несмотря на ясную погоду, весь пригорок был погружен в тень. Саша сообразил, что рядом, наверное, находится какое-то большое сооружение. И действительно, сильно скосив глаза, он даже умудрился увидеть часть стены. Это, наверное, и есть ТЭЦ? Какая-то смутная мысль назойливо вертелась в голове… Саня, кажется, упоминал ТЭЦ… Но к чему?
Оставив Сашу лежать на пригорке, Вомбат легко сбежал вниз и поднял на руки девушку. Теперь Саша отчетливо видел и торжество на лице оборотня-Антонова, и мертвенную бледность лица Светы. Вспомнил! Где-то рядом с ТЭЦ, говорил, ну то есть думал, Саня, как раз и находится то самое место, как его обозвал однажды Двоечник, питомник Квадратов. Теперь я могу поклясться — я сейчас именно в нем и лежу!
От ощущения собственной беспомощности Саше хотелось заорать во всю глотку. Да только ни голос, ни глотка ему сейчас не повиновались. Черт побери, даже зубами в бессилии не скрипнуть!
— Все, ребята, — отдуваясь, проговорил Антонов, укладывая Свету рядом с Сашей, — приехали. Начинаем концерт по заявкам. — Он сел рядом с Сашей, а потом вдруг опрокинулся навзничь и упал, широко раскинув руки. — Ох, ребята, как же я с вами намучился! Вы у меня, оказывается, таки-ие инициативные! Кто бы мог подумать! Особенно не ожидал я такой прыти от тебя, Двоечник… Ну, надо же — папа — Второй Диктатор! Эх ты, ябеда! Сам решил в Квадрат идти, да еще и женщину мою прихватил? Эхе-хе… Некрасиво, некрасиво… И, главное — глупо, чертовски глупо. Ты забыл, дружище, что этот мир — МОЙ! — Антонов буквально прорычал последнее слово. «Мой… мой… мой…» — послушно отозвалось эхо. — Поэтому все твои выкрутасы и интриги против меня, это — пшик! — Он помолчал еще минуту. Потом глубоко вздохнул…
Саша заметил, что свечение от земли стало усиливаться. Словно плотная лиловая пелена стала затягивать все вокруг. Последние нелепые слова Антонова донеслись до него, словно сквозь вату:
— Прощай, Двоечник… Прощай и ты, неизвестный герой… До встречи в прошлом…
…Оранжевые круги, зеленые, фиолетовые… Фиолетовый — самый красивый цвет. Глубокий, сочный, с мелкими, подрагивающими золотистыми искрами… Где я? Это не сон. Где я?.. Откуда-то появившееся, быстро нарастающее чувство тревоги… Потом страх… Боль… Что-то живое отдирают от живого… От меня?.. Не ощущая тела, я все же ощущаю страшную тяжесть. У меня нет лица, но яркий свет слепит. Что он слепит, если у меня нет глаз? Окружающее… Ни одной ассоциации не рождается в мозгу. Мозгу? Где он, этот мозг?.. Долгожданное сумасшествие ходит кругами, постепенно приближаясь ко мне… Мне не страшно. Не любопытно. Не противно. Мне — никак. Только хочется, чтобы поскорее все кончилось… Свет потихоньку гаснет. Теперь я могу различить странные, четкие картины…
ЛИНИЯ 1. ОБЪЕКТ З-0001.
ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «АНТОНОВ ВИТАЛИЙ НИКОЛАЕВИЧ».
ИДЕНТИФИКАЦИЯ ПРОВЕДЕНА.
ОБЪЕКТУ З-0001 ВОССТАНОВИТЬ БЕЛКОВУЮ ОБОЛОЧКУ.
МОМЕНТ ВОССТАНОВЛЕНИЯ В ТЕКУЩИХ КООРДИНАТАХ — 2 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА, 8.42.
ВЫПОЛНЕНО.
ТОЧКИ ПОТЕНЦИАЛЬНЫХ БИЕНИЙ — ПЕРЕСЕЧЕНИЕ ЛИНИИ 1 С ЛИНИЯМИ: 4, 104, 170, 1’-6.
УСТРАНЕНИЕ БИЕНИЙ — ИДЕТ УСТРАНЕНИЕ.
*****ОБЪЕКТ З’-0001-1.
ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «ВОМБАТ».
ВРЕМЯ НЕОПРЕДЕЛЯЕМОЕ.
БАЗОВАЯ ЛИНИЯ.
Вомбат сидел у выхода из гаража, курил вечернюю сигарету и глядел в сторону Города. Темно. Раньше ведь как бывало — ночью в чистом поле станешь, по сторонам посмотришь, сразу ясно, где Ленинград: засветка на полнеба. Как там сейчас, интересно? Надо завтра у Зеленого спросить. Сам-то он в Город шастает. Вот и в этот раз — задание, говорит, из самого Центра. Господи, какой Центр? Так, разношерстная команда, пытающаяся взять на себя управление ошметками населения. Хотят вытащить из метро стратегические запасы, да вот, на проблему напоролись. Вомбат усмехнулся. Вспомнил, какие страшные глаза сделал Зеленый в этом месте своего рассказа. «Там крысы водятся…», — «Размером с корову!» — предположил Вомбат. — «Нет, с виду обычные. Железа у них какая-то специальная появилась. Наркотики, что ли, вырабатывает». — «Как это — наркотики?» — Командир поморщился: очередная байка. Таких бредовых историй сейчас тьма-тьмущая гуляет. Жаль только, что половина из них правдой потом оказывается. «А так: пробежит такая мимо, прыснет из этой железы, у тебя и крыша поехала…» — «Галлюцинации?» — «Ну!»
Мужики пока этих подробностей не знают. Завтра утром Командир встречается с Зеленым и с кем-то из пресловутого Центра. Обещали противогазы и карту тоннелей метро. Разберемся. Пургена придется оставить здесь. Будем для важности считать, что эта загаженная дыра — наш базовый лагерь. Все ж Гаражи. Не Труба и, уж во всяком случае, не Железка. Не говоря уж о ТЭЦ.
ИДЕТ ИЗМЕНЕНИЕ НА ЛИНИИ 1’— 1.
УДАЛИТЬ БЛОК ИНФОРМАЦИИ, ПОЛУЧЕННЫЙ ОТ ОБЪЕКТА 1’— 6. ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «ЗЕЛЕНЫЙ».
ВЫПОЛНЕНО.
ОБЪЕКТ З’— 0001-1. ВРЕМЯ НЕОПРЕДЕЛЯЕМОЕ.
ИЗМЕНЕННАЯ ЛИНИЯ.
Вот и в этот раз — задание, говорит, из самого Центра. Господи, какой Центр? Так, разношерстная команда, пытающаяся взять на себя управление ошметками населения. Хотят вытащить из метро стратегические запасы, да вот, на проблему напоролись. Никто из них по доброй воле в метро лезть не захотел. Вомбат усмехнулся. Да уж наверняка у городских при виде наших игрушек моментально икота нервная начинается. Хотя, если честно сказать, в метро мы и сами никогда не ходили. Да ладно, разберемся. А вот Пургена придется оставить здесь. Будем для важности считать, что эта загаженная дыра — наш базовый лагерь. Все ж Гаражи. Не Труба и, уж во всяком случае, не Железка. Не говоря уж о ТЭЦ.
УСТРАНЕНИЕ БИЕНИЙ НА ЛИНИЯХ 4, 104, 170 — АВТОМАТИЧЕСКОЕ.
УРОВЕНЬ ВМЕШАТЕЛЬСТВА — 4Д.
ЛИНИЯ 3. ОБЪЕКТ З-0004.
ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «САМОЙЛОВ АЛЕКСАНДР ЮРЬЕВИЧ».
ИДЕНТИФИКАЦИЯ ПРОВЕДЕНА.
МОМЕНТ ВОЗВРАЩЕНИЯ В ТЕКУЩИЕ КООРДИНАТЫ — 31 МАЯ 1996 ГОДА.
ВЫПОЛНЕНО.
ПЕРЕМЕЩЕНИЕ В ТЕКУЩИХ КООРДИНАТАХ — 6 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА, 10.02.
ВЫПОЛНЕНО.
ТОЧКИ ПОТЕНЦИАЛЬНЫХ БИЕНИЙ — ПЕРЕСЕЧЕНИЕ ЛИНИИ 4 С ЛИНИЯМИ 1, 2, 5, 19, 104, 170.
УСТРАНЕНИЕ БИЕНИЙ — ИДЕТ УСТРАНЕНИЕ.
ОБЪЕКТ З-0019.
ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «ЛЮДЕЦКАЯ ОКСАНА СЕРГЕЕВНА».
БАЗОВАЯ ЛИНИЯ.
МОМЕНТ ВРЕМЕНИ — 2 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА, 7.14.
В небольшом уютном садике на Петроградской равнодушный невыспавшийся врач «Скорой», нащупав в кармане пачку сигарет, в очередной раз мысленно похвалил себя за то, что, уходя из дома, сообразил надеть теплый свитер жены.
— Поехали, Веня, — сказал он водителю.
Бодро, пожалуй, даже слишком бодро. И что его так проняло?.. Он зачем-то еще раз обернулся к скамейке. Накатывало странное чувство, давно уже не испытываемая смесь ужаса и — отчаяния. Как нелепо… Маленькая аккуратная старушка сжимала платочек уже окоченевшими пальцами. «Надо бы положить ее, что ли?» — врач с трудом отвел взгляд от умершей, пытаясь стряхнуть наваждение.
Резко хлопнула дверца. «Скорая» развернулась и осторожно поползла к воротам парка, увозя так и оставшегося безымянным врача.
Оксана Сергеевна Людецкая осталась сидеть на берегу пруда. Привычные к угощению утки несколько раз подплывали к берегу, ожидая булки. Их совершенно не интересовало, каким уже отлетевшим в небытие мыслям улыбается мертвая женщина.
ОБЪЕКТ З-0170.
ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «ДРЯГИН ВАЛЕРИЙ ИРБИСОВИЧ».
БАЗОВАЯ ЛИНИЯ.
МОМЕНТ ВРЕМЕНИ — 2 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА, 8.38.
— Валера, блин, что за формализм? — Леня Свирченко стоял, опершись о стол и нависая над лейтенантом Дрягиным всей своей сотней кило накачанных мышц, упакованных в серую милицейскую форму. Из Лени получилась бы неплохая реклама «Сникерсу» — если только приодеть соответствующе. — «Скорая» когда прозвонилась? Семь сорок пять, правильно? Моих всего четверть часа остались. Ну, подумай, если мне сейчас на труп ехать, наверняка к Людке опоздаю… Опять скандал… И все из-за тебя, питекантропа… Валер, дело-то пустяковое — документы есть, насилия явно никакого… Родственникам сообщили… Бабульке девяносто лет. Гуляла, присела на скамейку, ну, и дала дуба…
ОБЪЕКТ З-0004.
ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «САМОЙЛОВ АЛЕКСАНДР ЮРЬЕВИЧ».
БАЗОВАЯ ЛИНИЯ.
2 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА, 12.34.
Саша ехал домой. Вытянув ноги между двух корзин с дачными дарами, он сперва попытался поразгадывать кроссворд, но утро понедельника и рывки электрички совершенно не располагали ни к мыслям, ни к писанию. «Хорошо, что не взял цветов», — рассеянно порадовался Саша. Дарья Николаевна, бывшая теща, долго и настойчиво ходила за ним по участку, предлагая нарезать гладиолусов. Толпа, вывалившаяся из электрички, быстро заполняла вагоны метро, привычно пихаясь корзинами и тележками. Чей-то лохматый букет шмякнуло-таки дверями, и под негодующие крики старушки поезд тронулся. Саша решил немного переждать и отошел в сторонку. В последнее время ему очень нравилось, стоя у первого вагона, смотреть на экран телевизора в начале платформы. Немного полюбовавшись своей спортивной фигурой, он отвлекся на крупную даму в спортивном костюме. Мадам с каменным лицом запихивала в сумку абрикосового пуделя. Надпись на ее черной необъятной футболке гласила по-английски: «Я убила Дороти Кляйн».
«Правильно, тетка, — подумал Саша, — чего с этой Дороти церемониться?»
— На прибывающий поезд посадки нет, отойдите от края платформы, — казенно забубнило в уши.
На экране хорошо было видно, как послушно отступил народ. Логичный окружающий мир вдруг покачнулся и стремительно куда-то ухнулся, потому что совершенно трезвый, здравомыслящий человек, Александр Юрьевич Самойлов, механик-моторист рыболовного судна, отчетливо увидел, как его двойник на экране не повторил Сашины два шага назад, а, наоборот, придвинулся к самому краю. Покачнулся на носках. Взмахнул руками. И рухнул прямо под грохочущий поезд. От удара тело неуклюже развернуло, мелькнуло белое пятно лица, ботинок отлетел, весело покатились яблоки.
Только через полчаса Саша заставил себя все-таки войти в вагон. И лишь на «Пушкинской» обнаружил, что забыл свои корзины на платформе, а сам сидит с занемевшей шеей, уставившись на рекламу сигарет. Оказывается, какая-то боевого вида старуха уже давно шипела у него над ухом нелестные эпитеты в адрес «молодых жлобов». Саша опомнился и вскочил.
Видно, присевший перекурить на минутку в непролазных джунглях небритый красавец прочно засел в башке, — подавая «пятерку» в окошечко ларька, Саша автоматически произнес:
— Пачку «Кемела».
Продавец Леха, уж года два без напоминания продававший Саше «Беломор», чуть не по пояс высунулся из ларька:
— Чего шикуешь, Саня? Сейнер продал?
Чертовщина, померещившаяся в метро, окончательно отпустила, Саша облегченно рассмеялся:
— Тьфу, Леха, да охренел уже от этой рекламы. Четыре пачки, как всегда, — и сразу же пожалел об оставленных в метро яблоках.
— Че, бухнул вчера? — понимающе подмигнул продавец.
— Да, поддали немного с тестем.
Ну вот, парой слов с простым человеком перекинулся, и сразу на душе теплей. Привычно лавируя среди машин, объезжавших площадь, Саша с видом горнолыжника, прошедшего трассу, вошел в общагу. Официально, конечно, здесь жили рыбфлотовцы, но вот до сих пор никто не видел на борту ни одного из тех веселых носатых ребят, что деловито сновали туда-сюда через проходную.
— Самойлов! Самойлов! — донеслось ему вдогонку из вахтерской будки. — Тебе мать звонила!
Во взгляде Саши, когда он обернулся, не было не то что сыновней почтительности, но даже и любопытства.
— Ну?
— Просила передать — бабка твоя померла.
ИДЕТ ИЗМЕНЕНИЕ НА ЛИНИИ 19.
ОБЪЕКТУ З-0019.
ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «ЛЮДЕЦКАЯ ОКСАНА СЕРГЕЕВНА»
ВОССТАНОВИТЬ БЕЛКОВУЮ ОБОЛОЧКУ.
ВЫПОЛНЕНО.
ОБЪЕКТ З-0019.
ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «ЛЮДЕЦКАЯ ОКСАНА СЕРГЕЕВНА».
МОМЕНТ ВРЕМЕНИ — 2 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА, 7.00.
ИЗМЕНЕННАЯ ЛИНИЯ.
Оксана Сергеевна Людецкая вышла из здания Нейроцентра и не спеша отправилась домой. Голова еще немного покруживалась, но настроение было бодрым. Привычно приговаривая про себя: «Какой умница, какой интеллигентный человек!», как, впрочем, всегда после визита к доктору Поплавскому, Оксана Сергеевна шла по парку. Обычно она присаживалась на скамейку, чтобы немного отдохнуть и еще раз припомнить свои чудесные сны. Нет, нет, сегодня я сидеть не буду! Сыро, холодно, да и дел — невпроворот… Внук сегодня обещал заехать.
ИДЕТ ИЗМЕНЕНИЕ НА ЛИНИИ 4.
В СВЯЗИ С ИЗМЕНЕНИЕМ НА ЛИНИИ 1’— 1,
УДАЛИТЬ БЛОК ГАЛЛЮЦИНАЦИЙ ОБЪЕКТА З-0004.
ВЫПОЛНЕНО.
ОБЪЕКТ З-0004.
ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «САМОЙЛОВ АЛЕКСАНДР ЮРЬЕВИЧ».
6 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА, 10.34.
ИЗМЕНЕННАЯ ЛИНИЯ.
Саша ехал домой. Вытянув ноги между двух корзин с дачными дарами, он сперва попытался поразгадывать кроссворд, но утро понедельника и рывки электрички совершенно не располагали ни к мыслям, ни к писанию. Народу в электричке прибывало. «Ох, затолкают меня на выходе, — с тоской подумал Саша. Большая корзина яблок, да еще громадные гладиолусы — Дарья Петровна, бывшая теща, уговорила-таки взять цветов. — Вот всем хороша дача, только обратно ехать тяжко. Ну, ничего, зато цветами бабушку порадую». А кого же еще? Не матери же вручить? С приветом от Ленкиных родителей. У нее от злости инсульт может сделаться».
Толпа дачников вывалилась в Девяткино. Кто-то нервно побежал покупать жетоны, кто-то закурил. Интеллигентного вида дама в выгоревших «трениках» запихивала в сумку абрикосового пуделя. Мимо Саши проплыла с каменным лицом тетка в черной футболке пятьдесят запредельного размера. Надпись на футболке гласила по-английски: «Я убила Дороти Кляйн». «Правильно, тетка, — подумал Саша, — чего с этой Дороти церемониться?» На секунду он остановился, пораженный отчетливым чувством, что все это: и электричка, и пудель, и даже Дороти Кляйн — уже было в его жизни. Совершенно случайно Саша знал, что этот необъяснимый феномен называется «дежа вю». Недавно по телеку фильм показывали с таким названием. Отличная, между прочим, комедия.
К телефонам еще не успел набежать народ, поэтому Саша решил позвонить бабушке, а заодно и переждать толпу.
— Але! Ба? Привет, это я! — Какая пошлость, вот так орать на все Девяткино. Но ничего не поделаешь, отдельные телефоннные кабины пока — непозволительная роскошь. — Ты дома? Я сейчас приеду! С дачи, с дачи! Яблоки везу! Ставь тесто! Все, еду!
Через стекло хорошо было видно, как отдохнувшие дачники энергично грузятся в вагоны. Саша постоял еще немного на улице, выкурил «беломорину» и вошел в метро. В вагоне специально сел в уголок, оберегая гладиолусы. Без приключений доехал до Петроградской. И в полдень уже пил чай с сырниками в уютной бабушкиной квартире на Каменноостровском. Около батареи, закутанное в старенькое одеяло, старательно пыхтело и поднималось тесто на пироги.
УСТРАНЕНИЕ БИЕНИЙ НА ЛИНИЯХ 1, 2, 5, 104, 170 — АВТОМАТИЧЕСКОЕ.
УРОВЕНЬ ВМЕШАТЕЛЬСТВА 2Е.
ЛИНИЯ 2. ОБЪЕКТ З-0002.
ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «ЖУКОВА СВЕТЛАНА ВЕНИАМИНОВНА».
ИДЕНТИФИКАЦИЯ ПРОВЕДЕНА.
МОМЕНТ ВОЗВРАЩЕНИЯ В ТЕКУЩИЕ КООРДИНАТЫ — 31 МАЯ 1996 ГОДА.
ВЫПОЛНЕНО.
ПЕРЕМЕЩЕНИЕ В ТЕКУЩИХ КООРДИНАТАХ — 6 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА, 15.54.
ВЫПОЛНЕНО.
ТОЧКИ ПОТЕНЦИАЛЬНЫХ БИЕНИЙ — ПЕРЕСЕЧЕНИЕ ЛИНИИ 2 С ЛИНИЕЙ 4.
УСТРАНЕНИЕ БИЕНИЙ — АВТОМАТИЧЕСКОЕ,
ПРИ УСТРАНЕНИИ ПОМЕХ НА УКАЗАННОЙ ЛИНИИ.
УРОВЕНЬ ВМЕШАТЕЛЬСТВА — 4Д.
ЛИНИЯ 5. ОБЪЕКТ З-0005.
ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «ПОПЛАВСКИЙ Игорь ВАЛЕРЬЕВИЧ».
ИДЕНТИФИКАЦИЯ ПРОВЕДЕНА.
ПЕРЕМЕЩЕНИЕ В ТЕКУЩИХ КООРДИНАТАХ — 6 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА, 12.05.
ВЫПОЛНЕНО.
ТОЧКИ ПОТЕНЦИАЛЬНЫХ БИЕНИЙ — ПЕРЕСЕЧЕНИЕ С ЛИНИЯМИ 4, 19, 51, 70, 104, 170.
УСТРАНЕНИЕ БИЕНИЙ — ИДЕТ УСТРАНЕНИЕ.
ОБЪЕКТ З-0051.
ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «САПКИН СТЕПАН ИЛЬИЧ».
МОМЕНТ ВРЕМЕНИ — 2 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА, 12.05.
БАЗОВАЯ ЛИНИЯ.
Игорь быстро осмотрел левую ногу Сапкина. Динамика явно положительная. Пожалуй, аппарат здесь уже не нужен.
— Все нормально, Степан Ильич. Отдыхайте.
— Я за пятьдесят лет столько не отдыхал, как здесь. От безделья — хоть на стену лезь, дурь всякая по ночам стала сниться. — Торопливо пожаловался Сапкин, заметив движение Игоря к двери.
Черт, этого только не хватало! Игорь замер, уже взявшись за ручку. Постарался спросить как можно более беззаботно:
— Какая же?
— Гришаня, браток мой, ну, с которым мы…
— Отравились водкой? — сообразил Игорь, потому что историю про Гришаню до мельчайших подробностей знала, кажется, вся клиника.
— Ага, он. Будто сынок у него родился. Хе! — Сапкин оживился, привстал на кровати, заметив интерес доктора. — В шестьдесят семь годочков-то! А бабу я не знаю, баба незнакомая. Помню, только, что молодая, рыжая, ляжки толстые…
Игорю стало весело. Он облокотился о косяк двери и с интересом смотрел на больного.
— Так она что, Степан Ильич, при вас рожала, что вы ляжки помните?
Сапкин довольно разулыбался. Его широкое лицо, загорелое и выдубленное, похожее на кусок мятой крафт-бумаги, стало хитро-понимающим: вишь, врач, а все-таки мужик, тоже в бабах толк понимает!
— Не-е. Не при нас, да только как во сне-то бывает? Ее саму не вижу, а все про нее точно знаю! Так вот, сидим мы с Гришаней, я-то все удивляюсь: как-эт ты, браток, на старости лет пацана заделал? А он… вот так, рядом сидит, здоровый, веселый… и отвечает: да, х… фигня, Степка, хошь, сам попробуй, она баба покладистая! Шутит, значит… А я все не отстаю: у тебя ж, говорю, сын получается младше внука! — Степан Ильич заговорил еще быстрее, сконфуженный чуть было не вырвавшимся нехорошим словом: — У Сереги, племяша моего, Митьке уже 14! А Гришаня хитро так смотрит: старше-то старше, а наши шустрее! Тут и баба эта выносит ребеночка… и так на колени мне ложит… Я гляжу — а у того… не приведи Господи — борода рыжая и усищи во всю рожу, глаза взрослые, шкодные и подмигивают!..
МОМЕНТ ВРЕМЕНИ — 3 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА, 9.52.
Ольга Геннадьевна, старшая сестра, сидела в коридоре, положив руки на телефон. Лицо ее было в красных пятнах. Где-то шумели и бегали, послышался звон разбитого стекла.
— Здравствуйте, Игорь Валерьевич, — хрипло сказала она, вставая. — У нас ЧП.
Больной Сапкин Степан Ильич лежал у окна, скорчившись и подобрав под себя колени.
— Сердце? — быстро спросил Игорь, вспомнив недавние жалобы пациента. Сзади кто-то всхлипнул, Ольга Геннадьевна молча покачала головой. Потом сглотнула и нерешительно сказала:
— Мы решили не трогать его до прихода милиции…
Черт возьми, при чем тут милиция? Игорь решительно подошел к лежащему Сапкину и перевернул его на спину. Да-а-а. Широко раскрытые мертвые глаза уставились в потолок с почерневшего лица. Пижама разодрана в клочья, грудь — как будто десяток бешеных кошек исцарапали. На шее — синяки.
МОМЕНТ ВРЕМЕНИ — 3 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА, 11.04.
Приехавшая милиция быстренько выставила из палаты всех любопытных. Невзрачного вида лейтенант отвел в сторону Ольгу Геннадьевну и тихо задавал ей вопросы, по-птичьи нагибая голову и чиркая что-то в блокноте. Второй, тоже лейтенант, но посолидней, профессиональным взглядом угадав в Игоре начальника, подошел и представился:
— Дрягин.
— Поплавский. Завотделением. — Кажется, в таких случаях руки не подают? — Мы почти ничего не трогали, я только перевернул его на спину, это мой пациент, понимаете? Я думал, сердечный приступ… — Дрягин покивал головой, как будто не слушая. — Если нужна наша помощь, то есть я подумал, я врач…
— Ну, ваша помощь ему уже ни к чему. Его задушили. Около двух часов назад. Где мы сможем поговорить?
Игорь сидел в ординаторской, механически отвечая на пустые вопросы милиционера. Больше всего его раздражало то, что после каждого ответа Дрягин кивал. Минут через десять в комнату вошел человек в халате («Эксперт», — догадался Игорь) и положил перед Дрягиным небольшой полиэтиленовый пакет.
— Вот, Валера, это у него в кулаке было зажато. По-видимому, вырваны во время борьбы.
У Игоря потемнело в глазах.
В пакете лежал клок рыжих волос.
Издалека до Игоря донесся голос эксперта:
— Очень необычный портрет получается. Судя по расположению синяков на шее трупа, это мужчина с очень маленькими руками, просто крошечными…
ИДЕТ ИЗМЕНЕНИЕ НА ЛИНИИ 51.
БЛОКИРОВАТЬ ПОЛЬЗОВАНИЕ НАДПРОСТРАНСТВЕННЫМ КАНАЛОМ ДЛЯ ОБЪЕКТА З-0051.
ВЫПОЛНЕНО.
УДАЛИТЬ ИНФОРМАЦИЮ ОБ ОБЪЕКТЕ З’— 0051 — 1’.
НЕНАЗВАННЫЙ ОБЪЕКТ.
ТУЗЕМНОЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ «СЫН ГРИШАНИ».
ВЫПОЛНЕНО.
ВОССТАНОВИТЬ БЕЛКОВУЮ ОБОЛОЧКУ ОБЪЕКТА З-0051.
ВЫПОЛНЕНО.
ОБЪЕКТ З-0051.
ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «САПКИН СТЕПАН ИЛЬИЧ».
МОМЕНТ ВРЕМЕНИ — 6 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА. 11.46.
ИЗМЕНЕННАЯ ЛИНИЯ.
— Как там мой Сапкин? — весело спросил Игорь, входя в отделение. Больной Сапкин Степан Ильич, изрядно попутешествовав по стационарам города и области, наконец-то готовился на выписку. Дела его благодаря аппарату Игоря шли просто блестяще, поэтому и возбуждение Сапкина нарастало с каждым днем.
— Все нормально, Игорь Валерьевич, — прошелестела дежурная медсестра, которая, хоть и заступила на пост три часа назад, кажется, до сих пор не проснулась.
— Как прошли выходные?
— Все спокойно, — девушка заглянула в журнал, — Сапкину пришлось подавать тазепам.
— Домой рвется? — понимающе кивнул Игорь.
— Ага.
Игорь быстро осмотрел левую ногу Сапкина. Динамика явно положительная. Пожалуй, аппарат здесь уже не нужен.
— Все нормально, Степан Ильич. Отдыхайте.
— Я за пятьдесят лет столько не отдыхал, как здесь. А вот последние две ночи и вовсе сплю как убитый!
— Очень хорошо, Степан Ильич. До свидания. — Игорь вышел из палаты. Можно выписывать. Хоть завтра.
ОБЪЕКТ З-0070.
ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «ТАПКИН АЛЕКСАНДР ИОСИФОВИЧ».
МОМЕНТ ВРЕМЕНИ — 5 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА, 13.56.
БАЗОВАЯ ЛИНИЯ.
— Игорь Валерьеич, — пискнули сбоку, — я вам принесла…
— Очень хорошо, Машенька, — не слушая, отозвался Игорь, — поговорите об этом с Александром Иосифовичем.
МОМЕНТ ВРЕМЕНИ — 5 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА, 17.43.
Последний кусочек дня был самым приятным. Игорь облачился в костюм и долго вертелся перед шкафом в ординаторской, пытаясь разглядеть свое отражение в полированной дверце. Резко зазвенел телефон.
— Игорь Валерьевич, вы еще на месте?
— Нет, Александр Иосифович, — весело ответил Игорь, — вы ошиблись. Меня здесь уже нет, я убежал три минуты назад.
— Как жаль. — Деликатный Тапкин совершенно не умеет настаивать на своем, чем и пользуются окружающие. — Я хотел с вами посоветоваться. Дело в том, что Маша отдала мне подготовленную статистику. Вы знаете, так странно… Но если вы спешите, мы можем об этом поговорить завтра…
— Завтра, любезнейший Александр Иосифович, завтра, — благодушно заверил Игорь и повесил трубку. Что может быть странного, а тем более — важного в каких-то дурацких таблицах? Ведь, как известно, есть ложь, большая ложь и статистика. Он еще успел мельком подумать, что у Тапкина необычный встревоженный голос, но тут же забыл об этом.
МОМЕНТ ВРЕМЕНИ — 5 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА, 19.32.
Александр Иосифович Тапкин, подвижник российской науки, задерживался на работе. В половине восьмого вечера он позвонил жене, предупредил, что придет поздно. Прямо перед ним на сейфе, рядом с телефоном лежала таблица, подготовленная лаборанткой Машенькой. Александр Иосифович дружил с логикой и доверял статистике. Странная картина вырисовывалась из сухих цифр. И тянула за собой еще более странные выводы.
Продолжая задумчиво потирать переносицу, Тапкин зашел в свою комнату, взял со штатива две пробирки и направился к стоящей в коридоре ультрацентрифуге. Ему не терпелось проверить одну интересную догадку, которой сегодня днем поделился с ним его научный сотрудник охламон Дуняев. Центрифуга стоила немалых денег, поэтому обращались с ней крайне осторожно и почтительно. С другой стороны, за двадцать лет работы руки уже привыкают выполнять некоторые операции раньше головы. Поставил, закрыл, вкл., разгон. 10 тысяч оборотов, 20, 50, 100…
Александр Иосифович не дождался требуемых трехсот. На скорости примерно 200 тысяч оборотов в минуту пятикилограммовый ротор соскочил с оси, пробил металлическую внутреннюю «кастрюлю» и вылетел наружу. Слабое человеческое тело не стало для него серьезным препятствием. Оставляя в стенах безобразные дыры, он еще с минуту летал по коридору и наконец затих.
ИДЕТ ИЗМЕНЕНИЕ ЛИНИИ 70.
НЕ ДОПУСТИТЬ ПОЛУЧЕНИЯ ИНФОРМАЦИИ ОБЪЕКТОМ З-0070.
ВЫПОЛНЕНО.
ВОССТАНОВИТЬ БЕЛКОВУЮ ОБОЛОЧКУ ОБЪЕКТА З-0070.
ВЫПОЛНЕНО.
ОБЪЕКТ З-0070.
ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «ТАПКИН АЛЕКСАНДР ИОСИФОВИЧ».
МОМЕНТ ВРЕМЕНИ — 5 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА, 13.56.
ИЗМЕНЕННАЯ ЛИНИЯ.
— Игорь Валерьеич, — пискнули сбоку, — я вам принесла…
— Очень хорошо, Машенька, — весело отозвался Игорь, глядя на лаборантку сверху вниз, — и что же вы мне принесли?
— Вот. Статистика, как вы просили…
— Что вы говорите! — наигранно удивился Поплавский. — Какая проза! А поинтересней вы ничего не нашли? Например, два билета в цирк. Вы любите цирк, Маша?
— Да, — очень тихо ответила лаборантка. Под веселым взглядом Игоря она начала краснеть.
Он взял у Маши из рук листки, быстро просмотрел заполненные круглым аккуратным почерком таблицы, вернул их лаборантке и сказал:
— Очень хорошо, Машенька. Просто отлично. Теперь можете положить все ЭТО, — он намеренно сделал ударение на слове «это», — в папку и везти в Горздрав. Прямо сегодня этим и займитесь. Выпишите себе местную командировку — и вперед!
Маша открыла рот, чтобы что-то спросить, но Игорь уже летел по коридору.
— Все, Машенька, все! — крикнул он на бегу. — Вы молодец! В лабораторию сегодня можете не возвращаться!
МОМЕНТ ВРЕМЕНИ — 5 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА, 17.43.
Последний кусочек дня был самым приятным. Игорь облачился в костюм и долго вертелся перед шкафом в ординаторской, пытаясь разглядеть свое отражение в полированной дверце. Резко зазвенел телефон.
— Игорь Валерьевич, вы еще на месте?
— Нет, Александр Иосифович, — весело ответил Игорь, — вы ошиблись. Меня здесь уже нет, я убежал три минуты назад.
— Извините, пожалуйста, я отвлеку вас ровно на полминуты, — торопливо произнес деликатный Тапкин, — я просто хотел спросить: как там у нас со статистикой?
— У нас, Александр Иосифович, все прекрасно! Маша уже отвезла эту писанину в Горздрав.
— Спасибо большое! — Тапкин обрадовался так, будто речь шла не о глупейшей статистике, а об ордере на новую квартиру для самого Александра Иосифовича.
МОМЕНТ ВРЕМЕНИ — 5 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА, 19.32.
Александр Иосифович Тапкин, подвижник российской науки, задерживался на работе. В половине восьмого вечера он позвонил жене, предупредил, что придет поздно. Ему не терпелось проверить одну интересную догадку, которой сегодня днем поделился с ним его научный сотрудник охламон Дуняев. Тапкин зашел в свою комнату, взял со штатива две пробирки и направился к стоящей в коридоре ультрацентрифуге. Центрифуга стоила немалых денег, поэтому обращались с ней крайне осторожно и почтительно. С другой стороны, за двадцать лет работы руки уже привыкают выполнять некоторые операции раньше головы. Поставил, закрыл, вкл., разгон. 10 тысяч оборотов, 20, 50, 100… Догнав до трехсот, Александр Иосифович ушел в свою комнату.
УСТРАНЕНИЕ ОСТАЛЬНЫХ БИЕНИЙ НА ЛИНИИ 5 — АВТОМАТИЧЕСКОЕ.
УРОВЕНЬ ВМЕШАТЕЛЬСТВА — 4Д.
ЛИНИЯ 14.
ОБЪЕКТ З-0104.
ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «ШЕСТАКОВ МИХАИЛ».
ИДЕНТИФИКАЦИЯ ПРОВЕДЕНА.
ОБЪЕКТУ З-0104 ВОССТАНОВИТЬ БЕЛКОВУЮ ОБОЛОЧКУ.
МОМЕНТ ВОССТАНОВЛЕНИЯ В ТЕКУЩИХ КООРДИНАТАХ — 13 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА, 22.56.
ВЫПОЛНЕНО.
ТОЧКИ ПОТЕНЦИАЛЬНЫХ БИЕНИЙ — ПЕРЕСЕЧЕНИЕ ЛИНИИ 104 С ЛИНИЯМИ: 1, 3, 5, 43.
УСТРАНЕНИЕ БИЕНИЙ — ИДЕТ УСТРАНЕНИЕ.
ОБЪЕКТ З-0104.
ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «ШЕСТАКОВ МИХАИЛ».
МОМЕНТ ВРЕМЕНИ — 14 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА 22.56.
БАЗОВАЯ ЛИНИЯ.
— Погоди, старик, не суетись. Сейчас попьем чаю, все и обсудим. — Тут Миша, которого не брали ни «Распутин», ни «Асланов», ни даже «Ельцин», хлебнул индийского со сливовым вареньем и моментально запьянел. Он навалился грудью на стол и, переводя тяжелый взгляд с Валеры на Сашу и обратно, мрачно изрек: — Все, мужики. Отъездился. — Выдержав хорошую паузу, он немного бессвязно, но горячо продолжил:
— Вы ребята свои, с вами можно… поговорить. Валерку я знаю с пацанов. Хоть и дрались, бывало, но он — друг, я знаю. Ты — тоже… — Миша положил руку Саше на плечо, вложив в этот жест все свое расположение к нему. — Я в деревню, наверное, уеду. Подальше от этого бардака. А еще лучше — в Сибирь, в тайгу… Я не трус, вот Валерка скажет… Я ни в какую эту чертовщину не верю… Но что я должен думать, когда целый вагон, понимаешь, целый вагон крови, два трупа, пятнадцать человек изодраны в клочья… как будто стаю волков выпустили. И никто ничего не помнит… половину народа в дурдом увезли…
— Гипноз, — уверенно сказал Валера.
— Да иди ты на… со своим гипнозом! Я сам видел их руки и ноги: там зубы собачьи остались! Даже если они все с ума посходили между «Академической» и «Политехом» и кусаться начали, что ж у них — зубы другие выросли?! Я специально проверил: ни одной собаки в вагоне не было! Даже самой маленькой шавки! — Миша махнул рукой, плеснул себе водки в стакан и выпил без тоста, не поморщившись. — Что, не веришь? Вон, возьми протоколы, почитай! «Множественные укусы неизвестного животного».
ОБЪЕКТ З-0043.
ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «ОПЬ ЮЛИЯ БОРИСОВНА».
МОМЕНТ ВРЕМЕНИ — 13 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА, 19.38.
БАЗОВАЯ ЛИНИЯ.
Юлия Борисовна Опь и Татьяна Борисовна Клевтунова (в девичестве также Опь) сидели в метро, отвернувшись друг от друга.
Татьяна сердилась. Вечно Юлька со своими заморочками! Устроила на рынке чуть ли не скандал и сейчас вот сидит, надувшись. Не порадуется за сестру, не обсудит покупку…
— Юль, ну что ты? — Татьяна попробовала еще раз пойти на мировую. — Чего ты сердишься? Подумаешь, шуба из собаки!
— Как это «подумаешь»? — На лице у Юлии выступили красные пятна. — Ты соображаешь, что говоришь? Это же собаки! Наши друзья!
— Так что ж мне теперь — голой зимой ходить? — в свою очередь завелась Татьяна. — Я не виновата, что у этого… — она бесцеремонно ткнула в бок мужа, — не хватило денег на песца! Жизнь у нас такая собачья, значит, и шубы будем собачьи носить!
— Как ты можешь?.. — Теперь Юлия Борисовна побледнела. Она махнула рукой на сестру и невидящим взглядом уставилась в потолок. Перед ее глазами мелькали оскаленные пасти и полные ненависти глаза собак — такие, какими она их увидела однажды на улице во время отлова бродячих собак.
— Предательство… — проговорила она одними губами. — Какое предательство…
МОМЕНТ ВРЕМЕНИ — 13 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА, 20.00.
Ровно в 20.00 13 октября к станции метро «Политехническая» подъехала первая машина «Скорой помощи». Через семь минут их уже было четыре. Через десять — десять. «Началось», — подумали сорок два процента зевак, хотя ни один из них членораздельно не смог бы объяснить, что именно началось. Тридцать один процент сошелся на том, что террористы взорвали бомбу. «Учения», — решили еще девятнадцать процентов. Все? Ах да, из оставшихся два процента составляли грудные дети, два — успели сесть в трамвай, два были продавцами ларьков и не пожелали покинуть рабочие места и еще два были настолько пьяны, что ничего не поняли.
В 20.20 прибыли милиция и ОМОН. Общественное мнение стало перевешивать в сторону террористического акта. Станцию закрыли. Трудно было понять, что там происходит внутри, но то, что ни одна машина «Скорой» не уехала пустая, видели все.
ИДЕТ ИЗМЕНЕНИЕ НА ЛИНИИ 43.
БЛОКИРОВАТЬ ПОЛЬЗОВАНИЕ НАДПРОСТРАНСТВЕНЫМ КАНАЛОМ ОБЪЕКТУ З-0043.
ВЫПОЛНЕНО.
ЛИКВИДИРОВАТЬ ПРОВОЦИРУЮЩИЙ ФАКТОР.
ВЫПОЛНЕНО.
ОБЪЕКТ З-0043.
ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «ОПЬ ЮЛИЯ БОРИСОВНА».
МОМЕНТ ВРЕМЕНИ — 13 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА, 19.38.
ИЗМЕНЕННАЯ ЛИНИЯ.
— Знаешь, Тань, мне даже не верится, что у тебя теперь будет такая шуба…
— Ох, Юлька, я и сама не ожидала…
Две симпатичные женщины весело чирикали друг с другом в вагоне метро. Одна из них держала на коленях пухлый пакет. Явно обсуждали обновку. Мужчина, сидевший справа, был точно с ними. И, несмотря на раскрытую газету, чутко прислушивался к женской щебетне. Даже не очень тонкий психолог, понаблюдав за этой троицей несколько минут, сделал бы вполне верное заключение: ездили покупать шубу. Купили. Удачно. Причем платил мужчина. Это ясно читалось на его безразлично-гордом лице.
— Ты когда к тем, собачьим, подошла, у меня прямо сердце упало: неужели купишь? — Та, которую называли Юлькой (несмотря на внешнюю подтянутость, посторонние явно давно уже называли ее по имени-отчеству), делала большие глаза, демонстрируя, как она ужаснулась.
— А что делать? Если бы Гришка вдруг не раскошелился, так бы и пришлось. Зато теперь… — Ее спутница сладко жмурилась, как это умеют делать только кошки и счастливые женщины.
ОБЪЕКТ З-0104.
ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «ШЕСТАКОВ МИХАИЛ».
МОМЕНТ ВРЕМЕНИ — 21 МАЯ 1996 ГОДА.
БАЗОВАЯ ЛИНИЯ.
После удара Гмызы у Миши Шестакова оставалось несколько минут полного сознания.
Он не использовал их ни для того, чтобы, следуя традициям жанра, припомнить прожитую жизнь.
Не попрощался мысленно с родителями.
Не пожалел, что так поздно познакомился с Таней.
Он просто не знал, что умирает.
Инстинктивно схватившись за горло, он почувствовал что-то липкое и горячее. Обернулся и успел заметить спину выбегавшего Витьки. Увидел, как побелел и рухнул на пол Мухин. Миша испугался, но не за себя — показалось, что Гмыза что-то сделал с Толиком. Мише почти не было больно. И совсем не страшно. Откуда-то вокруг взялось очень много крови. Наваливалась страшная усталость.
«Эх, газету заляпали…» — успел подумать Миша, закрывая глаза.
ИЗМЕНЕНИЕ НА ЛИНИИ 104 ПРОШЛО АВТОМАТИЧЕСКИ.
ОБЪЕКТУ З-0104 ВОЗВРАЩЕНА БЕЛКОВАЯ ОБОЛОЧКА.
ВЫПОЛНЕНО.
УСТРАНЕНИЕ ОСТАЛЬНЫХ БИЕНИЙ НА ЛИНИИ 104 — АВТОМАТИЧЕСКОЕ.
УРОВЕНЬ ВМЕШАТЕЛЬСТВА — 4Д.
ЛИНИЯ 170. ОБЪЕКТ З-0170.
ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «ДРЯГИН ВАЛЕРИЙ ИРБИСОВИЧ».
ИДЕНТИФИКАЦИЯ ПРОВЕДЕНА.
МОМЕНТ ВОССТАНОВЛЕНИЯ В ТЕКУЩИХ КООРДИНАТАХ — 2 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА.
ВЫПОЛНЕНО.
ТОЧКИ ПОТЕНЦИАЛЬНЫХ БИЕНИЙ — ПЕРЕСЕЧЕНИЕ С ЛИНИЯМИ 4, 5, 19.
УСТРАНЕНИЕ БИЕНИЙ — АВТОМАТИЧЕСКОЕ,
ПРИ УСЛОВИИ УСТРАНЕНИЯ БИЕНИЙ НА УКАЗАННЫХ ЛИНИЯХ.
УРОВЕНЬ ВМЕШАТЕЛЬСТВА — 4B.
ВНИМАНИЕ. ВНИМАНИЕ. ВНИМАНИЕ.
ОСОБО ВАЖНАЯ ИНФОРМАЦИЯ.
ДЛЯ КОНТРОЛЯ РАБОТЫ НАДПРОСТРАНСТВЕННОГО КАНАЛА УСТАНАВЛИВАЕТСЯ КОНТРОЛЬНЫЙ МАЯК.
ОСОБОЕ ВНИМАНИЕ ОБРАТИТЬ НА ЛИНИЮ 6.
ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «ЛЕГОСТАЕВА ИЛОНА СЕРГЕЕВНА».
ПРОВЕРИТЬ УСТОЙЧИВОСТЬ ЛИНИИ В СВЯЗИ С ПРОВЕДЕННЫМИ ИЗМЕНЕНИЯМИ.
ВЫПОЛНЕНО.
ЛИНИЯ АБСОЛЮТНО УСТОЙЧИВА.
— ИНФОРМАЦИЯ О ЗАВЕРШЕНИИ ОПЕРАЦИИ «НАДПРОСТРАНСТВЕННЫЙ КАНАЛ».
ОБЪЕКТ СЛЕЖЕНИЯ — ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «ЗЕМЛЯ».
— ВВИДУ ОСОБОЙ ВАЖНОСТИ СООБЩЕНИЯ ПРИКАЗЫВАЮ ВРЕМЕННО ПРИОСТАНОВИТЬ ЛЮБЫЕ ОБМЕНЫ ИНФОРМАЦИЕЙ МЕЖДУ СУБЪЕКТАМИ СЛЕЖЕНИЯ КВАДРАТОВ WQ-PQ.
— ОПЕРАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА УСПЕШНО.
НАДПРОСТРАНСТВЕННЫЙ КАНАЛ ВОССТАНОВЛЕН И ГОТОВ К ФУНКЦИОНИРОВАНИЮ.
— КАКОВ МАКСИМАЛЬНЫЙ УРОВЕНЬ ВМЕШАТЕЛЬСТВА, ДОСТИГНУТЫЙ ВО ВРЕМЯ ПРОВЕДЕНИЯ ОПЕРАЦИИ?
— МАКСИМАЛЬНЫЙ УРОВЕНЬ НЕ ПРЕВЫШАЛ 2Е. ПОД КОНТРОЛЕМ ОСОБИ, ВНЕСЕННОЙ В КАТАЛОГ ГЛОБАЛЬНОГО КООРДИНАТОРА ПОД НОМЕРОМ З-0001, ПРОВЕДЕНЫ НЕОБХОДИМЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ В ТЕКУЩЕЙ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ. ОБЪЕКТУ З-0001 ВОЗВРАЩЕНА БЕЛКОВАЯ ФОРМА БЕЗ УДАЛЕНИЯ БЛОКА ПАМЯТИ. ВО ИЗБЕЖАНИЕ ГУБИТЕЛЬНЫХ БИЕНИЙ ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ ТУЗЕМНЫЕ ОСОБИ, ОТНОСЯЩИЕСЯ К ВИДУ «ЧЕЛОВЕК», ТАК ИЛИ ИНАЧЕ ЗАДЕЙСТВОВАННЫЕ В ОПЕРАЦИИ ПО ВОССТАНОВЛЕНИЮ НАДПРОСТРАНСТВЕННОГО КАНАЛА, ПЕРЕМЕЩЕНЫ ВО ВРЕМЕННЫЕ КООРДИНАТЫ, НЕ ПОЗВОЛЯЮЩИЕ СОХРАНИТЬ ДАЖЕ МИНИМАЛЬНУЮ ИНФОРМАЦИЮ ПО ДАННОМУ ВОПРОСУ. В ТЕКУЩИХ КООРДИНАТАХ ТУЗЕМЦЕВ ЭТО НАЗЫВАЕТСЯ «ПРОШЛОЕ». КРОМЕ ТОГО, НАМИ ПРОИЗВЕДЕНЫ НЕКОТОРЫЕ ЛОКАЛЬНЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ, МЕНЯЮЩИЕ ХОД СОБЫТИЙ. ТАКИМ ОБРАЗОМ, НЕ ДОПУСКАЯ ОБРАЗОВАНИЯ ХРОНОЛОГИЧЕСКОЙ ПЕТЛИ, МЫ ВЫВОДИМ СОБЫТИЙНЫЙ ХОД НА ПРЯМУЮ. ПРОВЕДЕННАЯ ДОПОЛНИТЕЛЬНО ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ПРОЛОНГАЦИЯ НЕ УКАЗЫВАЕТ НА ОБРАЗОВАНИЕ ГУБИТЕЛЬНЫХ БИЕНИЙ. КОНЕЦ ИНФОРМАЦИИ.
— ГЛОБАЛЬНЫЙ КООРДИНАТОР ПОЛНОСТЬЮ УДОВЛЕТВОРЕН ВАШЕЙ РАБОТОЙ. НАДПРОСТРАНСТВЕННЫЙ КАНАЛ ПОСТУПАЕТ В ПОЛНОЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ ГЛОБАЛЬНОГО КООРДИНАТОРА. ВАШ СЛЕДУЮЩИЙ ОБЪЕКТ СЛЕЖЕНИЯ — КВАЗАР GFF8934, КВАДРАТ PQ-11RR. ПРИСТУПАЙТЕ К РАБОТЕ.
Утро было самым обыкновенным. Ленинградским, то есть, пардон, уже санкт-петербургским. Тоскливая мгла да приветливо-тяжелый мокрый туман. Сию специфическую взвесь «вода в воздухе» московские синоптики, не стесняясь, именуют «морось». Из тысяч радиоточек на кухнях — отдельных и коммунальных — энергичная Регина Кубасова радостно оповестила земляков о «переменной облачности» и «влажности воздуха сто процентов». Деланно весёлые диджеи «Европы плюс» и «Радио-рокс» вскрыли первые утренние баночки «джин-тоника»; сообщили согражданам о том, что сегодня — 2 октября 1995 года. Последовали стандартно-плоские шутки насчет погоды. После этого на «вертушках» закрутились «November rain» и запыленный хит Серова «Мадонна».
— Ну, как тут дела? — Валера заглянул Лене через плечо. — Кроссвордец разгадываем? Эт хорошо…
— Валер, как пишется «пренцендент»? — Свирченко, как мог, умно наморщил лоб. Особого шарма его рязанской физиономии это, правда, не прибавило, но видимость мыслительной работы создавало.
— Чего-о? — Брови лейтенанта Дрягина изумленно поползли вверх. — Что ты имеешь в виду, Свирченко? Инцидент с президентом?
— Дурак ты, — с ходу обиделся Леня, — мне Синельников сказал, то есть я и сам знал… — Он повозил толстым пальцем по кроссворду. — Вот…
— То, что ты имеешь в виду, называется «пре-це-дент», — снисходительно сказал Дрягин. — А ты с такими перлами на юрфак точно не поступишь.
— Иди ты… — Свирченко встал и свернул газету.
— Я-то никуда не пойду, — с доброй улыбкой сообщил Дрягин. — Это ты пойдешь. Домой. Баиньки. Дежурство сдал — дежурство принял. Как тут? Тихо?
— Ага. Одна пьяная драка за всю ночь.
— Вот и славно. — Валерка вытянул ноги под столом, достал из пачки «беломорину» и подвинул к себе телефон: — Але! Шестьдесят второе? Дрягин из сорок третьего беспокоит. Шестаков пришел уже? Ага, давайте. Мишка, привет! Ты завтра как? Ну, в смысле — пива? Да нет, вечерком… Все, договорились. — Валера повесил трубку и повернулся к Лене: — Что, пошел?
— Ага. Пока.
— Пока. Людке привет.
— Ага.
— Когда на свадьбу позовешь? — крикнул Дрягин в спину выходящему Свирченко.
— Тебя позовешь, ехидина, ты всю свадьбу обосрешь… — буркнул Леня себе под нос, но уже в коридоре.
В ночь на 2 октября в соборе Сан-Пьетро-а-Патиерно, что в трех километрах от Королевского Дворца в Неаполе, на лице гипсовой Мадонны выступили кровавые слезы.
Глупо, ну, честное слово, глупо было бы предполагать, что жизнь, так виртуозно измененная и подчищенная заботливыми пришельцами, сделает резкий поворот, и все мы выберем себе совсем другие, неведомые и прекрасные дороги… Увы. Так мог бы решить лет пятнадцать назад студент-романтик с воспаленными от недосыпа глазами, начитавшийся Азимова. «Конец Вечности», безусловно, вещь сильная и оригинальная, но… Люди существуют на Земле для того, чтобы рождаться и умирать. И с этим ничего не поделают никакие самые распришельные распришельцы.
В новой действительности Оксана Сергеевна Людецкая прожила еще полгода. В отличие от (извините за жутковатую формулировку!) предыдущей смерти, на этот раз она почила тихо, покойно, в собственной постели, во сне. Так и нашел ее утром 21 апреля любимый внук Саша: мирно спящей, со сложенными на груди уже ледяными руками. Нашел и злополучное завещание, по которому он получал, бытовым языком выражаясь, фигу с маслом, а никому не известный пройдоха Поплавский — отличную «двушку» на Каменноостровском. Бабушкино письмо, приложенное к завещанию, на этот раз вполне убедило Сашу в искренности намерений Оксаны Сергеевны. Человеком она всегда была исключительно порядочным. И раз уж решила отвалить постороннему человеку такой царский подарок — квартиру! — значит, были на то основания. К тому же солидный список посмертных диагнозов пожилой женщины выглядел убедительно. Поэтому никакого криминала Саша не заподозрил (а чего подозревать? — его ведь и вправду не было!), в милицию не обращался и, соответственно, с Дрягиным и Шестаковым так и не познакомился. Ну и, чтобы полностью закрыть милицейскую тему, сообщим: живой и невредимый Михаил Шестаков по-прежнему занимается любимым делом — ловит всякую мразь и шваль, не задумываясь, пускает в ход кулаки, полностью оправдывая прозвище Рэмбо, живо интересуется женским полом… И уж, конечно же, слыхом не слыхивал о каких-то там «Выборгских крысоловах»! Которых, по правде говоря, и в природе-то не существует…Таким образом, к осени 96 года дела в северной столице обстояли совершенно обыкновенно. Саша похоронил бабушку, после чего сходил в рейс, приобрел новый хороший телевизор, поменял замок на двери в общаге и познакомился с девушкой Леной. После развода прошло уже достаточно времени, чтобы это имя не вызывало резко неприятных ассоциаций. Новому трогательному роману ничто не мешало развиваться в сторону женитьбы. Огромная и неразделенная любовь к Свете, увы (или НЕ увы?), осталась в той же реальности, что и космические приключения, Кувалда Гризли и профессор со странным прозвищем СССР. По-прежнему не закрывалась дверь гостеприимной «Фуксии и Селедочки». К середине сентября аппарат доктора Игоря выдерживал серьезные нагрузки — два-три клиента в день. И уже в октябре на коротеньком закрытом совещании главных владельцев Оздоровительного центра — Виталия Антонова и Игоря Поплавского — было принято решение: ограничить количество пользователей замечательного аппарата. Заместитель Виталия, незабвенный Юрий, более известный в деловых кругах как Банщик, старательно и с удовольствием исполнял роль молодого отца. Благо, в его случае отцовство не сочеталось ни с ночными бдениями (у младенца была собственная спальня), ни с прописанными пеленками (памперсы, господа!), ни с тягомотными прогулками (няня Таня, 300 баксов в месяц).
Юрина жена, Светочкина как бы подруга и молодая же мать, Илона, с феерической скоростью входила в форму после родов. Оставив ребенка на попечение няни, Илона почти каждый день оттягивалась на Невском, доводя до белого каления продавщиц (и до полного изнеможения продавцов) фирменных магазинов косметики, одежды и мехов.
Несколько коротких забавных эпизодов в завершение нашего краткого вступления, пикантность которых, надеемся, оценит наш внимательный читатель, следящий за приключениями героев с первой книги.
Так, Виталий Николаевич Антонов, проезжая как-то вечером по Невскому проспекту, был крайне недоволен наглостью шустрого пешехода, юркнувшего прямо перед колесами его машины в подземный переход. Изрядно бы удивился господин Антонов, узнав, что пробежавший мужчина — врач «Скорой помощи», между прочим, — в прошлой, перекроенной реальности лично подписывал свидетельство о смерти Виталия Николаевича.
Однажды веселый Шестаков ехал к Дрягину пить традиционное пятничное пиво. Он, конечно же, не обратил внимания на унылого вида парня, выходившего из подсобки на «Политехнической». И правда, чего там смотреть? Виктор Гмыза, собственноручно зарезавший Шестакова в прошлой реальности, прошел мимо. И тоже не поднял глаз.
К числу странных и необъяснимых совпадений стоит отнести еще одну смерть. Светочкин пес Гарден попал под машину ровно в тот же день и час, что и в предыдущей действительности. Словно чуткое животное одно почувствовало подмену и не смирилось с этим. Заляпанный грязью «жигуленок» даже не успел затормозить — собаку сильно ударило бампером, опрокинуло, подмяло и протащило за машиной метров двадцать. Тут же, как по команде, пронзительно заголосили какие-то женщины, побежали, причитая, принесли из ближайшего гастронома картонную коробку, но никто не решался переложить в нее изуродованный труп. Так и стояли рядом, возбужденно, но вполголоса обсуждая собак, хозяев и сумасшедших водителей. Светочка рыдала, сидя на обочине, не подозревая, что делает это уже второй раз.
Душит мужиков скука. Ох, как душит! Явления нехорошие наблюдаются. Позавчера, к стыду всех присутствующих, Цукошу засекли за курением дурак-травы. Вомбату пришлось даже вступиться за Цукошу, чтоб Ленька его сгоряча не придушил. Потому как очень наш Пурген не любит всей этой дряни, которая мозги мутит. А особенно — дурак-траву. Была, говорят, у него самого какая-то некрасивая история с этой травой, давным-давно. Подробностей, правда, никто толком не знает, но слухи такие по Команде ходили. То ли он там кого-то замочил, то ли на него кто-то покушался — неизвестно. А спросить — неудобно. Действительно, кто ж такие вещи у мужика спрашивает. Но, короче говоря, при виде дурак-травы с Ленькой прям истерика делается. А теперь можешь себе представить, что с ним было, когда он лучшего друга за этим занятием застукал?
И, главное, подлость-то этой травы в том, что, во-первых, она на каждого по-своему действует. Один может просто сразу спать завалиться. Правда, тогда уж его трое суток не разбудишь, хоть из пушки над ухом пали. А другой, наоборот: обхихикается до икоты. Нет, представляешь: сидит амбал, килограммов под сто двадцать и ржет сам над собой, а кулачищами размером с мою голову слезы по щекам размазывает. Но это еще не самое интересное. Сам Цукоша рассказывал, как народ в Матоксе целыми пачками в болотах тонул, накурившись дурак-травы. Потому как главная подлость этой дряни дикорастущей не в том, что она из мужика дурака делает. А в том, что дурак получается уж больно упертый! Ничем его с пути не свернешь, разве что в землю по шею закопаешь. Ни связывать, ни к деревьям привязывать не получается — он, гад, сутки будет веревки потихоньку грызть, дерево с корнем вывернет, а все равно — уйдет туда, куда его мозги сдвинутые прикажут. А приказы интересные поступают. Особенно если двое ослов травы покурили. Они, понимаешь ли, на спор все делают. Ну, там, Синего Урода на спор поймать. Или Новое Русло переплыть. На спор. Ничего, да? Сейчас, к слову, даже фантазии не хватает — еще примеров привести их несусветной глупости. А сами спорщики вообще-то мало чего рассказывают. Не потому, что не помнят. А потому что смертность среди них высокая. До ста процентов. Вот так-то.
Хорошо еще, что Ленька вовремя заметил отсутствие Азмуна — искать пошел. В последний момент, говорит, за руку успел схватить, Цукоша уж по грудь в болоте был. Тонет, говорит, а рожа довольная. Самокрутка во рту еле дымится, глаза закрыты, что-то еще и напевает, гад. А вокруг, говорит, уже и шляршни по кочкам расселись, глистоморы подплывают, слюни распустив в предвкушении знатного обеда. Короче, вытащили мы Цукошу. Хотя, как в детском стишке, помнишь? — что-то там про нелегкую работу и про слона в болоте. Или бегемота? Один хрен — тяжело. Потом еще целый день обсуждали да обмусоливали это событие, потому как ничего интересней за последние месяца два вообще не случалось. Короче говоря, скука смертная. Такая, что, будь рядом стенка — так бы и полезли наперегонки.
На что сейчас похожа Команда — лучше и не рассказывать. Потому что от этого проклятого безделья и дуракаваляния у всех мужиков вдруг усугубились самые поганые черты характера. Какие? Стармех, например, и раньше-то на меланхолика не сильно тянул, а сейчас и вовсе — псих свежевскипяченный. Чуть что в кустах шевельнется — моментом туда полмагазина выпускает. Пурген как-то вечером даже признался Сане, что по нужде теперь с опаской ходит. Боюсь, говорит, что Дима меня заместо группса шлепнет. Азмуна вот обратно на дурак-траву потянуло. А Саня… Саня теперь не просто хнычет и плачет иногда. Правильней было бы сказать: Саня НЕ плачет иногда. Потому что даже процесс еды вызывает в нем какие-то нехорошие ассоциации, которые моментально реализуются в целые потоки слез. А хобби у него теперь! Ну, представь: сидим, пьем чай, вяло переговариваемся, лениво курим. Внезапно взбешенный Дима швыряет в сторону кружку с чаем и лупит из автомата по кустам. Потому что там кто-то шевелился. Вполне возможно, что и ветер. А бывает, и прустень вышел прогуляться вечерком, на свою голову. Или пустяки чехарду затеяли. Мужики продолжают пить чай, не обращая внимания, потому как уже привыкли. Дима поднимает свою кружку и тоже продолжает. А Саня встает и, обливаясь слезами, идет туда, в кусты, и если находит чьи-либо невезучие останки, тут же их хоронит. И вот так — по несколько раз на дню. Так что у нас в Команде теперь и киллер свой, и похоронная контора. Венки за счет покойного.
И вот так мы шляемся по округе, постреливая по сторонам, хныкая и хихикая, ругаясь и мирясь.
Даже Квадрат стал какой-то… Вялый. Да и то: приходим, как на профосмотр. Сопли, ожоги легкие от белой крапивы, челюсти от зевоты вывихнутые… Шучу, ладно. А, по правде — уж и забыли, когда с огнестрельными ранами в Квадрат топали. Отстрелялся народ, отбегался. Сидят все по домам, геморрой лелеют, в чужаков пару каменюк кинут, и ладно. Чего тебе, родимый? Приключениев? Нема, нема, проходи мимо, не мешай послеобеденному отдыху. Скучно. В последний раз до чего дошло — из Квадрата почти пустые вышли. У каждого — по два полных магазина, и все. Но зато жратвы… Через километр от тяжести плечи отваливаться начали. Обидно.
Вот в таком раскладе и решили мы на юг прошвырнуться, посмотреть, как там и что. Давно уж к Свалке не захаживали, да и самогреек надо к зиме запасти, а то опять радикулитом мучиться будем.
Все. Решили. Идем. Мужики повеселели разом, шлепают гурьбой, без всякого строя, шуточки запыленные выволокли, Двоечника подкалывают. Из леса вышли — сразу на целую поляну надуванчиков наткнулись. Так, не поверишь, — почти час стояли, балдели. Ленька им все автомат совал, Цукошину байку проверял, что надуванчики и в металл могут корни пустить. Не проверил. Один там, самый желтенький и пушистенький, подкрался к Пургену сзади и всю обойму ему по ногам выпустил. Ох, и поплясал Пургеша, от мелких ростков отбиваясь! Штаны снять не догадался, так и лупил себя по ногам прикладом. А остальные помогали, как могли, потому что от хохота поминутно на землю валились. Вомбат и сам от души насмеялся. Но потом резко мужиков осадил:
— Все, балбесы, стали в строй! Стармех, да сними ты у него с задницы цветок, а то без мягкого места Пурген останется, жестко сидеть будет! Готовы? Бегом!
И вот что я вам скажу, уважаемые. Ничто так не сплачивает мужиков, как дружный бег строем по пересеченной местности. Уже через полчаса злость из них поперла. На себя, на себя, конечно. Потом второе дыхание прорезалось, животы куда-то подевались. Даже у Двоечника подобие улыбки на мокром лице появилось. Хорошо, ребята, вот так иногда жирок растрясти.
Еще через полчаса Вомбат хрипло выдохнул:
— Шагом… — и немного поотстал, чтобы пропустить Команду мимо себя, посмотреть, кто да как перенес прогулку. Та-ак, запишем: Стармех — молодцом. Ленька тоже нормально, побледнел только. Азмун, модник хренов, захромал-таки. А ведь предупреждали его, совестили: не бери в Таборе ботинки, не бери, цыгане на то они и цыгане — всегда обманут. Вот и мучается теперь. Двоечник. Ну, у этого язык уже за плечом болтается и глаза вот-вот вылезут из орбит, но — молчком, зубы стиснул. Вомбат несильно хлопнул Саню по плечу: молодец, парень. И пошел замыкающим.
Так, так, так, ребятки. А это что еще такое?
На примятой траве отчетливо краснели странные красно-бурые капли. Кровь? Признаемся, чья?
— Ленька! — окликнул Вомбат. — У тебя там как — задница на месте?
— Да вроде да… — откликнулся Пурген, ощупывая на ходу пострадавший орган.
— Стоп, мужики! Отдыхаем!
Саня упал, как куль. Дима с ловкостью фокусника вытянул откуда-то сигарету. Азмун сразу же начал стаскивать ботинки, попутно рассказывая свой очередной дурацкий сон.
— …И представляешь, вижу: сижу это я около костра и собственную ногу шнурую. Прям в голой ноге — дырочки пробиты, шнурки вдеты, ну я и наяриваю… — Ленька, как всегда открыв рот, слушал Азмуновскую чушь.
— Так, мужики, — перебил рассказ Вомбат. — Ну-ка, быстренько огляделись! У кого раны, царапины?
Все послушно ощупали себя и осмотрели друг друга, проявляя повышенный интерес, естественно, к Ленькиному тылу. Ничего.
Вомбат еще раз прошелся к последней увиденной капле. Трогать на всякий случай не стал, только принюхался. Кровь. Очень похоже на кровь. Подошел Стармех, наклонился. Отошел, порыскал в кустах. Через минуту вернулся, сообщил любопытный факт:
— Это не наша. Там, впереди, тоже капли есть. Похоже, мы за каким-то подранком двигаемся.
Приятный сюрприз. Кажется, приключения сами идут нам в руки. Вот только бы не обломали. Вомбат внимательно осмотрелся. Будем надеяться, что это все не ловушка, а просто совпадение. По крайней мере, дежурное предчувствие молчало, не подавая никаких тревожных сигналов.
А мужики уже и уши навострили, и оптику протерли, и мозгами заработали. Один Двоечник зачем-то разулся и стал рассматривать свои ноги.
Азмун, поползав по траве, авторитетно заключил, что кровь скорее всего человечья, свежая, венозная, капавшая с высоты около метра. А в ответ на недоверчивое ворчание Пургена, дескать, чего там в траве можно разглядеть, тут же сунул тому под нос широкий лист лопуха, на котором, словно на наглядном пособии из учебника криминалистики, расплывалась багровая капля.
Стармех бесшумно носился туда-сюда и минут через десять также поделился своими выводами:
— Случайность. Тропа тут хорошая, расхоженная, вот и попали мы кому-то в след.
Ленька старательно выполнял роль доктора Ватсона, приставая ко всем с идиотскими вопросами.
Ну и, как всегда неожиданно, всех пришибил Двоечник. Он, правда, никуда не ходил и не ползал, а тихо сидел в сторонке, отдыхая после марш-броска. А в самый разгар обсуждения вдруг сильно наморщил лоб и брезгливо сказал:
— Пахнет как плохо…
Стармех уже был готов привычно огрызнуться на Саню, ляпнуть что-нибудь злое, вроде: «Сам пернул, так и молчи», — но осекся, увидев прозрачность Саниного лица. Верный знак, что Двоечник сейчас пророчествовать будет. Точно:
— Быстряки идут. — И заплакал.
Ах ты, ежкин кот! Быстряки! Идут!
Вомбат в первый момент не поверил, решил, что это у Сани просто глюки от переутомления. Но уже через пять минут ему пришлось посторониться, пропуская двух молодых быстряков. Бодро перетекая через кочки, эти славные ребята, как им и полагается, двигались на запах крови. Можно было бы сказать: спешили, если бы не скорость черепашья. То есть для них-то как раз большая, раз за кровью идут. Обычно они гораздо медленней двигаются, если просто не валяются, как бревно. Интересно, подумал Вомбат, в последнее время все чаще встречаются парные быстряки. Это у них что — брачные игры или… Что именно «или» придумать не удалось. Так как быстряки — существа примитивные донельзя. И интересуются в своей вялотекущей жизни только свежей кровью или, на худой конец, падалью. Ничего другого об их повадках или привычках не скажешь. Вот разве что — лень еще. До такого абсурда иногда доходят, что даже препятствия лень обогнуть. Так и просачиваются, как вонючий кисель.
Шустрая парочка продефилировала мимо, не обратив никакого внимания на Команду. Да и то: никто никогда не видел, чтобы быстряк на кого-либо обращал внимание.
А мы вот наоборот. Стармех сосредоточенно проследил за ними, подождал, пока скроются в кустах, и задумчиво посмотрел на Вомбата:
— Я думаю, может, проводить товарищей?
— Может, — согласился Вомбат. — Сгоняй, Дима, глянь, кого эти гурманы выслеживают?
— Есть. — Стармех аккуратно затушил сигарету об подошву.
— Двоечника с собой возьми, — с нажимом добавил Вомбат, заранее представляя, как сейчас перекосится Димино лицо.
Перекосилось.
— Командир, да я как-нибудь без сопливых обойдусь. Лучше пусть Ленька пойдет. Пургеш, хочешь быстряков погонять?
— Я сказал: возьмешь Двоечника. Все.
Дима длинно сплюнул, метнул в Санину сторону убийственный взгляд, но ослушаться не посмел. Его понять можно. Саня наш на боевую единицу никак не тянет, ну максимум на ноль целых, три десятых. Зато чутье у него… С этим даже Дима спорить не будет.
Сколько раз уж бывало, что Саня нас буквально на краешке останавливал, не давал глупостей натворить. Погоду он классно вычисляет, кислотные дожди, опять-таки… Не говоря о том, что Квадрат Санька чует на расстоянии чуть ли не десять километров. Ну?
Дима стоял, чуть расставив ноги, наблюдая, как Двоечник суетливо застегивает куртку. Красивый парень — Стармех. И никакие шрамы и переломы ему нипочем. Вомбат сильно подозревал, что, приползая на излечение в Квадрат, Дима в первую очередь заботится о внешности. Но один короткий шрам, чуть пониже правого глаза, он себе все-таки оставил. То ли как напоминание, то ли чтоб особый мужской шарм подчеркнуть. Нет, скорей всего для красоты. Потому как Стармех — что напоминай, что не напоминай — все равно первым на рожон лезет. Уж сколько раз на этом попадался, не сосчитаешь. То ему Горячий Батон в Матоксе не так поздоровался, то он в Трубочистов палить на ходу вздумал — тоже мне, нашел повод, они же всем известные отморозки, во всей округе дурным тоном считается на Трубочиста патроны тратить. А еще у нас случай был… Ладно, потом как-нибудь.
Стармех с Двоечником бесшумно скрылись в кустах. Ленька, похоже, задремал, положив под голову рюкзак. Азмун лениво наблюдал, как молодой кригпун бестолково наскакивает на его ногу. Очень скоро ему это надоело, и он ловким пинком отправил тупого шестинога подальше в болото.
Наша разведгруппа вернулась на удивление быстро. Видно, Стармех, проявив свою микровласть, заставил Саню бежать всю дорогу. Сам Дима после этого спокойно закурил, Двоечник же снова повалился на траву.
— Ф-фу! — громко выдохнул Стармех, разбудив Пургена. — Забавно.
Все немедленно подтянулись поближе, желая поскорее узнать, что же именно показалось забавным Стармеху. А этот старый зануда, похоже, решил немного помотать нам нервы. Сидел, курил, задумчиво покачивая головой. Дескать, ну и дела, братцы, ну и дела…
— Короче, обогнали мы быстряков, — начал, наконец, Дима таким тоном, словно только что поучаствовал в спринтерской гонке, — еще примерно полкилометра по леску пробежали и почти к Свалке выскочили. — Он замолчал, глубоко затянувшись сигаретой. Теперь можно было подумать, что на этом подробный и красочный рассказ Стармеха закончен. Он зачем-то внимательно осмотрел свои ботинки, сковырнув с них кусок глины. Оглядел благодарных зрителей: все ли слушают. Артист. Одно слово — артист. После чего продолжил будничным тоном:
— Парнишку там странного встретили. Весьма нелюбезного. То есть это он потом стал нелюбезным, когда нас увидел. А до этого шел себе спокойненько, насвистывал.
— Стармех, я тебе сейчас в ухо дам, — доверительно сообщил Вомбат. — Ты можешь по-человечески рассказывать?
— Могу, — кивнул Дима, сделав вид, что испугался за свое ухо. — Он быстряков подманивает.
— Кто?
— Парнишка этот.
— Как это? — По традиции, самые глупые вопросы у нас задает Азмун. Но на этот раз он, что называется, выразил общее мнение.
— А вот так. Шлепает себе по тропинке, а у самого — кровь из руки капает. Правильно, Цукоша, ты все правильно сказал: венозная, с высоты около метра. Как раз у него именно так и капала. А для пущей надежности он себе жгут на плечо навертел.
— На хрена? — тупо спросил Вомбат. Нет, правда, у нас тут, конечно, не дом отдыха, всякие личности прохаживаются и по разным надобностям. Но чтоб кровью своей тропинку поливать? Похоже, что Дима прав: идеальный способ привлечь внимание быстряка — это дать ему понюхать кровушки. Хотя бы издали. Но зачем? От них же толку никакого, одна вонь!
— Я не знаю, на хрена, — сказал Дима, продолжая счищать грязь с подошвы, — но жутко этой темой интересуюсь. Может, выясним? Тем более нам это все равно по пути. Да и с парнишкой тем я бы поговорил…
— Так. Что там еще? — сурово спросил Вомбат, подозревая, что Дима успел влипнуть в какую-то историю.
— Ничего. Просто я люблю вежливых людей. Которые на мое «здравствуйте» отвечают «здравствуйте», а не шугаются в сторону со скоростью ошпаренного горбыня. — Тут Ленька закрыл рот рукой, поэтому вместо смеха получился дурацкий хрюк. Тут же покатились и все остальные.
Чего-чего? Нет, с психикой у нас все нормально. Просто случай один вспомнили. Когда один сдвинутый горбынь наш котелок с кашей за свое гнездо принял. Ну и уселся насиживать, бедолага…
— Ты его окликнул, что ли? — спросил Вомбат, подождав немного, пока все успокоятся.
— Ну да… — рассеянно ответил Дима, продолжая заниматься своими ботинками. Дались они ему!
— Что — стрелял?
— Пальнул немного, — неохотно согласился Стармех, а Саня вздрогнул.
Нет, видали придурка? Вомбат уже жалел, что отправил на разведку именно Диму. Вот псих. Никто, конечно, не заставляет при встрече на окраине Свалки раскланиваться до земли и подметать траву шляпами. Но и стрелять вот так, с бухты-барахты тоже не очень-то этично.
— Зачем стрелял? — продолжал допытываться Командир своим самым строгим голосом. Который используется преимущественно в общении со Стармехом.
— Зачем, зачем… Не понравился он мне! Дрянной человек.
Нет, аргумент, безусловно, веский. Правда, правда, кроме шуток. Мы тут уж давно привыкли доверять своим ощущениям. И, знаете… Хотите — верьте, хотите — нет, а принцип этот очень даже неплохо работает. Мало случаев, когда первое впечатление нас обманывало. Пальцев одной руки хватит, чтобы пересчитать. Но тем не менее стрелять сразу… Это, Димочка, перегиб.
— Ну, а он?
— Я ж говорю: шуганулся в сторону. И пропал.
— Как — пропал?
— Не знаю. Сгинул. — Стармех пожал плечами и закурил новую сигарету. — Там же Свалка.
— А как тебе показалось — он из местных? — Поясняю. Имеется в виду некое мирное сообщество жителей Свалки — около сотни вялых, болезненных мужичков с вечно слезящимися глазами и богатейшей коллекцией кожных заболеваний.
— Не… Точно нет. То есть — совсем не похож. Я ж говорю: шустрый больно. И невежливый. — Стармеха грызла обида.
— Ладно, Дим, не переживай, разберемся. — Вомбат встал, разминая затекшие ноги. — Сейчас перекусим немного и сходим все вместе посмотрим. Сколько, ты сказал, отсюда до Свалки?
— Недалеко. Метров пятьсот-шестьсот.
— Ага. — Вомбат что-то вычислял в уме. — Значит, примерно через сорок минут быстряки будут там. Вот мы их как раз и нагоним. Заодно и посмотрим, зачем и кому они там нужны. Перекус, мужики! Двадцать минут на все!
Цукоша сразу же завозился в своем рюкзаке, Ленька побежал к ближайшей воде. Дима лежал, закрыв глаза, и выпускал дым в небо. Саня остался сидеть, тупо разглядывая грязь, счищенную Стармехом с ботинок.
— Что, Санек, грустишь? — отечески похлопал его по плечу Командир. — Устал?
— Нет. — Голос у Двоечника тихий и какой-то ломкий. — Я просто хотел сказать, что лучше нам туда не ходить.
— Почему? — Вомбат насторожился. В таких ситуациях главное — различать, когда Саня просто боится, а когда реальную опасность чует. Вот сейчас, судя по его прозрачному лицу, Двоечник говорит дело.
— Там опасно. Опасно там. Опасно. — Спокойно, Саня, не нервничай. Судя по тому, как Двоечник начинал медленно, но верно впадать в истерику, на Свалке действительно что-то неладно.
— Ленька, воды дай! — скомандовал Вомбат вернувшемуся Пургену. — Азмун, покопайся у себя в аптеке, найди ему что-нибудь успокаивающее.
Общими усилиями в Саню влили несколько глотков воды и заставили жевать маленький кривой белый корешок, предложенный Азмуном.
— Что это? — на всякий случай спросил Вомбат врача.
— Боликоропка, — небрежно пояснил Цукоша, складывая в холщовый мешочек связку разномастных корешков. — Улучшает мозговую перфузию. Хороша также при интермиттирующей цереброваскулярной недостаточности, афазии и апраксии.
Вомбат с сомнением посмотрел на Двоечника. Тот уже приходил в себя.
— Цукош, а ты не переборщил со своей детерминирующей недостаточностью?
— Не, это я так сказал, для информации. Саньке как раз пойдет. Видишь, уже хорошеет.
Вомбат склонялся к тому, что Двоечнику помогла бы и просто холодная вода, но спорить с Цукошей не стал. Он в принципе хороший врач. Только пессимист немного. И тугодум.
— Сань, ну как ты? — спросил Вомбат.
— Нормально. — Щеки у Двоечника порозовели, глаза смотрели осмысленно. — Нельзя на Свалку идти. Опасно там, — повторил он.
— Что опасно?
— Агрессивная органика. Очень опасно.
Агрессивная органика? Это еще что за фрукт? Не слыхали.
Вомбат повернулся к Стармеху. Тот ходил кругами, что-то жуя, время от времени пружинисто приседая и взмахивая руками. Разминался. Потому что если для Сани слово «опасно» означает: «давайте не пойдем», то для Димы наоборот: «пошли скорей, а то без нас все интересное закончится!»
— Дим, — обратился Вомбат к Стармеху, делая вид, что не замечает его тренировки, — ты не обратил внимания, там поблизости самогрейки есть?
— А как же! Совсем рядышком! Это ж рядом с Давлеными Контейнерами!
— И как, по-твоему, опасно там?
— Да чего там опасного! Ну, подумаешь, пацанва борзая бегает! Стрельнем пару раз в воздух, они и разбегутся.
Стрельнем. Как у него все просто.
Вомбат, словно опытный следователь, опять повернулся к Двоечнику:
— Саня, а люди там есть? Люди там опасные?
— Есть, — кивнул тот. — Мало. Дикие. Больные. Не злые. Боятся очень.
— Вооруженные?
— Не-ет. Больные.
— Ну вот, что я говорил! — обрадовался Дима. — Чего больных бояться? Пошли, мужики!
— Ты погоди, дружище. Решаю здесь я, — снова построжал Командир. — Вы к Свалке близко подходили?
— Дима подходил. Я в сторонке стоял, — жалобно ответил Саня. На глаза его снова навернулись слезы.
— Опять ревет, — добродушно констатировал Стармех, откусывая здоровенный кусок хлеба. — Рева-корова.
Ну что, командир? Вот тебе два мнения от разведгруппы. Один слезы утирает, второй поводья от нетерпения грызет. Твои действия?
Вомбат медленно встал, взял из рук Цукоши краюху хлеба с салом, откусил пару раз, прожевал. И вынес вердикт:
— Выходим через десять минут. Идем к Свалке. Форма — походная, малая химзащита. Ну, что сказать? Время мы рассчитали отлично. Команда как раз вышла на опушку, когда быстряки подползали к границе Свалки. Мы на всякий случай затаились и стали наблюдать, чего же дальше будет.
И было. Быстряки чего-то замешкались. Вомбат сообразил, что как раз в этом месте Стармех своим выстрелом спугнул их приманку. Но пребывать в растерянности сладкой парочке пришлось недолго. Откуда-то — никто из мужиков потом не смог сказать, откуда — вынырнули двое. Юркие, хлипкие, действительно ничуть не похожие на прежних свалочников, они живо подскочили к быстрякам и, ловко орудуя крючьями, стали ворочать ни в чем не повинных зверюшек. Да и не просто ворочать — в правой руке у каждого человечка было по здоровенному ножу типа мачете. И вот этими самыми мачете с ловкостью профессиональных рубщиков сахарного тростника ребята за три минуты порубали быстряков, как колбасу. Мы глазам своим не поверили! Обычно быстряка хоть режь, хоть рви на кусочки — все тут же срастается, на него одна управа — кислота. А эти… Как ни в чем не бывало: покрошили легко! Да еще и не просто покрошили. Они все до единого кусочка в сумочки положили и с собой унесли. И рожи у них при этом были довольные — как будто не двух тухлых быстряков, а ящик трофейного шоколада надыбали!
— Чего это они? — удивился Ленька. — Зачем это они?
— Ты лучше спроси: как это они? — в тон ему заметил Стармех. — Хорошие ножички у ребят. Мне бы такой.
— Смотри не порежься, — буркнул Вомбат. Он внимательно наблюдал всю процедуру разделки быстряков и готов теперь был согласиться с Двоечником. Ребята ему не понравились. Какой-то гнилой заразой веяло от них. Очень похоже на липкую лихорадку, которой в прошлом году переболел почти весь Табор.
— Давайте-ка стороной обойдем, — скомандовал он, первым отползая вправо. Нет, правда, личных встреч с такими субъектами, как эти, лучше избегать. Мало ли, что они с виду такие хилые, от одного удара на землю свалятся. Другое дело, что потом месяц будешь лечиться от какой-нибудь дряни.
Команда аккуратно переползла метров на сто правее. Никакого движения на Свалке не наблюдалось.
— Конечно, — ворчал измазавшийся в грязи Пурген, — на фига мы им нужны? Они сейчас, наверное, сидят себе спокойненько и бифштексы из быстряков жарят… — Стармех издал рокочущий горловой звук, от которого у самого Вомбата тошнота подкатила к горлу.
— Отставить разговорчики! — хрипнул он.
Мужики замолчали.
Так. Ну вот они — Давленые Контейнеры. Действительно близко. Вомбат достал бинокль. Эта гадюка, Квадрат, все никак не внемлет настойчивым просьбам Командира заменить оптику. И чего упрямится? Жалко ему, что ли — хороший бинокль выдать? Так и выходим каждый раз с разбитым левым окуляром. Неудобно, конечно, ну да ладно, Свалку и одним глазом, в конце концов, рассмотреть можно. Во-от. Тот, который нам нужен. Второй слева. Когда-то он был красного цвета. Теперь уже и не разберешь: где облупившаяся краска, а где — ржавчина. Да и цветоеды над ним хорошо потрудились.
— Стармех, глянь. Второй слева. Похоже, что там еще осталось немного… — Вомбат передал бинокль Диме. — Чего ты ерзаешь?
— Да так, ерунда, что-то в ботинок попало. — Стармех долго пристраивался, вглядывался и наконец сказал:
— Ага. Здесь в прошлый раз брали. Там еще навалом должно остаться.
— Ну уж и навалом, — усомнился Вомбат. — Ты хоть помнишь, когда мы здесь последний раз были?
— Помню, — не очень уверенно ответил Дима.
— Помнит он, как же! — подал голос Цукоша. — Мы его отсюда без сознания на моей плащ-палатке уносили! Зараза такая, все вещи потом сжечь пришлось.
Стармех промолчал, только рот скривил: ворчи-ворчи, докторишка. Сам вовремя платинового стрептококка от дурозубки не смог отличить, а теперь выступает…
Кстати, что касается болезней, Дима никогда разговор поддерживать не будет. Во-первых, он мнительный у нас очень. А во-вторых, тот же наш разлюбезный Квадрат каждый раз Диму старательно лечит, но иммунитета не дает. И только ему одному. Никто из наших давно уже не боится ни липкой лихорадки, ни плясушки-поскакушки, ни гнилого насморка, спокойно пьет воду из любого ручья. Но не Дима. Потому что стоит какому-нибудь козлу чихнуть в его сторону на расстоянии километра — и все. Через полчаса Стармех уже обсморкал все кусты, в животе у него ноет, а под лопаткой колет. Или наоборот. Так что всю свою богатую аптеку Цукоша таскает в основном ради Димы. Чтобы в случае чего не бежать сразу в Квадрат.
— Ну, что — пошли? — Стармех уже весь извертелся от нетерпения.
— Пошли. — Вомбат встал. — Идем друг за другом. Смотреть во все стороны. Стрелять в крайнем случае. — Но это так, поговорка. У нас тут все случаи — крайние.
А пока мы пробираемся ко второму слева Давленому Контейнеру, несколько слов для публики из истории Свалки.
Начнем с того, что «Свалка» — название не функциональное, а историческое. Я бы даже уточнил — Доисторическое. Потому как Свалка здесь была еще когда Город назывался длинно — Ленинградом. В честь какого-то шибкого умника, говорят. Тогда у них еще были большие проблемы с мусором. Еще бы: жили на широкую ногу: дома там всякие, магазины, канализация. Лафа! Борзел тогда народ! Кусок булки откусил — остальное выбросил. Газету прочитал — в ведро! Куртку новую месяц поносил — на помойку! Помойки — это такие были у них микросвалки прямо в городе. Контейнеры стояли, все честь по чести. Как наберется контейнер полнехонек — его пустым заменяют. А полный на большую Свалку везут. За город. Столько добра выбрасывали! А Ленька даже говорит, что где-то слышал, что раньше города вообще около свалок строили. Специально, чтобы далеко всякую дрянь не таскать. А что, логично. Я бы тоже так поступал. Но это все — давнишние дела. В наше время на Свалку, конечно, никто ничего не выбрасывает А как раз наоборот — тащат все кому не лень. Но это я тоже маленько перегнул: не «тащат», а «тащили». Все, что можно было взять и использовать, отсюда давно уже взяли и использовали. Сейчас разве что отчаянные оптимисты могут на Свалке что-нибудь искать. Или такие хитрецы, как мы. А вот Ра-аньше… Ох, какие здесь баталии разворачивались! Приятно вспомнить. Не меньше десятка довольно сплоченных групп пытались здесь свои порядки навести. Ну еще бы: это ж был просто Клондайк! И жратва, и одежда, и горючее… Мы-то, в общем, не особо всем этим интересовались. Так, иногда заглядывали, просто чтоб потусоваться немного. Нервишки пощекотать. Нам всегда было проще горбыня или коробу выследить и подстрелить, чем на Свалке за банку подтухшей тушенки патроны трахолить. А народ здесь оттягивался… По полной. Ну, потом потише стало. Во-первых, Свалка оскудела. А во-вторых, явления всякие начали наблюдаться нехорошие. А что, логично. Представь: хорошо слежавшийся слой отходов от человека и его деятельности высотой метров десять. А сколько глубиной — никто и не знает. Да плюс радиация, дождики наши кислотные, да микробы-бактерии. Вот и получилось, что народ отсюда начал потихоньку сваливать. Разнося по свету жуткие истории из жизни Свалки. У нас их Ленька одно время даже коллекционировал. И с удовольствием рассказывал на сон грядущий. Примеры? Ну вот классическая легенда о том, как на Сему Педального напала сырокопченая колбаса. Или… Да зачем далеко ходить! Вот вам, пожалуйста: Давленые Контейнеры. Когда мы их нашли, года три назад, не меньше, никакими они давлеными еще не были. Просто старые контейнеры стояли, основательно распотрошенные да цветоедами потравленные. А потом приходим однажды — мама родная! — ну словно стадо слонов тут танцы на крыше устраивало. Поди теперь гадай, у кого силищи набралось так железо помять.
Ну вот, уважаемая публика, пока я вас тут развлекал всякими древними историями, у нас, похоже, начались проблемы.
Двоечник, Цукоша и Стармех уже скрылись в контейнере. Хорошо было слышно, как они там шуруют в темноте: что-то упало, глухо стукнуло, Дима выругался. Ленька уже занес ногу, чтобы последовать за ними, но… В этот самый момент из-за рядом стоящего контейнера — раньше, помнится, он был голубого цвета — вышли трое. Нисколечко не похожие ни на прежних миляг-свалочников, ни на больных простачков, описанных Двоечником. Крепкие, коренастые, с красными обветренными рожами мужики стояли и без малейшего выражения смотрели на нас. Вомбата поразили их основательные рукавицы и неописуемых размеров боты на толстой подошве.
Тут из-за спин этих троих появился и четвертый. Улыбающийся во весь рот, он широко раскинул руки в стороны, словно вот-вот полезет обниматься. Не полез. Даже с места не сдвинулся. И не, меняя радостного выражения на лице, скрипуче проговорил:
— Иметь мой лысый череп! Вомбат! Ты, старый хрен? Вот так встреча!
Итак. Позвольте представить: Степа-Редкозуб. Самая большая местная сволочь. Честно говоря, мы его похоронили уж года полтора как. Причем здесь же, на этом самом месте. Инцидент тут один случился, так, рабочие разборки. Нам тогда пришлось срочно улепетывать. Но зарево было видно на расстоянии двух дней пути. Мы и решили, что Степе с его бандой конец пришел. Так ты ж смотри — живой. Неприятная ситуация. Хотя бы потому, что мы опять на его территории оказались. Нет, конечно, никаких договоренностей с ним у нас не было. Просто неэтично. Получается, что мы здесь, как мелкие мародеры, чужие контейнеры потрошим.
— Здравствуй, Степа, — выдавил из себя Вомбат, незаметно давая сигнал Леньке: вызывай наших.
— Здорово, здорово, — тепло отозвался Степа. — Со свиданьицем, ворюга. Чего приперся?
Славный парень. Сама доброта. Редкозубом его, кстати, не зря прозвали. Зубы у него действительно редко растут. Ходили тут красивые слухи, что зубы ему, через один, сам Длинный Мохаммед при жизни вырвал. Да врут скорее всего. Длинный Мохаммед на такую тонкую работу не способен.
Из контейнера, отряхиваясь, вылезли Стармех с Цукошей. Живо оценили ситуацию, встали поближе к Командиру. Дима ненавязчиво уже автоматом поигрывает. Наше самое большое преимущество перед Степиными молодцами в том, что у них огнестрельного оружия нет. И не было никогда. Сейчас в принципе можно еще развернуться и уйти. Жаль только, что это не в наших правилах. И первым, конечно, вылез Стармех.
— Как здоровье, Редкозуб? — гаркнул он. — Не беспокоит?
— Вашими молитвами, — ответил Степа, не переставая улыбаться. Честно говоря, Вомбату это Степино добродушие переставало нравиться. Факт: какую-нибудь пакость замышляет. Командир на всякий случай огляделся. Нет, обойти нас тут негде.
— Че башкой вертишь, козлина? Страшно небось?
Заводится, падла. На конфликт напрашивается. Очень странно. Что он, не понимает, что у Димы сейчас нервы не выдержат?
Степа шумно вытер нос рукавицей и обратился как раз к Стармеху:
— Как поживаешь, Димон? Чего не заходишь? Я уж, грешным делом, решил, что тобой давно говноеды пообедали… — Стармеха аж передернуло от такой наглости. Он не спеша поднял автомат. — Фу, фу, фу! Какие мы обидчивые! — Степа замахал руками.
Курточка у него славная. Говорят, из человечьей кожи. И шапочка из шкурки любимого кота. Да, да, правда, года три назад Редкозуб себе котика завел. Хорошенького, почти домашнего. На плече все время таскал. А потом как-то раз осерчал сильно, ну, и… В общем, теперь в виде шапки носит.
Стармех не успел выстрелить. Ноги его как-то странно подкосились, и Дима, роняя автомат (!), свалился на замлю, вопя от боли. Что за черт! Вомбат не успел удивиться, как в тот же момент и с теми же симптомами попадали Азмун и Ленька. Он еще успел глянуть себе под ноги, увидел странную белесую слизь… Ощущение было такое, словно злющая собака со всей дури вцепилась в икры. То есть получается — две злющие собаки. Черт побери! Я уж и забыл, что такая боль в природе бывает! Последнее, что слышал Вомбат, был удовлетворенный голос Степы:
— Вяжи их, ребята.
Да и первое, что услышал, когда очнулся, был тот же поганейший скрип:
— Чисто сработано. Проверь еще раз руки.
Руки Вомбат проверил сам. Связано было на совесть, так, что кисти уже занемели. Ног не было. То есть при визуальном осмотре они наличествовали. Являлись, как обычно, продолжением тела. Но ни на какие команды мозга не откликались. Так, валялись рядом. Пара бесчувственных бревен. Было довольно темно, и Вомбат предположил, что находится в одном из контейнеров.
Рядом застонали. Повернув голову, Вомбат увидел лежащего Стармеха. Глаза его были закрыты, лицо исказила гримаса боли.
— Дим, слышишь меня? — позвал Вомбат.
— Ммм… — отозвался Стармех. Далее последовало длинное убойное ругательство.
— Молодец, молодец! — захохотал Степа. — Вижу, что живой.
Вомбат попытался сесть, но из этого ничего путного не получилось. Он смог лишь немного приподняться. Увидел сидящего Редкозуба и еще одного краснорожего. Стармех продолжал ругаться.
— Ладно, ладно, угомонись. — Степа встал и подошел к лежащим. Наклонился над Вомбатом. Пахнуло гнилыми зубами и какой-то едкой химией. «Агрессивная органика» — всплыли в памяти Санины слова. Похоже, мы что-то прошляпили. — Ну, что, ребятишки, дальше ругаться будем или о деле поговорим?
— Какие у нас с тобой дела, дуст поганый? — прохрипел Дима.
— А вот мы сейчас это и выясним. — Степа присел на корточки, весело глядя поочередно то на Вомбата, то на Стармеха. — Ножки-то болят? — Не дожидаясь ответа, покивал:
— Болят, болят, знаю. Но это ничего, парень, ты потерпи немного, через денек-другой они отвалятся и болеть перестанут. — Вомбат, холодея, понял, что Редкозуб говорит чистую правду. — Жалко ножки, да? Ну, так что — будем разговаривать?
— О-о-о… — Внезапный вой, возникший справа, заставил всех вздрогнуть. Неужели Ленька? «Странно, — подумал Вомбат, — у меня-то ничего не болит».
— Чего тебе надо? — стараясь говорить спокойно, спросил он.
— А ты подумай. Ты ж у нас догадливый. — Степа демонстративно обернулся. Мордатый мужик вяло поигрывал стармеховским автоматом.
— Оружие? — сообразил Вомбат.
— Умничка! Голова! Не зря в командирах ходишь!
— Забирай, — понимая, что говорит глупость, сказал Вомбат.
— Забрал уже.
— Тогда чего еще?. — Вот именно: еще! Маловато, говорю, будет.
— Где ж я тебе еще возьму? — как можно более искренне удивился Вомбат.
— Там, где сам берешь. Я тебе не идиот, чтобы таких простых вещей не понимать. Почему это? Когда вас, говнюков, ни встретишь, вы все с пушками ходите. А вывод простой: выходит, места знаете. Так ты не жмотись, командир, позаботься о ближнем.
— Какой ты мне ближний… — Вомбат умирал от унижения. Какая-то сволочь ему, лежачему, диктует условия.
— А я не о себе говорю. — Степа повернул голову, с жалостью глядя на Стармеха. — Жалко пацанчика. Через денек-другой ему уж никакой Айболит не поможет.
— А какие у меня гарантии, что ТЫ поможешь? — Медленно спросил Вомбат, лихорадочно соображая, можно ли выпросить у Квадрата оружие для этой скотины.
— Мое честное слово! — торжественно провозгласил Степа. — Зуб даю!
— То-то ты их уже нараздавал… — не удержался Вомбат. Краснорожий мужик у выхода заржал басом. В то же мгновение Степа оказался рядом с ним и коротким ударом сверху по носу вырубил чересчур смешливого подчиненного. После чего повернулся и зло сказал:
— Напряги свои кумекалки, командир. А то через пару дней без команды останешься. Я — человек добрый. Тебя не трону. Только задницу надеру и отпущу на все четыре стороны. Пусть тебя твоя совесть загрызет. — Постоял немного, снова разулыбался:
— Ну, так что — решать будем или вам посоветоваться дать?
— Мы подумаем, — с усилием выговорил Вомбат.
— Думайте, думайте, не будем мешать. — Степа удалился, сплевывая через плечо.
Вомбат, извиваясь всем телом, умудрился сесть.
Осмотрелся.
Ежкин кот! — сказал бы Пурген. Ну мы и вляпались! Даже и не припомнишь, когда видел свою Команду в столь плачевном состоянии. Цукоша все еще лежал без сознания, Стармех скрипел зубами, по Ленькиному лицу катились слезы. Стоп, ребята. Стоп. А где же Двоечник? Что-то я не видел, чтобы он из контейнера вылезал. На миг шевельнулась безумная надежда, что Сане удалось сбежать, но тут же угасла. А что толку? Чем нам Двоечник поможет? Даже если и убежал, сидит небось где-нибудь в лесу и плачет. А скорей всего с ним уже Степа разобрался. Нет, тоже не проходит: в таком случае Редкозуб наверняка бы похвастался первым трупом.
— Леня, — тихо позвал Вомбат, — ты можешь до Цукоши дотянуться?
— М-могу… — еле слышно ответил Пурген.
— Пошевели его, поговорить надо.
Сердце, конечно, на части рвется, когда на мужиков таких глядишь, да и Азмуна можно было пожалеть, не трогать, но сейчас именно его мнение нам необходимо.
Цукоша очнулся с ревом молодого слона. А по части ругательств, кажется, переплюнул даже Стармеха. Интересно, Степа нас подслушивает? Хорошо бы.
— Азмун, — позвал Вомбат, выслушав все эпитеты в адрес Редкозуба, — ты можешь хоть приблизительно сказать, чем это нас так шарахнуло?
— Ммм… — промычал Цукоша что-то невразумительное.
— Не знаешь?
— 3-знаю… Не зря мне ноги снились… — Доблестный наш доктор всхлипнул и снова принялся ругаться.
— Хватит, хватит, побереги силы. Нам еще отсюда выбираться нужно. Скажи лучше: что это?
— Стекловата, — прохрипел Азмун.
— Как? Обыкновенная стекловата?
— Да уж… обыкновенная. Была. Мы ее с Зеленым только один раз около ТЭЦ видели. Двоих тогда живьем съело, пока остальные расчухали, что к чему. Ох, и орали они…
— Что значит — съело? — Вомбат, если честно, первый раз слышал о какой-то там хищной стекловате.
— Ну, не съело, а как бы через все тело стекло проросло…
— Не понял я чего-то. А мы тогда почему еще живы? — Вомбат предпочел умолчать о том, что у него в данный момент и ноги-то не болят.
Цукоша заворочался, громко матерясь, а потом неуверенно сказал:
— Я что-то слышал… Что нашлись умельцы, могут этой дрянью как-то управлять. Вот, похоже, Степа как раз один из них.
— Что значит — управлять?
Ох, и пошлет меня сейчас Азмун с моими вопросами. А что поделаешь? Надо как-то выкручиваться.
— Не зна-аю… Я ж сам не видел, только слышал. Блин горелый, больно как… У меня почти до колен все как на куски разрезано. А у тебя, Лень?
— У меня только до щиколоток, но и от этого мало радости. Стармеху, кажется, больше всех досталось… Вишь, как мучается, бедняга…
— А сделать с этим что-нибудь можно? — перебил Вомбат вечер коллективной жалобы.
— Можно, можно. Ванночки из плавиковой кислоты очень помогают.
— Вот деятель, сам от боли загибается, а еще и острить успевает.
— А если серьезно?
— А если серьезно, то у меня в аптечке есть одна штука. Не совсем то, но попробовать можно. Только бы еще аптечку найти, да умельца, чтоб прямо в бедренную артерию вколол. — Тут, видимо, боль вцепилась в Цукошу с новой силой, потому что он замолчал и укусил рукав куртки.
— Командир, а, может, фиг с этим Редкозубом, принесем ему оружие? — малодушно предложил Пурген.
— Нет, — твердо ответил Вомбат, стараясь не глядеть на Стармеха. Тому и правда было хреновей всех. — Я лучше сам ему остальные зубы повыдергаю. Медленно и по одному.
— Ага… — еле выдавил Стармех. — Ты его поймай сначала.
— Вы что — охренели все? — чуть не крикнул Вомбат. — Эту падаль с собой в Квадрат поведете?
— Ты считаешь, лучше здесь от боли подохнуть? — так же, в крик, ответил Стармех. — В Квадрат его, положим, никто не зовет, а парочку автоматов дать можно… Вомбат чуть не задохнулся от бешенства. Щенки! Он уже было открыл рот, чтобы приложить хорошенько раскисших мужиков, но в этот момент в просвете двери снова появился Редкозуб. Один, без сопровождающих.
— Посовещались? — спросил он. И столько в его голосе было жирной уверенности, что сейчас ему начнут выдавать оружие пачками, — Вомбат от ярости чуть на ноги не вскочил. — Что решили?
Нельзя не признать, что даже такой искушенный негодяй, как Степа, слегка обалдел от последовавшей затем тирады Вомбата. Он стоял, хлопал глазами и, не перебивая, слушал. Вомбат остановился сам и только тогда, когда увидел, что Редкозуб уже совершенно опомнился и даже получает удовольствие от его брани.
— Отлично! — похвалил Степа. — Мне понравилось. Особенно подробности моей личной жизни с быстряками. Ну, с тобой, командир, все ясно, твое мнение я выслушал. А что твои солдатики скажут? — Вомбат было открыл рот, чтобы продолжить, но тут заметил, как Степа сунул руку в карман. Неуловимое движение — и Леня, Стармех и Цукоша зашлись в одновременном зверином вое. — Нравится? — Подмигивая, спросил Степа у Вомбата. — Хочешь, подарю? — На этот раз никакого движения Вомбат не заметил, но все мгновенно стихло. Цукоша, похоже, остался лежать без сознания. — Ладно, ребятки, еще чуть-чуть дам вам подумать, только вы уж не ссорьтесь, ладно? — Степа вышел.
— Ты видел? — обратился Вомбат к Стармеху. — Он правда этой фигней управляет.
— Ничего я не видел… — процедил Дима сквозь зубы. — Я сейчас сам себе ноги отгрызу…
— Спокойно, Стармех, спокойно. Нельзя так. Нужно что-нибудь придумать… — Вомбат старался говорить как можно уверенней. — Не может быть, чтобы нас так просто сломали. Представь, как мы своими руками Редкозубу Квадрат сдаем, отвлекись хоть немного и представь…
Ох, не знаю я, чего он там себе напредставлял. Ежу понятно, что адские боли активизируют фантазию только в одном направлении — «чтобы я сделал, попадись мне Степа в руки», так ведь?
— С-сволочь… — Цукоша пришел в себя. — Где моя аптечка?…
— Вообще-то аптечка у меня, — раздался робкий голос из темного угла. — Но я боюсь, что не смогу найти бедренную артерию.
Мужики хором вздрогнули и уставились в угол. Из-за кучи наваленных там мешков появилось бледное испуганное лицо Двоечника. Испуганное, но не искаженное болью. Но самое главное: Саня спокойно стоял на своих двоих!
— Са-анька! Ыи-и-их, трах-тара-рахх! — шепотом заорал Стармех. Где бы записать? РАДОСТЬ ДИМЫ ПРИ ВИДЕ САНИ! — Ты живой? Где ты был, поганец? Ползи сюда, я задушу тебя в объятиях!
— Потом, — небрежно ответил Двоечник. — Я все слышал. Нам, кажется, надо спешить.
— Спешить, солнышко, конечно, спешить! — Дима изогнулся, как червяк, глядя на Вомбата:
— Видал проныру?
— Саня прав, церемонию встречи отложим на потом. Цукоша, командуй! — Вомбат молил только о том, чтобы Степа не поставил своих молодцов подслушивать.
— Второй боковой карман, на синюю пуговицу застегнут, — скороговоркой начал Азмун, — там должны быть две ампулы, в тряпочку завернутые, шприц — где обычно…
— Где — обычно? — переспросил Саня, копаясь в аптечке.
— Стерилизатор маленький, на дне валяется, иглу потолще бери, каждому по два кубика коли, должно хватить… — Цукоша даже не смотрел в его сторону, бормоча все быстрее и быстрее, глядя в потолок.
— Есть! Нашел! — воскликнул Саня. «Потише! Потише!» — хотелось крикнуть Вомбату. — Что дальше делать?
— Ползи сюда, развяжи мне руки.
— Не надо развязывать, — жестко перебил Командир. — Просто покажи ему, пусть сам колет!
— М-м-м… — Цукоша замотал головой. — Л-ладно, черт с тобой…
Вомбат, лежа на боку, наблюдал за возней Сани. Полминуты они тихо переругивались с Азмуном, наконец раздался сдавленный хрип и два голоса одновременно сказали:
— Есть!
— Следующий, — зачем-то скомандовал Вомбат, но Саня и без его указаний уже полз к Стармеху. На этот раз все обошлось гораздо быстрее и тише.
Дима только и спросил:
— Это скоро подействует?
— Минуты две-три, — заверил Цукоша. Двоечник еще не успел закончить с Леней, а мужики уже начали обсуждать план освобождения.
— Главное — это Степу вырубить, — утверждал Вомбат. — У него в кармане какая-то кнопка есть, он с ее помощью нашими ногами управляет.
— Ну, насчет Степы особо волноваться не надо, — покашляв, заявил Азмун. — Я, кажется, на него управу знаю.
— Как?!
— Да так, есть одна мысль. Вы вот что, мужики. Лежите пока смирно, Санька, спрячься, а когда Редкозуб придет, делайте все, как я. Только не сразу, а постепенно подключайтесь, ладно?
— Лад… — попытался ответить Вомбат, вздрагивая от укола. — Извини, Саня, я потом тебе удивляться буду, сейчас просто времени нет.
Тут, как по сценарию, явился Степа. Как будто подглядывал и увидел, что все процедуры благополучно закончились. Стармех с готовностью принялся стонать на разные лады, Ленька притворился, что лежит в отключке.
— Ну что, командир, уговорили тебя? — Руки у Степы, слава Богу, были не в карманах.
— Да, в общем… — Вомбат не знал, что там задумал Азмун, поэтому мямлил что-то невразумительное. — Наверное, попались мы, Степа…
— Ой-ой-ой! — вдруг запричитал Цукоша. — Ой, как больно! — Он умудрился каким-то образом приподняться и теперь почти сидел, раскачиваясь. — Ой, больно, о-ой…
— Ладно, ладно, потерпи, толстый, сейчас с вашим командиром кое-что обсудим, и выйдет тебе облегчение… — пообещал Степа.
Азмун, как будто и не слыша, продолжал раскачиваться.
— Ы-ы-ы, больно! — Так. Это уже Стармех присоединился. И тоже стал раскачиваться. Синхронно. Вомбат понимал, что ему в этом спектакле не стоит принимать участия. Редкозуб, похоже, точно знал, что у командира ноги не болят. И чего это он вдруг замолчал? Теперь уже и Ленька, стукаясь головой о Димино плечо, подключился к представлению.
Степа постоял немного молча. Потом побледнел. Глаза его сделались пустыми, закатились. Он и сам начал качать головой в такт мужикам. Довольно быстро лицо его посинело, тело выгнулось страшной дугой… Он упал. Вомбат хорошо видел, как изо рта у Степы потекла струйка крови.
— Саня! — позвал Цукоша, останавливаясь. — Вот теперь можно и руки развязать.
Разговоров хватило на полночи. Красный веселый Двоечник прихлебывал разбавленный спирт из стармеховской кружки, чуть заплетающимся языком рассказывал в сотый раз, как потерял сознание в самом начале, еще будучи в контейнере. И как, придя в себя через несколько минут, видел и слышал, как нас вязали и несли. Как проследил за Степой, как прихватил с собой аптечку… Потом в разговор вступал Цукоша и тоже в сотый раз объяснял, как он догадался, что Редкозуб — эпилептик, и для того, чтобы вызвать припадок, достаточно было сконцентрировать его внимание на каких-либо ритмичных движениях… А Дима злился, что Вомбат не разрешил взять ту маленькую плоскую коробочку, которую нашли в кармане у Степы.
— Зря ты, командир, надо было взять, — нудил Дима, — такое оружие классное. Ткнул кнопочку — и все лежат.
А Вомбат только усмехался да качал головой: не-е, Дима, каждому свое, у тебя есть автомат — вот и держись за него покрепче, а на чужие погремушки не заглядывайся, здесь у нас каждому — свое. Леня пытался подвести физическую базу под историю со стекловатой.
— Я думаю, — говорил он, еле ворочая языком, — что тут все дело — в направленном росте микрокристаллов, индуцируемом локальным излучением. Или полем. Наука! — Глаза у него закрывались. — Я вот только одного не понимаю: как это Саньку не тронуло? А? Санька! Ну-ка, колись! Почему у тебя нож-жки не болели?
— Да все просто, ребята, — отвечал счастливый Двоечник, прикуривая от стармеховской сигареты и кашляя, — я перед выходом себе в ботинки осиновых листьев наложил…
Юлия Марковна расстроенно смотрела в окно. Даже спина у Юрия Адольфовича была недовольная. Так и есть: не обернулся. Не помахал рукой. Автоматически перетирая чашки, она пыталась разобраться, в чем же причина столь дурного настроения мужа? Проворно двигаясь по квартире, Юлия Марковна ни на секунду не переставала думать. Тридцать с лишним лет, прожитых с Юрой, сделали ее крупным специалистом, правда, в одной области, а именно — в «психологии родного мужа».
— Не забыть выстирать тюль… — бормотала Юлия Марковна, легкими шагами пробегая по гостиной. А в голове в это время уже выстраивалась очередная цепочка предположений: тюль, стирка (Юра всегда волнуется, когда я одна снимаю занавески, он знает про мои частые головокружения, даже белье не дает вешать), гости (может быть, я зря перед выходом так настойчиво напоминала ему о гостях? Юра не любит гостей. Говорит, что они мешают ему общаться с домом… Правда, правда… Человек, треть жизни проведший в гастролях и разъездах, должен особенно ценить домашний очаг). Гости… Наверное, причина все-таки в них… Господи! Юлия Марковна даже руками всплеснула. Тесто! Тесто еще не поставлено!
И вновь, ловко насыпая, просеивая муку, замешивая тесто, она с почти маниакальным упорством обдумывала, разбирала, просеивала утреннее поведение мужа. Особенно странным казался его внезапный взрыв раздражения за завтраком. Господи, ну, конечно, домашнее варенье лучше покупного, кто же спорит. Но этот импортный джем тоже довольно приятный на вкус. Юлия Марковна не поленилась, подошла к холодильнику и достала оттуда симпатичную пузатенькую баночку. Умеют упаковывать, ничего не скажешь. М-м-м, а какой приятный запах… И вовсе не похож на запах зубной пасты, с чего это Юраша решил? Даже обидно: Юлия Марковна специально держала этот джем для торжественного случая. Летом еще получила в жилконторе гуманитарную помощь: две футболки (Аленочка их с удовольствием носит), джем вот этот, вишневый, и килограмм риса. Юлия Марковна любила получать гуманитарную помощь. И никогда не поддерживала разговоры в очередях, когда неблагодарные бабуси поливали грязью зажравшихся капиталистов, а потом, сгибаясь под тяжестью сумок, тащили домой то, что эти самые капиталисты не доели…
К трем часам Юлия Марковна, как всегда не суетясь, переделала почти все домашние дела, но причину недовольства мужа так и не вычислила. В семь минут четвертого она насыпала пшена в птичью кормушку на окне. В тринадцать минут четвертого села к телефону.
— Сима? Добрый день, дружочек. Как ваши дела? Как Танюлька? — Привычно невнимательно выслушивая полную информацию о состоянии здоровья рахитичной Танюльки, Юлия Марковна придирчиво осматривала комнату. Шторы пора новые покупать, а денег нет… Цветы на подоконнике надо, пожалуй, немного раздвинуть, а бегонию на шкафу поменять местами с аспарагусом. — …Да, да, моя милая, конечно, попробуйте тушеную репку… — Ни один самый тончайший психолог не уловил бы в интонациях Юлии Марковны раздраженного нетерпения. И далее, тот же самый психолог наверняка пришел бы в полный восторг от последовавшей далее изящной комбинации. Дело в том, что пресловутая Сима (неопределимо дальняя родственница Юрия Адольфовича) со своей Танюлькой (невоспитанным диатезным чудовищем двух с половиной лет от роду) активно собирались в гости к Бляхманам. И именно сегодня. И этого никак нельзя было допустить. Почему? Во-первых, присутствие постороннего человека при столь интимном событии, как знакомство родителей будущих супругов, само по себе неэтично. Ну а, во-вторых, Юлии Марковне вполне достало женской интуиции, чтобы оценить, как невыгодно будет смотреться ее не самая обворожительная в мире дочь на фоне крепкой щекастой Симы. В присутствии которой даже Юрий Адольфович позволял себе довольно смелые шутки (что-то насчет лета в деревне и любви на сеновале). Никто, конечно, не думает, что Аленочкин избранник откажется от женитьбы, увидев пышущую здоровьем Симу, но… (Юлия Марковна мудро покачала головой) жизнь показывает: чем меньше провоцируешь мужчин, тем лучше.
При всей внешней хрупкости и несколько даже показной ранимости эта женщина была поразительно крепка и воинственна. В доперестроечные времена, например, Юлия Марковна могла зайти в мясной магазин на Загородном, 26, и без блата, без единого крика и намека на скандал, играючи довести продавца до полного озверения, но получить полтора килограмма говяжьей вырезки. «Я — оптимист!» (именно так, в мужском роде), — гордо заявляла Юлия Марковна, пристукивая по столу маленьким сухоньким кулачком. При этом настольной книгой у нее был «Справочник фельдшера», а любимой телепередачей — «Катастрофы недели». «Люди — наше главное богатство!» — любила декларировать она, добавляя изрядно протухший девиз романтиков-коммунистов: «Добро должно быть с кулаками!» И тут у некоторых окружающих почему-то закрадывалось подозрение, что эта хрупкая дама (при всем своем оптимизме и гуманизме), застигнув на улице мальчишку, мучающего кота, вполне могла бы (защищая животное!) проломить башку ребенку. Человек поинтеллигентней заметил бы еще, что именно таких теток (простите, женщин) любил рисовать король карикатуры Бидструп.
— …Конечно, конечно, Сима, обязательно дам вам эту выкройку, — продолжала меж тем Юлия Марковна, — но, к сожалению, дружочек мой, не сегодня. Нет, нет, и именно по этому вопросу я вам и звоню. Видите ли, мой хороший, мы сегодня ждем таких, я бы сказала, деликатных гостей… — Мгновенно сообразив, что деревенская Сима сейчас надумает себе невесть что, Юлия Марковна поспешила объясниться:
— Вы, Симочка, наш близкий человек, поэтому вам я могу открыться… — Паузу, подержать паузу, чтобы до Симы дошел смысл сказанного комплимента. — Одним словом, у нас сегодня помолвка. — Здесь Юлия Марковна смущенно кашлянула, сделав вид, что невольно допустила бестактность, употребив непонятное простой девушке слово. И быстро пояснила, переходя на привычные русские термины:
— Одним словом, к нам сегодня Аленочку сватать придут! — На другом конце в трубке прозвучало длинное «о-ох!», лишь отдаленно передавшее зависть невезучей матери-одиночки ко всем абсолютно сватовствам. — Так что вы уж не обижайтесь, дружочек, но мы вас с Танечкой ждем как-нибудь в другой раз. Да и Юрий Адольфович тоже будет очень рад… — Прожурчав, как хорошо выученную скороговорку, всю эту дамскую белиберду, Юлия Марковна распрощалась с Симой, совершенно довольная собой.
Положив трубку, она тут же снова сняла ее и набрала номер близкой подруги.
— Клепа? Здравствуй, это Люка. — Пожилые дамы при общении друг с другом обычно прочно держатся за свои девичьи прозвища. — Я к тебе не по делу. Я просто поболтать. У тебя есть минутка?
Удивительная удача! У Клепы нашлась даже не одна, а целых сорок минуток. Передавать дальнейший разговор не имеет ни малейшего смысла. Так, стандартная смесь телевизионных сериалов и недомоганий женщин старше шестидесяти.
Ох, и намучился Юрий Адольфович со своим отчеством, ох, намучился… Даже не так сильно, как с фамилией. Ну подумаешь, Бляхман… При наличии здорового чувства юмора Бляхманом даже легче быть, чем тривиальным Рабиновичем. Но вот отчество… К сожалению (а может быть, и нет), в семье Юрия Адольфовича главным достоинством считалась деликатность (принимавшая порой несколько болезненные формы). Именно поэтому ни маленький Юрочка, ни угловатый ершистый подросток Юра, ни уже взрослый Юрий Адольфович так ни разу и не задали тот обидный, свербящий, мучительный вопрос: почему? Хотя, кого спрашивать? Расставив по местам все даты, любой здравомыслящий человек поймет: НЕ у кого было спросить, почему тишайший историк Бляхман, сгоревший в печи Освенцима, и «крестный отец» этой самой печи Гитлер носили одно имя.
Юрий Адольфович вышел из лифта и еще несколько минут стоял у подъезда, пытаясь отдышаться. Больное сердце не позволяло ему пользоваться лестницей, а обостренное обоняние заставляло задерживать дыхание в лифте. Сколько секунд спускается лифт с одиннадцатого этажа? Вот ровно столько времени и оберегал Юрий Адольфович свой чувствительный нос от застоявшихся общественных миазмов. Как все-таки странно: дом их довольно новый, благополучный, публика, судя по всему, проживает интеллигентная. А вот в лифте всегда пахнет черт знает чем! Вот и сегодня, например, не успел вовремя задержать дыхание и — пожалуйста! — стой теперь и борись с подступающей дурнотой. Потому что в лифте, похоже, ночевал целый цыганский табор. С грудными детьми и лошадьми.
В метро заходить категорически не хотелось. Поэтому Юрий Адольфович, минут десять нерешительно помаявшись на остановке, предпочел мраморным вестибюлям метрополитена жаркую тесноту троллейбуса. В отличие от Юлии Марковны, ее муж был честным и покладистым пессимистом. Если бы вдруг какому-то дотошному исследователю пришло в голову сравнить супругов Бляхманов — по всем пунктам, начиная с режима сна и кончая любимой музыкой, — результат вышел бы поразительный. Невозможно поверить, чтобы настолько разные люди, как Юлия Марковна и Юрий Адольфович смогли прожить вместе более тридцати лет. Все их знакомые в один голос утверждали, что Бляхманы — идеальная пара. При этом оба супруга в глубине души всегда считали любовь чем-то далеким, несбыточным, не имеющим к их браку никакого отношения. Вот вам типичный пример крепкого союза порядочных людей, построенного на одном лишь уважении. Интеллигентный человек, он ведь как? Ему лопату в руки дай и очень убедительно скажи: копай. Он и будет копать. И день, и два, и десять лет, и тридцать. Гоня прочь пораженческие вопросы типа: а зачем копаю? И даже находя в самом процессе массу удовольствия.
Юрий Адольфович качался в троллейбусе, прижатый к стеклу шумной компанией. Он искренне надеялся, что все эти громкие молодые люди (визуально не разделяемые на юношей и девушек) окажутся студентами и через несколько остановок сойдут около университета. Не то чтобы Юрий Адольфович не любил молодежь. Ни в коем случае! Он часто и искренне восхищался их раскованным творчеством и бесшабашной любовью, каждый раз стыдливо признаваясь себе, что…ах, нет, нет, так бы не смог. Побоялся бы, застеснялся, да просто — в голову не пришло бы. Взять, например, и разрисовать живую голую девушку красками на глазах у всех… И все-таки на его тонкий, изнеженный вкус новое поколение было несколько резковато, что ли. Взять даже вот этих, рядом стоящих (теперь уже почти с уверенностью можно было сказать, что это — девушки). Одежда на них шуршала и скрипела, переливаясь невыносимыми синтетическими цветами. Говорили они слишком громко, что, впрочем, и понятно: во время беседы никто из них не удосуживался снять наушники плейеров. Опускаем здесь особое мнение Юрия Адольфовича о той музыке, что доносилась из этих самых наушников. Но самое главное и самое неприятное. Они ПАХЛИ. Создавая вокруг себя непередаваемый коктейль из запахов молодых горячих тел (похоже, забросивших мыло и мочалку вместе с книжкой о Мойдодыре) и густых ароматов дезодорантов и жевательных резинок. Уф! Кто-то из пассажиров, видимо, догадался открыть окно. Ввиду отчаянной тесноты и крайне неудобной позы (Юрий Адольфович никогда не держался в транспорте за поручни — берег руки) он не смог повернуться и хотя бы взглядом поблагодарить благодетеля. «Кламц!» — в очередной раз плотоядно сказал компостер над ухом. Этого случайного звука и глотка свежего воздуха вполне хватило, чтобы полностью переключить внимание Юрия Адольфовича на собственные мысли.
Не правы окажутся те, кто решит, что столь болезненная реакция Юрия Адольфовича на запахи объясняется принадлежностью, например, к редкой профессии дегустатора. Настоящая причина ее — всего-навсего проведенная недавно операция. Когда веселый молодой хирург с видом филиппинского хилера продемонстрировал вынутый из носа полип, Юрий Адольфович решил, что его разыгрывают. Не питая никаких иллюзий и вполне реально оценивая величину своего носа, пациент Бляхман все же никак не мог поверить, что такая огромная штука там могла поместиться. Первые несколько часов Юрий Адольфович ходил, наслаждаясь миром. Он глубоко дышал через нос. Он заходил в парфюмерные (да что там — парфюмерные! В обыкновенные, продовольственные!) магазины и пытался вспомнить давно позабытые запахи. Врач предупредил, что обоняние может восстановиться и не сразу. Через полдня оно восстановилось полностью. Но лучше бы оно этого не делало. К исходу первой недели Юрий Адольфович уже скучал по своему родному полипу и мечтал о тривиальнейшем насморке, способном хоть на время дать отдых несчастному носу. Мешанина запахов доводила его до головной боли, мешая работе и отдыху. Юрий Адольфович стал понимать глухих, которые пользуются слуховыми аппаратами лишь в особо необходимых случаях. Носовой платок снова появился в его руках, но теперь уже как средство защиты от агрессивно пахнущего окружающего мира. На прошлой репетиции пришлось даже воспользоваться ватными тампонами — вторая скрипка Милешин в профилактических целях наелся чеснока…
Ну, вот и проговорились. Хотя первая подсказка была уже в троллейбусе. Человек, который бережет руки, не вынимая их из карманов, может быть только… правильно, пианистом.
Юрий Адольфович был не просто пианистом. Он был признанным виртуозом, мастером, из тех, чьи имена на афишах филармонии пишут большими красными буквами. Ну, может, еще чуть-чуть не дотягивал Бляхман до Рихтера и Плетнева, но это, как утверждали в один голос знатоки, было лишь делом времени.
В каждой профессии, как известно, есть своя, четко определенная максимальная высота (или эталон, или главное испытание, достижение — здесь трудно правильно сформулировать). Каждый актер, стесняясь (или не стесняясь) банальности своего желания, все равно хочет сыграть Гамлета, альпинист — покорить Эверест, физик — получить Нобелевскую премию (или изобрести вечный двигатель? Надо будет спросить при встрече кого-нибудь из знакомых физиков), математик — м-м-м… не знаю… ну, скажем, доказать Большую теорему Ферма… Юрий Адольфович Бляхман стоял на пороге воплощения своей мечты. Сейчас он ехал в филармонию на репетицию Первого концерта Чайковского для фортепиано с оркестром. Даже при мысленном произнесении этого названия у Юрия Адольфовича перехватывало дыхание. Пропали, растворились, напрочь были позабыты не только отвратительное утреннее повидло, но и ожидаемые вечером гости, и повод, и жених, и даже дочь… Когда троллейбус (удивительно задумчивая и тряская «десятка») проезжал Большую Морскую, какая-то жуткая темная машина очень рискованно (чтобы не сказать — нагло) вклинилась справа, создав опасную дорожную ситуацию. Юрию Адольфовичу чуть не стало плохо с сердцем от мысли, что вот именно сейчас с ним что-то случится и он не доедет, и не будет репетировать, и не сыграет лучший в своей жизни Первый концерт…
…Как уже было однажды…
В тот раз Юрий Адольфович не успел провести ни одной репетиции с оркестром. Да и решение об исполнении Чайковского было только что принято. И Бляхман, как солист, был только-только утвержден. Юлия Марковна, понимая всю праздничность момента, затеяла пироги к субботе. Лена приехала на два дня из какого-то молодежного дома отдыха. Женщины плотно оккупировали кухню, а Юрия Адольфовича отправили в Елисеевский за ветчиной. В семье Бляхманов всегда, даже в самые тяжелые времена, считалось хорошим тоном покупать деликатесы к празднику только в Елисеевском.
Чудесным летним днем Юрий Адольфович вышел из парадного и двинулся к метро, чуть помахивая матерчатой сумкой. Юлия Марковна сама шила очень милые и практичные сумочки из обрезков тканей. Из всего того страшного дня Юрию Адольфовичу лучше всего запомнилась почему-то именно эта дурацкая сумка. И еще широкая красная рожа мужика, который шел ему навстречу, широко раскинув руки. Юрий Адольфович, которого никогда, естественно, не узнавали на улице, страшно удивился. К тому же лицо мужчины никакой радости узнавания не выражало. Господи, да как в банальном анекдоте: он просто нес стекло! Юрий Адольфович улыбнулся и приготовился обойти хрупкий груз справа. Но, как оказалось, справа же собрался его объезжать и подросток на велосипеде. Как эти трое (четверо, если считать велосипед) оказались в одной куче, никто потом толком рассказать не смог. Случаются в реальной, нашей с вами обыкновенной жизни такие навороты нелепостей, вспоминая которые потом кроме как плечами пожать ничего не получается. В один миг велосипедист сбил Юрия Адольфовича (так и просится пошлая рифма — «пианиста»). Который правильно падать не умел никогда и поэтому, нелепейшим образом вытянувшись вперед (руки! главное — уберечь руки!), оказался прямо под ногами краснолицего мужчины. Стекло (стекла! стекла! их было три штуки — толщиной по 4 миллиметра каждое!) хрустнуло с кошмарным звуком (не стеклянным, а каким-то именно костяным звуком, который потом будет преследовать Юрия Адольфовича бесконечными бессонными ночами) и крупными кусками посыпалось вниз. Да, и еще в памяти Юрия Адольфовича накрепко засел истошный крик мальчика. И совершенно белая женщина, которая, что-то бессвязно приговаривая, пыталась примотать к его рукам отрезанные кисти. Все дальнейшее слилось в бесконечный кровавый кошмар, окончившийся лишь полтора года спустя в клинике Нейроцентра…
К тому времени для Юрия Адольфовича корень «нейро» стал, кажется, ближе, чем какой-нибудь родной бемоль или диез. Потому что все врачи, занимавшиеся искромсанными руками пианиста, имели в названии своей профессии эти пять букв. Одну из операций даже снимали на пленку, как шедевр врачебного искусства. Юрий Адольфович, обалдевший от наркозов, с горлом, истерзанным трахейными трубками, краснея, благодарил докторов. Юлия Марковна стала, кажется, главным в городе покупателем цветов, конфет и коньяков. Но самым ужасным во всей этой истории было невыносимое противоречие, над которым Юрий Адольфович мучился длиннейшими больничными ночами. Смысл его был прост. Доктора — все, как один — гордились делом своих рук. И заслуженно! Потому что каждая жилочка, каждый тонюсенький нерв были аккуратнейшим образом подшиты на место прямо-таки с ювелирной точностью! Юрия Адольфовича показывали студентам и зарубежным гостям-нейрохирургам, с телевидения даже приходили: предлагали снять передачу об этом чуде восстановления. Его заставляли писать мелким почерком, укладывать спички в коробок, пришивать пуговицу (чего он раньше никогда не делал), короче говоря, — выполнять тонкие и сложные операции. И все получалось! Особенной популярностью пользовалось в последней больнице (нет, еще до Нейроцентра) исполнение Бляхманом полонеза Огинского на раздолбанном пианино (неизвестно откуда взявшемся в медицинском учреждении). Никто не понимал, почему так страдальчески улыбается при этом известный пианист. Ведь то, в чем врачи видели чудо, для Юрия Адольфовича было настоящей трагедией! Он вовсе не собирался укладывать спички в коробок или до конца своей жизни пришивать пуговицы! Он хотел снова играть! Играть так, как раньше, когда весь Большой зал Филармонии вставал, как один человек, и аплодировал стоя…
Увы. Таких чудес не делала никакая наука. Иногда по вечерам Бляхман прокрадывался к тому злополучному пианино и пробовал, пробовал, пробовал… Любая мало-мальски серьезная вариация — и пальцы вязко Путались в триолях, скрючивались после второго же такта шестнадцатых, не говоря уже о тридцать вторых… Юрий Адольфович отправлялся в свою палату, долго не спал, глядя в потолок, а назавтра снова приходилось старательно играть радость и восторг и пожимать бесчисленные руки, и принимать бесконечные поздравления, хотя внутри у него все кричало от отчаяния.
На одном из медицинских семинаров, куда Юрий Адольфович был, как всегда, приглашен в качестве экспоната (он согласился прийти только с условием, что ЭТОТ будет последним в его медицинских гастролях), он встретил странного молодого человека. Тот внимательно смотрел на Бляхмана в течение всего семинара, а после окончания подошел и спросил сразу в лоб:
— Вы чем-то сильно расстроены? Деликатный Юрий Адольфович начал лепетать, что-то насчет усталости. Молодой человек покивал, давая понять, что ни чуточки не верит в эту отговорку.
— Я видел, как вы играете на пианино… — Юрий Адольфович понял, что сейчас просто разрыдается на плече у незнакомца. — Вы очень несчастны. — Бляхман молчал. Он не мог выговорить ни слова. — Вот вам телефон. Когда освободитесь, приходите ко мне, попробуем что-нибудь придумать.
Юрий Адольфович не спал всю ночь. Под утро он окончательно решил, что молодой человек — просто начинающий карьерист и хочет еще раз пройтись скальпелем по многострадальным рукам пианиста и урвать себе кусочек славы. Наутро «карьерист» позвонил сам:
— Клиника Нейроцентра, на Петроградской. Третье отделение. Сегодня, в двенадцать.
Юрий Адольфович не посмел ослушаться и пришел.
Молодой человек представился Игорем Валерьевичем, провел Бляхмана в ординаторскую, и тут у них состоялся очень интересный разговор.
— Вы знаете, Юрий Адольфович, мне кажется, я знаю, в чем причина вашей печали, — сказал Игорь Валерьевич, барабаня пальцами по столу. — То есть я бы в жизни не догадался, но позавчера по телевизору показывали милый старый фильм. «Сказание о земле Сибирской», помните?
Юрий Адольфович помнил. Судьба пианиста-фронтовика, уехавшего в глушь и написавшего симфонию о сибирской земле, давно не давала ему покоя. Сам он, к сожалению, был напрочь лишен сочинительского дара. Но полубезумная идея насчет глухой деревушки и старенького аккордеона уже давно витала над ним.
Молодой и напористый Игорь Валерьевич словно с листа читал мысли Юрия Адольфовича:
— Вы должны понимать, что в наше время такой выход, как бегство в деревню, неприемлем. Я бы хотел предложить вам попробовать лечение по моей методике.
— Зачем? — удивился Бляхман. — У меня все хорошо. Руки работают.
— Но все же недостаточно хорошо, мне кажется? Скажем, не так хорошо, как вам бы хотелось?
— Я подумаю, — сказал Юрий Адольфович, только чтобы что-то ответить.
— Не могу вам этого позволить, — странно отреагировал на эту фразу Игорь Валерьевич.
— Чего?
— Думать. Я вижу, вы почти отчаялись. Если вы будете думать и дальше, вы потеряете надежду. Тогда я уже ничем не смогу вам помочь.
«Ерунда какая-то, — подумал Юрий Адольфович, — при чем здесь моя надежда?»
— Взвесьте сами, — продолжал настаивать Игорь Валерьевич, — хуже вам уже не будет. Я не собираюсь резать ваши многострадальные руки. Но шанс снова стать хорошим, то есть выдающимся пианистом у вас появится. А?
— Вы что — волшебник? — грустно улыбнулся Юрий Адольфович.
— Почти, — серьезно ответил врач. На следующее утро Юрий Адольфович начал обживать очередную больничную палату и приноравливаться к очередной скрипучей, продавленной кровати в клинике Нейроцентра.
Все здесь было необычным. И разношерстная компания больных — от истеричной дамы сорока (с бо-оль-шим хвостиком) лет до перекошенного инсультом актера. С руками (то есть с последствиями тяжелой травмы) был один Бляхман. Атмосфера в отделении действительно напоминала то ли преддверие Нового года, то ли настроение в очереди на прием к волшебнику. О самом методе лечения никто толком ничего сказать не мог. Но в одном все были единодушны: гипноз. Игорь Валерьевич использует гипноз.
К Юрию Адольфовичу здесь особо не приставали. В первый же день Игорь Валерьевич тщательно осмотрел его с привлечением множества мудрёнейших приборов, каждый из которых светился своим цветом и выщелкивал свои цифирки. А дальше — ничего. Больше недели Юрий Адольфович бесцельно слонялся по отделению, собирая, ради развлечения, легенды о чудесных выздоровлениях. Юлия Марковна каждый раз, навещая мужа, делала большие глаза и страшным шепотом спрашивала, сколько все это будет стоить. Юрий Адольфович смущался, а советоваться с другими больными на этот счет не решался.
Во вторник (это точно было во вторник, третьего марта, такие даты не забываются) Игорь Валерьевич сам вошел в палату к Бляхману и каким-то даже торжественным голосом пригласил того на «процедуру».
Да. Это действительно очень походило на гипноз, как его себе представляет обыватель. Приглашение сосредоточиться, медленный, акцентированный счет до пяти и… глубокий сон. Который, как оказалось, продолжался около двух минут, но, как это не раз уже описано в популярной литературе, был удивительно ярок и наполнен странными событиями.
Юрия Адольфовича разбудили и провели обратно в палату. Ничего не спрашивая. На следующее утро повторился сеанс обследования теми же приборами… И ни одного вопроса о самочувствии, никаких тестов со спичечными коробками, никаких пуговиц. Но если уж говорить откровенно, то и никакого улучшения.
Вторая подобная процедура была проведена через день. Ах, простите! Важная деталь! Как раз накануне вечером у Юрия Адольфовича состоялся интересный и продолжительный разговор с Игорем Валерьевичем. Не о здоровье. О музыке. Измученный долгой разлукой со своей музой, Бляхман разговорился не на шутку, открывая далекому от искусства доктору поразительные тайны гармонии. Доктор слушал внимательно, не перебивая, лишь изредка уточняя значение непонятных музыкальных терминов. Прощаясь, он как-то удивительно проникновенно посмотрел Юрию Адольфовичу в глаза и твердо произнес:
— Мы сами делаем свою судьбу. И очень часто все зависит только от силы желания. Завтра утром у вас — повторная процедура. — Он сказал именно «повторная», но Юрий Адольфович ясно расслышал «последняя».
А еще через неделю Юрий Адольфович Бляхман, сидя за домашним роялем, исполнял сюиту для фортепьяно Арнольда Шонберга — сложнейшее по технике произведение, за которое тридцать с лишним лет назад он получил пятерку на выпускном экзамене в Консерватории.
Слезы катились по его лицу, клавиши расплывались перед глазами. Но он ИГРАЛ! Рядом, на диване, беззвучно плакала Юлия Марковна. У окна стоял Игорь Валерьевич и, щурясь, смотрел на залив.
За всеми этими воспоминаниями Юрий Адольфович не заметил, как вышел из троллейбуса, пересек Невский и проскочил мимо филармонии. Прошагал своими журавлиными ногами всю площадь Искусств и остановился, только почти упершись носом в решетку Русского музея. «Господи, куда это я?» — изумился своей рассеянности пианист и, неловко развернувшись, смущенно двинулся обратно.
Двери пятого подъезда филармонии хлопали, не переставая. Дневная репетиция. Общий сбор. Через две недели — большая премьера. Привычно лавируя среди суетящихся коллег, никого не обделив своей вежливостью, Юрий Адольфович быстро шел к репетиционной. На две-три секунды подольше задержался около проходной.
— Доброе утро, Клавдия Андреевна! — Удивленно потянул крупным носом. — Что ж это вы, никак курить на старости лет надумали? — И правда, очень странно: в стеклянной будочке было не продохнуть от табачного дыма.
— Доброе утро, Юрий Адольфович, — приветливо отозвалась женщина. — Какой вы все-таки молодец! Все бодритесь, всегда с шуткой!
Бляхман на всякий случай улыбнулся и прошел дальше. Кажется, они друг друга не поняли. На лестнице он встретил Дулькина — своего стариннейшего приятеля, знакомого еще по музучилищу. Оба спешили. Но даже на бегу переговоры и договоры о встрече в ближайшее время заняли не меньше десяти минут.
В гардеробной переодевалось человек семь. Три скрипки возбужденно что-то обсуждали, стоя у открытого окна. Им казалось, что весь свой сигаретный дым они выдыхают на улицу. Теплый осенний ветер был другого мнения. Он носился за окном, порывисто заталкивая серые клубы обратно в комнату.
— Здравствуйте — всем присутствующим! — громко поздоровался Юрий Адольфович.
— Здравствуйте, здравствуйте… — Кто-то откликнулся сразу, кто-то — попозже, два или три человека не поленились встретиться с вошедшим взглядами, кивнули. Что поделаешь — большой оркестр в чем-то сродни коммунальной квартире.
— Юрий Адольфович! Бляхман! — позвали из угла. — Вас Сергей Владиславович просил зайти! Прямо сейчас!
— Спасибо, спасибо, иду. — Юрий Адольфович суетливо скинул плащ и даже не повесил, а просто бросил на стул и заторопился к двери. Сергей Владиславович — главный дирижер. И царь, и Бог, и низкий интриган, и великий примиритель, и строгий воспитатель, и главный обидчик большого людского муравейника, называемого оркестром. Если он вызывает кого-то лично, жди, уж если не неприятностей, то, по крайней мере, неожиданностей. То ли похвалит, то ли побранит. Может выделить единственную, чудом заблудившуюся путевку в санаторий, а может заставить сплетничать про первую скрипку.
Вышагивая узкими коридорами филармонии, Юрий Адольфович готовился к этой встрече со все нарастающей внутренней дрожью. Он сердился на себя за эту слабость, раздраженно думал о том, что вот такие пустые переживания как раз и мешают истинному артисту сосредоточиться перед ответственной репетицией… Чуткий нос его задолго до нужной двери уловил тонкий запах одеколона Сергея Владиславовича. Такой, наверное, ни с чем не спутаешь.
Комната главного дирижера находилась в конце длинного коридора, налево, в тупичке. Юрий Адольфович как раз собирался повернуть в этот самый тупичок… Но в этот момент странная, даже какая-то мистическая акустика филармонии (удивительно, но такие эффекты наблюдались не только в концертном зале, но и в жилых и репетиционных помещениях!) сыграла с ним дурацкую шутку. Юрий Адольфович услышал голоса. Почему-то он тут же остановился. И что еще более странно — стал прислушиваться. Минута проходила за минутой. Юрий Адольфович не мог стронуться с места, все сильнее и сильнее покрываясь краской стыда, — ведь он подслушивал! И одновременно сердце его билось слабее и слабее — от того, ЧТО он услышал. «Сейчас оно остановится, — равнодушно подумал Юрий Адольфович, прислоняясь к стене. — Ну и пусть. Так даже легче будет. Если оно само…»
Два голоса — гулкие, но вполне различимые — вели спокойный разговор. И это спокойствие — полнейшее, ледяное, ах, нет, не ледяное, конечно, не ледяное, но какое, какое тогда? — было самым циничным в сочетании с тем, о чем шла речь.
— …ну, так и что ж? Пусть играет. Техника у него отменная, — произносил один, густой и благостный (старший администратор Куракин, неудавшийся в юности трагический бас).
— Да при чем здесь техника! — равнодушно, почти без восклицательного знака возмущался второй. Сергей Владиславович. Это его тон капризной дамы. Породивший в свое время немало грязных сплетен. — Если бы мне нужна была техника, я бы лучше Каскилаву позвал. Техника. Ты мне еще предложи вместо солиста компьютер поставить. Вот смеху будет! А главное — сборы, сборы какие! На стадионах выступать будем. Представляешь, афиша: Первый концерт Чайковского для компьютера с оркестром. — За стеной хихикнули, но не разобрать, кто. — Плесни мне коньяку, братец. Мне сейчас с ним разговаривать предстоит.
— И что ты ему скажешь?
— Ах, не знаю, отстань… — Ну и тон! Неужели все ползающие по оркестру грязные сплетни про отношения дирижера с Куракиным — правда? Юрий Адольфович удивлялся сам себе, что еще может о чем-то думать. — Но знаю одно: так у нас дело не пойдет.
— А, по-моему, ты придираешься. Ну, подумаешь, Бляхман… Времена-то уже совсем другие.
— Ты глупости говоришь. При чем тут фамилия? Не делай из меня антисемита. Он меня как солист не устраивает, понимаешь? — Голос Сергея Владиславовича вдруг стал нервным и горячим:
— Нельзя такие вещи без души исполнять! Такой шанс раз в жизни дается! А он… Как болванчик деревянный, по клавишам — блям-блям, блям-блям…
«Я умираю», — догадался Юрий Адольфович.
— Но, Сережа, надо же понимать, человек после такой травмы…
— При чем здесь травма? При чем? — по-бабьи взвизгнул дирижер. — Если он так гордится тем, что играет пришитыми руками, то пусть выступает в Военно-медицинской Академии, как медицинский уникум, а не как профессиональный музыкант! У меня здесь не музкружок при ЖЭКе!
Далее слушать — а точнее, подслушивать — весь этот кошмар сил не было. Поняв, что умереть на месте ему не удастся, Юрий Адольфович решил уйти. Шатаясь, держась рукой за стену, он двигался по бесконечному коридору, моля только об одном: Господи, дай мне только выйти отсюда и никого не встретить. Уже внизу, почти на улице вспомнил, что оставил в репетиционной плащ, но одна только мысль о возвращении почти остановила измученное сердце. Слава Богу, бумажник не успел вынуть из пиджака. Ужас, ужас… Как добираться домой? Метро? Троллейбус? Нет, ни за что… Такси. Надо как-то поймать такси. У Юрия Адольфовича за всю его солидную жизнь опыт ловли такси был примерно таким же, как и охоты на слонов. Поэтому он сделал первое, что пришло в голову: вышел на Михайловскую (быв. ул. Бродского) и поднял руку. Первые пятеро водителей просто не восприняли этот на редкость неловкий жест как сигнал остановки. Двое остановились, но, поскольку человек с поднятой рукой не подходил и желания ехать не изъявлял, отправлялись дальше. Восьмой чуть не наехал на Юрия Адольфовича, выскочил из машины, коротко и крепко выругал несчастного пианиста и тоже уехал. И только девятый водитель заподозрил в нелепом старике без плаща потенциального пассажира.
— Куда едем, папаша? — спросил он, перегибаясь с водительского места к окошку.
— Мне очень плохо, — невпопад ответил Юрий Адольфович. — Домой. На Васильевский.
— Садись, — милостиво разрешил водитель, нимало не заботясь о том, что называет на «ты» постороннего пожилого человека.
— Юраша, что случилось? — спокойно спросила Юлия Марковна, открывая дверь. — Где твой плащ?
— Я его, кажется, забыл у Володи, — соврал Юрий Адольфович, удивляясь легкости, с которой ложь сама выскочила из него. То есть он и вправду был сейчас у соседа — Владимира Яковлевича. И почти четыре часа просидел, тупо уставившись в телевизор, лишь изредка подкладывая под язык новую таблетку валидола взамен истаявшей. Деликатнейший человек, Владимир Яковлевич не задал ни одного вопроса, увидев, в каком состоянии пришел Бляхман. Лишь пару раз обеспокоенно переспрашивал, не нужно ли чего посильнее, чем валидол.
— Так сходи и принеси, — потребовала Юлия Марковна.
— Потом, Юля, потом.
— А почему от тебя пахнет валидолом? Тебе что — плохо?
— Ничего страшного. Немножко прижало, но уже отпустило.
Юлия Марковна немедленно встревожилась и сразу же позабыла о плаще. Судя по всему, из филармонии не звонили по поводу отсутствия Юрия Адольфовича на репетиции. Мысленное упоминание о филармонии тут же отозвалось сильнейшим уколом где-то под лопаткой.
— Что с тобой? Вызвать «скорую»? Сердце? — Жена уже тащила Юрия Адольфовича в комнату, высоко поддерживая его под локоть, словно дружинник — пьяного хулигана.
Юрий Адольфович покорно лег на диван. Голова его работала четко и ясно. Значит, так. Сразу он не умер. И, судя по всему, в ближайшее время не умрет. Выходит, надо смириться с тем, что боль теперь с ним будет всегда. Юрий Адольфович в который раз внимательно прислушался к себе. Боль была на месте. Но не тяжелой ношей, давящей на плечи, а жутким призраком, хоть и стоящим вдалеке, но так, что его, словно высокую колокольню, видно с любой точки. Что ж, будем учиться с этим жить.
— Что случилось, Юраша? Тебя кто-то обидел? Вызвать «скорую»? — Юлия Марковна продолжала равномерно сыпать вопросами. «Нет, — решил Юрий Адольфович, — сейчас я ничего не буду ей говорить. Нельзя ее нервировать накануне такого важного события. — Он снова удивился своей непропавшей способности переживать за жену и дочь. — Завтра. Конечно, завтра». Юрий Адольфович попытался представить себе лицо жены, когда она услышит, что он уходит из филармонии. Нет. Завтра. Завтра.
— Юленька, у меня сегодня была очень тяжелая репетиция, — спокойно и устало начал он. («Очень, очень тяжелая!» — ехидно поддакнул внутренний голос.) — Я должен немного отдохнуть. Я полежу полчасика, а потом тебе помогу. Когда приходят гости?
— В шесть, — подозрительно глядя на мужа, ответила Юлия Марковна. — Можешь полежать хоть часик. Но потом почисти мне картошки.
— Хорошо, хорошо. — «Она что-то подозревает? Она уже все знает, — холодея, подумал Юрий Адольфович. — Иначе почему она просит меня почистить картошку? Последний раз я это делал в армии. Она проверяет меня. Если я соглашусь, значит, мои руки мне уже не нужны. Спокойней, спокойней. В любом случае, все разговоры переносим на завтра». Почему именно завтрашний разговор с женой казался ему менее страшным, чем сегодняшний, сказать трудно. Да и чего ему, собственно, бояться? Ведь дело касается только его. Юрий Адольфович вдруг с каким-то даже веселым ужасом нафантазировал себе, что завтра скажет Юле не о работе, а о том, что… уходит из семьи! К молоденькой флейтистке Наде Соломиной! Горячие мурашки пробежали по спине, Юрий Адольфович не выдержал и улыбнулся нелепости своей шутки.
— Чего ты улыбаешься? — Теперь стал окончательно понятен тон Юлии Марковны. Так подозрительно ласково разговаривают с младенцем, насчет которого существуют серьезные сомнения: не наклал ли он в штаны.
— Хорошо, Юленька, я почищу картошку, — ответил Юрий Адольфович, хитро глядя на жену.
— Ах, Юра, ты мне всю голову заморочил! Я совсем не то хотела сказать! — Юлия Марковна всплеснула руками. — Я хотела сказать — не картошку почистить, а ковер пропылесосить!
— А, по-моему, у тебя на кухне что-то сгорело, — сообщил Юрий Адольфович, поводя носом.
— Да? — Юлия Марковна помчалась на кухню, а ее муж впервые понял, кого она ему напоминает. Домомучительницу из «Карлсона».
Юрий Адольфович пылесосил ковер со скорбной улыбкой смертника, который выполняет последние в своей жизни общественно полезные работы. Минут через десять он выключил пылесос и отправился на кухню. Налаживать отношения.
— Итак, что у нас сгорело?
Юлия Марковна повернула к нему от плиты раскрасневшееся лицо:
— Молодец! Накаркал! Я только что сожгла ванильные булочки!
— Как? Еще и булочки?
— Нет, не еще, а просто — булочки. Тогда-то у меня ничего не сгорело, я думала, ты просто пошутил…
«Пойду-ка я с кухни», — решил Юрий Адольфович. Какое-то странное, неясное подозрение закопошилось в его мозгу. В гостиной он поставил себе пластинку Вагнера, любимейший 1 акт «Лоэнгрина», и начал ставить эксперимент. Внимательно принюхиваясь, он время от времени заходил на кухню, проверяя свою догадку. Юлия Марковна суетилась у стола. Около пяти пришла дочь, женщины стали суетиться вместе… Когда в три минуты седьмого тренькнул звонок входной двери, Юрий Адольфович сделал удивительное открытие. И теперь, стоя перед закрытой дверью, он мог с уверенностью сказать: у жениха Саши очень терпкий и редкий одеколон, а его мать надушилась туалетной водой «Пуазон», очень модной лет десять назад. Нет, через две утепленные двери квартиры Бляхманов не то что запахи — поражающие газы не проникнут. Все дело в только что обнаруженной способности… Рассеянно здороваясь и знакомясь с новыми родственниками, Юрий Адольфович пытался формулировать…
— Здравствуйте, здравствуйте, Леночка, знакомь нас…
Все почему-то топтались в тесной прихожей, мешая гостям раздеваться. Юлия Марковна немедленно вступила с будущей сватьей в милую женскую дискуссию по поводу размера тапочек. Лена неловко держала подаренный Сашей букет цветов. Саша стоял с таким видом, будто у него дырявые носки.
На удивление быстро все расселись за столом. Женщины мило щебетали ни о чем, мужчины молчали. Саша — потому что был, если можно так выразиться, главным блюдом на этом вечере. А Юрий Адольфович просто весь ушел в свои мысли. Он мог себе это позволить: глава семьи, как-никак большой музыкант… Он видел, с каким испуганным почтением смотрела на него Сашина мать. Неприятная женщина, сразу решил Юрий Адольфович и с тоской представил себе длиннейшие и тоскливейшие «семейные» праздники таким же вот составом. Список доступных общих тем минимален. Деликатная Юлия Марковна не станет, конечно, обсуждать с Раисой Георгиевной ни премьеру в Мариинском, ни книгу Плисецкой. А, значит, остается: здоровье, огород и сериалы. Темы исключительно дамские. Вот пусть дамы и разговаривают. Рассеянно «поковыривая курицу, Юрий Адольфович думал свое. Все. Теперь можно и сформулировать великое открытие сегодняшнего дня. Похоже на то, что нос Юрия Адольфовича начал улавливать запахи из будущего! Досадуя на отсутствие секундомера, наш начинающий естествоиспытатель догадался с помощью обыкновенных наручных часов определить, на сколько вперед заглядывает (в смысле: вынюхивает) его удивительный нос. Оказалось: примерно на десять минут. Первым делом, как ни странно, Юрий Адольфович порадовался за вахтершу из филармонии. Женщина действительно приняла его слова насчет курения за шутку. Ведь он УЖЕ чувствовал запах дыма в гардеробной! Так же просто объяснялся и странный запах импортного джема: Юрий Адольфович с детства был приучен чистить зубы после еды. Намазывая на булку злополучную гуманитарную помощь, он УЖЕ чувствовал запах зубной пасты, которую через десять минут выдавит на щетку! Поразительно!
Сашина мать возбужденно и нудно рассказывала длинную кляузную историю про какую-то квартиру. Юлия Марковна вежливо ее слушала. Саша с Леной обменивались заговорщическими взглядами школьников. Юрий Адольфович развлекался тем, что припоминал все странные накладки запахов за последнее время. Видимо, случившееся с ним внезапное и трагическое освобождение от музыки дало толчок к развитию логики. «Почему я так странно спокоен? — думал бывший пианист, рассматривая свои руки, лежащие на скатерти. — Почему я так быстро поверил и смирился? У меня всего-то и есть, что подслушанный разговор. А недоразумение? Я что-то не так понял, на-придумывал себе ужасов и чуть не умер! Брось эти игры, — одергивал сам себя, — ты все прекрасно слышал. И все понял. «Бляхман… руки… душа… по клавишам: блям-блям…» — Юрий Адольфович покраснел от стыда. — Сергей Владиславович может быть сколь угодно плохим и порочным человеком, но музыкант он гениальный. Если он слышит «блям-блям», значит, так оно и есть. Будь честен. Не прячься от действительности. Умерла, — сказали тебе и при тебе же закрыли крышку гроба. — Твоя Музыка умерла. Отправляйся домой и живи дальше. Что же осталось? Моя странная, только что открытая способность предвидеть запахи? Я уникум, — думал Юрий Адольфович, — меня нужно изучать. Или показывать в цирке», — пошутил он про себя и улыбнулся. Как оказалось, совершенно невпопад. Сашина мать как раз пришла в своем рассказе к печальному финалу.
— Юраша, ты совсем не слушаешь! — строго заметила жена. И сразу же с примирительной улыбкой повернулась к гостье. — Вы извините, Раиса Георгиевна, Юрий Адольфович — человек искусства, его мысли могут увести его так далеко, что ему иногда трудно общаться с нами, простыми смертными.
Раиса Георгиевна кисло улыбнулась и посмотрела на Юрия Адольфовича. Один к одному — это был взгляд уборщицы из филармонии, для которой музыканты не служители муз, а лишь носители грязной обуви.
— Вы не представляете, сколько нам пришлось пережить… — продолжала Юлия Марковна. «Сопрано, — подумал Юрий Адольфович, — второе трагическое соло. Сейчас она начнет рассказывать о моих болезнях». — Ведь моему мужу, если вы знаете, Леночка, наверное, рассказывала Сашеньке… — По тому, как она произнесла «Сашенька», можно было сразу догадаться, что будущий зять ей не понравился.
А муж, получивший еще, как минимум, получасовой отдых, вновь погрузился в свои мысли. Откуда же взялся этот необыкновенный феномен? И когда? Толком и не определить. Ведь обоняние начало исчезать года полтора назад, вместе с ростом вредного полипа… Юрий Адольфович еще раз просмотрел свой сегодняшний день, пытаясь разобраться в мешанине запахов. Теперь получается, что и в лифте ничем не пахло, и вахтерша, конечно же, не курила… Так же просто объясняется и вчерашний конфуз: очень приличного вида дама, как показалось, дыхнула в лицо пианисту недельным перегаром…
Юрий Адольфович не понял толком, что произошло. Юля заканчивала свой дежурный, хорошо накатанный рассказ о чудесном избавлении мужа, завершая его, как обычно, финальным аккордом:
— …человек, за которого я буду молиться каждый день, пока я жива. Наш волшебник, маг, чудотворец, Игорь Валерьевич Поплавский!
Лицо Раисы Георгиевны начало медленно багроветь.
Оставьте меня в покое. Все. — Игорь не обернулся и не увидел, как закрывается дверь за обиженной насмерть Людочкой. Ну что поделаешь, если не хочется человеку пить чай в компании своих сотрудников? Игорь поймал себя на том, что с удовольствием сейчас сходил бы на овощебазу. Да, да, как в старые добрые времена, когда все отбояривались, как могли, от культпохода к тухлым помидорам. Эх, сейчас бы… Потаскать часа два без передыху грязные ящики с промерзлой капустой, от которой уже несет сладким, почти наркотическим трупным душком… Поржать вволю над похабными шутками бригадирши… Покурить с мужиками «Родопи», сидя на ломаных картофельных контейнерах… Ох, уж мне эта ностальгия.
Перед Игорем на столе лежал новенький сверкающий «Паркер».
Черт побери, а почему именно — «новенький»? Пошлость какая! Просто новый. Ни фига он не сверкающий. Обыкновенная ручка. С той разницей только, что заморочек с чернилами больше. Но главное не это. Главное — чтобы когда эта ручка в нагрудном кармане, то всем понимающим по одному только колпачку было видно: вот человек достойный, «Паркером» пописывает, не фуфлом каким-то. Слушай, а чего ты, собственно, взъелся на бедный «Паркер»? И вовсе он не бедный. И вовсе я не взъелся. Настроение плохое.
Игорь сидел у себя в кабинете и злился на весь мир. Что в конечном счете означает — на самого себя. Зачем на Людочку нашумел? А затем, что НЕЛЬЗЯ входить в кабинет к Игорю Валерьевичу Поплавскому, если на дверях висит табличка «Не беспокоить» (на трех языках, между прочим)! Подумаешь, какая цаца! Ну, положим, цаца — не цаца, а светило российской науки. Вот так. Светило. Скромненько, но со вкусом. И никакое ты не светило, а, дай Бог, лампочка настольная. Халтурщик хренов.
Игорь сидел у себя в кабинете, злился на ни в чем не повинный «Паркер» и ощущал себя до смерти уставшей золотой рыбкой. Или заскучавшим Хоттабычем. Нет, все-таки золотая рыбка — по образу ближе. Болтаешься этак на мелководье, хвостом небрежно помахиваешь. А к тебе — непрерывный поток стариков со своими старухами. Бесконечные новые корыта, столбовые дворянки, вольные царицы. Пореже, но встречаются и владычицы морские. С известным исходом.
— Тирлим-тирлим! — запиликал в углу компьютер. Игорь с тоской повернул к нему голову. Оповещение. Доктору Поплавскому к 12.00 — в отделение. «Зачем я купил эту шарманку? Что я, сам не знаю, когда мне что делать? А, вспомнил! Я ее купил для работы! Мы с местным компьютерным богом Борей собирались для пущей важности нейрограммы в компьютер засунуть. Год, не меньше, по два раза в неделю созванивались, да еще каждый раз при встрече восклицали, хлопая по лбу: да! чуть не забыл, старик! мы же с тобой собирались… Пока Боря в Америку не уехал. Якобы на три года. Ага. Будем ждать. И теперь у нас в вычислительном центре одни фифочки с матмеха остались. Которые хоть университет и позаканчивали с пятерками, но до сих пор, кажется, убеждены, что компьютеры придумали, чтобы таблицу умножения не учить. Где-то, в общем, может, они и правы»… Одним словом, помочь они Игорю ничем не смогли, нейрограммы как были, так и остались кипой листов, сложенных «гармошкой». А компьютер «Пентиум» (стоимостью 899 долларов США) используется Игорем в качестве записной книжки (днем) и игрушки-развлекушки (по вечерам). Очень редко, под очень хорошее настроение, к «пеньку» (крайне оскорбительное, с точки зрения Игоря, прозвище «Пентиумов» в среде компьютерной интеллигенции) допускается Дуденков. Или Кружанская. Но только по отдельности (см. правила техники безопасности при работе с точными приборами).
Выходя, Игорь резко хлопнул дверью и тут же устыдился. Светила российской науки так дверями не хлопают.
— Добрый день, коллега! — прокричал он Тапкину, запускающему в коридоре центрифугу. Александр Иосифович радостно закивал в ответ, не стараясь даже перекричать нарастающий вой. Далее Тапкин исполнил сложную пантомиму, означавшую: я к вам зайду через пару часов, чтобы обсудить тезисы посылаемой в журнал статьи. Игорь понимающе кивнул и ответил не менее замысловатой пантомимой: хорошо, заходите, но не через пару, а часа через три и не забудьте последний лабораторный журнал. Еще немного поулыбались, и Игорь пошел дальше. К и без того гадкому настроению добавился еще один неприятный оттенок. Игорь поднимался по лестнице и пытался докопаться, почему ему настолько неприятно именно такое сочетание: Тапкин с центрифугой? Не докопался, плюнул и заново начал грызть себя. И догрызся. Как раз на переходе между корпусами, в стеклянной галерее. Стал вдруг, посмотрел на золотой осенний парк и честно сказал себе: хватит притворяться. Не в «Паркере» дело. А в том, что купи ты себе хоть сто, хоть тысячу этих самых треклятых «Паркеров» (интересно: а на тысячу у тебя хватит денег?), но от этого тебя все равно не полюбит Светлана Вениаминовна Жукова. А ты будешь, как последний кретин, до конца своих дней мечтать об этом. Слушай, а может, все-таки не до конца? Нет, жестко ответил он себе, таких женщин любят именно до самой смерти.
Отделение встретило доктора Поплавского безудержным весельем. Сгибаясь от смеха и чуть не роняя стерилизатор, прошла мимо медсестра Юля.
— Ой, Игорь Валерьевич, я больше не могу! Этот Анексашин меня когда-нибудь уморит! — Из четвертой палаты доносились взрывы хохота.
— Опять анекдоты травит?
— Ага. — Юля поставила стерилизатор на стол и стала поправлять шапочку.
— Как он?
— Да никак, Игорь Валерьевич. Все такой же скрюченный. Никакой динамики. А почему вы его не хотите по своей методике лечить?
— Не пора еще, — туманно ответил Игорь.
Почему, почему? Не знаю я, почему. Душа не лежит. Игорь даже поморщился от этой своей мысленной фразы. Душа. Не лежит. Это ты, того, парень, полегче с такими выражениями. Кому, как не тебе знать, что эта самая душа может, а что — нет. Так вот лежать… Хотя нет, стойте, кажется, припоминаю я одну дамочку. Лица… нет, не помню, а вот шубу — да. Хорошая была шуба. Так вот у той дамочки душа не просто «лежала» — она у нее валялась, как половая тряпка под раковиной. Фу, фу, фу, дальше и вспоминать не буду, тошно очень!
— Что за смех? — поинтересовался Игорь, входя в четвертую палату.
Посторонний человек от увиденного по меньшей мере вздрогнул бы. Для Игоря же Валерьевича Поплавского зрелище было вполне привычным.
Справа у окна, вытирая слезы левой рукой, смеялся детский стоматолог Андрей Степанович Давыча. Скрюченные пальцы его правой руки, подтянутой к плечу, постоянно шевелились, напоминая гигантского беспокойного паука. У двери громко хохотал сам виновник веселья сантехник Володя Анексашин с неестественно вывернутой шеей, как будто постоянно пытающийся заглянуть себе за спину. Подвизгивал от смеха, мелко тряся головой, боксер Буров. И только Добылин, неудачливый каскадер, лежащий справа у двери, смеялся беззвучно, одними глазами. По причине полного паралича. В четвертой палате лежали недавно поступившие больные, попавшие в отделение к доктору Поплавскому, как обычно, после того, как все остальные врачи поставили на них крест.
— Да это Володя всех веселит! — ответил Андрей Степанович со своим непередаваемым южнорусским выговором.
— Очень хорошо. Вот он-то мне и нужен. — Игорь давно уже привык разговаривать с больными, как с детьми. — Пойдемтека, милый мой дружочек, ко мне на осмотр.
— Иду, доктор. — Анексашин бодро вскочил с кровати и неловко, боком, пошел к двери. По пути он что-то сказал, Игорь не расслышал что, но в палате снова засмеялись. «Прекрасный терапевтический эффект, — мимоходом подумал Игорь. — Выздоравливающие так не хохочут. Получив свое, они тут же начинают тосковать в больничных стенах, рвутся домой, а там в два счета забывают своих благодетелей в белых халатах. И попробуй их за это осуди… Страдания золотой рыбки по поводу неблагодарных клиентов. Не нравится? Заведи книгу отзывов. Бери взятки, черт возьми. Где наш незабвенный Ю. А. Бляхман со своим (в смысле — с моим!) пожизненным абонементом в филармонию? Все мы хорошие: от чемодана коньяка отказываемся, а хотим… чего, собственно, хотим? Вечной благодарности? Это как вы себе представляете? Ну, предложи своим пациентам: пусть скинутся и памятник тебе при жизни поставят. В бронзе. Или в гипсе хотя бы. Пионеры пусть цветочки возлагают. Тьфу, сейчас и пионеров-то нет… Ладно, тогда — новобрачные. А голубей — отстреливать».
Игорь легонько покалывал бледную спину Анексашина электродом, проверяя рефлексы. Он старался подойти к этому случаю максимально беспристрастно. Ну? Не нужен здесь никакой аппарат, весь этот случай — просто медицинский курьез. Как и сам пациент. Он, видите ли, зевал, а в этот момент кот с плиты сковородку с курицей попер. Анексашин обернулся резко, а зевать не перестал. Чего-то там в спине щелкнуло, и вот: таким теперь кощеем и ходит… Хорошо хоть рот закрылся, а то бывает такое… У шурина его жена рожать пошла, а он с друзьями за это дело выпил, и спор у них вышел, кто шире рот на рюмку открыть сможет…
Игорь вполуха слушал неумолчную болтовню Анексашина, все яснее и яснее понимая, что пациент ему не нравится. В человеческом смысле, не в медицинском. Хотя в медицинском он нравился Поплавскому еще меньше. Ерунда какая-то. Ну, щелкнуло, ну, скрючило. Так, по всем законам, здесь просто точку надо найти, куда нажать, чтоб обратно выщелкнуло. Правильно? История болезни Анексашина Владимира Петровича напоминала библиотечный детектив — лохматая и зачитанная до дыр. По содержанию, правда, это больше походило на дрянной пересказ мыльной оперы. Большие умники из клиники доктора Суханова, института травматологии и ортопедии имени Вредена, Поленовского института тоже считали, что вылечить больного Анексашина — дело плевое. Их безуспешные попытки найти то самое, «чтоб отщелкнул ось», тщательно запротоколированы в этой самой лохматой «истории». А уж о попытках всяких доморощенных костоправов «исправить спину» — только попросите, — Анексашин вас до колик доведет своими рассказами.
— Так больно? А так?
— Странный вы, доктор, кому ж не больно, если иголками тычут? — веселился Анексашин. Игорю вдруг захотелось ткнуть его посильнее. Чтоб заорал и перестал, наконец, хихикать. «Откажусь, — подумал Игорь, — выпишу к чертовой матери. Пусть в поликлинике парафин на воротниковую зону делает». Проклятая золотая рыбка, глумливо улыбаясь, проплыла перед его глазами. Что, золотая моя, за банку икры тоже — хвостом махать? А самой метнуть — слабо?
Анексашин вдруг громко охнул и взмахнул сжатой в кулак рукой.
— Что? — не понял Игорь.
— Бо-ольно… — простонал Анексашин незнакомым бабьим голосом.
— Где больно? — тут же ухватился Игорь.
— В животе, блин! Не надо было это сало жрать…
Наконец стало понятно, кого напоминает Владимир Петрович Анексашин. В смешливом мужичке нет-нет, да проглядывал Полиграф Полиграфович Шариков.
— Одевайтесь, — скомандовал Игорь. — Идите в палату. И попросите у сестры ношпу. У вас печень — как?
— Так, какая же может быть печень у сантехника? — весело удивился Анексашин. — Зверь, а не печень!
— Ладно, идите. — Точно — выпишу! — Владимир Петрович! — позвал он Анексашина у самой двери. И почему-то спросил:
— Вы работу свою любите?
— Гы-ы… Люблю… Чего мне — с фановой трубой обниматься?
В ординаторской Игорь зло шмякнул историей болезни о стол, пнул ногой стул.
— Что, Игорь Валерьевич? — повернулась к нему старшая сестра. — Опять Анексашин?
— Да, Ольга Геннадьевна, он, конечно.
— Готовить его к процедуре? — Интересная у нас в отделении сложилась традиция. Каждый по-своему завуалированно называет аппарат Поплавского. Как будто все сговорились имя дьявола вслух не произносить. Дьявола? Ну, приехали… А как вы хотели? Кому кроме Всевышнего дано право распоряжаться душами смертных? А? «Справочник молодого атеиста». Даже Пальма (Марьяна Георгиевна Пальмо, ученый секретарь института) почему-то перестала наезжать на Игоря с заявкой на изобретение.
— Нет, Ольга Геннадьевна, сегодня не будем. У него там, похоже, печеночная колика начинается. Я ему назначил ношпу, проследите, пожалуйста.
Ольга Геннадьевна послушно кивнула и вышла из ординаторской. Во взгляде ее мелькнуло разочарование. Значит, чудес сегодня не будет… Главный фокусник не в духе.
Игорь достал сигарету, прекрасно помня о том, что в ординаторской «КУРИТЬ СТРОГО ЗАПРЕЩАЕТСЯ! ВПЛОТЬ ДО УВОЛЬНЕНИЯ!» Сам писал фиолетовым фломастером. Сам прошлым летом чуть не уволил двух младших ординаторов. А, и пусть. Увольняйте меня, я согласный. Оставлю им аппарат, бумажку напишу, как пользоваться. Лечите, ребята, всех подряд! Болит? Очень болит? Вылечиться хочешь? Очень хочешь? Ложись под аппарат! Следующий!
Игорь аккуратно затушил сигарету и открыл форточку. «Кажется, я догадываюсь, почему меня так тормозит на этом Анексашине. — Игорь задумчиво повернулся спиной к окну и медленно пошел к противоположной стене мелкими шажками, плотно ставя пятку одной ноги к носку другой. «Лилипутики». Так эти шажки назывались в нашем детстве. — …Четырнадцать, пятнадцать… У нас большая ординаторская… — Упершись лбом в прохладную стену, он так и остался стоять. — Понял. Я все понял. Фокус не в том, что аппарат лечит. Он лишь помогает человеку вылечиться самому. Если есть желание стать здоровым. Вот каскадера Добылина из той же четвертой палаты я положу под аппарат хоть сейчас. У него в глазах стоит: «Хочу! Хочу быть здоровым!» А у Владимира Петровича Анексашина и болезнь смешная, и сам он, пройдя десятка два врачей и десяток шарлатанов, так и не удосужился решить: выздоравливать ему или так, ходячим приколом остаться. А что? Руки-ноги целы, половой аппарат не пострадал (это Анексашин сообщил уже всем медсестрам), пенсию по инвалидности он получит. Свободный человек! Начальника РЭУ (скотина подлая!) пошлет подальше, а вантузом пошуровать, если что, и с кривой шеей можно, свою бутылку он всегда с соседей получит. Нормально, Григорий? Отлично, Константин!»
— Игорь Валерьевич, что с вами? — Старшая сестра удивленно смотрела на доктора Поплавского, бодающего стену.
— Ничего, ничего, задумался. — Игорь потер лоб. — Давайте, Ольга Геннадьевна, Анексашина в понедельник на выписку.
— Поплавского к телефону! — крикнули в коридоре. — Таня, Поплавский здесь? Пусть трубочку снимет!
— Алло, Игорь? Антонов беспокоит. Не сильно отвлеку, если сейчас заеду?
— Пожалуйста.
— Ну, тогда ждите. Мы у Черной Речки. Странно, странно. На редкость неурочное время для хозяина «Фуксии и Селедочки».
— Ольга Геннадьевна, я ушел. Сегодня, наверное, больше не появлюсь.
— Хорошо, Игорь Валерьевич, до свидания.
Галина Федоровна, администратор оздоровительного центра «Фуксия и Селедочка», еще только-только заканчивала подкрашиваться. Хотя, по мнению Игоря, ей давно бы стоило оставить свое лицо в покое и не мешать ему благообразно стареть. Одно время Игорь даже побаивался, что Антонов выгонит Галину Федоровну, как не соответствующую стилю заведения. Но потом успокоился, заметив, что шефу, похоже, даже нравится, что на входе в Оздоровительный центр сидит дама с внешностью пожилого индейца в боевой раскраске.
— Галина Федоровна, добрый день. Сейчас приедет наш директор. Спросите у него сразу, будет ли он чай-кофе, чтобы потом нас не отвлекать.
— Здравствуйте, Игорь Валерьевич. Обязательно спрошу.
Кем, интересно, она себя воображает, когда стучится в самое неподходящее время в кабинет к Игорю и тонким голоском спрашивает: «Вы будете кофе? А ваш гость?» А гостю при этом уже давно не до кофе. Недвижный гость лежит на кушетке, приоткрыв рот, а душа его перенеслась в молодое красивое тело и резвится сейчас на берегу ледяной горной речки в компании прекрасных амазонок. Пошлость, конечно, но среди бизнесменов старше сорока пяти встречается очень часто. На одного такого шалуна — под фамилией Иванов у нас числится — каждый раз полуторную дозу SD-стимулятора тратить приходится. Иначе он в обморок от истощения валится. Но каждый раз, уходя, гордо сообщает Игорю количество удовлетворенных амазонок.
— Шеф, принимайте гостей! — Антонов стоял в дверях, пропуская вперед незнакомого человека.
— Здравствуйте, — негромко произнес человек, входя. Руки не подал и не представился. Сразу посмотрел на аппарат. И внешность, и одежда у него были совершенно обычные. Лицо загорелое.
Какой-нибудь современный Шерлок Холмс сразу рассказал бы нам массу интересных подробностей из жизни незнакомца. Ну, в частности, о том, что такой загар и чуть заметный прищур привозят из командировок в арабские страны. И что гражданская одежда сидит на вошедшем неловко. Оксана Сергеевна Людецкая, мир ее праху, при виде этого мужчины также не стала бы долго сомневаться. И моментально определила бы его, как «товарища из органов».
У Игоря не было ни малейшего настроения или желания рассматривать и разгадывать гостя.
— Вы на сеанс? — скучно спросил он и сделал приглашающий жест.
— Я, собственно, еще не решился. Мы не могли бы вначале немного поговорить?
Игорь вопросительно глянул на Антонова. Бизнес — бизнесом, но неужели Виталий Николаевич не сообщил своему протеже, что у доктора Поплавского, собственно, нет времени разговаривать?
— Поговорите, шеф, поговорите… — разрешил Антонов. Как показалось Игорю, немного виноватым голосом. — Если нужно, мы заплатим, как за сеанс.
— Фу ты, Господи, да не в этом дело! — обиделся Игорь. — О чем вы хотели поговорить?
— Об этом. — Незнакомец кивнул в сторону аппарата.
— А вы, собственно, кто такой? Потенциальный клиент? Журналист? Покупатель? — Ох, наверное, не надо с ним так ехидно.
— Считайте, что клиент.
— Хорошо. Считаю. Что вас интересует? — Незнакомец молчал. И по его виду было понятно, что этот человек привык сам задавать вопросы, а не отвечать на них. Ситуация складывалась дурацки-тревожная.
— Вот что, шеф, — пришел на выручку Антонов. Кстати, Игорь, пожалуй, первый раз видел Виталия смущенным. — Давайте устроим показательный сеанс.
— Гм, давайте. Хотя я… Да и вы у меня уже очень давно не были…
— Время, шеф, время… Жуткий дефицит.
— Хорошо, Виталий. Прошу вас.
Антонов снял куртку, чуть демонстративно прошел к кушетке и лег с видом женщины, которую сейчас будут распиливать. Игорь автоматически включил магнитофон, не будучи даже уверенным, перемотал ли он запись после вчерашних сеансов.
— Виталий Николаевич, вы меня слышите?
— Да.
— Расслабьтесь. Как вы себя чувствуете?
— Хорошо.
— Вы слышите музыку?
— Да.
— Теперь сосредоточьтесь. Вы знаете, куда отправляетесь?
— Да.
— Приготовились. Я начинаю считать. Когда я назову цифру «пять», вы крепко уснете. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.
— Гипноз? — с любопытством спросил загорелый незнакомец.
— Сядьте и молчите, — стальным голосом ответил Игорь.
Вомбат с Димой сидели на пригорке, поросшем короткой колючей травой, и пережидали нашествие ядовитых лягушек. Злобные лиловые твари двигались плотным строем шириной метров пять-шесть, так что ни перешагнуть, ни перепрыгнуть.
— Псих ты, Стармех, — лениво сплевывая, заметил Вомбат, — баба истеричная.
— Ага… — так же лениво согласился Дима. — Баба. Станешь тут с вами…
Это мы так живо обсуждаем стармеховское поведение. Нет, ну, правда, какого лешего было целый магазин тратить на лягушек? Они что, от этого быстрее ползти будут? Или в сторону свернут? Фиг. Так нет же, стоял, дурила, поливал из своего «АКМСа» гадов ползучих, да еще и ругался матерно. Ну? Три десятка патронов — вынь да положь!
— Дурак, конечно, — задумчиво продолжал Стармех, — лягушки-то здесь ни при чем. Но вот в следующий раз кое-кто у меня по-настоящему схлопочет. Так что…
Дима не видел, как у него за спиной Азмун сделал большие глаза Сане, но закончил безошибочно:
— …никакой Азмун не поможет. — Цукоша надул щеки и издал неприличный звук. Саня засмеялся, но глаз от земли не поднял.
Так, и что здесь обсуждать? Каким нужно быть придурком, чтобы за десять минут до выхода Команды оказаться с разобранным пулеметом на коленях? С чего он взялся чистить пулемет утром? А? Это что у нас за новая традиция? Кто его просил? За последний час, пока лиловые путешественницы перекрывают нам дорогу, Сане эти вопросы задавали все и раз по пятьсот каждый. А Саня? Господи, да что с него возьмешь? Он от такого напора вообще дуреет. Сидит, ресницами хлоп-хлоп. А ресницы у него противные: белые, короткие — это он два дня назад костер сунулся раздувать, а не заметил, что Ленька туда только что порохового дерева подбросил. Ветки занялись в момент, Саньке рожу-то и опалило. Не сильно, не-е, к тому же Цукоша у нас на такие случаи мастер. Быстренько в кусты шмыгнул, красной крапивы принес, все лицо Двоечнику обложил. Странная, кстати, штука: на здоровую кожу лист такой крапивы приложи — волдырь с кулак вскочит. А на ожог — выходит, что и лекарство…
Так что лицо у Двоечника сейчас обыкновенное, только что ресницы коротковаты.
— Ну все, кажись, кончаются… — Стармех поднялся, отряхиваясь. Тщательно затушил сигарету об подошву. Вот это верно. Это правильно. Никто не спрашивал, отчего Закрайний Лес выгорел. Да там, собственно, и спрашивать не у кого было — одни угольки теплые остались. Но умные люди говорят, что все от дурости от этой, от сигарет. Хмырь какой-то вот так же докурил, да не затушил, как следует. Ищи его теперь…
— Ну что, идем? — Стармех уже стоял внизу, глядя, как пытается подняться разбухшая от слизи трава. Последние лягушки торопились догнать колонну. Подмывало, конечно, пнуть их посильнее или каблуком наступить, чтоб брызнули во все стороны их поганые кишки. Но нельзя, нельзя… Даже по траве этой сейчас не пройдешься. Подметки можно оставить. Вон Леня с Двоечником лапник режут, чтоб переход мостить. Смотри, смотри, как Саня-то старается! Чует, придурок, что провинился, выслуживается теперь.
Вомбат, не трогаясь с места, наблюдал, как суетятся мужики, готовя переход. Внешне он был совершенно спокоен. Внутри у него все клокотало от злости. Резвуны-шалуны вы мои, все вам в игрушки играть, с насупленными бровями да автоматом наперевес по полям-лесам шарахаться. А как до дела — так Командир отдувайся? Похерили три часа времени! Вот и гадай теперь: будет столько ждать проводник или плюнет и уйдет… Да ведь он, гад, не просто уйдет, он славу о нас повсюду потащит, всем расскажет, какая у нас хорошая и исполнительная Команда: подрядилась работу сделать, а сама и не явилась. Антиреклама, называется. Плевать, конечно. Да, в общем, вся эта затея с подрядчиком — пустые хлопоты. Жили себе, тихо-мирно, скучали потихоньку, кусок сала в кашу всегда имели. Зачем нас понесло в Третий Поселок? Зачем мы сунулись в ту грязную дверь?…
…Еще неделю назад Пурген снова начал подзуживать: мол, сидим, зад протираем, мхом скоро порастем. Пошли прошвырнемся куда подальше… Вот именно — подальше! А тут и все чего-то раздухарились: ага, говорят, Ленька прав, засиделись, хватит… Ну, в общем, на подвиги нас потянуло. Причем варианты подвигов предлагались самые разные. Стармех вообще договорился до того, чтобы в Город пойти. Чтоб лишнюю бузу не устраивать, Вомбат решил жребий кинуть. Ну, так как? Поймали быстренько шляршня, четыре лапы из восьми ему связали, на березу подвесили — пусть трепыхается. А теперь, с двадцати шагов — кто попадет, того и слушаем. С первого выстрела не попал никто. Не забывайте, что дело у Теплых Болот было. Воздух там постоянно двигается, переливается, к тому же и шляршень попался сильно резвый. Короче говоря, только на третьей попытке Азмун его таки шлепнул. От гордости сам чуть не лопнул. Ну и гнет свое: хочу, говорит, Третий Поселок Первых Мутантов посмотреть. С детства, говорит, мечтаю. Вомбат еще что-то буркнул, дескать, тяжелое у тебя было детство, как я погляжу. Но! Уговор дороже денег. Пошли в Поселок. Дорога туда неудобная, мрак. Смотрите сами: Железку где-то нужно перейти, раз. ТЭЦ поперек пути стоит, два. Если ее справа обходить, там можно месяц проплутать, приключения меняя. А слева — уж больно тоскливый крюк, километров восемнадцать-двадцать. Да и не крюк, а почти круг получится. Да ладно, чего там, пошли слева.
Нет, если честно, об этой прогулке никто не пожалел. И добрались, в общем-то, быстро, спокойно. Сейчас в наших краях тихо. Народу почти нет, группсы на север перекочевали, им тоже поди кушать хочется. Так, мелочь всякую пошугали немного. Поглазели, как пустяки размножаются. Горбыня шального подстрелили — мяса опять же засолили. Ну и к концу третьего Дня к Поселку подошли.
Двоечник у нас очень страшные сказки любит. Его от одного названия Поселка поначалу в дрожь кидало. Эх, салага… А сказки эти про Третий Поселок сочинили, когда его еще на свете не было! Тогда-то здесь, наверное, шибко интересно было. Местные жители это хорошо понимают, поэтому реликвии свои берегут. Когда Стармех попытался Дуру Железную ножичком ковырнуть, тут же — как из-под земли! — пацанчик, резвый не по годам:
— Чего, дядя, любопытством мучаешься? Или ножик девать некуда? Так ты мне лучше отдай, спокойней будет.
Дима от неожиданности хихикнул, а потом ласково спросил:
— Ты один здесь такой шустрый или как?
— Или как… — заверил его пацанчик, мастерски сплевывая через дырку в зубах.
— А-а, ну, тогда извини… — Стармех убрал нож, и мы тихонечко свалили подальше от Железной Дуры.
Специально для тех, кого шокировало нетипичное поведение Стармеха, объясняем. Дело происходило на второй день нашего пребывания в Поселке. У самого Димы под глазом красовался бланш размером с королевскую сливу, а Цукоша при желании мог сплевывать через дырку получше того мальчишки. То есть мы уже были немного в курсе насчет способностей местного населения. И обидчивости — тоже.
— Нет, черт возьми, а мне здесь нравится! — провозгласил Леня, проходя мимо покосившегося сарая с вывеской «Портянки» и полотняного балагана с зазывным плакатом: «Только у нас! Настоящий потомок Первых мутантов! Человек коленками-назад!» Следующий дом остался без вывески, так как вывеску ему заменяла нарисованная на стене кривая красноносая рожа. По ее виду нетрудно было догадаться, что там внутри. — Живут же люди, как люди. Вон, даже трактиры есть.
— Подумаешь, диковинка! — отозвался Азмун, читая вслух соседнюю вывеску. — Что ты в Матоксе, скажешь, трактира не видал?
— Сравнил!
Что правда, то правда. Не стоит сравнивать местные трактиры — а мы их обнаружили уже три штуки! — с единственной тухлой забегаловкой в Матоксе. Где еще и не знаешь, сколько проживешь после кружки перебродившей браги. Удивляет одно: как мы могли так долго обходить сие клевое место стороной? А, наверное, так же, как и все прочие, кто наслушался ужастиков про Третий Поселок Первых Мутантов и хлебает киселя за семь верст, привычно сплевывая через левое плечо.
Причем народ здесь в основном добрый, покладистый. Чужих особо не обижают. Но на место, если что, поставят. Накануне в трактире, вишь, поставили. Но по делу, по делу. Стармех у нас, как известно, человек горячий, от светской жизни давно отошедший. Забыл маленько, как с интеллигентной публикой обращаться. Вспылил. Ну и получил.
Тем же вечером, после воспитательного акта, мы и набрели на эту развалюху. Сразу и не скажешь, из чего сделана. Дыра на дыре да заплаткой прикрыта. Но вывесок зато…
— «Биржа труда», — прочитал Леня.
— «Работа — любая! От постоянных сиделок до разовых криминальных поручений!» Клевая штучка. Тонкой выделки. Из Города надыбана, не иначе.
— «Заработки — до одной пачки сигарет в день!» — Это Стармех углядел.
— «Гербалайфа не держим!» Вомбат, а что такое гербалайф? — спросил Азмун.
— Это что-то вроде злой собаки, — брякнул Вомбат. Ему и самому стало любопытно. — Зайдем, что ли?
Так. Выходит, это Вомбат виноват, что Команда в полном составе вперлась на эту «биржу». А уже через пять минут мелкий егозливый старичок, брызгая слюной, скакал вокруг них и предлагал «тиснуть контрактец» и «обмыть обновку». А еще через час мы все очутились в ближайшем трактире, где с удовольствием дернули «по пол кружки чистого за счет фирмы». А на следующее утро тот же старичок растолкал Вомбата пинками и долго объяснял дорогу к Холму. Там через два часа после рассвета нас должен был встретить проводник.
Вот к нему-то мы сейчас и опаздываем.
Дело никто толком не объяснил, но опасности и оплату гарантировали. С другой стороны, почему бы не попробовать?
— Все. Готовы. — Вомбат поднялся, быстро и внимательно осмотрел всех, дернул правый ремень на плече Двоечника: поправь, с сомнением покачал головой над Лениными ботинками: слабоваты. Скомандовал: «Бегом!» — и первым перешел склизкую лягушачью тропу.
— Командир, — Стармех на бегу поравнялся с Вомбатом, — я подумал, может, срежем немного?
— Где? — Ну ты надумал, парень. Где ж ты раньше был? Три часа почти валял дурака на пригорке, над Саней изголялся. Чего было раньше не сказать?
— Я проход один знаю, между болотами. Если получится, сразу к Холмам выйдем. А там…
— Что значит — если получится? — Ненавижу что-то обсуждать на бегу. Так и подмывает рявкнуть на Диму, чтобы в строй стал.
— Да получится, получится, я точно помню! Есть там проход! Вешками отмеченный. Километра два можно выгадать!. Эх, ладно, рисковать так рисковать! Командир чуть притормозил, пропуская Стармеха вперед:
— Показывай.
Выгадать-то мы, конечно, выгадали. Ну пусть не два километра, а полтора от силы. И в болоте все по уши перемазались. Но зато к Холму Ъ подошли — мама дорогая! Это ж не холм, это Эверест какой-то! Желтый известняк крошился под ногой, комками осыпаясь вниз. Где-то высоко робко зеленели чахлые сосенки.
— Мы-ы здесь не пройдем… — задумчиво протянул Азмун, запрокидывая голову.
— Ну я-то, положим, заберусь… — так же задумчиво отреагировал Леня.
— И что? Будешь нам ручкой махать? Вомбат с Димой подавленно молчали.
— Я могу забраться, — решил все-таки развить свою мысль Пурген, — и навесить веревок. Для остальных.
— У тебя там что, наверху, лебедка приготовлена? — съязвил Стармех. — За что ты собираешься свои веревки цеплять? А забираться как будешь? Ты что, не видишь, какая здесь каша? — Он зло пнул ближайший ком известняка.
— А нам куда, собственно, надо? — жалобно спросил Двоечник. Кажется, первый раз с утра подал голос.
— Наверх, детка, все выше и выше! — сладко-гадко пропел Дима, и Саня на всякий случай отошел от него в сторонку.
Вомбат обшаривал взглядом склон, пытаясь придумать хоть какой-нибудь выход. Но кроме шайки дудадыков ничего не высмотрел. Штук десять мохнатых рож высунулись из нор и теперь, болтая и кривляясь, пялились на Команду. Горячий Стармех вскинул автомат и успел щелкнуть парочку до того, как Вомбат гаркнул:
— Отставить!
Внезапно сверху посыпались песок и мелкие камешки. «Оползень», — подумал Вомбат, отскакивая в сторону.
— Эй! — крикнули сверху, и прямо к ногам замешкавшегося Сани упала веревка. — Сюда давай! — Темная бесформенная фигура махала им рукой.
— Кажется, это за нами, — удивленно констатировал Азмун.
Проводник оказался здоровенным мрачным мужичиной, с головы до ног замотанным в грязные тряпки. То есть не одетым, а именно — замотанным. Руки, ноги, туловище — все было тщательно забинтовано. Грязнейший обрывок чего-то в прошлом полосатого висел у мужика на шее — видимо, этим он обычно накрывал голову.
Словарный запас у проводника оказался более чем скромным. Наиболее употребительными в нем были три слова: «эй», «ну» и «ага». Для отрицания использовалось мотание головой. Таким образом, через час общения с проводником мы оценили его первый разговорный шедевр: «Давай сюда!» Наверное, он специально для нас его разучивал. Эмоций в нем было и того меньше. Поэтому ни радости по поводу нашей встречи, ни осуждения нашего опоздания мы не дождались.
— Куда идти-то? — спросил наконец выбившийся из сил Вомбат. Минут сорок он пытался вытянуть из проводника хоть малейшую информацию о том, чего от нас, собственно, хотят. Но безуспешно. Услышав прямой вопрос, мужик облегченно выдохнул:
— Ну-у… — И махнул рукой: туда.
Ладно. Пошли. Идем. Азмун с Пургеном с чего-то вдруг развеселились. Окрестили нашего проводника Болтуном и прикалывались теперь у него за спиной.
— Многоуважаемый Болтун, — давясь смехом, начинал Леня, — давно хотел обсудить с вами некоторые особенности весенней охоты на быстряков…
— Что, что? — переспрашивал Азмун, делая вид, что внимательно слушает. — Неужели? Вы и стихи сочиняете? Может, порадуете нас чем-нибудь новеньким?
Знаю я эти места. Судя по всему, он нас ведет к Жидкому Озеру. Красивое озеро. И главное, совершенно безопасное. Говорили даже, что заговоренное. Поселок там есть на берегу. Раньше Добрянами назывался. Хорошие люди жили. А чего это я говорю «назывался» и «жили»? Тьфу, тьфу, тьфу, чего это я каркаю? А того, что если мы действительно идем в Добряны, то проводник наш совершенно не похож на прежних местных жителей. Не видал я там таких мужиков. Ни разу. Ладно, разберемся. Недолго идти осталось. Вот сейчас на очередной холмик — кажется, это уже Холм Ю — поднимемся, Жидкое Озеро как раз под нами, в круглой низинке и откроется. Круглое, ровное, словно воды в блюдечко налили.
Мы поднялись на холмик. И стали.
— Не фига себе… — выдохнул Пурген. — Снег.
— Ага, — сказал проводник и начал накручивать на голову свою полосатую тряпицу.
— А это случайно не соль? — на всякий случай спросил Двоечник. Разумное предположение. Особенно если посмотреть назад. Где хлопотливо тарахтела листьями осина, синел вереск и бабочка-кобыльница только что с остервенением набросилась на цветок поперюхи. Прямо же под ногами, метров через пятьдесят на спуске зеленая трава была припорошена снегом, который дальше лежал сплошным ковром. Озеро в низине уже не напоминало водичку в блюдце. Теперь это был скорее кругляш матового стекла.
Команда стала спускаться вслед за мрачным проводником. Теперь его странный прикид не казался причудой дикаря. А когда мы подошли к деревне, Леня, давно оставивший свои шутки, смотрел на одежду мужика с нескрываемой завистью.
Деревня жила. Об этом говорили и хорошо утоптанные дорожки, и дым, поднимавшийся над крышами. До блеска раскатанная ледяная дорожка вела к вырубленной в озере полынье.
Около третьего дома проводник остановился. Подождал, пока вся Команда подойдет поближе. Отодвинул плетеную циновку, заменявшую дверь, позвал в темноту:
— Эй! — и удалился с видом человека, исполнившего свой долг.
Мы сочли эти действия как приглашение войти и вошли.
Посреди темной комнаты около печки на топчане лежал человек. Было очень душно, но тепло. Пахло нехорошей едой, носками и пряностями. Единственное не забитое окно было затянуто какой-то жирной тряпкой и света почти не пропускало. При нашем появлении человек сел, потер лицо ладонями, откашлялся и с воодушевлением сказал:
— Пришли. Наконец-то! Чайку? Странно у них тут информация поставлена. Мы, понимаешь, два дня почти по болоту сюда перли, а о нас, оказывается, все уже давно знают. И ждут-с. Потому как выходит, что мы, вишь, ихняя последняя надежда. То есть — если мы не поможем, то все. Хоть всей деревней ложись да помирай. Все это нам старший, ну тот, который на топчане лежал, сразу и выложил. Назвался Федей. Говорил много и жалобно, отчаянно путаясь в соплях, чихая и откашливаясь через слово. Брезгливый Пурген тут же подтянул куртку повыше и застегнул ее под самые глаза.
— Ничего не понимаю, — пожал плечами Стармех, наслушавшись бестолковой болтовни. — От нас-то чего надо? Дрова помогать заготавливать?
— Я думаю, для начала чаю попить, — отозвался Вомбат. Ему нужно было немного подумать. Кой-какие мыслишки уже вертелись у него в голове, идейки кой-какие наклевывались. Теперь надо аккуратно их проверить.
— Ты мне вот что, — бодро начал Вомбат, принимая из рук Федора грязную кружку. То, что болталось в этой кружке, имело единственное положительное качество. Оно было горячее. Запах и вкус в счет не шли. — Скажи-ка: у вас тут похолодало резко?
— Ну, да, — отвечал мужик, успев за два слова чихнуть четыре раза. — Озеро, считай, за ночь замерзло. Ну, а потом уж и снежок…
— А вот в ту ночь, когда озеро замерзать стало, никакого гудения не слышали? Земля не дрожала? — продолжал допрашивать Вомбат. Стармех отхлебнул чаю и кивнул. Он, видно, тоже начал соображать, в чем тут дело.
— Да… я и не помню… У меня от этого холода в голове последние мысли смерзлись… — Федор озабоченно высморкался. Потом доковылял до двери и, высунувшись наружу, хрипло крикнул:
— Кузьма-а!
— У-у! — ответили издалека.
— Иди сюда!
Кузьмой оказался наш любезный проводник. На вопрос старшего, не гудело ли чего аккурат перед тем, как озеру замерзнуть, убедительно ответил:
— Ага. — И вопросительно посмотрел на Федю.
— Хорошо, Кузьма, иди.
— Подожди, Кузьма, — остановил его Вомбат. — Раз уж у тебя такая память хорошая, может, вспомнишь. Тогда же, может, чуть раньше, не приходили ли сюда чужие люди? И если приходили, то не ссорились ли с кем-то из ваших?
— Ну, ты, Командир, загнул… — Стармех укоризненно посмотрел на Вомбата. — Ты что, не видишь, человеку думать трудно? Он на пятом слове вырубился и тебя понимать перестал. А ты: «не приходили ли?» да «если приходили?». Тили-тили, трали-вали. Ты сам хоть понял, что спросил?
— Стармех, ты, по-моему, наглеешь, — спокойно произнес Вомбат.
— Кузьма! — громко позвал Дима, поводив пальцем перед его лицом. — Отвечай! Чужие были?
— Ну.
— Драка была?
— Ну.
— А потом они ушли, а озеро замерзло?
— Ага.
— Вот теперь иди. — Стармех торжествующе повернулся к Командиру. — Нам все ясно?
— Все, — согласился Вомбат. — За исключением одного: где они его затопили?
— А они его и не топили, — хитро прищурился Дима.
— С чего ты взял?
— С того, что если бы он на дне лежал, озеро бы до дна промерзло. Полынью видел? Воду по-прежнему из озера берете? — Последний вопрос относился к Федору.
— Ну, — ответил тот голосом Кузьмы.
— Ну? — эхом отозвался Дима, снова поворачиваясь к Вомбату. — Теперь ясно? Он где-то на льду лежит.
— Прям так и лежит…
— Ну, не лежит, а вмерз. Какая разница…
— И ты хочешь…
— Конечно! Я думаю, зарядов десяти тут вполне хватит. Он наверняка уже старый и хлипкий, новые так просто не оставляют. Даже не обязательно его самого раздолбать. Важно тряхнуть хорошенько. Я так думаю.
А что? Логично. Вомбат оглядел мужиков. Ну, с Федей ясно. Его сейчас, кроме собственных соплей, ничего не интересует. А вот наши, интересно, кто чего понял?
Ленька, вижу, врубился. Сидит, улыбается хитро. Двоечник небрежно потолок разглядывает. Тоже сообразил. Цукоша насупился. Это называется: опять вы что-то умное без меня обсуждаете.
— Леня, сколько у нас взрывчатки осталось? — спросил Вомбат.
— Я думаю, на десять зарядов хватит, — важно ответил Леня. — Ты все-таки думаешь, что это локримоза?
— Конечно! Чего здесь сомневаться?
Так. Все. Не буду больше водить за нос многоуважаемую публику. Объясняю. Локримоза — это по-нашему, по-простецки, — локальный криогенник Мо-зальского. Редкая штучка. Ее смельчаки из Города приносят. Зачем? Да всем за разным. Нам вот, например, локримоза на фиг не нужна. А кто-то, может, за нее в Городе и голову сложил… В общем, штука малоизвестная. Но с большими возможностями. Точно знаю, например, что с ее помощью Бригада Жэ вымораживает из нор мямликов на Стругацких Полях. А в Городе, говорят, локримоза в большом почете у самого ВД — большого эстета и брезгуна (в смысле — брезгливый он очень). У него каждый отряд саночистки снабжен, говорят, локримозой. А что? И правильно. Мороженое дерьмо гораздо удобней и приятней убирать. Еще говорят, что локримозы бывают разные. И есть даже маленькие, портативные — чуть ли на кружку воды. Но вот это уже, по-моему, брехня. Все, которые на нашем пути встречались, действовали в радиусе от десяти до трехсот метров. То есть десять — самое маленькое. А Ленька наш, как физик бывший профессионал, объяснил, что меньше быть в принципе не может, закон какой-то запрещает. А вот больше — пожалуйста, хоть сто километров, это, значит, законом разрешено. А кстати: кто не верит, может прям сейчас выйти и посмотреть, во что превратилось дивное лесное озеро (радиусом не меньше километра) под действием локримозы. И вот еще, кстати: первый раз вижу, чтоб ее в качестве мести использовали. Да еще таким беззащитным людям.
Ну, короче, на том мы и порешили. Приготовили заряды, рассовали их по всему озеру так, чтоб более или менее равномерно шарахнуло. Хоть и бегали поминутно греться, а все равно — задубели-и… Двоечник нос отморозил, а Ленька — большой палец на ноге. Народ смотрел на наши прыжки, раскрыв рот. Мы им, наверное, шаманами казались. Бегаем, бухтим что-то, проводочки вертим. Но зато потом ка-ак бахнуло! Любо-дорого посмотреть.
— А теперь чего? — робко спросил Федор через час, как бабахнуло.
— Теперь? Ждать будем. Греться. Чаю давай? — Стармех изо всех сил тер уши и улыбался.
Вомбат стоял на холме и докуривал свою последнюю вечернюю. Внизу блестело озеро, гомонили вернувшиеся птицы. Остатки снега теперь можно было найти только у корней старых сосен.
Слышно было, как за спиной бухтит, укладываясь, Азмун. Чего, чего? Вомбат прислушался.
— Ну, вот, и еще день впустую проваландали. Тоска…
Игорь аккуратно набрал полный шприц SD-стимулятора и склонился над Виталием.
— Что это за укол вы ему делаете? — опять влез со своим вопросом загорелый незнакомец. Он, оказывается, так и стоял у Игоря за спиной.
— Слушайте, а помолчать пять минут вы не можете?
— А что, вся процедура длится пять минут?
Игорь отмахнулся от назойливого посетителя. Сейчас не до препирательств. Сейчас главное — ввести Антонову SD-стимулятор. А уж потом можно поговорить. С этим странным потенциальным клиентом. Или вышвырнуть его отсюда в два счета.
— Да нет, доктор, боюсь, выгнать меня вам не удастся, — мягко заметил незнакомец.
— Так, — холодно сказал Игорь. — Вы еще и телепат.
— Считайте, что так.
— Кто вы вообще такой? Имя у вас есть? Знаете, очень невежливо разговаривать с человеком, не представившись. Я считаю…
— Иванов, — с готовностью ответил мужчина. — Вас устраивает?
— Нет. — В тон ему ответил Игорь. — У нас уже есть один Иванов. Попробуйте что-нибудь пооригинальней.
— Тогда Тарапунька. Или Штепсель. Что вам больше нравится? Выбирайте.
— Прекратите кривляться! — почти крикнул Поплавский. — Вы не в цирке!
— Но вы же сами просили — что-нибудь пооригинальней…
Игорь передумал ругаться с новоявленным Штепселем. Он просто махнул рукой и сел на стул рядом с кушеткой. Псих какой-то. Ума не приложу, зачем его Антонов сюда притащил? Может, это его родственник? Папа, например. Или дядя. Из Житомира. Приехал в гости к племянничку. Тот решил побаловать дядю-провинциала и привел его в «Фуксию и Селедочку». Вздор. Дяди так себя не ведут.
Лицо Антонова медленно розовело. Слишком, пожалуй, медленно для такого короткого сеанса. В общем, конечно, ничего страшного, но вот нейрограмму новую снять бы надо.
За спиной Игоря раздался шорох. Резко обернувшись, он увидел, что назойливый Штепсель с интересом рассматривает бумаги на его столе.
— Что вы делаете? — Игорь опешил от наглости посетителя.
— Извините, больше не буду, — ответил тот голосом человека, который уже увидел все, что хотел.
— Вы что — кагэбэшник? — осенило вдруг Поплавского.
— Такой организации в нашем государстве уже не существует, — мягко, словно ребенку, сообщил Иванов-Штепсель.
Игорю стало ужасно противно. Слава Богу, времена, когда ИХ боялись, прошли. Прошли? Прошли, прошли.
— Что вам угодно? — Единственная и самая дурацкая фраза, которую смог откопать в памяти Игорь.
— Да, в общем, ничего. Так, присмотреться, узнать…
— Боюсь, ничем не смогу быть вам полезным. — «Похоже, я своим церемонным тоном превращаю этот разговор в фарс». — Ни вам, ни вашему ведомству.
— Да вы, Игорь Валерьевич, книжек диссидентских перечитались, — опять-таки как ребенку заметил… тьфу, пусть будет Штепсель, раз уж так получилось. — Вы меня как СПИДа боитесь. Кстати, как там дела на этом фронте, не знаете?
— На каком? — У Игоря начала кружиться голова.
— На фронте борьбы со СПИДом. Есть успехи?
— А у вас что — с этим проблемы? — Поплавскому показалось, что он лихо отбрил Иванова-Штепселя.
— Да нет, Бог пока уберег, — вполне серьезно ответил тот.
— Больше дел у него нету, как вас от СПИДа оберегать, — нагло съязвил Игорь. «Ну а что сделает? Руки скрутит — в кутузку увезет? Врешь, гад, времена не те».
— Да, Игорь Валерьевич, времена изменились. Но вы сильно заблуждаетесь, если считаете, что с исчезновением аббревиатуры исчезло и, как вы говорите, ведомство.
Антонов медленно сел на кушетке.
— Слышу, слышу, уже ссоритесь, — произнес он хриплым голосом усталой воспитательницы детского сада.
— Виталий Николаевич, — начал Поплавский, невольно входя в образ обиженного ребенка. — Зачем вы привели сюда этого… человека?
— Павел Игнатьевич, — укоризненно произнес Антонов, — вы когда-нибудь научитесь нормально разговаривать с нормальными людьми?
— Извините, Виталий Николаевич, увлекся. Но Игорь Валерьевич так серьезно ко мне отнесся…
— Никак я к вам не отнесся. А вы ведете себя нагло. Не пойму только, что вам нужно. Я вас уже спрашивал: вы клиент? Вы сказали: да. Виталий Николаевич любезно взялся продемонстрировать. Вы видели, что ничего страшного в процедуре нет… — Игорь поймал себя сразу на двух вещах. Во-первых, он говорил хорошо поставленным занудливым, безынтонационным тоном экскурсовода. А во-вторых, сам только что назвал нахождение под аппаратом «процедурой». — Еще раз вас спрашиваю: будете пробовать?
— Пока нет, — спокойно ответил Штепсель. — Я хотел с вами поговорить…
— Еще не наговорились? — Игорю страшно надоела вся эта нелепая болтовня. — Повторяю: ни я, ни мой аппарат ничем другим не можем быть вам полезными. Ни в качестве оружия, ни в качестве детектора лжи мой аппарат выступать не может!
— Игорь Валерьевич! — Штепсель с восхищением выслушал гневную тираду Поплавского. — Да вы сами — почти готовый диссидент! Позвольте вас спросить: вы что, имеете какие-то личные счеты с нашим ведомством? Насколько я знаю, нет.
— Ах, вы знаете? Что, проверяли? — Игорю вдруг стало бесшабашно-весело. Этакое киношное настроение типа: стреляй, гад! Всех не перестреляешь!
— Доктор, да брось ты так горячиться. — Антонов все это время спокойно слушал перепалку, но, видимо, решил вмешаться. — Слушай, у тебя есть время?
Давай, отъедем куда-нибудь недалеко, посидим в неформальной обстановке.
— Вита-алий Николаевич… — Игорь аж руками развел. — Да как же я могу? В рабочее время…
— Да брось ты, шеф, я же знаю, что никто у тебя там не помрет! — Антонов приглашающе загребал рукой. — Пошли. Поговорить действительно надо. А то я сейчас между вами, как Петрушка на ярмарке.
— Ну-у хорошо, — Игорь еще немного подумал, стоя в дверях, — только очень ненадолго.
— Хорошо, хорошо! — Антонов обернулся в коридоре. — Доктор! Халат, если можно, снимите… — В пределах досягаемости администраторши Антонов называл Игоря «на вы».
На улице светило солнце и орали воробьи. Игорю расхотелось куда-либо ехать с этими деловыми людьми. Но и возвращаться в лабораторию желания тоже не было. Сейчас бы пройтись по парку, пошуршать листьями, забыть всю дурацкую суету последних лет. И аппарат, и больных, и бизнесменов вместе с их шальными деньгами…
— Куда едем? — спросил Антонов в машине. Игорь равнодушно пожал плечами.
— Можно в «Какаду» посидеть, — предложил Штепсель.
— Ты с ума сошел, — спокойно ответил Виталий, и они обменялись с кагэбэшником быстрыми непонятными взглядами.
— Тогда сам решай.
Антонов что-то вполголоса сказал водителю, и машина тронулась. И правда, ехали они недолго. Остановились около скромной, если не сказать — убогой, вывески «Кафе», даже без названия. На двери криво висела табличка с выцветшей надписью «ремонт». Нимало не смущаясь этим обстоятельством, Антонов поднялся на три ступеньки и позвонил в звонок. Через несколько секунд дверь открылась, и посетителей впустили, не задав ни единого вопроса.
Ремонтом в этом странном заведении и не пахло. А пахло свежей выпечкой и жареным мясом.
— Есть-пить? — коротко спросил Антонов у Игоря и Штепселя.
— Кофе, — автоматически ответил Игорь.
— Виски, — почти одновременно с ним произнес кагэбэшник. Что поделаешь, у каждого свои привычки.
— Кофе, виски, коньяк, — скомандовал Антонов уже стоящему у стола официанту. Впрочем, на официанта этот крепыш походил так же, как наша администраторша на Синди Кроуфорд. Через полминуты заказ уже стоял на столе.
— Ну все, господа. Хватит словами кидаться. Поговорите, как нормальные люди, — предложил Антонов, демонстративно отключая и выкладывая на стол свой радиотелефон.
— Я готов, — кисло согласился Игорь. — Спрашивайте — отвечаем.
— Игорь Валерьевич, во-первых, я хотел бы спросить: этот аппарат, который стоит в Оздоровительном центре, насколько я понимаю, не единственный? — Штепсель говорил быстро, четко выговаривая слова.
— Аппаратов два, — так же четко ответил Игорь. — Второй стоит у меня в отделении.
— И выполняют они, судя по всему, разные задачи?
— Да. В отделении это — лечение. А в «Фуксии»…
— …развлечение? — Штепсель закончил фразу, не улыбнувшись.
— Да.
— Вы всегда знаете, куда отправляется ваш…
— Пациент — да. — Игорь сам удивлялся четкости своих ответов. — Клиент — как правило, нет. — Штепсель снова обменялся быстрыми взглядами с Антоновым.
— А почему так получается, если не секрет?
— Очень просто. — Игорь пожал плечами. — В случае с пациентом мне важна любая мелочь. Это чисто профессиональное. К тому же я долго общаюсь с больным, прежде чем положить его под аппарат. Извините за самоуверенность, но после таких бесед я, в общих чертах, представляю, куда бы мог отправиться… пациент.
— Почему?
— Потому что фантазия больного человека работает только в одном направлении. Он думает, как бы ему выздороветь. — «Чего я постоянно пожимаю плечами, словно школьник на педсовете?»
— Ну, а в Оздоровительном центре?
— Туда народ приезжает развлекаться. Я получаю за это деньги. Хорошие деньги. — Игорь попытался поймать взгляд Антонова, но тот смотрел в сторону. — Я слежу только за тем, чтобы… процедура была выполнена правильно. Дальше не мое дело. Клиент сам себе выбирает приключения.
— Вы хотите сказать, что это могут быть разные. ммм… — он хотел сказать «миры», но явно не решился, — …декорации?
— Конечно. Хотя их количество и не безгранично. Все опять-таки зависит от клиента.
— На это можно как-то влиять?
— На что?
— На выбор декораций?
— Не знаю… Честно говоря, я этим не занимался.
— И вы никоим образом не можете знать, где и что делает ваш пациент… или клиент?
— Мой пациент лежит передо мной на кушетке. — Игорь позволил себе немного поиграть словами. — Когда процедура закончена, он может поделиться со мной своими приключениями. А может, и нет.
Штепсель словно и не заметил этой игры. Он ненадолго задумался, как будто выбирая, какой следующий вопрос задать. Игорь был уверен, что все вопросы у него готовы заранее. Так. Решился.
— Я уже спрашивал… Что за раствор вы колете клиентам?
— Это так называемый SD-стимулятор. Питательный раствор. Позволяет избежать «последовательной дистрофии».
— Откуда взялись эти термины?
— Я их придумал сам.
— А раствор?
— Также мое изобретение.
— Прекрасно! — почему-то обрадовался Штепсель. — А доза?
— Доза рассчитывается строго индивидуально.
— На основании…
— На основании нейрограммы.
— Это не очень сложно? Вы сможете объяснить так, чтобы я понял? — Кажется, он пытается шутить. Что, черт побери, так улучшило его настроение?
— Это примерно то же, что и кардиограмма, но касается работы не сердца, а… — «Говорить ему или нет?»
— Почему вы замолчали? — Штепсель перегнулся через стол, с интересом вглядываясь в Игоря.
— Пусть это будет моей профессиональной тайной, — твердо ответил Поплавский, сделав ударение на слове «профессиональной».
— Хорошо, — легко согласился Штепсель. И снова задумался. Игорь решил воспользоваться заминкой.
— Извините меня, пожалуйста…
— Да?
— Я про вас все уже понял… — Какое глупо-детское начало! — Но совершенно не привык общаться с человеком без имени. Вы не могли бы предложить мне что-нибудь для обращения к вам? Если помните, вы предложили мне выбирать из Тарапуньки и Штепселя, а я…
Антонов захохотал, откинув голову и хлопая ладонью по столу. Загорелый кагэбэшник сдержанно улыбался.
— Извините, Игорь Валерьевич. Можете называть меня Андреем Николаевичем.
— Спасибо. — Поплавский слегка кивнул. И тут же вспомнил, что совершенно недавно Антонов называл загорелого Павлом Игнатьевичем. Вот жук!
— У меня еще буквально два вопроса.
— Пожалуйста.
«Интересно, — мелькнула у Игоря шальная мысль, — наш разговор записывается?»
— Могли бы вы рассмотреть такую, скажем, принципиальную возможность, как смонтировать еще один аппарат в Другом месте? — Ну и фразы заворачивает, подумал Игорь, но тут же до него дошел смысл вопроса. Он моментально снова превратился в испуганного ребенка и почему-то посмотрел на Антонова. Показалось или нет, что тот слегка пожал плечами?
— Я думаю, — медленно начал Игорь, — что это… нереально.
— Почему?
— Я физически не смогу обслуживать три аппарата.
— Ну, а если на третьем аппарате вы будете работать… ну, скажем… раз в месяц?
— Андрей Николаевич, а вы никогда не задумывались, почему в мире так мало атомных электростанций? — спросил Игорь, смело глядя в глаза настырному кагэбэшнику. Даже теперь, когда вместо Штепселя появилось нормальное имя, его все равно хотелось произносить в мысленных кавычках.
— Ваш аппарат так опасен? — быстро и как-то плотоядно спросил тот.
— Я просто не позволю, чтобы после одного дня работы целый месяц потом мой аппарат стоял без присмотра.
— Но вы же не боитесь оставлять свои два аппарата, скажем, на выходные? Или на время отпуска? А вдруг с вами что-нибудь случится?
— Вы мне угрожаете?
— Упаси Бог! — Именно так, с ударением на «а»! Что ж он Бога-то все время поминает? — Я просто хотел сказать, что гарантирую надежную охрану.
— Вы? — Игорь постарался произнести это с максимальным сарказмом.
— Я, — подтвердил Андрей Николаевич голосом человека, не привыкшего ничего доказывать.
— Не понимаю я, конечно, ваших проблем, — беззаботно сказал Игорь, — но почему бы просто не приезжать тот же самый раз в месяц к нам в «Фуксию и Селедочку»?
— Дело не во мне, — как-то печально произнес Андрей Николаевич, и Игорь с вновь поднимающейся неприязнью решил, что тот опять крутит. — В помощи вашего аппарата нуждаются другие люди.
— Ну так привозите своих людей!
— Не могу. Не имею права.
— А, пресловутая секретность!
— Совершенно верно, Игорь Валерьевич. И, поверьте, мне гораздо проще будет помочь вам смонтировать аппарат в… определенном месте и раз в месяц возить вас туда. Чем тот же раз в месяц светить своими людьми в вашей «Фуксии и Селедочке». Кстати, Игорь Валерьевич, откуда взялось такое странное название?
— Это мое название, — коротко ответил Антонов, ничего более не объясняя.
Странен сегодня наш директор, необычен. Пожалуй, таким мы его еще не видели. Сидит за столиком спокойно, на часы ни разу не взглянул, хотя по глазам видно, что дел у него — навалом.
— Ага, — кивнул Андрей Николаевич, — ясно. Чего ему ясно?
— А что у вас за люди? — осмелился спросить Игорь.
— Обыкновенные люди. Сотрудники.
— Я понимаю. Но я не об этом спрашиваю. Эти ваши сотрудники, они… им аппарат нужен как средство отдыха или лечения?
— С вами легко работать, доктор, — уважительно заметил Андрей Николаевич.
— А мы уже, оказывается, работаем? — искренне удивился Игорь. «Тьфу, тьфу, тьфу, упаси Господи».
— Нет. Мы пока разговариваем. — Никакое самое чуткое ухо не расслышало бы ударения на слове «пока». Надеемся, его и не было. — А вот вопрос вы задали прямо в точку. Эти люди действительно нуждаются в помощи вашего аппарата. Вы понимаете, какой у них нелегкий труд… Очень часто по возвращении…ммм…с задания этим людям бывает трудно адаптироваться к привычной жизни…
— Афганский синдром? — вспомнил Игорь.
— Доктор, дело в том, что каждая страна в принципе имеет свой синдром, — очень мягко сообщил Андрей Николаевич.
— Я пойду в машину, — вдруг заявил Антонов, — мне срочно нужно позвонить.
— Хорошо, хорошо, Виталий Николаевич, мы как раз уже заканчиваем…
Антонов вышел. Плечистый официант запер за ним дверь и моментально скрылся за шуршащей занавеской.
— Доктор, — Андрей Николаевич придвинул к Игорю свое загорелое лицо, и голос его вдруг стал совершенно человеческим, — а все-таки почему вы говорите: «путешествия»? ЧТО путешествует, пока клиент лежит у вас на кушетке? Скажите, пожалуйста.
И Игорь чуть было не клюнул на эту внезапно проглянувшую человечность, чуть было не разнюнился и не ляпнул: «душа», но тут же взял себя в руки:
— Я вам уже ответил: это моя профессиональная тайна.
— Значит, вы не хотите с нами работать?
— Нет, — как можно тверже ответил Игорь, испытывая очень смешанные чувства.
— В таком случае спасибо за беседу.
— Пожалуйста. Надумаете прийти сами, милости просим. — Игорь решил, что вел себя достаточно корректно. — И вам спасибо.
Они вышли из кафе и сели в машину. До самого Нейроцентра никто не произнес ни слова.
На столе после них остались: пустая чашка, пустая рюмка из-под коньяка и нетронутый стакан, в котором растаявший лед лишь немного изменил цвет хорошего виски.
Игорь засиделся на работе допоздна. В «Фуксии» он больше не появился.
Сегодня клиентов не было. Редкий день. Вялая золотая рыбка томно плещется на мелководье, отдыхая от назойливых стариков. Да чего ты врешь-то? И вовсе они не назойливые! Чего ты злишься? Плохое настроение? С чего бы это? Может, для его улучшения пойдешь и посчитаешь денежки в сейфе? Свои, свои. Можно сказать, потом и кровью заработанные. А что? Положил человечка под аппарат, музычку включил, до пяти посчитал, укольчик сделал и — сиди себе, зелеными бумажками хрусти. Очень, кстати говоря, приличное количество набегает. Даже в неделю. Начинаешь потихоньку понимать проблемы своих клиентов. Вы где помидоры покупаете? А креветки? А подштанники? Машину вот второй месяц выбираю, никак не решусь: то ли патриотом остаться, то ли для понта «Мерседес» купить. Не, «БМВ» не надо, «БМВ» гаишники часто останавливают. А мне вот «Вольво» тут за 1600 баксов предлагали. Так оно одно название, что «Вольво». Зато сильная экономия на бензине. Потому что в основном самому толкать придется. Чего, чего ты злишься? А того, что со всеми своими треклятыми баксами (ну уж, ну уж, треклятыми! Соврал, соврал!) я все равно для них — что-то вроде мозольного оператора! Ну и что? А ты чего хотел? Повыше? Так иди, открывай свое дело. Торгуй… ммм… колбасой, или… ммм… водкой. Не пойдешь? Почему? Потому что знаешь, что с твоим на лбу написанным высшим образованием тебе завтра же по башке настучат. А колбасу отнимут.
— Игорь Валерьевич? — За дверями тихо скребся деликатный Тапкин. — Вы очень заняты?
— Нет, нет, Александр Иосифович, входите!
«Вот кому я завидую! Подвижник российской науки! Человек без сейфа. Время — без двадцати восемь, а он все еще на работе околачивается».
— Вы знаете, Игорь Валерьевич, я тут вчера просматривал нейрограммы и обнаружил очень интересную закономерность! — Тапкин выложил на стол Игоря кипу бумаг и начал в них рыться. Игорь весело за ним наблюдал, догадываясь, чем это закончится.
Точно! Буквально через минуту все повалилось на пол, прихватив с собой чашку с недопитым чаем.
— Ой, извините!
— Ничего страшного. Она небьющаяся.
Минут через десять, когда им удалось, наконец, добиться, чтобы бумаги не падали на пол, Александр Иосифович сел на списанный осциллограф и принялся с увлечением объяснять Игорю значение пиков нейрограмм в области D.
Ну что, так и будешь сидеть и слушать с умным лицом? Может, перестанешь над человеком издеваться? И признаешься? В чем, в чем? В том, что про область D тебе все давно и преотлично известно. Ведь именно там находятся столь любимые и лелеемые тобой WF- и IF-пики. Которые и определяют, сколько двигателей будет у космического корабля, на котором наш пациент отправится к продавцам галактического счастья на планету К’Сангу-и-Самбунгу. Шучу, шучу. То есть это как раз та шутка, в которой оч-чень большая доля правды. Сидишь и молчишь, и киваешь головой, делая вид, что тебе ужасно интересно. Тебе и правда интересно, каким образом Тапкин, имея мизерную информацию, смог до этого дойти.
— …мне кажется, что высота этих пиков должна каким-то образом коррелировать со способностью человека к непредвзятому фантазированию! — Тапкин поднял голову и посмотрел куда-то вверх, за шкаф. На несколько секунд задумался, улетел мыслями в свои заоблачные выси, но тут же вернулся и продолжал с горящими глазами:
— Вы представляете, насколько это может быть интересно? Если, конечно, я прав…
— Вы правы, Александр Иосифович, — не выдержал Игорь. Этот скользкий сегодняшний кагэбэшник, видно, успел сильно его пронять. Захотелось поговорить, пожаловаться, поплакаться на свою дурацкую судьбу. — Я сам давно занимаюсь этой проблемой… ну то есть идентификацией пиков. И, если желаете, могу с вами поделиться кое-какими интересными выводами. Но для этого нам удобней было бы пройти в Оздоровительный центр. Если вы не против… У Тапкина загорелись глаза.
— Но… это же мировое открытие! — Александр Иосифович стоял перед аппаратом в «кабинете психологической разгрузки» и кидал в Игоря восхищенные эпитеты и десятки вопросов. — У вас хватило смелости проводить эти опыты? Какие патологии рассматриваете? Как странно… Это ведь чистая неврология? Откуда вы берете испытуемых?
— В основном это добровольцы — мои знакомые. — Игорь врал напропалую. — По моей просьбе приезжают люди, подверженные частым стрессам. Поэтому и вывеска на двери практически соответствует действительности. — В последний момент, уже у дверей «Фуксии и Селедочки», Игорь вдруг опомнился. Хрен-то с ним, с этим кагэбэшником, не боюсь я его, пошлю подальше. И ничего он мне не сделает. А вот какими глазами на меня Александр Иосифович посмотрит, если сейчас расскажу ему, как делаю бизнес на своем аппарате?
И Игорь импровизировал на ходу, сочиняя чудовищную по своей нелогичности историю о каких-то волшебных спонсорах, опытах во внерабочее время, интереснейших результатах… Он договорился до того, что и аппарат вот этот — так он и не доведен еще, и ложатся под него только проверенные добровольцы не чаще, чем раз в месяц… Ужас, как стыдно. Но зато в качестве соуса ко всей этой лапше Игорь честно рассказал Александру Иосифовичу все, что успел расшифровать в нейрограммах. Тапкин от восторга подпрыгивал на стуле, тыкал пальцем в очередной пик и, захлебываясь, как ребенок, спрашивал:
— А это? А это что?
Другой на его месте давно бы уже обиделся на то, что коллега скрывал от него столько важной информации. Но Александр Иосифович был бессребреником во всем. Он жадно слушал Игоря, изредка вставляя короткие дельные вопросы.
— …А вот это — помните, Александр Иосифович, этот пик мы первый раз увидели…
— Это суицидный пик! — радостно восклицал Тапкин. — Мария Львовна Пулковская, студентка театрального института, четыре попытки самоубийства!
— Точно! А вот это?
— Это… минуточку… Это — клаустрофобия! Впервые зафиксирован нами у Дорониной… Елены Олеговны?
— Ольги Олеговны, — подсказал Игорь.
«Сейчас со стороны мы, наверное, напоминаем двух архангелов, листающих на досуге Книгу Судеб. Как все-таки жалко, что так и не успели с Борей сделать программу для компьютера. Это все эффектно бы смотрелось на экране!» Игорь совершенно расчувствовался и начал терять бдительность.
— Вы знаете, Александр Иосифович, я ведь потихоньку экспериментирую с аппаратом в области чисто психотерапевтической…
— Что вы говорите! И как это выглядит… м-м-м… практически? Как вы производите воздействие? На какую область головы?
Умный ты мужик, Тапкин, да только жаль, материалист. Я могу, конечно, сказать тебе по-простому, что ВИЖУ локализацию психосоматической субстанции, именуемой «душой». И именно туда направляю излучатель. Могу, да не скажу. А вместо этого я буду заумно и длинно объяснять конструкцию нового излучателя со сменными насадками: сильно концентрирующей (на случай сверхтонкого вмешательства) и рассеивающей (как раз очень пригодной для облучения головы).
К концу разговора Тапкин стал рассеян и задумчив. Что означало, что в его мозгу уже началась напряженная работа по усовершенствованию, улучшению и модернизации нашего прибора. Зуб даю — завтра спозаранку прибежит ко мне с ворохом новых идей.
— И представляете, Александр Иосифович, — весело пожаловался Игорь, — нашими успехами даже КГБ заинтересовалось. Сегодня один такой умник приходил, предложил с помощью нашего аппарата реабилитировать их сотрудников, представляете?
Наверное, если бы у Игоря изо рта, как в сказке, вдруг начали сыпаться змеи и жабы, Александр Иосифович Тапкин так бы не испугался.
— А вы? — Даже не спросил, а выдохнул он.
— А я отказался.
— Как — отказались?!
— Очень просто. Я согласен обслуживать их сотрудников здесь, на общих основаниях. Но монтировать новый аппарат где-то в другом месте — нет, увольте! — Игорь красиво выставил вперед ладони, демонстрируя, как именно «уволить». Честно сказать, он, конечно, бравировал. Тем более сейчас, при Тапкине это было делать совсем не страшно.
— Все, — упавшим голосом произнес Александр Иосифович. Нет, не просто упавшим, а рухнувшим с охрененной высоты. — Можете попрощаться со своим аппаратом.
— Ерунда, Александр Иосифович, вы забываете, какое время на дворе! Конец девяностых! У них давно нет такой силы, как раньше! К тому же аппарат без меня работать не сможет, вы это прекрасно знаете…
— Знаю. — Тапкин посмотрел на Игоря с жалостью. Видно, уже представлял себе доктора Поплавского в лапах инквизиции. Ему поджаривают пятки на медленном огне, и он раскрывает секрет аппарата.
Ну-ну. А и раскрываю, так что? Все равно, кроме меня, никто не видит легкого серого облачка… Ерунда все, ерунда, нет у них на меня управы!
— Как это нехорошо… — печально произнес Тапкин. И ни к селу ни к городу вдруг задумчиво добавил:
— А называются они сейчас не КГБ, а ФСБ, насколько я знаю.
Вот. Так и пообщались. Состояние Александра Иосифовича в конце нашей беседы хорошо описывалось древним анекдотом: «Врач сказал, что вы будете жить». — «Это хорошо». — «Но всего три часа». Игорь ощущал себя злым папашей, который, переодевшись Дедом Морозом, принес сыну на Новый год велосипед. А затем, полностью насладившись ребячьим восторгом, содрал накладную бороду и сообщил, что просто-напросто одолжил трехколесное чудо у соседского мальчика на пару часов.
Эх, не могу я так над людьми издеваться. Нельзя его так отпускать.
— Александр Иосифович! — в каком-то озарении вдруг произнес Игорь. — А вы не хотите сами попробовать?
— Простите? — Тапкин непонимающе смотрел поверх очков.
— Вот аппарат. И я готов провести с вами пробный психотерапевтический сеанс. Прямо сейчас. Хотите?
— Со мной?
Вы думаете, он испугался и замахал на меня руками и внезапно вспомнил, что торопится домой?
Вы думаете, он принялся убеждать меня в совершенной бесполезности психотерапевтического сеанса над ним, нормальным, уравновешенным человеком, без комплексов и фобий?
Тогда во веки веков не понять вам настоящего ученого! Который с восторгом выпьет ведро какой-нибудь особо ядовитой отравы только для того, чтобы опробовать новое противоядие! И внесёт еще один небольшой вкладик в родную науку.
Глаза Александра Иосифовича вспыхнули так ярко, словно я раза в два повысил напряжение.
— Потрясающе! Вы предлагаете проверку диагностического или профилактического действия аппарата?
— Конечно! — малодушно согласился Игорь. Хотя ему следовало бы честно признаться, что он просто хочет сделать приятное приятному человеку. Дать возможность его душе порезвиться, как ей вздумается. Вырваться на волю из тела примерного семьянина и забубенного трудяги-ученого.
— Но как мы сможем проконтролировать полученный эффект? — засомневался Тапкин, хотя сам уже чуть не подпрыгивал от нетерпения.
— Ну-у, Александр Иосифович, это уж ваша забота. Вы себя лучше всех знаете, вы — человек науки, беспристрастный, так сказать, наблюдатель. Придется вам сегодня себя понаблюдать. Нейрограмма ваша у меня есть. Помните, года два назад мы с вами снимали? Срок, конечно, большой, но будем надеяться, особых изменений с тех пор не произошло?
— Нет, нет, не думаю.
— Ну и ладненько. Мы сейчас проведем сеанс, а потом вы сами сядете и аккуратненько проанализируете свои ощущения. И, если захотите, поделитесь со мной выводами. Настолько подробно, насколько сами пожелаете…
— Ах, безусловно, Игорь Валерьевич, все, что в моих сил ах…
Нам бы еще шляпы с перьями — и мы бы с ним уже подметали бы ими пол, расшаркиваясь друг перед другом в порыве благородных чувств.
— Александр Иосифович, вы меня слышите?
— Да.
— Расслабьтесь. Слушайте музыку. Не старайтесь специально на чем-то сосредоточиваться. Сейчас я буду считать. Когда я назову цифру «пять», вы уснете. Приготовились. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.
Приемный покой. 5.25.
Катастрофическое количество раненых. Их везут и везут, круглые сутки. А после ночного бомбового удара машины въезжают в ворота госпиталя одна за одной. В половине пятого утра главный врач лично развернул две из них обратно. В палатах правого крыла госпиталя хорошо было слышно, как ругались водители этих машин:
— Куда мне их везти? Может, сразу на кладбище?
— А куда мне их класть? На пол в коридоре? — срывающимся голосом кричал в ответ главврач. — Поезжай, поезжай, попробуй в больницу святой Екатерины!
— Были уж! — В голосе водителя больше отчаяния, чем злости. — Там тоже переполнено!
В госпитале, несмотря на холодную погоду, по приказу того же главврача были раскрыты все окна. Как могли, спасались от невыносимой вони — практически каждый второй в госпитале был заражен гнилой лихорадкой. Ни о какой изоляции речи не шло, поэтому число заболевших увеличивалось с каждым днем.
— Иван Иванович, миленький! Пришли мне антибиотиков! Ну хоть немного! Мы же здесь сгнием заживо! — кричал в трубку главврач, присев на край стола в своем кабинете. Одно название, что кабинет: еще два месяца назад сюда перенесли перевязочную. — Помогай, Иван Иванович! У меня тут кокки размером с черную икру ползают! Выручай, брат! И хлорки! Хлорки побольше! Антисанитария у нас — полная! Что? Дашь хлорки? Ну спасибо, брат!
В полуметре от телефона на перевязочном столе корчился молодой парень без ног. Молоденькая медсестра с красными расчесанными руками неловко обкалывала культи новокаином. Скосив глаза, главврач видел, как гнулась тупая игла.
— Вы можете аккуратней это делать? — сердито спросил он, проходя мимо медсестры, прекрасно зная, что она не виновата и лучше игл сейчас нигде не найти.
— Нет, — не поворачиваясь, огрызнулась девушка, почесав руку о край стола. Халат на ней был заляпан кровью. Раненый смотрел в потолок мутными от боли глазами.
— Дайте ему хотя бы спирту, — гораздо мягче сказал главврач.
— Нету спирту. — Казалось, она сейчас расплачется. — Ночью склад обворовали.
— Почему не доложили?! — Девушка равнодушно пожала плечами, снова почесалась и набрала в шприц следующую порцию новокаина.
— Александр Иосифович? — В дверях показалось бледное лицо старшей медсестры. — Документы на вывоз подписать нужно.
— Почему мне ничего не сказали о краже на складе? — стараясь сдерживаться, спросил главврач.
— Я просто не успела. Вы спали, а потом раненых повезли… — Лицо Людмилы Леонтьевны было синевато-бледным. Александр Иосифович хотел спросить, когда она последний раз отдыхала, потому что за последние двое суток постоянно видел ее в разных концах госпиталя. Да и сам он прикорнул всего на два часа вчера вечером. — Александр Иосифович, подпишите документы.
— Давайте. — Он снова повернулся к столу. — Сколько сегодня?
— Двадцать шесть. Но я думаю, уже больше, — тихо сказала она. — С последней машиной очень тяжелых привезли. Мы их еще не оформляли, но там больше половины безнадежных.
— Откуда? — быстро спросил главврач, подписывая бумаги.
— С вокзала. Целый поезд разбомбили. Люди в эвакуацию ехали…
— Изверги, — сказал Александр Иосифович, невольно трогая нагрудный карман, где лежало истрепанное письмо от родных. Пришло оно давно, около месяца назад. И каждый день он доставал его раз по сто, не меньше, и каждый раз благодарил судьбу за то, что успел вовремя отправить мать, жену и девочек подальше от этого ада. Он помнил наизусть не только каждое слово из этого простого коротенького письма — он мог рассказать, как выглядит каждая буква, каждая запятая быстрого почерка жены, и не уставал улыбаться при виде смазанного кривоватого «папа», написанного младшей дочерью внизу листка.
— Александр Иосифович, вы бы отдохнули немного, — тихо сказала Людмила Леонтьевна, забирая подписанные бумаги.
— Да, да, обязательно. Только на склад схожу.
Выходя из кабинета, главврач еще раз обернулся. Медсестра чесала руки об стол. Голова раненого склонилась набок, глаза были закрыты.
Склад. 6 часов 11 минут.
Александр Иосифович застал на складе двух заспанных солдат. У одного грязным бинтом была перевязана щека, второй был явно контуженный.
— Что здесь произошло? — грозно спросил главврач.
— Так это… ограбили склад… — сипло ответил тот, что с щекой.
— А вы где были?
— Мы… это… того…
— Проспали? — чуть повысил голос Александр Иосифович, хотя не имел привычки кричать на раненых. Но здесь эти двое были уже не ранеными, они охраняли склад.
— Н-никак нет, — заикаясь, ответил контуженный. — М-мы здесь только полчаса как стоим.
— А где… — Александр Иосифович оборвал свой вопрос. Чего же тут спрашивать, где прежняя охрана, и так все ясно.
— Так убили всех, — спокойно ответил контуженный.
— Что взяли? — Главврач понимал, что разговор пустой, но почему-то не мог уйти. Его раздражал грязный бинт на щеке у солдата.
— Мы не знаем. Завхоз приходил, что-то считал, бумаги писал. Мы не знаем.
Главврач своим ключом открыл дверь склада. Никакого погрома, просто исчезли четыре фляги со спиртом. На стене следы автоматной очереди. На полу — немного крови.
— Продолжайте дежурство, — приказал он, уходя. Хотя охранять здесь было уже нечего. — А вы, когда сдадите дежурство, отправляйтесь на перевязку.
— Спасибо. — Тот, с перевязанной щекой, кивнул.
Съездовская линия Васильевского острова. 8 часов 01 минута.
Александр Иосифович шел домой по правой стороне улицы. Как показывал опыт, так было безопасней. Хотя в это время обычно не бомбили. На улице было пусто. Моросил мелкий теплый дождь.
На углу Большого проспекта и Первой линии стоял почти целый дом. Дальше по проспекту не меньше десятка зданий лежали в руинах. Александр Иосифович заметил боковым зрением какое-то движение в окне и на всякий случай побежал. Он уже раскаивался, что пошел отдыхать домой, а не послушался совета Людмилы Леонтьевны — поспать в ординаторской. С другой стороны, разве в ординаторской поспишь?
— Стой, морячок, стой! — услышал он за спиной дребезжащий голос. И сразу же, облегченно вздохнув, перешел на шаг. Можно не торопиться. Но и останавливаться не обязательно. Настырная старуха все равно его догонит. — Эй, морячок!
Она выглядела, как всегда, ужасно. Маленькие слезящиеся глаза, серая морщинистая кожа, драное зимнее пальто. Особенно жутко смотрелась белая вставная челюсть, которую старухе удалось сохранить каким-то чудом.
— Эй, морячок! Ты с какого корабля? — Кокетливо заглядывая Александру Иосифовичу в лицо, она засеменила рядом. — А я тоже на пристань иду, жениха встречать. Он у меня тоже моряк. — В прошлый раз она, помнится, принимала Александра Иосифовича за студента университета, а сама изображала студентку-медичку. — А у тебя невеста есть? Красивая? А ты парень симпатичный. Мой жених тоже красавец. Высокий! Глаза голубые, а волосы белые. — Старуха болтала без умолку, ей было абсолютно не важно, слушают ее или нет. На памяти Александра Иосифовича ее ловили и отправляли в приют для душевнобольных четыре раза. Но она снова и снова убегала оттуда, возвращалась на Васильевский и бродила здесь, приставая к редким прохожим со своей глупой болтовней. Чем она питалась и где ночевала, выяснить не удалось. На обращенные к ней вопросы старуха не отвечала никогда. Раньше Александр Иосифович думал, что она — бывшая актриса. В третий раз он дождался санитаров, потому что она сильно подвернула ногу и не могла идти. Словоохотливый мужик в сером халате объяснил, что актрисой сумасшедшая никогда не была, а всю жизнь проработала в районной библиотеке. — Я себе и платье уже свадебное сшила. Красивое, да? — Александр Иосифович автоматически повернул голову и посмотрел на нее. Обрадованная неожиданным вниманием, она разулыбалась и, остановившись, закружилась на месте, демонстрируя воображаемый наряд. Сегодня она действительно постаралась на славу: из многочисленных дырок в своем драном пальто она повытаскивала ватин, а на голову налепила несколько мокрых кленовых листьев. — Я тебе нравлюсь? Только ты смотри не приставай ко мне, а то узнает жених, он тебя побьет! Он у меня знаешь, какой ревнивый! Мы скоро поженимся. И свадьба буде-ет… Сто человек! — Она вдруг нахмурилась. — А деток мы заводить не будем, не будем… Их все равно на войне убьют… Не будем деток заводить…
Александр Иосифович быстро пошел дальше. У нее начиналась обычная вторая стадия — плаксивое настроение, жалобы, слезы. Следующей будет агрессия. Хорошо, что до дома осталось десятка два шагов.
Уже закрывая дверь парадной, Александр Иосифович услышал страшные проклятия, которые старуха выкрикивала на всю улицу. Телефон, как ни странно, работал. Александр Иосифович набрал знакомый номер:
— Добрый день. Это Тапкин беспокоит. У нас тут на углу улицы Репина и Большого проспекта опять душевнобольная старуха разгуливает. Заберите ее, пожалуйста. Я боюсь, скоро бомбить начнут. Что? Спасибо большое.
Дома было холодно и сыро. Есть не хотелось. Да и выбор был небогат: пакет сухарей, немного кураги, полбанки засахарившегося меда, рис. Александр Иосифович подогрел чайник, выпил большую кружку горячей воды с медом и лег на диван, поставив рядом будильник.
Госпиталь. 14 часов 46минут.
— Александр Иосифович! Александр Иосифович! Вас срочно в западное крыло вызывают! — Немолодая полная санитарка вбежала в кабинет.
— Что там такое? Пожар? — спокойно спросил главврач.
— Нет, там с больным что-то непонятное.
— Ну уж и непонятное. Никто и разобраться не может? — Четырехчасовой сон взбодрил Александра Иосифовича и даже улучшил настроение. Надев халат, он отправился за санитаркой в западное крыло.
Госпиталь был страшно переполнен. В некоторых местах главврач с трудом пробирался между расставленными в коридорах койками или даже просто матрасами, лежащими на полу. Тяжелое зрелище, очень тяжелое. Особенно, когда почти с каждой кровати на тебя смотрят умоляюще-вопрошающие глаза: я скоро поправлюсь, доктор? Для половины ответ на этот вопрос: не скоро. И, как показывает последняя статистика, для десяти процентов больных ответ звучит еще более удручающе: никогда. При этом следует учитывать, что в госпитале — за счет соблюдения строжайшей дисциплины и всей возможной гигиены — еще не самый высокий уровень смертности.
В западном крыле находилось военное отделение. Сюда клали только раненых из действующих частей. Потому и раны были чище. Но страшнее.
Голова раненого была забинтована почти полностью, поэтому возраст невозможно было определить. Свободным оставался один рот. И этот рот непрерывно бормотал какие-то непонятные слова. Вокруг стояло человек пять из ходячих. Все что-то шумно обсуждали. Увидев главврача, они быстро разошлись.
— Что случилось? — Главврач повернулся к стоящей здесь же медсестре.
— Тяжелое осколочное ранение головы. Очень тяжелое. Мы думаем, к вечеру умрет… — неуверенно ответила она.
— Так. И зачем же меня звали?
— Александр Иосифович, он, кажется, иностранец. Мы вначале думали, бредит. Все время что-то говорит, по-моему, просит что-то. Никто его не понимает…
— Он слышит?
— Да.
Главврач наклонился над раненым.
— Вы понимаете по-русски?
— Не понимает, — тихо сказала медсестра.
— Do you speak English?
— Yes! Yes! — Радостно ответил раненый и замахал руками, словно пытался что-то поймать.
— Where are you from?
— I’m from Spain.
— Он испанец, — перевел Александр Иосифович медсестре. — May I help you?
— Yes! I need International Red Cross.
— Милый ты мой, — горько произнес главврач, — где ж я тебе возьму Международный Красный Крест? А откуда он вообще взялся?
— Не знаю, — медсестра пожала плечами, — привезли, выгрузили, документов, как всегда, никаких. — Видно было, что ей совершенно не хочется идти работать, а охота еще постоять здесь и узнать побольше об иностранце.
— What the number of your unit? — Александр Иосифович задал этот вопрос на всякий случай. Если солдат не представляет, где находится, номер своей части он ни за что не скажет.
Раненый еще сильнее замахал руками и несколько раз повторил:
— UN, UN!
— United Nations? — не веря своим ушам, переспросил Александр Иосифович.
— Yes, yes… — Руки раненого упали на кровать. Судя по всему, он потерял сознание.
— Документов точно — никаких? — на всякий случай переспросил главврач.
— Да нет же. — Медсестра упрямо тряхнула головой, из-под шапочки выбилась прядь светлых волос, и сразу стало видно, что девушка очень-очень молоденькая.
— А сопровождающие с ним были?
— Нет, Александр Иосифович, он был один.
— А где его форма? Могу я ее посмотреть?
— Форма… — Медсестра совершенно по-девчоночьи фыркнула. — Одна рвань. Мы ее сразу в печку отправили…
Раненый снова зашевелился и еще быстрее чем раньше забормотал. Испанские слова мешались с английскими. Чаще всего повторялось:
— Help me! Anybody, help me! I need International Red Cross! Help me!
Александр Иосифович с минуту еще задумчиво смотрел на испанца, потом повернулся к медсестре:
— Как вас зовут?
— Нина.
— Очень хорошо, Нина. Передайте вашему зав. отделением, что я вас посадил на пост около этого больного. У вас есть карандаш и бумага?
— Сейчас принесу.
Через пять секунд она уже стояла рядом, держа блокнот.
— Садитесь здесь и попытайтесь выяснить его имя и адрес.
— А как же…
— Очень просто. Сидите и твердите: «What is your name? Write your adress, please». Запомнили?
— Нет, — честно ответила она.
— Запишите себе русскими буквами: «Вот из ё нейм? Райт ё эдрес, плиз». Записали? Вырвите этот листок себе, а блокнот дайте ему. Как только получится, немедленно принесите мне. Все поняли?
— Да.
Выходя из палаты, Александр Иосифович обернулся. Любопытные уже снова стояли около иностранца. Нина присела на стул рядом его с кроватью и тонким голоском спрашивала:
— Вот из ё нейм? Вот из ё нейм, миленький?
Вечерняя бомбежка. 17 часов 30 минут. Сильно грохнуло где-то рядом. Со стола слетел листок и упорхнул далеко под стол.
— Странно, — произнес хирург, глядя на часы, — на две минуты сегодня задержались.
— Я думаю, они у вас просто спешат, — спокойно ответил главврач, отправляясь за упавшим листком. — Они никогда не опаздывают. Я давно уже сверяю по ним время. Начало вечерней бомбежки? Ага! Значит, семнадцать тридцать.
Невский проспект. 19 часов 11 минут.
Бронированная машина медленно объезжала завал. Александр Иосифович с грустью убедился, что с тех пор, как был здесь последний раз, Невский сильно поредел. Не осталось ни одного целого здания по правой стороне между улицей Гоголя и Мойкой, там, где раньше был кинотеатр «Баррикада». Слева светило в небо окнами единственной уцелевшей стены кафе «Минутка». Магазин «Очки», Центральные железнодорожные кассы, как минимум, треть Гостиного двора… Во всем этом варварском уничтожении, однако, чувствовалась некая закономерность. По-прежнему стояли нетронутыми дворцы, соборы и просто красивые дома. Словно тот, кто бомбил, делал это, тщательно выбирая цели и обходя стороной то, что потом понадобится. Именно поэтому во дворцах и дорогих особняках сейчас располагались руководящие органы, детские учреждения и больницы. Исключение составлял, пожалуй, только госпиталь. Он был одним из первых стационаров в осажденном городе и создавался, когда еще не были открыты закономерности бомбежек. Сейчас он занимал все подвальные помещения бывшей Академии тыла и транспорта.
Бронированный автомобиль, в котором ехал Александр Иосифович, повернул на Садовую и через несколько минут затормозил у Михайловского замка. Главврачу предстоял прием у Руководящего Лица. Александр Иосифович знал только, что Лицо зовут Романом Николаевичем. И что достаточно одного его слова, чтобы завтра госпиталь не получил ни крошки еды. Или, наоборот, — две тонны бананов. — Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте, уважаемый Александр Иосифович! — хорошо поставленным голосом произнес Роман Николаевич, выходя из-за стола. Главврач сделал над собой усилие и пожал протянутую руку. Теперь до конца разговора он, как обычно, будет терзать в кармане носовой платок. Который по возвращении в госпиталь немедленно сожжет. Руководящее Лицо давно и безнадежно страдало руброфитией ладоней. — Как дела? Как госпиталь? Много раненых? Устаете? — Хорошо выверенные интонации выдавали в Романе Николаевиче бывшего телеведущего. — Садитесь, пожалуйста. — Александр Иосифович сел в предложенное кресло. — Как говорится в старом анекдоте, у меня для вас две новости: хорошая и плохая. С какой начинать?
Начальственное Лицо очень любило использовать в беседе разговорные словечки, шутки, слова из песен, фразы из анекдотов. Причем Александр Иосифович практически никогда не знал, о каком именно анекдоте идет речь. С песнями было полегче.
— Если не возражаете, я начну с хорошей! — Роман Николаевич, словно фокусник, извлек откуда-то мятый конверт. — Пляшите, доктор! Вам весточка!
Чувствуя, как стремительно падает вниз сердце, Александр Иосифович нщал родной почерк.
— Как они… там? — спросил он срывающимся голосом, неловко принимая конверт левой рукой.
— Хорошо, хорошо! Все живы, здоровы, шлют вам приветы! — Роман Николаевич перестал улыбаться так резко, как будто кто-то щелкнул у него внутри выключателем. — А теперь, Александр Иосифович, новость плохая. — Он еще прошелся несколько раз туда-сюда по красной ковровой дорожке, скорбно выпятив нижнюю губу и делая вид, что собирается с мыслями. При этом глаза у него были совершенно равнодушные. — Перебазируем мы ваш госпиталь, Александр Иосифович.
Главврач недоуменно заморгал:
— Перебазируете? Куда? Почему? У нас прекрасное крепкое здание, мы занимаем только полуподвал, бомбежки нам не страшны, рядом Нева, удобно…
— Вот именно, что Нева! — красиво выкрикнул Роман Николаевич, пристукивая кулаком по столу. — Вот именно — полуподвал! Вы сами невольно назвали все уязвимые места вашего госпиталя!
— Я? Уязвимые?
— Да, да. — Теперь Роман Николаевич стоял, облокотившись на стол и сложив руки на животе. Он смотрел на Тапкина с видом врача, только что поставившего самый неутешительный диагноз.
— Я ничего не понимаю, — признался Александр Иосифович.
— Дело в том… — Томительная завлекающая пауза. — Что нами получена самая достоверная информация о готовящейся операции по затоплению города. Путем создания искусственного наводнения. Безусловно, мы будем проверять ее еще и еще раз, но кое-какие меры мы должны принимать уже сейчас. — Роман Николаевич чуть повысил голос, заметив, что Тапкин собирается что-то спросить. — С завтрашнего дня начинайте потихоньку перебазироваться в Зимний дворец. Я думаю, там вам будет безопаснее всего. Да и простора побольше? — Он хитро подмигнул Александру Иосифовичу. — Все подробности обсудите с моими помощниками. До свидания, Александр Иосифович, не смею вас больше задерживать. — На счастье Тапкина, в этот момент зазвонил телефон, поэтому прощального рукопожатия удалось избежать.
На обратном пути Александр Иосифович, оттягивая сладкий момент, поглаживал левый карман, где лежало письмо от родных. Он почти не думал о предстоящем завтра переселении в Зимний дворец. Суровая действительность давно уже отучила его от долгих обдумываний и пустых переживаний. Сейчас ценилась способность быстро соображать и решительно действовать. В Зимний так в Зимний. Дело врача — забота о здоровье пациентов. Дело главврача — нормальная работа госпиталя.
В госпитале главврач первым делом выбросил носовой платок в корзину для сжигания и тщательно продезинфицировал руки. И только после этого сел за свой стол и разорвал конверт. Там оказалось два листка: на одном — несколько торопливых строчек почерком жены, на другом — корявые, но старательные прописи дочери. Чувствуя, как подступают к глазам слезы, Александр Иосифович принялся за первое.
«Дорогой Саша!
Пишу в страшных торопях, приехал человек, сказал, что может передать тебе письмо.
У нас все хорошо. Сейчас не болеем. Даша выросла совсем большая, уже надевает мои платья. Лена учится читать. Я работаю в белорусской школе, преподаю английский. В русскую школу меня не взяли, потому что (зачеркнуто черными чернилами. Александр Иосифович повертел в руках конверт. Заклеен аккуратно, почти и не видно, что вскрывали). Постарайся написать нам. Наш адрес: (зачеркнуто теми же чернилами). Целуем и обнимаем тебя.
Лена, Даша, Оля.
P.S. Заодно отправляю тебе Дашино письмо. Она его писала две недели, очень старалась».
Коротко, но все понятно. «Сейчас не болеем». Значит, болели. Даша надевает мамины платья. Значит, с одеждой плохо. Лена учится читать. Почему только читать? Значит, в школу не ходит. И еще много-много интересной информации. Какая жалость, что замазали адрес.
На втором листке Дашкиными неповторимыми каракулями было написано следующее:
«Дорогой Папа!
Как ты жывешь? Как у тибя дела? У нас дела хорошо. Мы с Леной болели дизинтириий. Мы уже выздаравели. Я хотела зависти котенка а Мама ниразришила. Мы гуляем. У нас есть друзья. А с саседним двором мы все время диремся. Там живут хахлы. Они нас все время прогоняют и бьют. Досвидания Папа. Не скучай. Приежай скорей.
Даша Тпкина».
Госпиталь. Холл перед главным входом. 22 часа 53минуты.
Во исполнение чьего-то высочайшего приказа в госпиталь приехали артисты. Несколько десятков ходячих больных сидели на ступеньках и устало смотрели на кривляния сытых нарядных актеров.
— Братья и сестры! — услышал главврач, проходя через боковую дверь в приемный покой. — Сплотим наши усилия в борьбе за свободу родного города! — При этом за километр было видно, что румяный мужичок, призывающий сплотиться, только что сытно пообедал где-нибудь в «Метрополе», а до этого играл на бильярде в подвале «Елисеевского». Громко откашлявшись, артист принялся читать стихотворение Маяковского «Последняя страничка гражданской войны». Главврач остановился, дослушал до громового:
В одну благодарность сливаем слова тебе,
Краснозвездная лава. Во веки веков, товарищи,
Вам — слава, слава, слава!
Нахмурился и, подойдя к завхозу, мрачно курившему на подоконнике, тихо сказал:
— Вы, Семен Макарович, в западное крыло артистов не ведите. Сразу домой отправляйте. Время уже позднее, больным спать пора.
— Да моя б воля, я этих… — завхоз с трудом сдержался, чтобы не выругаться, — на порог не пустил! А в западное… надо бы их туда, там им недолго выступать пришлось бы. Живо бы накостыляли.
Очень полная женщина в белом платье с блестками пронзительным голосом запела романс.
Госпиталь. Ночной обход. 01 час 02 минуты.
Несмотря на позднее время, госпиталь не спал. Шаркали по коридорам беспокойные больные, бегали медсестры, двое дежурных хирургов быстро прошли в операционную. Вновь поступивших было немного — в основном из-за нехватки мест. Если бы не завтрашнее мероприятие, ночь могла бы пройти спокойно. Но сейчас во всем здании шла работа по подготовке к переезду.
— Вы бы отдохнули, Александр Иосифович, — дежурно предложила старшая медсестра. — А мы к утру все вам доложим.
— Хорошо, хорошо, Людмила Леонтьевна, я обязательно отдохну, — так же дежурно отвечал главврач, точно зная, что не ляжет, пока не обойдет и не проверит все службы госпиталя.
Госпиталь. Ординаторская. 04 часа 17минут.
Ну вот и прошли еще одни сутки. Нормальные, обыкновенные сутки. Александр Иосифович допил холодный чай, еще раз перечитал письма от родных, убрал конверты в карман и прилег на короткую кушетку.
Игорь сидел рядом с кушеткой, смотрел на безмятежное лицо Александра Иосифовича и пытался понять, сделал он большую глупость или большую гадость, положив коллегу под аппарат. А еще он думал, что сам ни за что не будет спрашивать Тапкина о его похождениях. И даже сделает вид, что его это абсолютно не интересует. Ну, правда, мало ли что снилось человеку во время психотерапевтического сеанса? Это его личное дело…
Придя домой, Игорь долго и бесцельно слонялся по квартире. Зашел на кухню, постоял немного, но есть ничего не стал. Долго глядел в окно. Почитал немного какую-то пустую и трескучую газету. Разозлился. Лег в кровать.
И тут зазвонил телефон.
Где-то в недрах квартиры раздается тихое позвякивание. «Проклятый кот! Он снова добрался до своей мерзкой игрушки и таскает ее по дому! И я даже думаю — не сам нашел. Наверняка наше солнышко незакатное, уходя на работу, решило порадовать домашнее животное. Где только Виталий выкопал эту хреновину с бубенчиками? Говорит, в фирменном кошачьем магазине, за средней опупенности деньги. Очень, говорит, советовали купить. Рекомендации, говорит, ведущих кошководов. Или кошкодавов. И вот теперь эта тварь, толкая перед собой новую игрушку, носится по квартире, сметая все на своем пути. Проклятый кот.
И зовут это порождение ехидны (я даже не поленюсь и схожу за паспортом) — Уинтон Барколдайн Кубер-Педи. А вот и нет, а вот и не угадали! Педиком его называю только я. Виталий, вопреки всем своим традициям, величает этого кривоногого рахита «сэром Уинтоном».
Светочка швырнула кошачий паспорт на стол (промахнулась), закурила новую сигарету, элегантно поерзала на диване, переложив ноги справа налево, и попыталась сосредоточиться на свежем номере «Cosmopolitan». Безуспешно. Навязчивый звон стоял в ушах, порождая неуютную ассоциацию. Так и кажется, будто по коридору ходит прокаженный с колокольчиком.
А что сделаешь? Возмутишься? Выпишешь ноту протеста? Ага. С гербовой печатью. Ага. К сведению интересующихся: этот мерзейший кот стал причиной ссоры номер восемь в нашем вчерашнем сосуществовании и ссоры номер два — в сегодняшнем. Что? Да, да, именно так: сосуществовании. Да, да, и ссоры у нас — нумерованные. Интересуетесь? Извольте. Сегодняшний номер один — это новый одеколончик нашего господина и повелителя (как называется — не скажем, чтобы не заниматься антирекламой солидной парфюмерной фирмы). После того, как Светочка заявила, что такими жидкостями, по ее мнению, опохмеляется недобитый демократами пролетариат, их сиятельство Виталий Николаевич сильно осерчали-с и изволили вылить кофий на новое ковровое покрытые нашей спальни.
Еще? Хватит? Вот уж, нет уж, продолжаем, раз мы завелись. Теперь я возьму вас за пуговицу и буду долго и занудно рассказывать о своей горестной судьбе. Я представляю те моря и океаны презрения, которые выльют на меня 99, 9 % простых русских женщин, в принципе не понимающих, как можно иметь:
Молчу, молчу, потому что слышу, слышу уже ваш зубовный скрежет…
Кстати, пока не забыла. Маленькая поправка. В моем «счастливом» списке (см. выше) вычеркните, пожалуйста, психоаналитика. Его у меня уже нет. Михаил Владимирович был слишком хорошим специалистом. Да нет, почему? Живой и невредимый. Просто я уже не его клиент. А потому что Виталеньке однажды не понравилось, КАКАЯ я пришла с сеанса этого самого психоаналитика. Слишком, видите ли, веселая. А мы с Михаилом Владимировичем в тот день так славно поговорили… Причем о Виталии, о нем, о нем! И я ехала домой в расчудеснейшем настроении, и погода была до неприличия хороша, и осень… Тротуары как будто специально чисто вымели, а затем умелая рука дизайнера в нужных местах набросала идеально подходящих по цвету листьев. Все встречные машины выглядели, как только что из мойки, а женщины — как из парикмахерской… И кварталов за пять до дома я так расчувствовалась, что решила маленечко пройтись пешком. И пошла, и пошла… почти не замечая ползущей сзади машины с бдительным Бритым… Кажется, даже мороженое себе купила…
И вот тут-то меня и накрыли. Каким своим чертовым чутьем Виталий почувствовал, что я подхожу к дому? Или он сам куда-то собирался? Не помню. Зато очень хорошо помню, как он схватил меня за руку. Нет, на улице он еще не орал, на улице он только шипел. Орать он начал в квартире. Как на что? Почтенной публике не понятно? А вам, милые дамы, претендующие на мои двадцать восемь пар туфель? Тоже нет? Объясняю. Потому что, во-первых, одной мне по улице ходить нельзя (можно подумать, он Бритого позади меня не увидел), во-вторых, нельзя ходить одной по. улице с таким выражением лица (это мы таким образом о моей нравственности печемся) и, в-третьих, вообще — откуда это у меня такое выражение лица? От психоаналитика? И каким это образом он добивается такого эффекта? Ах, самым приличным и научным? Ну, так вот, милая, я твоего Михаила Владимировича сегодня же кастрирую, а потом пусть он с тобой ведет самые душеспасительные беседы. Нам так всем будет спокойней.
После короткого раздумья Светочка решила, что никакое ее душевное равновесие не стоит мужского достоинства Михаила Владимировича, и, немедленно перезвонив ему, отказалась от дальнейших услуг.
Но самая мерзкая сцена разыгралась вчера вечером. Мы только-только вышли из ресторана «Санкт-Петербург». С полуделового ужина с полуполезными хмырями. Как ни странно, вечер получился на удивление милым. Хмыри оказались славными ребятами, и Виталий улыбался, и все было вкусно, и шампанское холодающее, и девушка — как-будто только что из чаплинского фильма — разносила по залу цветы в корзине, и тапер-душка на прощание сбацал нам «Feelings». Потом все долго прощались на улице, Дуську грузили в машину, а она все вырывалась и пыталась танцевать «цыганочку». А потом мы остались вдвоем и решили еще немножко постоять-покурить на набережной. Какая-то перекрашенная грымза в норковой шубе продефилировала мимо нас, виляя бедрами. Виталий посмотрел ей вслед и со своей самой поганейшей медленной оттяжечкой сказал:
— Такое впечатление, что она под шубой — голая… — Сказал так, чтобы я подумала, что ему действительно хочется — чтобы она была голая, — со всеми вытекающими отсюда последствиями. Ну-у, и я, коне-ечно, тут же нахамила Виталию, швырнула хризантемы на землю и заставила Бритого гнать сюда мою машину. Стояла, ждала и злилась. Ехала и злилась, злилась. Дома ходила по квартире, швыряла вещи и злилась-злилась-злилась. Казалось бы, делов куча, повод — тьфу! На такие дешевые подначки давно бы уже пора перестать обращать внимание, но… уж больно вечер был хорош. Подобная шутка выглядела селедкой после мороженого в меню званого ужина.
А бубенчики в коридоре все звенят и звенят…
Нет, это просто невыносимо!
Светочка швырнула ни в чем не повинный «Cosmopolitan» на пол и отправилась разбираться с котом.
Ох, я тебя сейчас… Руками лучше не трогать — поцарапает. Лучше веником. Или шваброй. Где у нас, интересно, Эмма Петровна держит поломойную утварь?
Предвкушая скорую и максимально кровавую расправу, Светочка выскочила в коридор. И тут же уперлась взглядом в ярко-розовый (Господи, где ж он цвет-то такой похабный отыскал?) листок бумаги, скотчем прилепленный к зеркалу.
«Глубокоуважаемый соратник! — гласила записка. И как он только умудрился ее повесить так, что я не заметила? — Спешу обратить ваше внимание на то, что кот — древнее священное животное. Отличается легким, ласковым и уживчивым характером. Но злопамятен. Даже единичные поступки, направленные против его чести и достоинства, может годами хранить в памяти, дожидаясь повода и возможности отомстить.
С уважением, Доброжелатель».
А эта наглая рыжая морда уселся прямо под запиской и начал намываться с таким видом… Пардон за идиотское сравнение, но такое глумливое выражение обычно рисуют садисту-мышонку из «Тома и Джерри». Ух, Гардена бы на тебя… Слезы на глаза чуть не навернулись. Гарден, рыбка моя, там, в своем собачьем раю, ты по мне тоже скучаешь?
Светочка небрежно сорвала с зеркала ехидное послание. Вот. Так примерно мы и общаемся в последнее время. И знаете, что самое интересное? Еще год назад (да что там год, даже этой весной!) появись такая вот записка на зеркале — рядом обязательно лежал бы какой-то милый пустячок. Ну, там, колечко с жемчужинкой. Или орхидея в пластиковом контейнере. То есть как бы компенсация за проведенный воспитательный акт. Ай-я-яй! Низя-я-а! На конфетку.
Оп! А мы-то, оказывается, ошиблись! Вот она, конфетка! Под розовым листком обнаружился еще один: нормального цвета и гораздо приятней по содержанию. Я совсем забыла. Это же наше приглашение на открытие нового «ночника» на Невском! Ура-ура-ура! Прекрасная игра! Красив я и умен, и ловок, и силен! Особенно мило выглядит приписочка: «Болвася, заеду за тобой в восемь. Но до этого поработай, товарищ, на благо отечества. Я присмотрел домик на Васильевском. Сгоняй в течение дня, оцени. Если понравится — купим. Доверяю твоему чувству прекрасного. Гена адрес знает». Вместо подписи — мой любимый нервный росчерк. Быстрое «В», написанное поверх строгого «А». И, как всегда, постскриптум. Это мы просто обожаем. Это у нас пунктик такой — везде постскриптумы писать. «От Бритого и Гарика ни на шаг. Одна никуда не лезь». Фу, дяденька, что ж я — дитя малое? И не имею я такой дурной привычки — «лезть», как вы выражаетесь. Прям обидно.
А теперь (пока я собираюсь) экономический этюд для публики. По большому счету, я не очень-то себе и представляю, чем занимается Виталий. Что-то вроде с транспортом, еда, по-моему, какая-то, контейнеры… Но в любой момент (по некоторым признакам) с высокой точностью могу определить, хорошо идут дела или нет. Как? Элементарно. На позапрошлый Новый год, например, мне подарили простенькую цепочку. А буквально через неделю после этого Юрочка наш, Деревянный, опять напился, как зюзя (кстати, кто такой зюзя?). И вот из его пьяных откровений (единственный доступный мне источник информации) я узнала о тяжелом (но временном!) кризисе в фирме «Петерэкстра». Зато на День Святого Валентина в этом году мы летали купаться в Майями. И контракт с дойчами как раз тогда и заключили. Ну? Логика понятна? Так вы, говорите, домик присмотрели? Хорошо, хорошо, ликуем вместе с вами.
Ах ты, жалость какая! Домик мне совсем не понравился. Трехэтажная развалина, затерявшаяся среди вековых деревьев. Черт возьми, они были такие старые, что сразу и не определишь, дубы или тополя. Нет, нет, тоскливо. И район тоскливый. Улица, похожая на больничный коридор. Туда-сюда ковыляют опухшие алкоголики, бледные дети с унылыми мамашами и несчетное количество старух. Погода хорошая, вот они и выползли. Погреться на осеннем солнышке. Не-е, я здесь жить не хочу. Я здесь зачахну. Но на всякий случай надо уточнить: вдруг я чего-то недопоняла.
— Мы еще постоим здесь немножко, — сказала Светочка водителю и набрала «радио» Виталия. — Привет, это я. У тебя есть минута?
— Угу-м, угу-м… — утвердительно промычали в трубке.
— Ты что там, ешь, что ли?
— Бутербродом давлюсь.
— Бедненький…
— Солнце, короче. Ты по делу или просто посюсюкать?
— Я по делу.
— Тогда живо. — Вот я, например, еще не обиделась. Хотя могла бы.
— Я стою на Железноводской.
— Ну и как? Берем?
— Витася, я не поняла. Ты его нам под жилье хочешь или для своих каких-то дел?
— А ты как считаешь? — Елки-палки, как с первоклассницей разговаривает!
— Я здесь жить не хочу!
— Понял. А под что бы ты его взяла?
— Ну-у… я не знаю…
— Вот постой еще, подумай, а как надумаешь — перезвони.
И я еще постояла. И покурила. И понапрягала, как могла, свою фантазию. Ночной клуб? Хм, хм, а вот ночью-то здесь, факт, — неуютно. Просто кабак? Район заброшенный, кто сюда попрется за рюмкой водки, когда их (в смысле кабаков) в центре — десяток на квадратный метр. Не знаю, не знаю. Ничего путного в голову не идет. Вот если только…
— Витася, это опять я.
— Ну?
— Я тут посмотрела…
— Ну, ну, говори, Тянучкин!
— Там позади, оказывается, недалеко Нева. Но до нее стоят какие-то пошлые гаражи. Вот если бы все переделать, снести эти гаражи, сделать выход к Неве и пристань…
— Ну, рыба, у тебя и масштабы! — хмыкнул довольно. — Ладно, понял, еще обсудим. Конец связи.
— Целую! — нарочно громко успела крикнуть Светочка. И зачем-то оглянулась на телохранителей.
Я прекрасно понимаю, что он ТАК со мной разговаривает потому, что у него там рядом сидят люди. Но объясните мне, объясните, пожалуйста! Что там эти самые люди будут к нему хуже относиться, если он даст понять (мне? им?), что хорошо относится к любимой женщине? Нет, не сюсюкать по три часа в день, а чуть теплее разговаривать те пять минут в неделю, которые я отнимаю у его бизнеса. Это что — категорически запрещено в деловых кругах? Не комильфо?
— Домой! — рявкнула Светочка водителю, хотя в принципе привычки орать на людей не имела. По крайней мере, раньше.
Сэр Уинтон со свойственным всем настоящим джентльменам изяществом нагадил посреди прихожей.
— Эмма Петровна! Разберитесь, пожалуйста, с котом! Эмма Петровна! — Похоже, немка стала хуже слышать. Виталию — не говорить! Выгонит.
Светочка прошла в комнату и, не раздеваясь, выкурила две сигареты подряд. Рядом на столике надрывался телефон. Фигу тебе, не хочу слушать! Наконец, сработал автоответчик. Во-от кто мне улучшит настроение!
— Дуська, привет! — Птенчик наш, Илона, уже давно смирилась со своим новым именем. Раньше она скрипя зубами терпела «Дуську» только из уст Виталия. А теперь ее и родная мать, забывшись, Дусей зовет.
— Светик, я, кажется, лягушками вчера объелась! — Как же я люблю Илонку, ей-Богу! Она, наверное, последнее украшение моей жизни. Так и представляешь себе несчастную цаплю, лежащую на кровати с животом, полным лягушек. — Ты права, не надо было мне вторую порцию заказывать! — Я-то, конечно, была права, милая. Да только совсем в другом. И ничего про лягушачьи лапки я тебе не говорила. А просто посоветовала притормозить немного с шампанским. Проверяем.
— У тебя что, живот болит?
— Не-ет… голова… — Вот. Убедились?
— Ты «Эндрюс Ансвер» приняла? — Пардон за произношение, Дуська иначе не поймет, что я имею в виду.
— Светик, да при чем здесь «Эндрю»? Я тебе говорю, что отравилась!
— Ты говорила, что объелась, а не отравилась.
— Какая разница, если мне плохо! — Действительно, господа, какая? Чиво вы к девушке с глупыми вопросами пристаете?
— В общем, так, солнышко, — говорю как можно более убедительно. — Ты сейчас пойдешь на кухню…
— Я уже на кухне… — жалобно сообщила Илона.
— Очень хорошо. А теперь из углового шкафчика достань «Эндрюс Ансвер» и…
— Да нет там никакого «Ансвера»! — всхлипнула Дуська. — Я уже смотрела! Там только какой-то зеленый… сейчас скажу… ал ка…
— «Алка-зельтцер»? Так это еще лучше! Две таблетки — на стакан воды. Давай действуй, а я пока за сигареткой сбегаю.
Две минуты спустя:
— Ну что, выпила?
— Нет…Светик, я хотела спросить: а какой воды — горячей или холодной? — И в этом — она вся. Далее пойдет еще интересней. Главное — не забыть сообщить, что звоним мы ненадолго и по делу. — Светик, ты не волнуйся, я тебя ненадолго отвлеку. Я, собственно, по делу.
— Слушаю тебя, птичка моя. — Ой, я, кажется, и жаргон Дуськин переняла? Кошмар…
— Не знаю прямо, как и быть… Сейчас, говорят, модно грудью кормить. А я грудь сразу после родов перетянула. Ты не знаешь, что теперь делать?
Светочка прижала трубку к плечу и заскрипела зубами.
— Знаешь, БОТ тут я, наверное, ничего тебе посоветовать не смогу. Да и насчет того, что модно — первый раз слышу.
— Правда? Ну и фиг с ним! — С кем это, интересно, милая? — Да! А еще я тебе хотела похвастаться. — А, валяй! — Я себе заказала платье для филармонии! Знаешь, где?
— У Парфеновой, — брякнула Светочка, искренне надеясь, что Илону оттуда выставили с позором.
— Точно! — Дуська захихикала. — Черное такое, бархатное, с деко… короче, с вырезом таким и с такой фигней на шее. Одним словом — класс!
— Молодец. — Светочка глубоко затянулась сигаретой. Здесь надо немножко объяснить. Дело в том, что в этом сезоне дежурный писк — это посещение филармонии. В максимальном количестве брюликов и подобной мишуры. Виталий наш свет Николаевич отказался приобщаться к великому наотрез. Юра Илонкин в принципе не против филармонии. Но мы его сами туда не берем. У него при первых же аккордах классической музыки начинается что-то вроде медвежьей болезни. Нет, нет, не в прямом смысле! Ну, в общем, какие-то нелады со внутренностями. То он икать примется. А то животом на весь зал бурчать начинает. Неловко как-то. Поэтому мы решили ходить с Дуськой вдвоем. Она, как видите, решила подойти к делу серьезно и заказала себе специальное платьице для филармонии. Мысль в принципе верная. Перебирая в памяти Илонкины туалеты, я, честно говоря, ничего подходящего не нахожу. Так, так. С декольте, говоришь? Ну, ну. Хорошо, что у музыкантов есть куда смотреть и в зал они особо не заглядывают. А дирижер вообще ко всем спиной стоит. Стоп, стоп, не это главное.
— Дусь, а длина? Длина какая?
— До полу, конечно! Это ж филармония, а не кабак! — Ах ты, лапка, даже это понимаешь. — Ладно, все, я побежала. Вечером увидимся. Вы на открытие идете?
— Идем, идем, пока.
И вот ведь засела у меня эта Дуська в башке! Весь вечер потом — пока по дому шаталась, пока собиралась — все о ней думала. А что? Живет себе припеваючи, денег — навалом, Юра у нее, конечно, по уши деревянный, но тоже по-своему ее любит. И даже очень крепко. Вот женился. А уж ребенок… Я просто балдею от Дуськиного младенца. Готовая ходячая — пардон, лежачая — реклама чего угодно. Хоть памперсов, хоть детского крема, хоть еды. Валяется такое трехмесячное чудо в своей навороченной колыбели и довольно жизнью. Надо — спит. Надо — ест. Вовремя памперсы пачкает. Дуська говорит — идеальный ребенок. Ну-у, ей-то виднее, она его чаще Светочки видит. Ненамного, правда.
И чего хорошего Илонка в своей жизни совершила, за что ей такая награда? Другие вон колени стирают, грехи замаливая, а им — горе за горем. Ирка Колокольникова, Илонкина, между прочим, бывшая подруга, тоже проституткой в гостинице начинала. Первый мужик ей голову по пьянке проломил, за что и сидеть ему еще два года. Второй сам помер, но перед смертью успел все Иркины вещи вывезти в неизвестном направлении. Все, нажитое непосильным трудом спер! Ну, а третьего Колокольникова сама себе выбирала. По принципу: не важно, какой мужик, важно, чтоб донор был нормальный. Ребеночка, понимаешь ли, захотела родить. Ну? Родила. Пацаненок синенький, хлипче воробышка, посмотришь — плакать хочется. Так еще и донор этот с гонором оказался. Отсудить ребенка хочет. По судам Ирку таскает, везде ее аморальное поведение яркими красками расписывает… Чего это меня сегодня весь день на грустное тянет?
Ох, не ждала я от этого вечера ничего хорошего. Так оно и вышло. Виталий приехал, как всегда, секунда в секунду, молниеносно облачился в вечерний костюм, мановением руки мимоходом одобрил мое платье (а мог бы и пару слов сказать, я старалась), и все — уже в дверях стоит, ручонками машет: пора, пора. Я даже почти не разозлилась, только заметила, проходя мимо:
— Сэр, вы ничего не перепутали? Рабочий день окончился, мы отдыхать едем…
Ничего не сказала рыбка, только дверцей сильнее хлопнула.
Я и не собираюсь оправдываться, сама виновата. То есть я просто обратила внимание Виталия на тощую девицу в черном пальто. Ну, знаете, сейчас полгорода в таких ходит: ножки тоненькие, ботинки на толстенной подошве, шапчонка немыслимая, ушастая, рюкзачок микроскопический на попе болтается. Стиль такой. Причем чем меньше рюкзак и толще подошва — тем стильней.
— Смотри — девчонка. — Машина остановилась у светофора, и девушка начала переходить дорогу. Хорошо был виден ее розовый трогательный нос и посиневшие лапы, сжатые в кулачки, — кажется, уже подмораживало.
— Угу, — живо откликнулся Виталий. — Французская мелодрама. Она — студентка, он — пожилой преподаватель. Они ведут долгие содержательные беседы о смысле жизни и занимаются любовью в парке или у него дома в широкой супружеской постели. У нее короткие непослушные волосы, и она пахнет цветами. У него умная жена. Сын давно погиб. Все кончается очень плохо. Они расстаются из чувства долга, причем один из них попадает в дурдом. Врачи считают, что случай безнадежный, он останется в дурдоме до конца своих дней.
— Он? — Обалдеть можно от такой внезапной импровизации.
— Он. Или она. Не важно. — Мы давно уже проехали ту девчонку, а разговор все продолжался.
— Ну-у… А в наших декорациях? — Только бы не спугнуть, такие откровения у нас в последнее время очень нечасты.
— В наших? А, одна маета. Она — студентка, он — бизнесмен. Они почти не разговаривают и трахаются у него в машине. У нее вечно грязная голова и немереные амбиции. У него семья и работы невпроворот. Он жалуется на свою собачью работу, а она грызет когти. Все кончается быстро и смешно. Они расстаются из-за того, что она его заразила триппером. Всех своих мужчин она заносит в записную книжицу. Он там оказался под номером пятьдесят два. Или пятьдесят три.
— И сколько ей было лет? — Кажется, меня укачало в машине.
— Кому?
— Этой девушке.
— Какой, солнце?
— О которой ты рассказал.
— Да понятия не имею. Придумай сама. Шестнадцать. Нет, вру, в шестнадцать она не могла быть студенткой. Ну тогда восемнадцать.
Классная история, да? А вот теперь сиди и соображай: сказку тебе сейчас на уши навешали или правду-матку живьем крупными кусками нарезали.
Светочка так задумалась, что, выходя из машины, чуть не упала, зацепившись за что-то каблуком.
— У-у, коровушка… — ласково сказал Виталий, и Светочке захотелось его ударить.
С таким настроением мы и пошли отдыхать.
Хороший «ночник», навороченный. Может быть, даже слишком. И главное, не понятно, для кого все эти мульки. Для молодежи — слишком сложно. Для старпёров — слишком современно. Богеме — не по карману, богема у нас сейчас на халяву пить предпочитает. Братве такой прикид — один вечер погулять, потом полгода ремонтировать придется. Не поняла я, честно. Что понравилось? Аквариум очень понравился на первом этаже. Бутерброды хорошие. Музыка? Не знаю. А вот НЕ понравились, во-первых, слишком темные и узкие лестницы, а, во-вторых, прозрачные столики в баре. Не поймешь: каприз ли это дизайнера или забота о морали. Ну, чтоб никто под столом коленки никому не гладил. Я думаю, посетителям быстро надоест постоянно ощупывать края столиков, чтобы не промахнуться с бокалом. Ну и еще: ручки на дверях сортиров в виде голых женщины и мужчины (угадай, где — кто) — это, по-моему, тоже перебор.
Ближе к полуночи началась программа. Народ, позевывая, переползал на второй этаж и рассаживался за столики. Да, тяжело сейчас удивить-развлечь нашу пресыщенную публику. Которую уже и бродвейские премьеры не трогают, и на «Crazy horse» в сон клонит. Кстати, о публике. Могу кое-что интересное рассказать. Но только про дам, мужики сегодня неинтересные. Так, с кого начнем? Вон там, поближе к сцене, два столика. Ну, за правым все люди известные, представлять не надо. А вот за левым… Большая лиловая дама с черным веером — сама мадам Терентьева. Веера — ее слабость. Говорят, она предлагала Карлу Лагерфельду пятьдесят тысяч баксов за его веер. А тот не отдал. Пигалица рядом — ее новая любовница. Говорят, шведка, бывшая манекенщица дома Версаче. Сумма не указывается. Вторая большая дама — Лидия Семеновна Купчук, молочная королева Питера. Обожает колесить по Средней полосе России за рулем раздолбанного «газика». Знает миллион матерных частушек и охотно их исполняет в любом обществе. В драгоценных камнях не разбирается, но носит много и с удовольствием. Унылый дядька, похожий на идола с острова Пасхи, — ее муж. Единственный и верный.
Светочка спокойно разглядывала окружающих. Кстати, все остальные тоже этим занимались, с не меньшим удовольствием. На сцену почти никто не смотрел, хотя там старательно потела какая-то восходящая звезда. Наконец-то появились Илона с Юрой. Дуська прошла через весь зал, аккуратно переставляя свои ослепительные ноги и сложив губки поцелуйчиком. Я б на месте той восходящей звезды ушла бы сейчас со сцены и удавилась. С ее голосовыми данными и внешностью после Илонкиного прохода на сцене делать нечего.
— Ну, а вот, например, Дуська… — задумчиво сказала Светочка, наблюдая за подходящей Илоной.
— Что — Дуська? — Виталий едва скользнул взглядом.
— Она тебе разве совсем не нравится? — Оба явно понимали, что между ними идет какая-то очень нервная, не совсем корректная, но захватывающая игра.
— Не-а… — Виталий скроил на лице что-то брезгливо-смешное, став на мгновение дико похожим на Илонкиного сына, которому дали лимонный сок. — Женщина должна уметь говорить «нет». Даже если она при этом уже раздевается. А Дуська… Дуська и «экстренной связью с машинистом» в метро не побрезгует. Ты что-нибудь есть будешь?
— Ты думаешь, здесь съедобно?
— Уверен. Но горячее они сюда не подают.
— Тогда закажи мне какой-нибудь легонький салатик.
— И шампанского?
— И шампанского.
Подошедшая Илона, услышав про шампанское, скроила страдальческую гримасу.
— Дуська, ты есть что-нибудь будешь? Виталий заказ хочет сделать.
— Съесть? Я? Ни за что! — И уселась со скорбной улыбкой человека, которому только что удалили желудок. Без наркоза. Но тут же отвлеклась, потому что на сцене появилась очередная полувзошедшая звезда мужского пола. — Ой, как мне этот певец нравится! Юрочка, это Влад Сташевский?
— Дура, — ласково откликнулся Юрочка, — это Иосиф Кобзон!
После того, как неустановленный молодой человек отшептал в микрофон что-то о своей неудачной любви, организаторы решили немного взбодрить публику. Пританцовывая всем телом, с двух разных сторон зала навстречу другу другу вышли двое парнишек. Они исполняли сложную эротическую композицию — диковатую смесь матросского танца «Яблочко» и лезгинки.
— Они что — голубые? — Юра недовольно нахмурился.
— Ты что, не видишь, что они — близнецы? — объяснила Светочка.
— Близнецы и голубые?! Вот мрак! — ужаснулся Юра.
Примерно так, мило болтая, мы и коротали вечерок. Салат-коктейль, который нам принесли почему-то в коньячных рюмках, оказался не просто плох — это было какое-то замаскированное майонезом биологическое оружие! Зачем, спрашивается, было класть ананасы поверх мидий? И при чем здесь изюм? Виталий попытался было сострить, что это не изюм, а маринованные тараканы, но сделал это ужасно не вовремя. Светочка как раз добралась до середины и обнаружила там крупно нарезанный сырой репчатый лук (!).
Если вы хотя бы вкратце знаете историю моего общения с репчатым луком, то ничего удивительного не увидите в том, что дурнота моментально подкатила к горлу. Простецкая Илона, аппетитно хрумкая лучком, подняла на меня наивные глазищи и сочувственно осведомилась:
— Ты чего, мать, такая зеленая сидишь? Тошнит?
Залетела, что ли?
Виталий бросил на меня молниеносный оценивающий взгляд (тебе бы на таможне работать, дружище, таким взглядом контрабандистов можно просвечивать), отчего меня замутило еще сильнее. Ну-ка, милая, постарайся, собери всю свою волю в кулак и постарайся ответить ему самым ледяным, самым ничего не выражающим взглядом! Не надо объяснять про лук. Пусть сидит и гадает. Как я в машине три часа назад. И мы будем квиты.
Наверное, Юра пнул Илонку под столом ногой. Потому что она вдруг странно подпрыгнула и тут же замолотила какую-то чепуху про своего кота. У нее в семье, видите ли, проблема: кот не любит сына. Все время шипит на него и даже кидается. Виталий охотно включился в разговор, вставляя в Дуськину трескотню пошлые подробности из жизни своего сэра Уинтона.
Свет в зале внезапно погас. Пошло вступление милой, но довольно уже заезженной песенки «Where the wild roses grow», известной в народе как «Дикая роза».
— Стриптиз обещали, — жирным голосом произнес в темноте Юра.
— Терпеть не могу стриптизы! — недовольно пискнула Илона. Знаем, знаем про четыре неудачные Дуськины попытки устроиться стриптизеркой в «ночники», а особенно про последнюю. Шеф там попался с замашками эстета, вот и попытался объяснить кандидатке, что стриптиз — это не усложненный вариант проституции, а, видите ли, искусство. За что и получил туфлей по башке. По крайней мере Дуська так рассказывает…
На посветлевшем подиуме появились двое. Светочка искренне порадовалась за местного режиссера. Судя по замашкам, эту нестандартную «раздевалку» ставил непризнанный гений драмтеатра. Для той части публики, которая спешно дожевывала колбасу, зрелище было, пожалуй, несколько затянуто. Истинные же ценители красивого тела и изысканных парных игр вполне оценили старания артистов. Когда все уже было снято, в полном соответствии с содержанием песни, парень сделал вид, что прикончил девушку.
— Мило, — заметила Светочка.
— Слишком манерно, — отреагировал Виталий.
— Девица слишком тощая. — Мнение Юры.
— Мальчик симпатичный. — Кто сказал? Ну, конечно же, Ил она.
Стриптизеры немного разрядили напряжение за нашим столом.
— Ну, что там с этим домом на Васильевском? — спросила Светочка как можно более непринужденно. В переводе на наш специфический язык это означало: предлагаю перемирие на самых выгодных условиях. — Берем мы его?
— Что? — Вот так: нужно обязательно сделать вид, что его сиятельство отвлекли от важных государственных раздумий. — А, нет, не берем.
— Почему?
— Слишком много проблем. — Отмахнулись, как от мухи. Опять-таки на нашем специфическом языке это означает: никакого перемирия, биться так биться. Виталий Николаевич у нас, понимаете ли, сторонник активного отдыха. А чтоб я не расслаблялась, тут же следует очередной ход белых:
— Кстати, товарищ Следопытов, ты последнее приобретение Мухи Це-це видела? Можешь ненавязчиво полюбопытствовать: за соседним столиком сидят.
Минутку потерпите, я только быстренько расскажу про Муху Це-це. Вот эта довольно приятная тетенька в платье, похожем на весенний лужок, — Мухина Марина Николаевна. Прозвище Це-це получила за крайнюю вредность и ядовитость. Имеет интересное хобби. Вместе с Лидией Семеновной Купчук, своей закадычной приятельницей, отправляется иногда попутешествовать. На «газике». И в каком-нибудь самом захолустном городке находит прехорошенького мальчика, максимально неискушенного в светских делах. Быстренько дурит ему голову сногсшибательными перспективами в столице (для начала хотя бы в северной) и увозит с собой. И вот уж тут она с ним нянькается! Учит правильно есть и пить, стричься и одеваться (а, наверное, и раздеваться? Знать не знаем — врать не будем!), красиво курить и строить глазки. Вбухивает в это ошизенные деньги, добивается результата (ничего не могу сказать плохого: тех двоих, предыдущих, которых я видела, хоть завтра — в Голливуд) и открывает клетку настежь. Птичка, радостно чирикая, вылетает на свободу. А Це-це отправляется за новым сырым материалом. Вот такое специальное у нас хобби. И как раз на очередное приобретение Мухи и обратил наше внимание Виталий.
Я не могу с уверенностью сказать, что он сам все это не подстроил. Вполне возможно, так получилось случайно. А может, просто все наши последние и предпоследние ссоры, и рассказ об этой проклятой девчонке, и общее гнетущее настроение, и ощущение полной ненужности сложились вместе и получилась слишком опасная смесь…
Раз сто, наверное, видели в американских боевиках такой кадр: что-то (или даже кого-то) поливают бензином из канистры. А потом злой дядька, прищурив глаз, прикуривает сигарету, произносит забойную фразу и бросает зажигалку. Все взлетает на воздух!
Этот мальчик, сидевший за соседним столиком рядом с Мухой, как раз прикуривал, когда я обернулась.
У него была смуглая кожа, дикие монгольские глаза и большой смеющийся рот. Я смутно разбираюсь в восточных людях и не могу с уверенностью сказать, был ли он монголом, корейцем или даже японцем…
Светочка судорожно схватила со стола бокал с шампанским и выпила залпом. Виталий повернул голову, демонстративно осмотрел мальчика, перевел взгляд на Светочку и лениво протянул:
— Не советую, Болвася, Це-це тебя живьем пополам перекусит. Да и мне может сильно подгадить. Из мести.
Будь Светочка чуть-чуть, буквально на граммусечку, слабее, она бы разревелась сейчас в три ручья. И прямо здесь, при всех устроила бы грандиозную истерику с разоблачениями и проклятиями.
Ух, я бы тебе сказала, как я ненавижу эти твои:
Простите, погорячилась, это уже не для посторонних ушей.
— Свети-ик, — ехидно пропела Илона, — не многовато ли шампанского? А то придется завтра «андрюшу» пить.
— А вы бы, девушка, помолчали. С закрытым ртом вы гораздо привлекательней. — Бедная Дуська, ей-то за что? Только за то, что у нее есть муж и ребенок и она глупее меня?
— Я думаю, последнее замечание относится ко всем женщинам… — задумчиво произнес Виталий, глядя в сторону.
Глубокий вдох. Выдох. Вдох. Спокойно, Ипполит, спокойно…
— Где здесь танцуют, милый? — спросила Светочка, надеясь, что ее улыбка выглядит достаточно обворожительно.
— Я думаю, внизу. Хочешь потанцевать?
— Да, милый. — Наконец-то хоть поморщился.
— Хорошо. Сходите, девочки, попляшите. А мы с Юрой пока покалякаем о наших делах.
Дуська хмурила аккуратные бровки и сердито наматывала на палец километровые жемчужные бусы.
— Ладно, Илонка, не сердись, пойдем. Ну, не сердись. Хочешь, смешное скажу? Бусинка за бусинкой — съела бусы Дусенька! — Кстати, и смеяться Дуське тоже не идет. Смех у нее вульгарный.
Перед уходом Светочка выпила еще один бокал шампанского. У вас есть план, мистер Фикс? Есть ли у меня план — есть ли у меня план? У меня есть план! Я позвоню сейчас доктору Игорю! Который час? А, впрочем, неважно. Больному срочно нужна помощь. Больной скорее жив, чем мертв? Больной скорее мертв, чем жив!
Саша задумчиво брел мимо цветочных рядов, пытаясь сообразить, во-первых, какие цветы следует покупать невесте, а, во-вторых, нужно ли их покупать будущей теще? А, может, следует и вовсе поступить наоборот? Два букета — тоже не пойдет. Купишь одинаковые, скажут: формалист. Купишь разные — начнут сравнивать. Что ж делать-то? Как это происходило в прошлый раз, дай Бог памяти? Дарья Петровна очень любила цветы. И что он ей купил? Ах, да! Мы же тогда с Аленой (для того, чтобы ненароком не запутаться, Саша твердо решил называть бывшую жену Аленой, а нынешнюю знакомую — Леной) ехали на дачу! Помнится опоздали на электричку и больше получаса бродили по платформе в Девяткино, поминутно целуясь. Вот в чем-чем Алену не обвинишь, так это в недостатке темперамента. Да, в общем, и ни в чем уже не обвинишь. Слишком много времени прошло… Саша вдруг начал припоминать всех девушек, которые у него были после развода. Кажется, с Людой он познакомился еще до получения официальных бумаг, удостоверяющих, что он снова свободен. Да и познакомился-то так, назло Алене. Потом была мимолетная Таня, чья-то то ли сестра, то ли племянница, с удивительными пепельными волосами и резким голосом. Дольше всего Саша гулял (фу, и слово-то какое гадкое!) с Лерой. Она жила около метро «Елизаровская», в одном из тоскливых двухэтажных коттеджей. Когда Саша приезжал к Лере в гости, ее собаку — крупную дурную псину, похожую на овчарку, — выгоняли на балкон. Саша с Лерой пытались заниматься любовью на диване, а собака все это время скребла лапами стекло балконной двери и скулила. Отвратительное воспоминание. Саша никогда особо не жаловал собак, а после злополучного романа с Лерой и вовсе разлюбил. Вот, пожалуй, и все девушки. Слишком много времени всегда отнимали рейсы. Саша остановился, пытаясь ухватить промелькнувшую вдруг странную, тоскливо-сладкую мысль. Нет, не мысль. Воспоминание? Нет. Как будто смотренный недавно хороший французский фильм…
Выбрав, наконец, приличный букет хризантем для Лены, Саша пошел к метро, где они с матерью договорились встретиться. Предстоящая процедура знакомства с родственниками угнетала Сашу своей официальностью, обязательностью и, главное, тем, что в ней будет участвовать мамаша. Эх, сюда бы бабушку… Странно, в последнее время, особенно после рейса, Саша все сильнее и сильнее скучал по ней. В общаге, на верхней полке самодельного захламленного стеллажа уже полгода стояла небольшая плетеная шкатулка…
…После похорон мать с Иркой, словно две ищейки, рыскали по бабушкиной квартире, пытаясь урвать себе побольше, побольше, побольше, раз уж квартира уплывала в чужие руки… Саша тогда часа три стоял в каком-то странном оцепенении, прислонившись к двери. Ему хотелось схватить двух глупых баб за шкирку и вышвырнуть отсюда вон. Ему было стыдно за родную мать и сестру. Невыносимо противны их поиски и ядовитый шепот: «…колечко с сапфиром найти не могу, наверное, в ломбард заложила, скупердяйка… а жемчуг? Жемчуг где? Ты говорила у нее жемчуг розовый остался…» — «Да не знаю я, ищи…». Но гораздо противней было бы немедленно разораться и устроить скандал здесь, в самом уютном и тихом доме, который он знал за всю свою жизнь. «Сашенька, — ласково пропела тогда мать, подходя к нему, — ты если хочешь что-нибудь на память взять — так возьми. А то потом новый хозяин нас и не пустит…». А сами — сами! — проперлись, не разуваясь (ладно, какой уж тут порядок!), в комнаты и уже увязывали огроменные тюки — на память, на память! — вилки-ложки (серебро, как-никак), фарфор, два крепких полукресла с полотняными чехлами, старинные кружева, шторы бархатные, вазы напольные (бабушка говорила, что они когда-то стояли в квартире ее родителей), книги (мать не хотела брать, да Ирка посоветовала: бери, говорит, они старинные, в букинистический сдать можно, ты знаешь, сколько это сейчас стоит?), даже постельное белье! Саша дождался, пока они, наконец, вызвали такси и убрались — усталые («вот пыли-то надышались!»), но недовольные («барахло, одно старушечье барахло!»), — вышел на кухню и поставил чудом уцелевший чайник на. плиту. Нашлась ему и чашка (вот бы у матери глаза на лоб повылезли, узнай она, сколько за эту чашку, даже треснутую, ей могли заплатить в салоне «Санкт-Петербург»!).
Он сидел на вечерней темнеющей кухне, свет не включал, пил чай, не курил, чувствуя, как возвращаются на место привычные запахи этой квартиры, спугнутые Иркиным атомным дезодорантом. Вспоминал.
Ушел совсем поздно, тщательно закрыв дверь, зная, что больше сюда не вернется. На память взял три альбома с фотографиями (в первом альбоме, старинном, еще прошлого века, он, к своему стыду, так и не удосужился никого запомнить) и чашку, из которой пил чай. И, немного поколебавшись, эту самую, плетеную шкатулку. Вполне современную, вьетнамской соломки, с бабушкиным вязаньем. Так, несколько цветных клубков — сто раз перевязанные шарфы и варежки — и костяной крючок. Саша привез шкатулку к себе в общагу и поставил на верхнюю полку. Иногда доставал и задумчиво рассматривал немудреных цветов клубки. Его грела сама мысль о том, сколько времени за свою долгую жизнь бабушка держала в руках этот самый крючок…
Эх, бабушку бы сюда. С ней бы сходить к родителям Лены… Саша был почему-то совершенно уверен, что бабушке Лена бы понравилась. Как и в том, что мамаша на предстоящем вечере обязательно сотворит какую-нибудь каверзу. Саша, хоть и мельком, с Лениными родителями уже был знаком. Он сразу понял, что эти люди абсолютно не в мамашином вкусе. Юлия Марковна — преподает в музучилище, а Юрий Адольфович — известный пианист («Бляхман? Не слышала про такого! А что, правда, очень известный?»). Ох, только бы она в первый же вечер не завела разговора об Израиле. С чего ей, интересно, втемяшилось, что Бляхманы собираются уезжать? («Не спорь! Я тебе говорю: они все уезжают!») А уж откуда взялась эта неописуемая глупость, что Бляхманы, уезжая, заберут с собой молодоженов Сашу и Лену? Одному Богу известно. Но разубедить мамашу было невозможно.
«Вот и хорошо, сыночек, — пела Раиса Георгиевна, — вот и поживешь, наконец, как человек…
— Ма-ма! — раздельно отвечал Саша. — Кто тебе сказал, что Бляхманы уезжают в Израиль, кто?
— Ну, не в Израиль, сыночек, ну, в Америку, тоже хорошая страна… Они же — евреи, им же обязательно надо куда-нибудь уезжать…»
Прошу сразу обратить внимание, что «сыночком» мать называла Сашу в двух ситуациях. Во-первых, если от сына ожидалась прямая выгода (в частности, за неделю до рейса и неделю — после), и, во-вторых, если мать на глазах у Саши делала (или собиралась сделать) какую-нибудь пакость. Впрочем, ладно, хватит об этом. К положительным качествам Сашиной матери стоит отнести то, что она, например, никогда не опаздывала. Вот и сейчас: ровно без десяти шесть она появилась из-под земли (тьфу, тьфу, что за дурацкие ассоциации! — просто поднялась на эскалаторе!), вертя головой во все стороны, отыскивая сына.
— А, вот ты где! — Это вместо: здравствуй, сыночек. — Дорогие? — Это про цветы. — Далеко идти? — Это уже про новых родственников.
От Бляхманов они вышли молча. До самого метро не произнесли ни слова. Сашу трясло от бешенства, он был готов прямо сейчас заорать на мать, затопать ногами и желательно разбить что-нибудь тяжелое. Но привитая с детства ненависть к публичным скандалам помешала ему произнести хотя бы одно обидное слово. К тому же ему с лихвой хватило только что виденного и слышанного. Раиса Георгиевна предложила на суд обалдевшим Бляхманам довольно средненькую версию домашнего скандала. Которому далеко было до истинных шедевров коллекции Сашиной матери. Но и того, что они увидели, вполне хватит Юлии Марковне и Юрию Адольфовичу минимум на неделю.
Саша не стал дожидаться, пока мать купит жетоны, не прощаясь, рванулся вперед и сбежал по эскалатору, чуть не сбив с ног зазевавшуюся дежурную, вышедшую из своей стеклянной будочки, наверное, чтобы немного размяться.
С некоторых пор Саша напрочь разлюбил метро. И так, согласитесь, не самое приятное занятие — спускаться на сто метров под землю, чтобы в грохочущем поезде проехать под Невой. То есть раньше, в надежные социалистические времена пятилеток качества и рабочей же им гарантии, метро было незыблемым символом нашего коммунистического завтра. Но завтра пришло немножко другое, устои наши сильно поколебались, заметно задев орденоносный метрополитен. Жалобно висел где-то в верхнем правом углу схемы аппендикс Кировско-Выборгской линии. Пассажиров призывали быть бдительными и не трогать без надобности забытые в вагонах кошелки с тикающими консервными банками. Въедливо гундосили по вагонам навязчиво немытые дети: «…а-а-а-по-мо-жи-те-лю-ди-доб-рые-кто-чем-мо-жет…» Тут уж не до спокойного чтения газет, не до сна.
Саша ехал к приятелю, как раз туда, в самый аппендикс, на «Академическую». В голове у него крутились тысячи дурацких мыслей. Скандальная мамаша, испуганная Лена, странный Юрий Адольфович…
Действительно, где же мы жить будем? А как же праздники? Кто к кому будет ходить в гости? Лена хочет найти работу. Нет, только не бухгалтером. Господи, ну что ж за жизнь-то такая нескладная? Перекрывая все житейские размышления, изнутри вновь поднималось неясное, тревожное чувство: что-то я забыл… Что-то…
Стоявший рядом с Сашей парень вдруг наклонился, видимо рассматривая название книги, которую читала сидевшая девушка. Саша вздрогнул. Провалиться ему на этом месте, но вот сейчас он был готов заложиться на хрустящий новенький «стольник», лежавший в кармане, что ЗНАЕТ, какая это книга.
Посмотри, посмотри, посмотри, надоедал внутренний голос. Убедись, что это «Мифы Древней Греции». Это уже было? Совпадение? Мало ли девушек читают в метро «Мифы Древней Греции». Думаю, что немного. А ты не боишься увидеть в ее руках что-то совсем другое? Что? Скальпель, например… Что? Бред. «Ужастиков» насмотрелся? Не помню я что-то, из какого это фильма. Но ведь было, было такое?
Расстроенный Саша вышел на «Академической».
Вот еще только галлюцинаций мне не хватало.
Игорь пил чай в лаборатории и рассказывал сотрудникам, как дрался сегодня утром с женой одного
Пациента.
— И-игорь Вале-ерьевич… — осуждающе тянула Людочка, но глаза ее горели в ожидании очередной сенсации.
— Вы понимаете, она мне мяса привезла из деревни! Свинины. Они кабанчика забили, вот и решили меня угостить. Я ей сумку отдаю, а она не берет! Я ей прямо в руки сую, а она руки за спину прячет!
— Надо было на шею повесить! — захохотал Дуденков.
— Вот-вот, примерно так. Да еще и сумка протекает, кровь по всему отделению — мрак!
В дверях появилось тоскливое лицо Альбины. Она сейчас переживала перерыв между Любовями, поэтому ходила по лаборатории как тень (ну не отца же Гамлета, черт побери, ну, хоть — воробьяниновской тещи).
— Игорь Валерьевич, вас срочно в Оздоровительный центр вызывают…
— Меня? Странно… Ладно, ребята, сбегаю, узнаю, потом до расскажу.
Игорь на всякий случай забежал в свою комнату, проверил сегодняшнее расписание: нет, никто на это время в «Фуксию» не записан. Светлана придет только через час.
— Что случилось, Галина Федоровна? Почему меня вызвали?
— Человек вас спрашивает. Строгий очень. Я подумала, что-то важное, вот и позвонила вам.
— И где он?
— Так сразу к вам в кабинет и прошел.
— Ко мне в кабинет?!
Человек стоял спиной ко входу и смотрел на аппарат.
— Это что за безобразие… — начал Игорь, но тут человек обернулся.
— Вы уж меня извините, Игорь Валерьевич, за неожиданное вторжение. — Иванов-Штепсель улыбался, но улыбка напрочь не шла его лицу. — Я, кажется, решился. Давайте, попробуем…
Простите, я забыл ваше имя. — …Андрей Николаевич.
— Андрей Николаевич, расслабьтесь. Слышите музыку?
— …Нет.
— Вы легко внушаемы?
— Нет, конечно.
— Тогда постарайтесь просто как можно лучше расслабиться. Сможете?
— Постараюсь.
— Слышите музыку?
— …Нет.
— Сосредоточьтесь. Помогайте мне. Я начинаю считать. Когда я скажу «пять», вы уснете. Готовы?
— Да.
— Раз. Два. Три. Четыре. Пять.
— Пресса? Какая к черту пресса? Ты что, Сема, охренел?
— Сам ты охренел. — Сема длинно сплюнул на пол и зло поскреб бритую голову. — Мое дело маленькое. Просили передать, что пресса, я и передаю. А дальше ты уж сам смотри, что с ней делать.
— С кем?
— С ней. — Сема громко сглотнул и почесал живот. Мутный взгляд его разбавляло какое-то глумливое оживление.
— Ну, и чего ты здесь торчишь? — Дюша с ненавистью посмотрел на засаленные Семины штаны и свалявшуюся меховую безрукавку.
— А че? Вести, что ли?
Дюша с трудом сдержался, чтобы тоже не сплюнуть, и отвернулся к окну. Прямо на уровне его глаз двигались туда-сюда ботинки охранника. У левого шлепала подметка. Хлоп-хлоп, хлоп-хлоп. Каждые восемнадцать секунд. Туда и обратно. Круглые сутки. Хорошо, что скоро это кончится.
Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату влетело странное существо в разодранном комбинезоне цвета хаки. Особенно сильно разорвано было спереди, поэтому только Дюша догадался, что перед ним женщина. Руки у нее были связаны за спиной, причем в локтях. От этого грудь ее торчала из комбинезона жалко-вызывающе. На шее отчетливо виднелся свежий засос. «Сема постарался», — спокойно констатировал про себя Дюша, не испытывая к женщине ни малейшего сочувствия.
— Во! — Сема, продолжая подталкивать, довольно улыбался у нее за спиной. — Пресса!
— Вы не имеете права! Я корреспондент газеты «Файненшл Тайме»! — хорошо поставленным голосом и почти без акцента заявила женщина.
— Ага, — сказал Дюша и снова повернулся к окну. — Семыч, у тебя курево есть?
А комбинезончик на тебе тот же… Ну, конечно, узнал. Ты та самая голенастая стерва, которая пролезла со своим сраным микрофоном к черному ходу, когда мы выводили раненого президента. Странно, мне показалось, что Чумазый тогда сломал тебе челюсть.
— Вы не имеете права! — повторила женщина и тем же хорошо поставленным голосом без малейших признаков истерики понесла какую-то околесицу про свою дерьмовую газету. Дюша, ни на грамм не вникая в этот бред, принялся ее рассматривать. Да-а, такую челюсть кулаком не возьмешь. Такими зубами людей пополам перекусывают. Корреспондентка, так тебя разэтак! Нимфоманка ты оголтелая, даром, что с университетским дипломом.
— И куда ж ты лезешь, милая? — ласково спросил Дюша, выдыхая дым под стол. — Чего у вас там — совсем мужики кончились, что ты под наших подонков ложишься? — Корреспондентка от неожиданности поперхнулась цитатой из Декларации прав человека. Сема настороженно смотрел на Дюшу. Сема волновался. Таким ласковым голосом начальник разговаривал только со смертниками.
— Я прошу вас связаться с нашим консулом, — вяло произнесла женщина, уже чувствуя, что роль ее — немножко из другого спектакля. Но самообладание еще оставалось при ней. — Руки развяжите.
— Зачем? — удивился Дюша. — По-моему, так гораздо лучше. Правда, Семен?
Сема, громко сглотнув слюну, кивнул. Женщина вздрогнула.
— Ладно, — хрипло сказала она, непринужденно, как ей показалось, переходя на язык «своего парня» из американского боевика, — хрен с вами, мужики, можно и покувыркаться. Только потом из города меня выведете?
— Ага. — Дюша с трудом сдержался, чтобы не вскочить и еще раз не попробовать на прочность ее голливудскую челюсть. Но вместо этого повернулся к окну и с полминуты слушал осточертевшее «хлоп-хлоп». — Сема выведет. Вот только интервью даст и выведет.
Телефон на столе то ли булькнул, то ли хрюкнул — во время вчерашнего допроса его два раза роняли на пол.
— Дюша! — заорали в трубке. — Пострелять не хочешь? На Большой Подьяческой мародеров прихватили!
— Опять угловой дом?
— А как же! — говорящий сипло дышал в трубку.
— Едем, — коротко ответил Дюша и, не обращая внимания на побледневшую женщину, вышел из комнаты. Уже в конце коридора до него донеслись громкие крики. Корреспондентка орала по-английски.
Ну и, конечно, пока заводили машину, пока объезжали завал у Никольской церкви, к самому представлению опоздали. Четыре трупа мародеров уже лежали на разбитом тротуаре, пятый висел, по пояс высунувшись из окна второго этажа. Кто-то из мужиков, проходя мимо, небрежно столкнул тело вниз. Знакомый почерк. После Жекиной команды всегда остается море крови и гора покромсанного мяса. Не всегда даже удается точно определить, сколько было мародеров. Очень уж ребята у Жеки шустрые. Странно, что сегодня они так тихо и аккуратно управились.
— Дюша! — Жека махал рукой из подъезда. — Давай сюда! Еще двое в подвале заперлись! Щас выкуривать будем!
Ну понятно. Главное, оказывается, еще впереди. Дюша в сомнении покачался с носков на каблуки, раздумывая, чего ему больше хочется: поглядеть на Сему с корреспонденткой или поучаствовать в выкуривании мародеров. То есть от чего будет меньше тошнить. Но тут вопрос разрешился сам собой. Где-то глухо бахнуло, асфальт под ногами дрогнул, из подвального окна полез желтый густой дым. С диким воем из парадного выскочил горящий человек и быстро, зигзагами побежал по улице. Человек пять из Жекиной команды высыпали за ним и, улюлюкая, принялись стрелять по бегущему. Дюша отвернулся и пошел к машине.
Он не любил Жеку и его команду. Их никто не любил. Даже начальство, которое каждый день на вечернем совещании ставило всем в пример хорошую боевую подготовку и высокую мобильность группы Евгения Старикова. Правда, уже в самом узком кругу, после совещания и второй бутылки, генерал Лобин не одобрял чудовищную, даже для военного времени, жестокость Жекиных бойцов. Сам Жека ко второй бутылке не допускался, поэтому, надо полагать, совершенно был не в курсе, что начнется в Питере завтра. Судьба Евгения Старикова не волновала генерала Лобина. «В чистый город — с чистыми руками!» — тонко шутил генерал. А сам собирался отсиживаться в Мариинке и уже перетащил туда месячный запас жратвы и широченную кровать из «Астории». Видно, считает, что у него-то с руками все нормально.
Мимо Дюши прошел Жекин ближайший соратник Вася, ведя за собой ходячий талисман команды — слепого еврейского мальчика Юру.
— …троих сразу замочили, — ласково рассказывал Вася на ходу, — а один на меня с ножом прыгнуть удумал.
— А ты? — тонким голоском спрашивал Юра.
— Я? Я его поближе подпустил да ка-ак…
— Вася! — окликнул Дюша. — Мусор за собой уберите.
— Ладно, ладно, — отмахнулся Вася не глядя.
— Я сказал, труповоз вызовите, — не повышая голоса, но гораздо жестче сказал Дюша.
— Вызовем, вызовем… А он, понимаешь, в ноги кидается… — В самую первую эвакуацию прямо на Московском вокзале разбомбили поезд с детьми. У Васи там погибли двое мальчишек-близнецов.
Дюше вдруг страшно захотелось выпить спирта. Полкружки, не меньше. И именно спирта. Чтоб обожгло горло и раскаленным камнем шарахнуло в желудок.
Жекины бойцы подтягивались к подъезду, весело переговариваясь. Один из них уже тащил ведро с водой — Стариков любил ополоснуться после операции. Дюша двинулся к машине, нащупывая в кармане сигареты и пытаясь угадать, сколько штук там еще осталось.
— Давай в Михайловский, к Сидорову, — скомандовал он. Уж там спирт точно найдется. Заодно и документы кое-какие захватим. — До бомбежки успеем?
Петруха кивнул, внимательно глядя вперед.
Ехали медленно. Дюша механически ругался сквозь зубы, проклиная раздолбанные дороги и дрянные амортизаторы пожилого «козла». Однажды он, правда, ухмыльнулся, вспомнив, как достали-таки машину того самого Сидорова. Этот сладенький ворюга очень долгое время оставался единственным в городе обладателем бронированного «мерса». Уж как, помнится, он его холил и лелеял! За какие-то атомные бабки доставал хороший бензин, двух мастеров держал. А на ночь, чтоб чего дурного его тачке не сделали, приноровился ее краном поднимать. Прямо на уровень окна спальни. В народе тогда что-то вроде конкурса стихийного развернулось: кто этот «мерс» ущучит. Условия простые: чтоб красиво было и чтоб автора не вычислили. Кстати, именно из-за второго условия сразу отпал гранатомет. «Муха» была только у Дюши. Была еще мысль — подкупить сидоровского водилу, но быстро выяснилось, что эта холуйская морда бабки, конечно, возьмет. Но и хозяину стукнет.
Конкурс выиграл Лешка Клюшкин из Жекиной команды. Радиолюбитель-самоучка. Уж как там они задурили голову Сидорову — неизвестно. Важно, что неприметная коробочка оказалась под задним сиденьем «мерса». Ну а дальше потребовалось лишь подходящее окошко на противоположном берегу Фонтанки, бинокль и вовремя нажать кнопочку. Зачем бинокль? Дураку понятно, что главное зрелище тут — сам Сидоров. Эх, жаль только, что из-за вспышки не удалось толком разглядеть его рожу, когда он по привычке перед сном подошел к окошку взглянуть на четырехколесного любимца.
Дюша снова ухмыльнулся. Тут «козел» резво скакнул в очередную выбоину, Дюша громко клацнул зубами, покачал головой:
— На хрен, Петруха, давай местами поменяемся.
Дорога от этого, безусловно, не получшела, но Дюша, сев за руль, сразу успокоился. Вообще-то к неодушевленным предметам он относился совершенно равнодушно. Вывести его из себя могли только люди. При этом единственным человеком в мире, на которого Дюша никогда не злился, был он сам.
Яркое солнце вдруг вылезло из-за обломков здания и ударило по глазам.
— Солнышко, — сказал Петруха ласково.
Ленинградец, блин заморенный, каждому ясному дню радуется. Дюша попытался представить, как все будет завтра происходить. Наверное, очень красиво. Солнце. Ярко-синее небо. И вода. Интересно, как быстро она будет прибывать? И как высоко? Генерал Лобин утверждает, что до третьего этажа не дойдет. Ну-ну, посмотрим. Дюша с детства любил стихийные бедствия. Как там у классика? «Осада! приступ! Злые волны, как воры, лезут в окна…» Пушкина Дюша тоже любил.
С Сидоровым начали собачиться с порога.
— Что ты мне свою руку паршивую тянешь?! — орал Дюша. — Сколько раз я тебе говорил, чтоб ты со своим лишаем от меня подальше держался?! Где твой помощник? Зови! С ним и поздороваюсь! Да скажи ему сразу, чтоб спирту принес, жажда нас тут замучила! — Ровнехонько с последними словами за окном бахнуло. Дальнейший разговор происходил на таких же повышенных тонах, да еще и под грохот вечерней бомбежки. Сидоров с трясущимися губами сидел, зажавшись, в своем кресле и только изредка пытался что-то пискнуть. Дюша выпил принесенного спирта, но не подобрел. Он шагал по кабинету из угла в угол, пиная стулья и смахивая бумаги на пол. Потом вдруг угомонился, ушел в дальнюю комнату и лег на диван.
— Спать буду, — сказал он, глядя в потолок. — Петруха, через час толкни.
Через час Сидорову стало совсем худо. Как оказалось, Дюша слышал весь разговор с главврачом.
— Гнида ты обкомовская! Жополиз недобитый! Ты что, гад, делаешь?! Ты почему не подготовил госпиталь раньше?! Ты знаешь, что завтра там полные подвалы воды будут?!
Сидоров мямлил какую-то ерунду про артистов, посланных в госпиталь, про письмо, но Дюша его не слушал. Он подскочил к столу и резко сорвал телефонную трубку:
— Восьмой? Первого давай.
Разговор с генералом Лобиным получился нервным и очень коротким. Несколько секунд Дюша молча слушал, наливаясь багровой злостью. Потом повесил трубку. Еще с минуту постоял у стола. А потом со всего размаха грохнул аппарат об пол.
На обратном пути заехали к Жеке. Выпили фляжку спирта, и Дюша подарил мальчику Юре свою старую губную гармошку.
Игорь положил шприц на стол и сел спиной к кушетке, чтобы не смотреть на просыпающегося Андрея Николаевича. Если перед началом сеанса Игорь еще колебался — снимать ли нейрограмму, то теперь сомнений не осталось: не нужна мне его нейрограмма, ни сантиметра. Хотелось бы думать, что человек с таким лицом только что приятно пропутешествовал в розовое детство и всласть навозился в песочнице. Хотелось бы. Да не можется.
— У вас есть спирт? — глухо спросили за спиной. Игорь быстро обернулся:
— Нет. — Он постарался придать своему голосу как можно больше твердости. — Если желаете, могу проводить вас в фитобар.
— Не стоит. — Андрей Николаевич уже стоял около Игоря, протягивая деньги. Обыкновенный человек. Спокойное лицо.
— Заходите еще, — зачем-то ляпнул Игорь в спину выходящему. Посмотрел на пустую кушетку, на часы. До приезда Светланы Вениаминовны Жуковой оставалось тридцать минут.
— Галина Федоровна, — Игорь высунулся из комнаты, — сделайте мне, пожалуйста, кофе! И перестелите простыню на кушетке.
Светлана Вениаминовна, вы меня слышите? — Да.
— Вы хорошо себя чувствуете?
— Да… Но… Я хотела спросить… почему вы называете меня по отчеству?
— Светлана Вениаминовна, не отвлекайтесь. Вы слышите музыку?
— …Да.
— Расслабьтесь. Расслабьтесь. Вы очень напряжены. Слушайте музыку.
— …Да. Я слушаю.
— Теперь сосредоточьтесь. Я начинаю считать. Когда я скажу «пять», вы крепко уснете. Приготовились. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.
Шорох, шорох, быстрый шорох… Через пятнадцать секунд после того, как Светлана прошла вращающиеся двери, все абсолютно служащие знали: хозяйка приехала. У молодого бармена мгновенно вспотели руки, и он чуть не выронил стакан с только что приготовленным коктейлем. Что-то грохнуло на кухне. Две официантки, курившие в туалете для персонала, заметались, не зная, куда бы спрятать окурки. Начинающая девочка-певичка, стоя за кулисами, проклинала тот миг, когда согласилась поменяться местами в программе с маститым фокусником-манипулятором. «Она меня выгонит, выгонит! — повторяла она про себя. Абсолютный и строгий вкус Светланы Вениаминовны Жуковой был известен всем. Девочке и самой не нравилась ля-ля-ляшная, наспех сляпанная песенка, которую сейчас предстояло спеть перед публикой. Ей было ужасно жалко денег, отданных халтурщикам — композитору, поэту и аранжировщику. Но те, кто мог предложить что-нибудь получше, и брали раз в десять побольше. Ей было жалко дядю, который так старался пристроить ее в престижный ночной клуб. Ей до тошноты не хотелось возвращаться в родной Барнаул. — Ай, ладно, двум смертям не бывать», — решила девочка и, постаравшись улыбнуться как можно более профессионально, вышла на сцену.
— Зачем она так улыбается? — спросила Светлана, глядя на экран.
— Волнуется, — робко подсказали сзади.
— Новенькая?
— Третий день поет.
— И как?
— Публике нравится.
— Дайте покрупнее.
Оператор послушно переключил вид сцены на крупный план.
— Звук, — потребовала Светлана. Включили звук. Послушав с полминуты, хозяйка легонько кивнула: достаточно.
— Девочку оставить. Поменять репертуар, переодеть.
— Стилиста? — с готовностью подсказал кто-то.
— Нет. Просто попросите ее не улыбаться. Послышалось, что позади тихо прошелестело: «Слушаюсссь».
— Светлана Вениаминовна, вы будете ужинать?
— Нет.
— По вашему распоряжению мы сменили шеф-повара. — Голос секретаря был почти умоляющим.
— Очень хорошо.
В остальное время, пока хозяйка переводила взгляд с экрана на экран, никто из присутствующих не проронил ни слова. Светлана рассматривала сегодняшних гостей своего ночного клуба. Мельком отмечая про себя, кто был, с кем пришел, с каким лицом сидел.
Публики нынче много, почти все столики заняты. Как раз только что вошел в зал один из завсегдатаев. Господин Плишков. Со свитой. Говорят, еще с Собчаком вел переговоры о покупке Кунсткамеры. Очень, говорят, всяческие уродства уважает. Лет пятнадцать назад его выгнали с первого курса мединститута, так что изучать уродов ему не пришлось. Тогда он решил их коллекционировать. Достаточно взглянуть на его телохранителей… Кстати:
— Завтра же повесить перед входом новое правило для посетителей клуба: в зал разрешается проводить не более двух охранников. А уж никак не шестерых здоровенных лбов, каждый из которых одновременно является экспонатом из коллекции господина Шишкова. Они мне интерьер портят. Один вообще обнаглел, в свитере приперся с веселеньким орнаментом. Чуть ли не с оленями.
— Но если… — робко произнес голос за спиной.
Светлана не обернулась, а лишь удивленно повела бровью: что? Вопросы? Сказано четко и один раз: новое правило для посетителей. Ах, да, верно:
— Специально укажите, что правило распространяется и на членов клуба. В случае несогласия членская карточка изымается.
Так. Что еще интересного? А?
— Четвертый монитор — крупный план. — Тихий щелчок — и прямо с экрана на Светлану глянули сильно накрашенные бесцветные глазки Мухи Це-це. Зло щурясь, она что-то выговаривала сидевшему рядом мальчику. Звук в зале был паршивый, можно было даже и не пытаться слушать. Толстые губы противно шевелились, напоминая раскисший вареник. Воспитывает новое приобретение. Натаскивает молодого щенка. Светлана, чуть улыбнувшись, повернулась к третьему монитору. Там, в самом темном углу, сидело в окружении трех девиц предыдущее приобретение Мухи, отпущенное на вольные хлеба. Говорят, шустрый мальчонка получился. Буквально с ходу заделался крупным сутенером.
Светлана встала с кресла, небрежно скинула шубу, ни на миг не задумавшись, чьи заботливые руки успеют подхватить ее у самого пола. Черное длинное платье — ручной работы кружевной лиф с черными жемчужинами по вороту и водопады шелка — вблизи смотрелось как шедевр. При удалении более чем на десять метров превращалось в строгое, почти монашеское облачение.
— Я буду в зале, — сказала, ни к кому не обращаясь. — Сок. — Обернувшись, взглядом дала понять, кто из телохранителей будет ее сопровождать.
Незримый наблюдатель, не последовавший за хозяйкой клуба в зал, а оставшийся в комнате, увидел бы…
Элегантная дама в скромном черном платье и ее высокий спутник с незапоминающимся лицом вошли в зал и сели за столик. Через секунду официант принес два стакана сока. Посетители не обращали на пришедших никакого внимания, глядя на сцену. Далее в программе следовал небольшой перерыв, дабы гости имели возможность с удовольствием перекусить. Мужчина во фраке сел за рояль и принялся наигрывать что-то легкое и ненавязчивое, под аппетит. Минут через десять дама в черном что-то сказала своему спутнику. Тот кивнул и через короткое время вышел.
Я сижу за столиком, глядя прямо перед собой. Я почти не пью сок. Я слушаю музыку. Мне не интересны люди, сидящие рядом. Я чувствую только одного человека, сидящего через стол от меня. Я знаю, что он меня заметил. Он смотрит на меня. Он меня не знает. Я сижу, глядя прямо перед собой. Я знаю, что игра началась. На моем столе лежит черная расшитая вечерняя сумочка, похожая на кисет. Я медленно достаю из нее дамский портсигар, а из него — сигарету. Я смотрю прямо перед собой. У меня нет зажигалки. Я не выражаю нетерпения. Я не вижу, что он делает. Правая щека и висок чуть теплеют. Я знаю, что он встал и как зачарованный идет ко мне с зажигалкой. Великое искусство кобры…
Узкие глаза его ничего не выражали. Вот она, изюминка восточных мужчин. Но на щеках моментально выступил румянец. Вот она, прелесть молоденьких неискушенных мальчиков. Запомните, дети, полезный прием соблазнительниц и соблазнителей! Когда мужчина дает даме прикурить, полезно подольше посмотреть друг другу в глаза. Как при этом попасть сигаретой в пламя? А вы потренируйтесь.
Спокойный полувзмах ресниц: спасибо. Он уходит на место. Успев тихо спросить: вы танцуете? Удивленно поднятые глаза. Ни слова в ответ. Но в глазах: я восхищена вашей смелостью. Да.
Ну что, мальчик, поиграем в Клеопатру и ее любовников? Я не смотрю в вашу сторону. Мне очень интересно, что за страсти сейчас кипят за вашим столиком? Что предпримет Це-це? Как отреагирует на то, что ее протеже скачет с зажигалкой к чужим дамам? Пожурит? Похвалит? Не заметит, но запомнит? Дальше будет еще интересней! Если Муха Це-це не проявит бдительность и не увезет мальчика немедленно, то примерно через полчаса народ потянется вниз, где бар и танцы. Мальчик крепко сидит у меня на крючке. Мы будем танцевать. Настроение у меня прекрасное, я за себя не ручаюсь. Мальчик, ты готов отдать все свое блестящее будущее (а Муха — очень щедрая и добрая женщина!) за один танец? НАШЕГО танца она тебе не простит, будь уверен. Я тебя с собой не возьму, не надейся. Что? Вернешься обратно, тренером в ДЮСШ по плаванию? Или будешь судорожно тусоваться по кабакам, пока не кончатся деньги и костюмы, подаренные Мухой, в надежде подцепить очередную страстную дамочку с толстым кошелечком?
Светлана подняла глаза и обомлела. Мальчик смотрел прямо на нее, улыбаясь смело и просто.
Эй, эй, что ты делаешь? Это не по правилам! У нас так не играют! У нас не принято хватать на руки прекрасных принцесс и увозить их на горячих конях в сказочные розовые замки, навстречу долгой и счастливой жизни и смерти в один день! Мы — интриганы и интриганки. Простые и честные чувства здесь — табу. Не смей на меня так смотреть!
Она не опускала глаз, чувствуя, как растворяется в этом его смелом мужском взгляде, именно растворяется, другого слова не подберешь, да и не хочется сейчас искать какие-то дурацкие слова. Если он встанет и подойдет и подаст мне руку, я протяну ему свою. И на глазах у всех пойду за ним туда, куда он позовет. Мне так хочется хоть раз в жизни по-настоящему наплевать на всю эту тухлую тусовку, похожую на вчерашний суп с бриллиантами!..
— Ты что, не слышишь? Я, кажется, с тобой разговариваю! — Белый от бешенства Виталий стоял рядом со столом. — Что ты здесь делаешь?
— Пью сок. — А мы даже не снизойдем до улыбки.
— Немедленно домой. — А вот скандала нам публичного здесь не на-адо, не на-адо. Светлана медленно подняла на него глаза и сказала тихо и раздельно:
— Если ты еще раз позволишь себе на меня орать, я тебя пристрелю. Лично.
— В тюрьму захотелось? — В нем еще навалом злости и ехидства.
— Нет, милый. Мои адвокаты докажут, что ты сам довел меня до этого. Я расскажу, как мы счастливо с тобой жили. И суд присяжных, утирая слезы, меня оправдает. — Но и дискутировать мы здесь тоже не хотим. — Тебе нужно домой. Вот и поезжай. И меня, кстати, сегодня не жди.
— А когда тебя ждать? — довольно тупо спросил наш низвергнутый властелин.
— Ни-ког-да.
Светлана слегка кивнула телохранителю: уходим. И встала. Проходя мимо своего восточного мальчика, нарочно чуть-чуть задела его стул подолом. Вот вам сувенир. Шорох моего платья.
Выходя из клуба и надевая на ходу поданную ей шубу, элегантная дама в черном мимоходом заметила секретарю:
— С официанток, которые курили в туалете, снять по десять процентов зарплаты. Предупредите, что в следующий раз уволим. И выясните, почему у метрдотеля трясутся руки.
Подходя к своей машине, она услышала позади быстрые шаги. Господи, как он бежал! Его длинные жесткие волосы растрепались, горячий румянец проступал сквозь смуглость щек. На бегу он сорвал свой черный шелковый галстук и теперь сжимал его в руке. Ах, какая нежная, мальчишеская шея виднелась в вороте белоснежной сорочки…
Она еле успела бросить «вон отсюда!» своим телохранителям и в то же мгновение оказалась в его объятиях.
Тысячи… Тысячи и тысячи поцелуев… Его черные бездонные глаза и свет фонаря — слева… нет, справа… нет… это просто кружится голова… или это мы кружимся… откуда этот жуткий сухой щелчок… и его руки вдруг странно тяжелеют у нее на плечах, лицо пропадает, он исчезает… нет, он падает!
Он упал навзничь, страшно ударился головой об асфальт. Глаза его были открыты, а на губах все еще оставалась улыбка. Прямо напротив, метрах в десяти, стоял белый Виталий с каким-то смешно-маленьким пистолетом в трясущейся руке. Выглядело это глупо, глупо, нелепо… Почему у него так дрожат руки? Он стрелял? Он стрелял в меня? Почему он больше не стреляет? Это я должна была стрелять, это я, я говорила, что пристрелю его… Почему стоят телохранители? Почему у них такие идиотские лица? Почему они не хватают его? Они не могут идти против хозяина? Но я же хозяйка…
…Выбежала охрана, какие-то люди, кто-то бросился к лежащему мальчику и тут же отшатнулся… Виталия схватили, он пытается вырваться… Его перекошенное лицо, глаза… злые глаза, глаза бешеного пса, которого достал-таки крюк собачника… Мелькнуло зеленое платье Мухиной, полные руки, мокрое лицо… Она плачет? Мальчика поднимают, уносят, легко, как ребенка… Ушли. Все куда-то ушли… Я одна. И только фонарь по-прежнему продолжает кружиться вокруг, светя то в правый, то в левый глаз…
Светлана, медленно расстегивая шубу, поднималась по широкой лестнице, застланной ковром. У высокой дубовой двери своей квартиры она еще помедлила минуту, уже зная, что там, за порогом, будет возвращение, другой мир, не менее желанный и любимый. Она провела рукой по лицу. Слез не было. Они кончились давно, еще во время бешеной гонки по городу. Или там, на берегу черного залива, где не было видно границы пляжа и воды, и только тихий шорох крохотных волн и бестолковый свет маяка… С плеча тихо соскользнула сумочка. Светлана порывисто наклонилась, получая удовольствие от любого, особенно резкого, движения.
Рядом с сумочкой на ковре лежал небольшой прямоугольник. Чья-то визитка. Интересно, интересно. Почитаем… Светлана в недоумении повертела карточку в руках.
Самойлов Александр частный детектив
Тел. 928-1140 конфиденциальность гарантируется
Откуда в этом мире призраки?
СУБЪЕКТ СЛЕЖЕНИЯ КВАДРАТ PQ-WQ, ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «ЗЕМЛЯ»
ГЛОБАЛЬНОМУ КООРДИНАТОРУ.
ОБЪЕКТ СЛЕЖЕНИЯ — НАДПРОСТРАНСТВЕННЫЙ КАНАЛ. ПРОГРАММА — КОНТРОЛЬ ЗА
СОСТОЯНИЕМ НАДПРОСТРАНСТВЕННОГО КАНАЛА.
НАДПРОСТРАНСТВЕННЫЙ КАНАЛ УСТОЙЧИВ. СРЕДИ ОБЪЕКТОВ СЛЕЖЕНИЯ 3-0002,
ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ «ЖУКОВА СВЕТЛАНА ВЕНИАМИНОВНА» И 3-0004, ТУЗЕМНОЕ
НАЗВАНИЕ «САМОЙЛОВ АЛЕКСАНДР ЮРЬЕВИЧ». НАБЛЮДАЮТСЯ СЛАБЫЕ ФЛУКТУАЦИИ,
СВЯЗАННЫЕ С ОБРАТИМОСТЬЮ ФУНКЦИИ MMZ, МЕСТНОЕ НАЗВАНИЕ «ПАМЯТЬ».
ПРОСЧИТАННАЯ ВЕРОЯТНОСТЬ ПОЛОЖИТЕЛЬНОГО ИСХОДА ФЛУКТУАЦИИ — 0.43,
ОТРИЦАТЕЛЬНОГО — 0.51, ВОЗНИКНОВЕНИЯ РЕЗОНАНСНЫХ БИЕНИЙ С НЕОБРАТИМЫМИ
ПОСЛЕДСТВИЯМИ — 0.06. ЖДУ ДАЛЬНЕЙШИХ УКАЗАНИЙ ПО КОНТРОЛЮ НАД СИТУАЦИЕЙ.
ГЛОБАЛЬНЫЙ КООРДИНАТОР — СУБЪЕКТУ СЛЕЖЕНИЯ КВАДРАТ PQ-WQ, МЕСТНОЕ
НАЗВАНИЕ «ЗЕМЛЯ».
РАЗРЕШАЕТСЯ ЛОКАЛЬНАЯ КОРРЕКТИРОВКА ВЕРСИЙ СУБЪЕКТА СЛЕЖЕНИЯ 3-0004.
РАЗРЕШЕННЫЙ УРОВЕНЬ ВМЕШАТЕЛЬСТВА — НЕ БОЛЕЕ ЧЕМ А2.
ВНИМАНИЕ. СУБЪЕКТУ СЛЕЖЕНИЯ PQ-WQ ПРЕДОСТАВЛЯЕТСЯ ВНЕОЧЕРЕДНОЙ
ИНФОРМАЦИОННЫЙ КАНАЛ.
Саша проснулся совершенно разбитым. То есть да и не проснулся, а просто надоело лежать с закрытыми глазами в ожидании очередного получасового провала в беспокойное забытье. Все, хватит валяться. Надо встать, покурить (или сделать зарядку?), сбегать вниз — может, душ починили, — поставить чайник. И ехать к Лене.
На столе расположился вечный утренний натюрморт холостяка: грязные стаканы, загнувшийся кусок сыра, пустая тарелка с засохшей сосиской и следами кетчупа, а на переднем плане — перегруженная окурками пепельница. Бутылок не наблюдалось, тара по русской народной традиции стояла на полу (в просторечии — «трупака — под стол!»). Саша перетряхнул пустые пачки (все сплошь из-под «Кэмела» да «Мальборо». «Беломор» сейчас разве что фанаты-зюгановцы курят), но сигарет не нашел. Правильно. Они кончились вчера вечером, а в ночной ларёк к вокзалу никто бежать не захотел. Так. Значит, покурить не получится. Тогда и зарядку тоже делать не будем. Душ наверняка не работает. Значит, остается только поставить чайник. Ну вот, считай, с утренними делами и управились.
Осточертевшая общага пробуждалась шумно. Дежурно орал соседский ребенок — неутомимо, на одной ноте, но с ясно различимыми скандальными тремоло. На кухне гремели кастрюлями и, кажется, уже начали ссориться из-за места на плите. Несмотря на поганейший вкус во рту, страшно хотелось курить. Но и мысль о том, чтобы сходить и пострелять по соседям (не в прямом смысле, хотя и это бы не помешало), вызывала тоску. Значит, нужно побыстрее одеваться и ползти к метро. А, с другой стороны, если сейчас идти к метро, то потом придется возвращаться — к Лене ехать еще рано. А возвращаться тоже неохота. Можно, конечно, сколотить компанию и пойти пить пиво. Это у нас мигом делается. А, опять-таки, с третьей стороны, как ехать к Лене, напившись пива? К тому же, если хорошо сесть, то можно и вовсе никуда не доехать… От таких рассуждений поутрянке мозга за мозгу заходит. Нет, не надо тут ничего выдумывать. Делай то, что собирался делать с самого начала. Нет, не зарядку, конечно, а просто сходить за сигаретами к метро.
Ранние бабульки, выстроившиеся на углу с цветами, каждый раз напоминали Саше первое сентября. И хотя сейчас на дворе вовсю был октябрь, он снова вспомнил свою родную школу. Серое здание, украшенное по фасаду барельефами великих писателей, тесный школьный костюмчик цвета дождливых ленинградских сумерек, свою первую рогатку и почему-то Машу Хорошкину в белом фартуке, но с зеленым бантом в волосах. Маша, Маша, любовь ты моя школьная, где ты сейчас? Саша даже остановился, недоуменно потирая лоб. С чего это Машу-то вспомнил? Кажется, что-то такое именно сегодня и снилось. Короткое и бессвязное. Или не снилось? Тогда откуда эта железная уверенность, что он с Машей недавно виделся? Или слышал что-то? Кто-то рассказывал? Да нет, кто бы мог? Он и одноклассников своих лет пять уж никого не видел…
Бабки-сигаретницы, стоявшие у метро, бросились врассыпную при виде подходившего милиционера. Сашу исчезновение продавцов курева ничуть не смутило. Так и так он не стал бы покупать у них сигареты. Потому что не делал этого никогда. Каждый раз с содроганием представлял свою бабушку, стоящую у метро с коробочкой, затянутой полиэтиленом, и ему становилось тошно. Но при этом Саша иногда (и довольно часто) совал голубенький «стольник» (а то и пять сотен, в зависимости от настроения) в руки какой-нибудь особенно трогательной старушки, просящей милостыню.
Саша не поленился и прошел в дальний угол площади, к знакомому ларьку, который открывался раньше других. Если сегодня работает Леха, можно заодно и парой слов перекинуться. Хотя после рейса Саша его еще ни разу не видел.
— Пачку «Кэмела», — произнес Саша, протягивая в окошечко «пятерку».
В ответ, словно черт из табакерки, из окошка чуть не по пояс высунулся Леха:
— Чего шикуешь, Саня? Сейнер продал?
Сильнейшая дурнота подкатила к горлу. Что это? Откуда эта до боли знакомая фраза? Стоп. Но вот именно так же произнес эту фразу этот самый Леха, когда Саша… так, так, спокойно… он ехал с дачи, чепуха какая-то в метро почудилась… как раз в тот день, когда бабушка умерла… но, простите, это ведь было осенью? Какая, к черту, осень, когда Оксана Сергеевна умерла в апреле?…
ВНИМАНИЕ. СБОЙ У СУБЪЕКТА СЛЕЖЕНИЯ 3-0004. ЧАСТОТА ФЛУКТУАЦИИ БЛИЗКА К
РЕЗОНАНСНОЙ. СРОЧНОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО. УРОВЕНЬ А1.
СДЕЛАНО.
Саша не поленился и прошел в дальний угол площади, к знакомому ларьку, который открывался раньше других. Если сегодня работает Леха, можно и парой слов перекинуться. Хотя после рейса Саша его еще ни разу не видел.
Ларек не работал.
Как и остальные окрестные.
Пришлось скрепя сердце дожидаться возвращения спугнутых бабулек и покупать «Кэмел» у них.
Саша пытался вспомнить, открыл он, уходя, форточку или нет. Одно дело — выкурить первую утреннюю сигарету в свежепроветренном помещении и совсем другое — в душной общажной каморке. Кажется, не открыл, решил Саша, закурил и сел на скамейку. Очень хорошо. Ветерок, люди ходят, машины шуршат…
Ощущая прилив энергии, Саша бодро вошел в общежитие и успел проскочить несколько ступенек наверх, когда из вахтерской будки громко окликнули:
— Самойлов! Самойлов! Тебе мать звонила! Во взгляде Саши, когда он обернулся, не было ни сыновней почтительности, ни даже любопытства.
— Просила передать…
Тошнота встала у самого горла, голова закружилась. Что? Что просила передать? Она же это уже передавала, я точно помню. Именно такой крик встретил меня вот здесь же, на этом самом месте. «Просила передать… бабка твоя померла…»
ВНИМАНИЕ. СБОЙ У СУБЪЕКТА СЛЕЖЕНИЯ 3-0004. ЧАСТОТА ФЛУКТУАЦИИ БЛИЗКА К РЕЗОНАНСНОЙ.
СРОЧНОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО. УРОВЕНЬ А1.
СДЕЛАНО.
Саша пытался вспомнить, открыл он, уходя, форточку или нет. Одно дело — выкурить первую утреннюю сигарету в свежепроветренном помещении и совсем другое — в душной общажной каморке. Кажется, открыл. Значит, с первой сигаретой можно и до дома потерпеть.
Саша вошел в общагу точнехонько в тот момент, когда в стеклянной будке зазвонил телефон. Вахтерша, нахмурившись, послушала несколько секунд, потом сурово пихнула трубку Саше:
— Мать твоя.
— Сашенька! — как ни в чем не бывало защебетала мать. — Ты нам завтра поможешь вещи с дачи везти?
Я уже с машиной договорилась, на восемь утра, от нашего дома. А, сыночек?
Вахтерша с туповатым любопытством наблюдала, как шевелит губами Самойлов, беззвучно понося мать. Вслух он лишь скрипнул зубами, спокойно и раздельно сказал:
— Ма-ма, ты же прекрасно знаешь, что я завтра — на вахте. Почему ты договариваешься насчет своей проклятой машины, не поговорив со мной?
— Ох, сыночек, я что, опять все перепутала? И ведь считала, считала… Что ж теперь делать? Мне больше машину не дадут. Я и так еле выпросила… — В трубке послышался тяжелый вздох. Может, даже слишком тяжелый, но иначе бы и Саша не услышал.
— Хорошо, мама, я отпрошусь. — Саша произнес это, глядя прямо в глаза ядовито улыбавшейся вахтерше. «А что я? — говорил ее взгляд. — Вы общим телефоном пользуетесь? Пользуетесь. Почему это я должна делать вид, что ничего не слышу? Давай, давай, голуба, разговаривай». Всех общажных рыбфлотовцев эта вахтерша, непонятно с чего, ненавидела лютой ненавистью. При этом сын ее тоже ходил на рыболовном судне. Саша знал немного этого мелкого подленького типа, которого сильно подозревали в стукачестве и даже несколько раз за это били.
— Ладно, мама, до свидания. Я вечером еще позвоню.
— Хорошо, сыночек, позвони. А хочешь, ужинать приезжай. У нас и переночуешь. А потом все и поедем?
— Посмотрим. Я позвоню. — Саша, не дожидаясь продолжения, бросил трубку. — Спасибо! — рявкнул он вахтерше.
— Не за что, милый, не за что. Только вот трубочки не надо так кидать, меня не волнует, как ты там поговорил, да с кем ты поговорил. А аппарат — казенный, один на все общежитие…
Саша, естественно, не стал слушать эту лекцию, ушел к себе, закурив уже в коридоре. Вот сейчас все брошу и ночевать туда поеду. Мать обязательно на ночь накормит какими-нибудь извращенно жирными блинами, спать его положат на раскладушке в так называемой гостиной — страшно душной и тесной комнате, заставленной вещами. Последний прямоугольник свободного пространства как раз и заняли бабушкины напольные вазы. Которые смотрятся в хрущевской «распашонке», как Медный всадник на этажерке. А разговоры! До полуночи, не меньше, будут трендеть в два голоса. Все обскажут-обмусолят. Саша содрогнулся при мысли, чего и сколько при этом достанется Лене и ее родителям. Да-а, вот что называется — тесен мир! И парадокса-ален, сказала бы с французским картавым «р» бабушка Оксана. Негодяй и квартирный вор (не в смысле — ворующий ИЗ квартир, наоборот — ворующий КВАРТИРЫ!) Поплавский оказался волшебником и спасителем Юрия Адольфовича Бляхмана. Вот ведь история. Да-а.
Форточка и правда оказалась открытой. Но существенного улучшения состояния воздуха в комнате почему-то не замечалось. Да и понятно: район у нас — промышленный, одни трубы торчат, причем каждая норовит что-нибудь особо пакостное из себя выдать. Так что процесс проветривания — чистая формальность. А на самом деле это просто добавление ко внутренней вони еще и внешних ароматов. Вот сегодня, например, «Красный треугольник» вовсю старается — план по галошам срочно выполняют, что ли? — такой дымина из трубы валит… Ох, загадили город, ох, загадили. Привести бы всех к порядку, но как?
В башке опять что-то качнулось, перед глазами встал огромный снятый с колес рефрижератор с Надписью по борту черными буквами:
СБРОС ФЕКАЛИЙ КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩЕН
ЗА НАРУШЕНИЕ РАССТРЕЛ НА МЕСТЕ
Что-что-что? Там ведь еще и подпись была: «ВД». Господи, откуда этот бред?
ВНИМАНИЕ. СБОЙ У СУБЪЕКТА СЛЕЖЕНИЯ 3-0004.
ЧАСТОТА ФЛУКТУАЦИИ БЛИЗКА К РЕЗОНАНСНОЙ. СРОЧНОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО.
УРОВЕНЬ А1. СДЕЛАНО.
Лена открыла Саше дверь, сделала большие глаза и быстро мотнула головой: заходи скорей, не разговаривай. На кухне были слышны негромкие голоса Юлии Марковны и Юрия Адольфовича.
— Ссорятся, — тихо пояснила Лена, уводя Сашу в гостиную.
— Из-за меня? — на всякий случай спросил жених.
— Нет. Из-за папиной работы.
Саша покорно сел на диван и стал наблюдать, как Лена гладит отцовские рубашки. То, что происходило сейчас на кухне, в Сашином сознании никак не ассоциировалось со ссорой. У них в доме, когда еще был жив отец, да и позже, при отчиме, ссоры выглядели иначе. По крайней мере на два порядка громче.
Лена ловко действовала утюгом. Саша, в силу своей профессии искушенный в технике, с ходу определил, что утюг в семье Бляхманов приходился Лене по меньшей мере ровесником.
— Ну, как тут? — тихо спросил Саша, имея в виду вчерашний инцидент.
Лена быстро состроила емкую гримаску, означавшую: так себе, не очень приятно, но ничего страшного. Господи, какая же она милая, в очередной раз подивился Саша и, успокоенный, откинулся на спинку дивана. Ему захотелось тут же, немедленно сказать что-нибудь очень хорошее и приятное в адрес Лениных родителей,
— Слушай, — все так же тихо спросил он, — а отец твой, он всегда носит рубашки с длинными рукавами?
Это Саша подметил еще летом, когда они с Леной пару раз навещали Бляхманов на даче в Солнечном.
— Ну да, — Лена несколько раз кивнула и сразу же быстрым движением убрала за ухо выбившуюся прядь волос. — Ты же знаешь, он очень стесняется… своих рук.
— Ага… — Саша немного помолчал. Глупый вопрос, конечно. — Понимаю. Я вот тоже… — Стоп, приятель. Что — тоже? Что ты собирался сказать? Саше показалось, диван, на котором он сидел, слегка покачнулся. Ты, кажется, собирался рассказать о своей правой руке? О жутких шрамах на ней, о которых никому нельзя было рассказывать? Каких, каких шрамах? Не было у меня отродясь никаких шрамов на руке! Как же так? А после сражения с…
ВНИМАНИЕ. СБОЙ У СУБЪЕКТА СЛЕЖЕНИЯ 3-0004. ЧАСТОТА ФЛУКТУАЦИИ БЛИЗКА К
РЕЗОНАНСНОЙ. СРОЧНОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО. УРОВЕНЬ А1.
СДЕЛАНО.
— Слушай, — все так же тихо спросил он, — а отец твой, он всегда носит рубашки с длинными рукавами?
Это Саша подметил еще летом, когда они с Леной пару раз навещали Бляхманов на даче в Солнечном.
— Ну да, — Лена кивнула, что-то еще хотела сказать, но тут из кухни донесся голос Юлии Марковны:
— Лена!
— Я сейчас! — сказала Лена и быстро выпорхнула из комнаты.
Мда-а, Саша задумался. Выпорхнула. Не то, конечно, слово, но когда человека любишь, то и слова подбираешь… как это? — покрасивей… Нет, нельзя сказать, что Лене не хватало грации или обаяния. Ни в коем случае! Это была вполне милая и даже очаровательная девушка. Правда, грация ее иногда вызывала у Саши некоторое недоумение. Примерно через месяц после их знакомства Саша понял, кого ему напоминает Лена. Правда, только чуть-чуть, но… Одного персонажа из «Алисы в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла. Странного парня по имени (в разных переводах — по разному) Англосаксонский Гонец. Он, помнится, все время ерзал, двигался и даже изредка становился на голову. Все эти телодвижения назывались «его англосаксонские штучки». Например, походка у Лены была, как бы поточнее выразиться… Саша всегда боялся, что. ее ноги вот-вот или заплетутся друг вокруг друга, или подломятся. Такие они были тонкие и подвижные. Но шарма Лене это, отнюдь, не убавляло. А даже — наоборот. Саша страшно умилялся и каждый раз спрашивал, не занималась ли Лена в детстве танцами. Нет, терпеливо отвечала Лена. Только фигурным катанием и лепкой. Саша так до конца и не понял, шутила ли она насчет лепки? В принципе он как жених отдавал себе отчет, насколько трудно ему будет в семье Бляхманов. Непривычно тихие разговоры. Такие вот, как сейчас на кухне, ссоры вполголоса. Неуловимое чувство юмора… Трудно, трудно к такому сразу привыкнуть. Например, Саша честно ощущал себя полным идиотом, в то время, как Юрий Адольфович под дружный смех женщин рассказывал невыносимо тонкий анекдот из жизни, скажем, Вагнера (или Рихтера, что, впрочем, абсолютно все равно). Или вот еще, возвращаясь к Лене. Несмотря на почти патологическую нежность, которую Саша к ней испытывал, проклятое мужское тщеславие иногда чувствительно его покусывало. Нет слов, очаровательна была Лена в своем бледно-голубом шелковом платье с глухим воротом. Ее высоко зачесанные темные волосы и изящные руки заставляли ворошить в памяти школьный курс литературы, а конкретно — тревожить Ивана Сергеевича Тургенева с его пресловутыми барышнями. Но… Это ж все надо еще разглядеть и понять. Куда как эффектней появлялись они в былые времена с Аленой: шумно, ярко — Алена предпочитала жаркие цвета и открытые фасоны платьев. Смех у нее был громкий, заразительный, с чуть заметным вульгарным оттенком. Как раз тем, что так возбуждает любителей тургеневских барышень. В присутствии Алены мужики любой компании начинали снимать пиджаки и, пошевеливая вдруг заширевшими (простите — ставшими шире) плечами, потихоньку отсаживаться от своих спутниц. Вот поэтому Саше иногда (правда, очень-очень редко!) хотелось, чтобы Лена не так сильно напоминала испуганного, готового вот-вот сорваться и убежать жеребенка.
Саша с нежностью посмотрел на оставленную Леной гладильную доску. Откуда-то вновь появилось то, вчерашнее, ощущение забытого французского фильма.
На кухне что-то упало, грохнуло. Саша нерешительно поднялся и подвинулся к двери. В конце концов, если он собирается стать вторым мужчиной в этом доме, пора бы уже вникать в семейные дела. Далее ничего не последовало. Тихо. Ни криков о помощи, ни даже громких голосов.
— Я подумал, может, помочь чем-то? — Саша так долго репетировал эту фразу, медленно продвигаясь по коридору, что вышло это у него из рук вон плохо. А главное, кажется, совершенно не вовремя.
Посреди кухни стояла красная Юлия Марковна и удивительно бледный Юрий Адольфович. Дополняла эту жанровую сценку в стиле Шагала (а что вы думали? Российские моряки в живописи очень даже разбираются!) ломающая руки Лена. Что характерно — руки она ломала не себе, а папе. Точнее, пыталась вырвать у Юрия Адольфовича молоток. С появлением Саши супруги Бляхманы быстро поменялись цветами: Юрий Адольфович покраснел, Юлия Марковна, соответственно, побледнела. При виде молотка Саша заподозревал самое страшное. И, к своему стыду, почувствовал даже некоторое облегчение. Вот ведь все-таки обыкновенные люди. Поссорились — за молоток схватились. Деликатно покашляв, Саша спросил:
— Я… это… у вас что-то случилось?
— Папа хочет забить гвоздь! — с ужасом воскликнула Лена.
Саша начал подозревать, что присутствует при очередном милом семейном розыгрыше. А что? Смешно. Представляете, достает Раскольников топор из-за пазухи и говорит старухе: «Не боись, старая, я просто карандаш хочу поточить». А?
Саша на всякий случай смущенно улыбнулся и глупо предложил:
— Так если что, я и сам могу забить. — Если это был действительно розыгрыш, то Сашина реплика должна была попасть в точку.
— Са-ша! — В отчаянии произнесла Лена, и он понял, что здесь, похоже, происходит кое-что посерьезней, чем просто семейный спектакль. — Ты что, не понимаешь?
— Нет, — честно ответил он.
— Настоящие пианисты никогда не забивают гвоздей, — строго глядя на Сашу, сказала Лена. — Им руки надо беречь. Понимаешь?
— А-а… — выдавил из себя наш пролетарский жених.
Мда-а, семейка. Мужика к гвоздю не подпускают.
— А я требую, чтобы мне позволили… — срывающимся голосом начал Юрий Адольфович.
— Пожалуй, я пойду, — предложил Саша.
— Да, да, посиди, пожалуйста, в комнате, — кивнула Лена. — И выключи, пожалуйста, утюг.
Пожалуйста. Выключу. Я в принципе и погладить могу. Раз все так заняты.
Саша постоял немного над гладильной доской, соображая, как может быть воспринята его инициатива. Но решил все-таки не гладить. С этими людьми искусства надо ухо держать востро: знаем, знаем, чуть слабину дашь, и все — будешь до конца жизни вместо домработницы при родной жене.
Саша еще с полчаса помаялся, сидя на диване и рассматривая корешки книг. Честно говоря, библиотека Бляхманов особого интереса в нем не вызвала. Вот если только… Модильяни альбомчик полистать. Да вроде неудобно без разрешения-то… А, черт! Он совсем забыл! Еще же надо позвонить кому-нибудь из сменщиков — договориться насчет завтра! Саша нервно заерзал на диване. Ну, что, что ты так стесняешься? Тебе же здесь через месяц-два жить придется! Встань, подойди к телефону и спокойно позвони! Но для этого придется пройти по коридору мимо кухни. Еще увидят меня, решат, что я тут вынюхиваю что-то. Нет, лучше подождать.
Ждать пришлось недолго. Примерно через десять минут в комнату вошла Лена и, сильно смущаясь, сказала:
— Саша, мы сегодня, наверное, никуда не пойдем. У нас очень серьезный разговор с папой. Ты иди домой? А завтра мне позвони, ладно?
— Завтра я на вахте, — автоматически ответил Саша, в тот же момент забыв, что только что собирался на завтра отпрашиваться.
— Хорошо, — покладисто согласилась Лена. — Тогда послезавтра.
— Хорошо, — эхом откликнулся Саша. — Но мы же… мы же видик собирались сегодня покупать. — Две новенькие зеленые бумажки с портретом самого популярного в новой России президента США похрустывали в Сашином нагрудном кармане.
— Ах, да… Ох, Сашенька, ну не сегодня. — Лена умоляюще завернула свои тонкие подвижные руки так, что Саша в очередной раз испугался, что она их сейчас заплетет и сломает.
— Хорошо, потом.
Вот такой я покладистый мужик. Встань передо мной, как лист перед травой. Встал. Иди туда, не знаю, куда. Пошел. Куплю себе сейчас Вагнера (или Рихтера) и буду слушать до полного прочищения в мозгах.
Саша бодро улыбнулся Лене и вышел, тихо закрыв за собой дверь. И пошел, не позвонив сменщику, не спросив и ничего не поняв в домашней ситуации Бляхманов, а лишь немного удивляясь своей ненужности.
Полдня промаявшись по городу, заходя в дурацкие магазины и прицениваясь к ненужным вещам, Саша к вечеру доходился до головной боли и сильнейшего раздражения. На что? Да, на все. На жеманных продавщиц, не представляющих, где включается продаваемый ими же видеомагнитофон. На засилье навязчивых кафе, в которых неизвестно, что получишь: то ли гастрит за средние деньги, то ли микроскопический салат за двадцать долларов. На толпу нищих, как один, слепленных с Паниковского, — все сплошь скандалисты и с золотыми зубами. Черт возьми, на одинаковых тощепопых (не Сашино слово, чисто литературное заимствование!) девушек с голодными глазами. Ох, не напиться бы, ох, не напиться… Но судьба, словно издеваясь, подсунула на Сашином пути простецкий гастроном, в котором (чудо! чудо!) как раз производилась рекламная продажа водки «Столбовая». Приняв из рук симпатичной (елки зеленые! — дико похожей на Алену!) девушки пластмассовую рюмку, Саша решил покориться злодейке (в смысле — судьбе, а не девушке) и тут же купил бутылку опробованной «Анисовой».
На входе в общагу ему удачно попался Трофимов с третьего этажа в сопровождении очередной девушки. Быстренько сговорившись, кто что покупает на общий стол, приятели разошлись, условившись встретиться через час у Саши в комнате.
Через полчаса в дверь постучали.
— Открыто, открыто! — крикнул Саша, не оборачиваясь.
Дверь открылась, и кто-то вошел в комнату.
— Быстро управились, — весело сказал Саша, будучи совершенно уверенным, что это Трофимов с девушкой.
Когда он повернулся, окружающий мир, который и так давно уже балансировал на грани, наконец-то рухнул и рассыпался в мелкую крошку…
СУБЪЕКТ СЛЕЖЕНИЯ — КВАДРАТ PQ-WQ МЕСТНОЕ НАЗВАНИЕ «ЗЕМЛЯ».
ГЛОБАЛЬНОМУ КООРДИНАТОРУ.
ОБЪЕКТ СЛЕЖЕНИЯ — НАДПРОСТРАНСТВЕННЫЙ КАНАЛ, ПРОГРАММА: КОНТРОЛЬ
ДЕЙСТВИЯ НАДПРО-СТРАНСТВЕННОГО КАНАЛА. СРОЧНАЯ ИНФОРМАЦИЯ.
В РЕЗУЛЬТАТЕ ПЕРЕСЕЧЕНИЯ ВЕРСИЙ СУБЪЕКТОВ СЛЕЖЕНИЯ 3-0002 ТУЗЕМНОЕ
НАЗВАНИЕ «ЖУКОВА СВЕТЛАНА ВЕНИАМИНОВНА» И 3-0004 ТУЗЕМНОЕ НАЗВАНИЕ
«САМОЙЛОВ АЛЕКСАНДР ЮРЬЕВИЧ» НАБЛЮДАЕТСЯ РЕЗКОЕ УСИЛЕНИЕ ФЛУКТУАЦИИ. ДЛЯ
ЛИКВИДАЦИИ БИЕНИЙ ПОТРЕБУЕТСЯ УРОВЕНЬ ВМЕШАТЕЛЬСТВА ВЫШЕ С2. РАЗРЕШЕН ЛИ
ЭТОТ УРОВЕНЬ? ПРОШУ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ.
ГЛОБАЛЬНЫЙ КООРДИНАТОР — СУБЪЕКТУ СЛЕЖЕНИЯ КВАДРАТ PQ-WQ.
ПРЕВЫШЕНИЯ УРОВНЯ ВМЕШАТЕЛЬСТВА НЕ ДОПУСКАЮ. ПРИМИТЕ ВНОВЬ
РАССЧИТАННУЮ ВЕРОЯТНОСТЬ БЛАГОПРИЯТНЫХ ИСХОДОВ. СЛЕЖЕНИЕ ЗА ОБЪЕКТОМ 3-0004
ДАЛЕЕ СЛЕДУЕТ ПРОВОДИТЬ ПО НОВОЙ ВЕРСИИ. ПО КОТОРОЙ РОЛЬ СУБЪЕКТОВ 3-0002 И
3-0004 СВОДИТСЯ ДО 0.05. ТАКИМ ОБРАЗОМ, НЕЗАВИСИМО ОТ БИЕНИЯ ПРЕДЫДУЩЕЙ
ВЕРСИИ, УСТОЙЧИВОСТЬ НАД-ПРОСТРАНСТВЕННОГО КАНАЛА ОБЕСПЕЧЕНА НОВЫМ
СУБЪЕКТОМ.
ПРИМИТЕ КООРДИНАТЫ НОВОГО СТАЦИОНАРНОГО СМЕШАННОГО СУБЪЕКТА СЛЕЖЕНИЯ
Q-0001. ОБЕСПЕЧЬТЕ СТАБИЛЬНОСТЬ И БЕЗОПАСНОСТЬ СУБЪЕКТА Q-0001. ПОДГОТОВЬТЕ
ПРОГРАММУ ПО ВНЕДРЕНИЮ НОВЫХ СМЕШАННЫХ СУБЪЕКТОВ СЛЕЖЕНИЯ.
КОНЕЦ ИНФОРМАЦИИ.
Я птичка, птичка, птичка, я вовсе не медведь, мурлыкала Светочка себе под нос, выходя из «Фуксии и Селедочки». Чего-то тут у меня со словами не то… А, плевать, главное, что настроение хорошо передает. Едва касаясь подошвами хрустящей гравийной дорожки, она подлетела к машине и, словно девчонка, уселась с ногами на заднем сиденье.
— Гена, давайте немного покатаемся, — весело выдохнула она. — К заливу, например, или на Каменный остров…
— Так к заливу или на Каменный? — Исполнительный шофер не имеет права делать за хозяина даже микроскопический выбор.
— А, давайте, что ближе…
В половине одиннадцатого Светочка была дома.
Судя по автоответчику, Виталенька успел уже два раза позвонить. По шерстке погладил, за что-то пожурил (голос у него — то ли встревоженный, то ли усталый?), четыре раза напомнил, что сегодня — вторник. А именно — день усиленных занятий собой. В смысле — мной, а не им.
Светочка минут десять задумчиво стояла перед ванной. Хотя чего здесь думать? На фиг принимать ванну перед тем, как идешь в бассейн? Что-то ты тупеешь, милочка…
У нас в шейпинг-зале очень специально развешаны зеркала. Время от времени ловишь свое собственное сто пятьдесят раз отраженное и заблудившееся изображение и сама себя не узнаешь. Вот сегодня мне эти отражения настроение-то и подпортили. В каком-то одном неудачном ракурсе вдруг показалось, что у меня жутко толстая задница. Мрак. Правда, потом, как ни вертелась, снова то изображение не поймала, но настроение испортилось. Вдруг я толстею? Проклятые калории (а килокалории — еще большие гады!).
Доведя до полного изнеможения и себя, и тренершу, Светочка поплелась в бассейн.
О, бассейн. Бассейн — это наша битва, можно сказать, наше Ватерлоо… Виталий хотел под мое имя закупить бассейн на корню. А я категорически отказывалась. Ну прикинь: болтаешься одна-одинешенька на пяти дорожках, по пятьдесят метров каждая, да под неусыпным оком двух телохранителей. (Обратили внимание? По личному распоряжению нашего повелителя за мной теперь повсюду таскаются двое крепких ребяток). Да еще тетенька-врач где-то на трибуне бдит (это из-за того, что Светочка как-то пожаловалась, что у нее голова кружится). Во кайф, да? Ругались мы по этому поводу, по-моему, две недели. То есть не ругались, а вели длительную дипломатическую войну. Как? Очень интересно. Это когда два министра иностранных дел враждующих государств каждый день по несколько раз встречаются в каком-то нейтральном месте и в торжественной обстановке, каждый раз с соблюдением всех формальностей и ритуалов, вручают друг другу ноты (ну да, те самые, которые — протеста). А в нотах этих самым что ни на есть дипломатическим языком написаны изощреннейшие гадости. А у самих министров сильно чешутся руки набить по-простецки друг другу морды. До открытых военных действий дело так и не доходит, но нервов на все эти благоглупости уходит — уйма. Я уж не знаю, согласился ли Виталий «со мной или его просто достало двухнедельное противостояние, но мне было выдано разрешение плескаться в бассейне с простыми смертными. Что, безусловно, являлось чистой воды лицемерием. Какие там простые смертные! Тачка моя среди остальных «Опелей» и «Фордов» ничем особым не выделялась. Вешалки в гардеробе сильно смахивали на филиал какого-нибудь модного бутика. А уж количество золота! Причем те, кто попроще, побрякушки свои в раздевалке снимали и небрежно распихивали по карманам джинсов («Версаче» или «Кевин Кляйн» — не важно). А те, кто пожлобее, прямо во всем этом и плавали, рискуя потонуть.
Особенно Светочке нравился один жирный боров, из «сильно крутых». Приезжал он обычно только по вторникам, в сопровождении неопределяемого количества охранников и двух-трех свеженьких потаскушек. Выходил к бортику, важно покачиваясь на кривоватых тонких ногах, неся жирное пивное («Хейнекен»? «Кофф»? «Гиннес»?) брюхо. Толстенный золотой крест? на нем был уже того размера, который вполне сгодился бы для небольшой деревенской церквушки. Соответственной толщины была и цепь. (Замечено, кстати, что вся наша нынешняя «братва» ужасно богобоязненна. Вот интересно, этот господин всерьез считает, что чем больше крест, тем лучше боженька к нему относиться будет?) Для начала толстый господин, игриво Пошлепывая по попкам девчонок, скидывал их в воду. Затем с грацией пожилого бегемота погружался сам. Вынырнув, шикарным жестом проводил рукой по мокрым редким волосенкам, представляя себя Джеймсом Бондом, не меньше. Больше он не нырял и не плавал, но и из воды тоже не выходил, попивая у бортика пиво и наблюдая за играми своих девчонок. Иногда под настроение заставлял их раздеться. Иногда науськивал на них мальчиков-охранников. Короче говоря, резвился вовсю. В такие минуты Светочка чуть-чуть жалела, что Виталий не купил для нее бассейн целиком. Казалось, в этой жирной свинюге сосредоточилось все, что она ненавидит в мире. Как-то даже пожаловалась Виталику. Тот с минуту подумал, прищурившись от дыма сигареты, потом примирительно сказал:
— Да брось ты себе мозги шелухой забивать. Может, он в душе очень даже милый человек? Может, он котят любит? Или бабушку? Не хочешь его видеть? Поменяй себе время в бассейне.
А сегодня у нас как раз вторник. Светочка не удивилась, увидев, что ее жирный любимчик уже перешел к водным процедурам в обнимку с мокрой голенькой худышкой. Светочка специально (но не демонстративно) отплыла на другой конец бассейна. Но даже и оттуда было видно, какие у девчонки испуганные глаза. Боров щипал ее под водой, но малышка молча вздрагивала, слабо пытаясь вырваться. Эх, зря это она. На таких похотливых скотов любое сопротивление действует возбуждающе. Светочка поймала себя на том, что слишком пристально смотрит на дурацкую парочку.
Тьфу на вас! Да провалитесь вы пропадом, хоть потоните здесь сейчас и немедленно (это, кстати, лучшее, что вы могли бы придумать), надоели!
И кстати: не будь сегодняшнего посещения «Фуксии», Светочка, может быть, и предприняла какие-нибудь шаги по осуществлению этих мыслей. Например, подошла бы и треснула борова по голове (да чем угодно: хоть водной лыжей). Светочка, как заведенная, почти с остервенением проплыла метров триста, совершенно выдохлась, выбралась на бортик и села, стараясь отдышаться. Какой-то славный парнишка показал ей издали большой палец (наверное, наблюдал за моим злобным спринтом) и, кажется, хотел подплыть — пообщаться. Увы, солнышко. Не про тебя кусок. За Светочкиной спиной уже стоял Гарик, всем своим небрежно-равнодушным видом показывая, ЧТО будет с каждым, кто посмеет приблизиться к «чужой жэнщына, панымаэшь?» менее чем на три метра. Парень покладисто скроил скорбную гримасу: есть, сэр, не приближаться, и поплыл своей дорогой (в смысле — дорожкой). И больше не оглядывался, взглядов не ловил, резвился с другими ребятами. В общем, вел себя примерно, как и полагается щенку, когда ему указали место. Но уж никаких хоть сто гариков не запретят Светочке самой в открытую следить за милым мальчиком. Их там, оказывается, тусуется целая команда, человек восемь-десять. Немножко одинаковые, но оч-чень, оч-чень славные. Интересно, что за компашка? На просто бандюков вроде не похожи. Но и на компьютерную фирму на отдыхе — тоже не тянут. Что-то среднее. Да это и не важно. Особенно Светочке понравился загорелый крепыш — все они одинаковые, как братья, теперь и не определить, он ли пытался строить ей глазки или кто-то другой… Милый зайчик, очень милый. Фигура аккуратная: спинка в меру накачанная, треугольная, но задница, слава Богу, не чемоданом (значит, не культурист ошпаренный), цепочка тонкая (тонкая!) чуть поблескивает, «татушка» на плече — отсюда не разглядеть, что там, трусняк фирменный почти по колено, улыбка белозубая, хорошая… И опять-таки: не будь сегодняшнего утра, Светочкин взгляд выражал бы сейчас совершенно иное. Не спокойное, чуть ироничное любование, а злобную зависть пополам с истеричными мыслями об одинокой старости. И, могло случиться даже так (давай, давай импровизируй, теперь-то можно поизгаляться!), Что, разозлившись на весь мир, Светочка бы назло Всем-всем-всем дернула в местном баре сто — сто пятьдесят водки со льдом, послала бы подальше под-невольного Гарика, сама подплыла бы к этому мальчику, живенько окрутила бы зайку и так же живенько трахнулась бы с ним, например… м-м-м… в тренажерном зале — на каком-нибудь самом неудобном «Кеттлере». Этакий прорыв в стиле Шарон Стоун. Наша дежурная стерва. Бр-р-р, гадость какая… Все, ладно, хватит глупостями башку забивать, пора домой.
— Искупнись пока, — милостиво разрешила Светочка Гарику, направляясь в раздевалку. Нет, правда, зачем же над человеком так издеваться? Почти час проторчать около воды и даже не окунуться? Тем более что на одевание-сушку-кремы-макияж у нас уйдет уйма времени.
Когда Светочка вошла в душ, оттуда ей навстречу выпорхнула средних лет, но сильно молодящаяся дама в откровенном купальнике. Светочка мельком брезгливо успела подивиться ошибке природы, которая наградила даму необъятными бедрами и нулевым бюстом. И, похоже, нулевым же вкусом, потому что купальник этот (она такой в «Littlewoods» видела, баксов 150, если память не изменяет) открывал совсем не то, что следовало показывать, и, наоборот, закрывал то немногое, чем в этой сложной фигуре можно было похвастаться. Кстати, кстати!
Кажется, именно эта активная дамочка в прошлый раз довела меня почти до истерики. Чем? Своими взглядами на жизнь. Да нет же, упаси Бог, она не мне лично их выкладывала, а своей подружке. Но достаточно громко, так что слышала вся женская раздевалка. Предупреждаю: особо брезгливым мужикам сейчас лучше заткнуть ушки. Остальным в двух словах расскажу.
Заметила я этих старушек-веселушек сразу, как они вошли в бассейн. (Старушек — это потому, что, как они ни старались, даже с расстояния двадцать метров их суммарный возраст отчетливо переваливал за сотню). Для начала они пришибли меня тем, что вперлись в бассейн со всем своим барахлом, тщательно упакованным в пухлые сумки. Потом они с трудом добрызгались до самого мелкого края бассейна и стали там, похожие на две сонные кувшинки в своих желтых купальных шапках. Минут двадцать трендели там, не двигаясь с места, постреливая по сторонам накрашенными глазками. И пустились в обратный путь. Поплавали, называется. Но самое интересное произошло потом. Я вообще не имею такой похабной привычки — следить, кто как моется и какого цвета у кого трусы. Они сами привлекли всеобщее внимание к своим интимным отправлениям. Вторая дама, похожая на конфуз пластической хирургии, громко осведомилась у подружки, зачем та (внимание, слабонервных просим удалиться!) забирает с собой использованный тампакс. А первая дама громким шепотом объяснила, что вокруг сейчас развелось море колдунов, которые, если заполучат какой-нибудь твой кусочек, могут навести жуткую порчу, вплоть до смертельного исхода. Поэтому все уборщицы, медсестры и санитарки сейчас таскают им всякую дрянь из мусорных ведер и продают за хорошие деньги. Потому и живут припеваючи. А бедные бизнесмены и их жены чахнут и мрут пачками, сами не зная от чего.
Учтите при этом, что я несколько адаптировала живой и красочный рассказ интеллигентной с виду дамы. Потому что, если послушать его в оригинале, записанным на пленку, сразу и не поймешь, кто выступает — Клара Новикова или Евгений Петросян. Смешно? Очень. Но эти две дурищи обсуждали весь этот бред на полном серьезе. Хотелось подойти к ним и посоветовать что-нибудь очень дельное. Например, носить с собой специальный полиэтиленовый мешочек. Для кашлей и чихов.
— Светочка стала под душ.
Ах, как я уважаю всю парфюмерную и косметическую промышленность! Такой себе недавно шампунь миленький купила… А вот сейчас из душа выйду, тело легонечко полотенцем промокну (не вытру, а именно промокну, понимать надо!), потом крем для лица, для ног, для тела, для шеи (а что вы хотели? за шеей надо очень и очень следить!), для рук, для век — домой приеду, музон потише поставлю и не меньше часа буду лежать и ни о чем не думать, а только тело свое лелеять. Блаженство…
Сильно хлопнула дверь в раздевалку. Сквозняк, как всегда. Мыльная вода еще стекала по лицу, но что-то заставило Светочку открыть глаза.
Прямо перед ней стоял мужчина.
Потом она не раз удивится, сколько успела передумать за прошедшие после этого секунды.
Первой мыслью, пока еще не разглядела его, было: в душ зачем-то вломился Гарик, чтобы меня охранять и здесь (может, ему Виталий позвонил и вставил по первое число за потерю бдительности). И вот теперь я устрою самый настоящий скандал и одному, и второму, хотя зачем Гарику-то — он человек подневольный…
Вторая, но и самая шальная мысль была: это он, тот самый парень из бассейна, который мне так понравился. Мои бесстыжие мысли каким-то образом дошли до него, и он явился сюда, чтобы воплотить их в жизнь. Сразу стало жарко, и весело, и немножко стыдно, как во сне, когда снится, что идешь по улице голая…
Третья мысль (…нападение…) не успела сформироваться до конца, но, как показали дальнейшие события, она-то и оказалась верной.
Парень (да нет, конечно же, не он, тот и симпатичней был, и ростом пониже, и, главное, — не с таким диким лицом) в два шага оказался около Светочки, выдернул ее из-под душа, а затем сноровисто, как опытная мать, заставляющая ребенка высморкаться, прижал к лицу тряпку. Светочка дернулась, стараясь вырваться, инстинктивно глубоко вдохнула чего-то холодного и душного одновременно. В голове сразу стало гулко и пусто, почему-то показалось, что вошедший воздух не пошел в легкие, а так и проскочил наружу через затылок.
Последняя, четвертая мысль в уже угасающем сознании была: Господи, он меня изнасилует прямо здесь, на этом мерзком плиточном полу… какая гадость… я этого не переживу… Виталий его найдет и разрежет на кусочки… живьем… на мелкие… кусочки… И тут же начало сниться, сниться, сниться…
Вовремя и грамотно составленная суматоха — лучшее прикрытие для преступников. Если бы Виталий Николаевич Антонов вдруг задался целью выяснить, как это средь бела дня из бассейна, битком набитого народом, из-под носа (носов?) у двух опытнейших охранников похищают женщину, он бы услышал массу интересного из уст многочисленных свидетелей. Ему бы рассказали, как закричала Тамара Георгиевна, и как бежала Любовь Сергеевна, и как удивился Антон Ефимович, и как испугался Леша, и т. д., и т. п. про всех, кто что-то видел или слышал, или догадался по всеобщей суете, что что-то случилось. Если бы Виталий Николаевич Антонов все-таки стал докапываться до всего этого, то — большой любитель изящных честертоновских детективов, — может быть, и оценил бы очевидную и простую красоту похищения. Да вот не станет Инталий Николаевич заниматься подобной ерундой. И не расскажет ему говорливая гардеробщица о странной «скорой», приехавшей РАНЬШЕ, чем стало плохо какой-то женщине в душе. Не оправдается никогда несчастный Гарик. Не сумеет доказать, что сработало — сработало! — его звериное, настоящее, натасканное на любую опасность чутье! И рванулся он таки в женскую раздевалку, чтобы… Нет, не расскажет. Просто не сможет. А через четыре часа после всего случившегося его тело бесследно исчезнет из морга больницы им. Ленина, что на Большом проспекте Васильевского острова. А поди потом проверь, у кого из санитаров и насколько потяжелел карман?
Кстати, и милиция этим шумным инцидентом заниматься не будет. А зачем? Женщина пропала? Где заявление о пропаже? Парня какого-то убили? Где Труп? Свидетели? Да на фига они нам? Кому надо — тот пусть этим и занимается.
А тот, кому надо, уже держал в руке телефонную трубку и слушал, не перебивая…
— …ничего страшного. Сейчас поговоришь с ней. Эй, давай девку сюда! — Светочку сильно встряхнули, так что она обо что-то ударилась головой, и подвели к телефону. Ничего не соображая, она автоматически сказала «алло» в подставленную трубку. Вышло очень тихо, в трубке молчали, пришлось откашляться и повторить «алло» погромче.
— Света, — произнес ей в ухо чей-то ужасно знакомый звенящий голос, — ты в порядке? — Что за дрянное кино? Будят среди ночи, задают идиотские вопросы в стиле американских боевиков… — Света, ты слышишь меня?
— Слышу, — ответила она, только чтобы отвязаться, — я спать хочу.
— Света!
Какого черта Виталий так рано ее разбудил? Ведь это же его голос, так? И почему он так странно и строго ее называет?
Весь мир внезапно ухнул вниз, но тут же вернулся. Ощущение, как после прыжка с вышки: удар воды по ушам, мгновенная потеря координации и — вот уже ты снова на поверхности. Упаси вас Бог от такого выныривания. Светочка очнулась и обнаружила себя стоящей в совершенно чужой огромной, почти пустой комнате с телефонной трубкой в руках. Левое плечо сильно (слишком сильно, даже больно!) сжимали чьи-то чужие грубые руки. В ухо рвался жуткий звенящий голос Виталия.
— Света! Ты можешь говорить? Тебе делали уколы? Света!
— Я слышу тебя, — сказала Светочка вдруг охрипшим голосом.
— Как ты? — Быстрые горячие слезы подступили к ее глазам от невыносимой и непривычной нежности, послышавшейся в его голосе.
— Я…
— Ну, хватит сопли распускать! — рявкнули над ухом, и телефонной трубки уже не было в Светочкиных руках.
Мерзкая рожа, стоящая рядом, расплылась в похабнейшей улыбке, дослушивая предназначавшиеся Светочке слова.
— Ну, все, кореш, выговорился? — хрюкнул в трубку. — Молодец. Ты нас убедил. И девчонка твоя молодец. Нам будет легко договориться. Точняк? — Послушал еще немного, не переставая улыбаться, но заговорил уже гораздо злее:
— Ну, ты меня напугал. У меня уже полные штаны от страха… Чего? А вот это не ко мне, дорогой. Мое дело — твою девчонку держать, а говорить ты с другими будешь…
«Спасибо, — подумала Светочка, — спасибо. Девчонка — это я. Неожиданный комплимент. Господи, о чем это я?»
Она сидела с ногами в кресле, не двигаясь, но стараясь как можно больше рассмотреть и запомнить вокруг.
Это пригодится, это все потом пригодится, когда меня будут спрашивать, я все расскажу, что увидела. Первыми она запомнила человека, который ее охранял, и его собаку. Смотреть на них можно было украдкой и очень коротко. Светочка уже убедилась: если задержишь взгляд хоть на нем, хоть на собаке дольше, чем на полминуты, — настораживаются оба. Один раз «кавказец» даже поднял голову и издал что-то вроде предупредительного рыка. Кавказец — это собака. Парень скорее напоминает прибалта. Лицо круглое, кожа очень белая, мелкие веснушки. Волосы светлые, короткие. Очень короткие. Глаза свинячьи. Тупые и злобные. Шея короткая и толстая, плавно переходящая в толстый мерзкий живот. На нем: спортивные штаны темно-синие, с тремя косыми цветными вставками по бокам, белой, зеленой и красной.
Светочка покосилась на бандита.
Нет, соврала: красной, белой и зеленой. Итальянский флаг, запомнила? Парень в этот момент встает со стула, и мне приходится делать вид, что очень интересуюсь их батареей. Так. Батарея. Грязная и облезлая. Лет сто назад, наверное, была покрашена в бежевый цвет. Под батареей лежит девять рублей. Монета в 5 рублей («решка») и четыре — по рублю (три «решки» и один «орел»). Мне не интересно, откуда они здесь взялись. Я просто запоминаю. Во времени не ориентируюсь, потому что мои часы непонятно где, хотя я полностью одета. Кто меня одевал? Как долго я была без сознания? Что сейчас — утро или вечер? Голова тяжеленная, но сна ни в одном глазу. Холодно и… не то чтобы страшно, а просто немножко подташнивает. Если расцепить руки, они тут же начинают противно дрожать. Ноги не держат вообще, но ходить здесь не разрешают. Хорошо, что я не хочу в туалет. Не представляю, как бы я смогла у этих гадов что-нибудь попросить.
Через неопределяемое время охранники меняются. Ни сказав друг другу ни слова. Просто один входит, садится, другой встает и уходит. Собака остается. Собака старая, морда седая, когда рычит, видны желтые клыки. Правое ухо рваное. Обои старые, желтоватые, с вытершейся позолотой. Потолки высокие, скорее всего квартира старого фонда. В голове начинает потихоньку разъясняться, но от этого становится еще хуже. Начинают лезть всякие глупые и страшные мысли и варианты причин похищений. Виталий уже все знает. Это хорошо. Он меня спасет. Скоро. Очень скоро. Это как в кино. Им скорее всего нужны деньги. Сейчас Виталий соберет нужную сумму, отдаст этим гадам и заберет меня домой. Мы больше никогда-никогда не будем ссориться. Он разведется со своей стервой, и мы поженимся. Мы купим дом в Нормандии и будем жить долго и счастливо. Я наплюю на свою фигуру и рожу ему трех прелестных детей. Или четырех. Трех девочек и мальчика. Мы купим большой семейный фургон и яблоневый сад. И наймем старого слугу, который будет нам варить сидр. Кажется, я начинаю хныкать. Собака шевельнула ухом и повернулась ко мне. Собака, я хочу пить. Скажи своему хозяину, что я хочу пить. Господи, только истерики мне сейчас не хватало. Запоминай. Если начнется стрельба, падай на пол и не рыпайся. Это тоже из какого-то фильма. И даже из многих. На память почему-то приходят самые грустные, с трагическим концом. Неужели эти придурки думают, что Виталий, отдав им деньги, оставит их в покое?
Господи, но если они это понимают, самый логичный выход прикончить меня? Выходит, я зря запоминала эти чертовы девять рублей под батареей? Затошнило еще сильнее. Теперь я понимаю, что меня тошнит от страха. Почему так долго? Господи, почему так долго? Странный шуршащий звук. Что это? Это второй охранник открыл пакет с молоком. Ну и плечищи… Собака не двинулась с места. Гарден молоко очень любил. И сыр. Даже рокфор. Я всегда ему из Франции привозила. Сесиль, Сесиль, как ты там, в своем Париже? Ты знаешь, что тут со мной приключилось?
Стараясь отвлечься, Светочка начала придумывать, что бы сделала Сесиль, если бы узнала, что ее подругу похитили. Ничего интересного на ум не шло, какие-то глупости, опять слишком похожие на отрывки из французских детективов. Занемели руки. Стараясь не производить лишних движений, Светочка стала растирать кисти.
Где мои часы? Где моя сумка? Еще раз: кто меня одевал? Огромные брезгливые мурашки поползли по всему телу при мысли, что, может быть, вот эти самые мордовороты, которые ее охраняют, как раз и дотрагивались до ее тела… Мамочки мои, я ведь в душе совершенно голая была… Горячей волной накатил запоздалый стыд. И сразу же злость-злость-злость. Стало полегче — не так страшно. Почему Виталий так долго собирает эти деньги? Много? Интересно, сколько? Не вздумай потом спрашивать. Потом? Господи, скорей бы это «потом»!
В коридоре послышалось какое-то движение. Охранник насторожился, чуть повернулся в сторону открывшейся в двери щелки. Вышел. Собака равнодушно проводила его взглядом.
— Мой Гарден никогда бы не опустился до такой подлости! — зачем-то сообщила Светочка псу.
Дальше все происходило быстро и непонятно. Вошли двое: плечистый охранник и еще один, в кашемировом пальто. Более мерзкой рожи я, наверное, никогда не видела. Ну как будто на заказ делали. Для конкурса «Мистер дерьмо-97». На широченной харе вольготно разместились все пороки человечества. Жирные небритые щеки плавно и без напряга перетекали в плечи. Где заканчивался подбородок с кокетливой ямочкой и начинался живот, определить было уже невозможно.
Оба направились к Светочке. Плечистый споро связал ей руки, накинул на голову плотный мешок. Стараясь абстрагироваться от его прикосновений, Светочка не рыпалась, понимая, что ситуация вошла в завершающую стадию.
Ну, представь себе, что ты у зубного. Вспомни то блаженное ощущение, когда врач, вдоволь насверлившись и накопавшись в твоем многострадальном зубе, наконец, отводит в сторону бормашину и начинает готовить пломбу. Вспомнила? Вот. Спокойней, спокойней. Иди, куда ведут. На всякий случай запоминай повороты. Так. Вышли из комнаты. Налево. Длинный коридор. Под ногами — старый паркет. Слышишь, как скрипит? Справа послышалось журчание, наверное, ванна или туалет. Остановились. В воздухе — сильный запах табака и… нервозность. Где-то рядом хлопнула дверь. Новый запах — одеколон… сейчас, сейчас… «Drakkar Noir», верно?
— А че с девкой?
— На… Возвращай. Мне его горло нужно, а не… От одних этих голосов коленки дрожать начинают.
— Так че, прям и возвращать?
— Сказано тебе?.. — Длинная фраза, от которой у Светочки под мешком запылали щеки. То есть щеки-то запылали от употребленных выражений. А вот смысл произнесенного… Если правильно расставить по местам подлежащее и сказуемое во всей этой матерной мешанине, получается, что главное действующее лицо в нашем балагане с похищением — Юрка Кашин?! Интересно, это случайная проговорка тупого исполнителя или тонко рассчитанный ход? У Светочки вдруг начали заплетаться ноги. Ее довольно грубо дернули, повели…
Лифт, долго спускаемся, этаж пятый, не меньше, сразу же — в машину. Элементарная логика подсказывает, что выходили во двор. Кто же выведет на улицу человека с мешком на голове? Хотя эти… эти все могут.
В машине Светочка перестала ориентироваться сразу. Поняла только, что ехали быстро и много раз поворачивали. И это может означать что угодно. И что уехали далеко. И что следы путали. А потом — скрежет тормозов — хлоп! И я уже стою посреди улицы, без мешка на голове, и чей-то добрый голос рядом произносит:
— Девушка, вы сумку уронили.
Светочка оглянулась по сторонам. Идиллия, черт побери. Как будто ничего и не было. Никто не видел, как похищенную девушку выставили из машины, номеров никто не заметил, но самое главное — нас никто и не встречает. Где трубы и фанфары? Где счастливые слезы освобождения? Где мужественный комиссар полиции, тонко и точно проведший операцию? И, наконец, где счастливый герой, обнимающий любимую женщину? Кажется, я сейчас расплачусь. Безнадежные ощущения ребенка, который, проснувшись среди ночи и прислушавшись, все больше и больше убеждается в том, что взрослые ушли, оставив его одного. Что делать в такой ситуации? Правильно, разреветься во весь голос, чтобы они все прибежали, и испугались, и стали наперебой успокаивать, и кто-нибудь потом обязательно остался сидеть рядом с кроватью. Кажется, я уже плачу.
Светочка огляделась, вытирая слезы. Обычный двор. Сразу и не скажешь, где находишься. Что мне сейчас нужно? Телефон? Или сразу — домой? Не могу же я здесь стоять вечность? Надеюсь, сумку мою не обчистили? Хорошо, что я имею привычку брать с собой в бассейн деньги… Которые, кстати, и не пригодились, потому что, выйдя на улицу, обнаружилось, что это — родная Петроградская, а дом находится буквально в двух кварталах отсюда.
— Светлана Вениаминовна! Майн готт! — Бедная Калерия, открыв дверь, чуть не рухнула на пороге.
— Это я, Калерия Карловна, — сказала Светочка мертвым голосом и вошла в прихожую. Надо бы спросить, где Виталий. Но работа по произнесению еще каких-либо звуков показалось настолько тяжкой, что Светочка молча прошла в спальню и, не раздеваясь, легла на кровать, все еще прижимая к себе сумку.
Несколько раз кто-то тихо приоткрывал дверь, но тут же исчезал. Наверное, Калерия переживает. Я не буду вставать. Я буду здесь лежать. Я не встану. Я никогда не встану. Меня парализовало. У меня атрофировались чувства. Где-то подрагивает слабый ма-аленький вопросик: где Виталий? А еще где-то копошится поганый маленький червячок-мазохист, который щекочет еле живой клочок сознания своими смешными вопросиками типа:
Это что — наказание
Это наказание мне здесь и сейчас за то что я там у себя в своем сказочном мире позволила мальчику-монголу целовать себя
Это несправедливо это ведь понарошку это нечестно это нечестно нечестно нечестно
Это не детская игра здесь нельзя побежать к маме и пожаловаться и знать что будешь права даже если ударила первая и у него пошла кровь из носа и он уже идет сюда со своей сердитой матерью чтобы ругаться
Откуда это нарастающее с каждым годом с каждым днем чувство вины вины перед всеми перед отцом Виталием мамой всеми нерожденными детьми которым не разрешили появиться на свет благородно сообщив что не накопили еще любви для них не накопили самим не хватает
— Светлана Вениаминовна, вы уже два часа лежит на кровати. Сделать вам чай? — Как всегда, у Калерии при волнении отшибает русский язык. Бедная вы моя, бедная, какой тут, к дьяволу, чай? Вот если водки… Стакан. Хотя нет, от стакана, наверное, сразу вырвет.
Еще через вечность:
— Светлана Вениаминовна, извините меня, но там вас к телефон…
Меня? С того света, что ли? Заждались?
— Да.
— Послушайте, я не знаю, как вас там зовут…
— Здороваться надо для начала, — пристрожила Светочка, удивляясь, что еще может обращать внимание на такую ерунду.
— Для начала помолчите! И послушайте, что я вам скажу! — Какой мерзкий, истеричный и, главное, — совершенно незнакомый голос. — Мне глубоко наплевать и на вас, и на эту скотину! Но если мне немедленно не вернут сына, я приму меры, от которых не поздоровится и вам, и этому… — Далее непечатно, непечатно и непечатно.
Эй, эй, дамочка! Вы, кажется, немного ошиблись каналом! У нас здесь совсем другой детектив! Здесь МЕНЯ похитили, МЕНЯ! Какой, к чертям, сын? Убирайтесь вон из моей жизни! Мелькнула еще бредовейшая мысль о чьем-то шизнутом розыгрыше, но тут же, к счастью, исчезла. Я не могу припомнить ни одного из своих знакомых, способных так дико шутить. За исключением, пожалуй, самого Виталия. Это что теперь, новая шоковая терапия?
— Набирайте, пожалуйста, правильно номер, — вежливо ответила Светочка и собралась уже положить трубку. Но поскольку все движения стали ужасно медленными, она успела ясно услышать, как та нервная дама на другом конце провода раздраженно сказала кому-то в сторону:
— … А говорили, что она совсем не дура…
И вот эта фраза, обрывок интонации, и это самое «в сторону» моментально схлопнулись в единое целое, картинка-загадка стала картинкой-отгадкой… лишний раз доказывая, какой тонкий и сильный актер погибает в нашем Виталии. Это надо же: раза два, ну, максимум, три за всю нашу совместную жизнь мы вскользь касались его отношений с женой (да нет же, почему же бывшей? реально существующей и ныне здравствующей). Но даже и тех скупых мазков великой кисти мастера хватило, чтобы получился полный и точный портрет.
Светочке показалось, что чужие руки снова начинают ее раздевать.
— Вы все слышали? — Ах, да, я поняла, откуда этот тон. Она же, кажется, лет сто назад заканчивала педагогический институт. Учительница начальных классов. Как же, как же… Нет, и все-таки у меня опять чего-то не складывается. Она же со своим отпрыском должна быть, насколько я знаю…
— Вы звоните из Швейцарии? — зачем-то спросила Светочка. И успела услышать еще одну фразу «в сторону» перед тем, как мадам Антонова в раздражении бросила трубку:
— … господи, какая же она тупая…
Ага. Тупая — это я. Я — тупая. Начинай, дорогуша, потихоньку привыкать к этой мысли.
Телефон зазвонил буквально через три минуты. Светочка вздрогнула и сняла трубку, почти уверенная, что мадам Антонова вылила еще не все помои на ее бедную голову.
Нет. Это была не мадам. Это был сам господин Антонов.
— Ты дома? — спросил мертвым голосом.
— Да. — В моем голосе жизни было не намного больше.
— Ты в порядке?
— Только что звонила твоя жена.
— Она сказала, что-то про сына.
— … - Это не означает, что Виталий грязно матерится. Я просто пытаюсь обозначить километровые паузы (они представляются мне так: не в часах, а именно в километрах) между моими репликами.
— Она сказала, что если его не вернут, она примет меры, от которых нам не поздоровится.
— Я не поняла, откуда она звонила…
— Из Европы. — Первое произнесенное слово. Спасибо.
— Я поняла, что не из Америки…
— Я говорю: из гостиницы «Европа».
— Так они приехали? — Боже мой, что мы обсуждаем? Какое мне дело до его стервозной супруги и чахлого отпрыска?
— У Лешки завтра день рождения. — Огромное спасибо. Ввести меня в курс своих домашних дел — это акт огромного человеческого доверия.
— Будете праздновать?
— Света. — От его голоса у Светочки вниз по спине поползли большие дохлые мурашки. Она чуть было не рассмеялась истеричным смехом от такого пришедшего на ум сравнения. Но собрала всю свою волю и, натурально, прикусила язык. — Моего сына похитили.
Теперь паузу держу я.
— Я прошу тебя: сиди дома, никуда не выходи и ничего не делай.
Если бы я была режиссером этого нашего крутого боевика, я сейчас дала бы на экране сдвоенный кадр: лицо Виталия и мое.
А на этом фоне — нарочно плохую, шероховатую запись короткого диалога двух бандитов:
— А че с девкой?
— На… Возвращай. Мне его горло нужно, а не…» Чувствуя, как поднимается от желудка шершавый ком тошноты, Светочка, кашлянув, выдавила из себя краткое содержание последнего слышанного ею диалога похитителей.
— …что?.. — Виталий уронил это «что» голосом человека, внезапно поймавшего на себе взгляд разгневанной кобры.
— Да Кашин! Кашин твой все это сделал! Сволочь твоя деревянная! — Светочка кричала в трубку и не могла остановиться, даже когда услышала короткие гудки. После чего села на пол и, наконец-то, разревелась.
Итак, подведем итоги, милочка.
Светочку выставили из машины в проходном дворе на Петроградской вовсе не потому, что Виталий что-то там заплатил. И я даже думаю, не в деньгах там дело. Наверняка какие-то специальные бизнесменские разборки. И Светочка оказалась неподходящим объектом. Так скажем: недостаточно крупной ставкой. Ее вернули и поставили покрупнее. Ну действительно: просто любовница (ну и что, что пять лет уж? Не в сроках дело, девушка, не тюрьма, чай). Вот сын — это другое дело. А теперь садитесь и объясняйте мне подробно и доходчиво: почему наши счастливые (счастливые, счастливые, не ухмыляйтесь так ехидно!) пять лет — это НИЧТО, а заморенный пацан семи (шести? восьми? не знаю!) лет, которого Виталий, ни минуты не задумываясь, оставил в возрасте полутора лет (это знаю точно, их сиятельство как-то обмолвились в застольной беседе), — это ВСЕ? Объясняйте, объясняйте, не стесняйтесь в выражениях!
И главный ужас в том, что выбор этот за Виталия сделали посторонние, низкие и дрянные люди. И сделали, судя по всему, безошибочно. Ах, как всем нам стыдно.
Светочка поежилась от омерзения. Ей вдруг показалось, что какой-то грязный шантажист открыл перед ней блокнот Виталия, в котором быстрым неровным почерком записаны все потраченные им на Светочку деньги. Вплоть до шоколадок и трусов.
Когда человеку совсем-совсем плохо, он обычно делает что-нибудь совсем простое. Например, берет сигарету.
Эти проклятые женские сумки, полные чертова барахла, среди которого ничего не найти! Светочка несколько минут нервно копалась в сумке, потом сделала самое простое: вывалила все содержимое на кровать. Вот же она, почти полная пачка «Мальборо Лайт». А вот и зажигалка. Виталий подарил в позапрошлое воскресенье. Светочка смотрела на золотистый цилиндрик, как на дохлую лягушку. Возникло идиотское желание швырнуть зажигалку на пол и топтать ее ногами. Именно как подарок Виталия.
А вот рядом с сигаретами на кровати оказалась еще одна странная вещица. Ну-ка, кто здесь подогадливей? Что было написано на маленьком прямоугольнике плотной бумаги? Ай да знатоки! Ай да молодцы! Есть такая буква!
Самойлов Александр
Частный детектив
Тел. 928-11-40
Конфиденциальность гарантируется
Приз! Приз! Приз! А кто сошел с ума — я не виновата!
Светочка медленно огляделась по сторонам. Где я нахожусь, скажите, пожалуйста? Я что — еще не вернулась из своего романтического путешествия? Тогда я, видимо, чего-то недопонимаю. Фирма «Невские зори»? Вы что-то перепутали. Мы заказывали драку на свадьбе, а не оркестр на похоронах. Если ВСЕ ЭТО — лишь продолжение приключений в МОЕМ мире, то, скажите на милость, каким вы видите конец этой боевой истории? Самым счастливым? Ну-ка, ну-ка, варианты? Сейчас я, пожалуй, напрягусь и помогу вам.
Так, так, так…
Ну, простейший — это через несколько минут сюда врывается Виталий, обвешанный воздушными шарами и хлопушками. За ним появляются носильщики с подарками и средних размеров цветочным магазином. Громко крича: «Сюрприз! Сюрприз!», Виталий падает на колени, немедленно на мне женится, и мы спешно сваливаем во Францию — разводить яблони, гнать кальвадос и рожать троих детей.
Чуть посложнее, но тоже — со вкусом. Виталий приезжает сюда (ну пусть не через несколько минут, пусть через полчаса…) и привозит мне завернутые в тряпочку уши той скотины в кашемировом пальто. А еще лучше — пусть отрежет их у меня на глазах! А вы, девушка, кровожадная… Не забыть! Виталий брезгливо пнет ногой корчащееся тело, подойдет ко мне, крепко обнимет и тихо скажет в самое ухо: «Болвася, Болвася, как же ты мог такое про меня подумать…» Да вы еще и сентиментальны, девушка…
Третий вариант… Эй, эй, девушка, куда же вы? Вы же еще не дослушали!..
Пойду-ка я приму душ. Что-то я стала противна сама себе.
С трудом перебарывая чувство отвращения, Светочка отправилась в ванную. В коридоре метнулась испуганная тень Калерии Карловны:
— Светлана Вениаминовна, вам что-то нужно?
— Нет, нет, спасибо, вы можете идти домой. — Заметив неуверенность на лице немки, Светочка повторила как можно более бодро:
— Идите, идите, Калерия Карловна, у меня все нормально.
В ванной, стараясь как можно меньше прикасаться к ЧУЖИМ вещам, Светочка осторожно залезла под душ. Как это там делают наши любимые америкашки? Наливают ванну воды, ложатся, а потом опускают в воду включенный фен? Бульон с профитролями. Суп любительский. Щи суточные. Бр-р-р, какая пошлость.
Три минуты почти кипятка, а затем три минуты — ледяной воды (повторить два-три раза, если выдержит сердце) взбодрили тело и резко освежили мозги. Ватсон, если есть сомнения, где ты находишься — ЗДЕСЬ или ТАМ, проверяется это э-ле-мен-тар-но! Просто позвони по указанному в визитке телефону. И если ты ТАМ, то тебе ответит приемная частного детективного агентства. А если — ЗДЕСЬ, то… А что — «то»? А то, что у нас, в Питере, и телефонов-то на 928 нет!
Светочка вышла из душа, спокойно оделась, безотчетно выбирая вещи попроще, купленные давно, и ни в коем случае — не ЕГО подарки. (Как будто отдаленность во времени от настоящего момента сделала эти вещи чище и честнее). Села на кровати, подвинула к себе телефон, набрала номер, убедилась, что данный номер в телефонной сети действительно отсутствует и… Что? Заплакала? Начала бить посуду и крушить мебель? Выпила пятьдесят таблеток тазепама? Нет. Нет. И нет.
Светочка сильно зажмурилась, но не от страха или отчаяния. Просто ей показалось, что именно так можно удержать одну очень важную мысль. Посидела так несколько минут. Затем набрала другой номер. И очень вежливо, но строго сказала в трубку:
— Добрый день. Кирилл? Светлана беспокоит. Мне нужно срочно найти одного человека.
— Пожалуйста, — квакнули в трубке. — Россия? Зарубеж?
— Россия.
— Что известно? Фамилия есть? — Пусть вас не удивляет такая постановка вопросов. Для нашего «специалиста по особым поручениям» фамилия вовсе не является главной информацией.
— Самойлов Александр. 1963 года рождения. В 1980 году закончил 366-ю школу Московского района.
— Блеск, Светлана Вениаминовна. Через пять минут перезвоню. Вы дома?
— Я дома. Но почему так долго? — удивилась Светочка. Она была совершенно уверена, что адрес Самойлова уже высветился у Кирилла на компьютере.
— Видите ли, Светлана Вениаминовна, ваш Самойлов — моряк рыбфлота. Я просто хочу выяснить, на берегу ли он. Если окажется, что он в рейсе, вам уточнять местонахождение корабля?
— Нет, спасибо.
Когда через полчаса Светочка, одетая, с небольшой сумкой через плечо, проходила через холл, она-таки сделала одну вещь. За которую ей потом будет немного стыдно. Но которая принесла ей огромное моральное удовлетворение.
Наперерез ей из кухни вышел, помахивая хвостом, сэр Уинтон Барколдайн Кубер-Педи. Говорите, древнее священное животное? Говорите, злопамятен? Что ж, приятель, тебе не повезло.
С наслаждением размахнувшись, Светочка дала сэру Уинтону отличного пинка под его пушистую высокопородную задницу.
Господи, какая мерзость! Как здесь только люди живут?
Светочка испуганно шла по коридору общежития, поминутно оглядываясь. Только что из-за угла на нее выскочила какая-то красная распаренная тетка с тазиком, полным мокрого белья. Дико глянула, шарахнулась в сторону и даже что-то буркнула сквозь зубы. Нехорошее что-то, рабоче-крестьянское, по поводу того, что, мол, шляются тут всякие…
— Открыто, открыто! — крикнули из-за двери на Светин стук. — Быстро управились. — Сашка Самойлов сидел на стуле спиной к двери. Он обернулся и уставился на Светочку веселым удивленным взглядом. Она успела удивиться, как мало изменился ее одноклассник, но в этот момент…
Светочке на секунду показалось, что вся комната резво легла набок и она сама теперь стоит на стене. Ощущение было пренеприятным, голова закружилась… Светочка зажмурилась, но от этого стало еще хуже. Перед глазами замелькал какой-то странный дерганый фильм, составленный из ярких коротких кадров, большинство из которых ничего ей не говорило: просторный холл незнакомого дома, бриллиантовая сережка, северные окраины Питера, но до жути запущенные и безлюдные, почему-то танк, облака странной формы, и люди, люди — в нелепых одеждах, какой-то безногий калека, полчища гигантских муравьев…
Светочка очнулась, сидя на стуле. Рядом стоял обалдевший Самойлов. ТЕПЕРЬ она вспомнила все.
Светочка разжала кулак, в котором лежала смятая визитка, и молча протянула ее Саше.
— Ого! — Он осторожно взял смятый прямоугольник, прочитал надпись и… расхохотался. — Откуда это у тебя?
— От-туда, — глупейшим голосом Юрия Никулина ответила Света. Язык еще плохо слушался и мог выговаривать лишь простейшие фразы:
— У тебя можно курить?
— У меня все можно! — Саша сел напротив. — Светило! Я не верю своим глазам! Последний раз я тебя видел…
Они оба ВСПОМНИЛИ, где виделись в последний раз, поэтому продолжения не последовало.
— Но… черт побери! Мы что, вернулись все обратно?
Светочка кивнула. Как раз в этот момент она почему-то вспомнила, как хоронили Виталия. Хоронили? Господи, когда же это было?
— Тем лучше, — сказала она про себя, — значит, я на верном пути. Самойлов, мне нужна твоя помощь.
— Моя? — Саша менялся на глазах. Из почти чужого человека, почти не изменившегося с годами просто одноклассника он превращался в героя. Светочка судорожно вздохнула и провела рукой по плечу. На долю секунды показалось, что на ней длинное ручной выделки замшевое платье. — Я готов.
— Я… у меня… — Ну-ка, девушка, сосредоточьтесь! На вас это совершенно не похоже! — Мне нужно попасть в мой мир.
— А что, доктор Поплавский вас уже не пользует? — Вот-вот, именно так держал себя любимый сынок Второго Диктатора.
— Мне нужна именно ТВОЯ помощь, — проговорила Светочка с усилием женщины, которая не привыкла просить.
— Когда? — спросил Саша, поднимаясь.
— Сейчас.
— Здесь?
— Нет, — Светочка наконец-то улыбнулась. — Надеюсь, на этот раз все будет проходить гораздо цивильней. Мы попробуем все это сделать прямо у доктора Игоря.
— Едем. — Саша снял куртку с вешалки.
Весь мир сошел с ума. Ничего более банального, но наиболее подходящего к ситуациям последних трех часов я придумать не могу. Так. Вспоминаем лекции по психиатрии. Профессор Лорин, ау! Что вы там нам рассказывали о навязчивых состояниях?
Игорь сидел на холодной скамейке парка и, вежливо улыбаясь, слушал бред своего пациента. Виноват, бывшего пациента. Бляхман не принес абонемента в филармонию. Ни пожизненного, никакого. Он просто пришел поговорить, посоветоваться. Причем наотрез отказался разговаривать в клинике, а умолил Игоря выйти с ним в парк. И вот сейчас Игорь и так и этак старался вклиниться в горячий монолог Юрия Адольфовича, чтобы сообщить, куда тому, собственно, нужно идти за советом.
— …поймите меня правильно. Я немолодой, неглупый, как мне кажется, человек. Для меня фантастика всегда была не более чем книги на полке у дочери… — Далее шел бессвязный, прерываемый частыми и витиеватыми извинениями рассказ о производственных проблемах пианиста.
— Я все понимаю, Юрий Адольфович. — Игорю удалось, наконец, вставить слово. — Но ко мне-то у вас какие претензии?
— Претензии?! К вам?! Что вы, Игорь Валерьевич!! — Бляхман замахал руками от ужаса. — Вы для меня — первый благодетель на земле! Вы для меня чудо сделали!
— Ну уж, ну уж, — заскромничал Игорь, ничуть при этом не сомневаясь, что Бляхман прав. — Вы просто сами очень хотели поправиться. Без вашей помощи у меня ничего бы не получилось… — И это тоже было чистой правдой.
Юрий Адольфович часто закивал и с ходу снова понес полную околесицу. Что-то про полипы в носу, про свою дочь, жену, снова про нос…
— Юрий Адольфович, — завершающим тоном сказал Игорь, вставая со скамейки, — все это очень интересно, но у меня, к сожалению, совсем нет времени дослушать вашу любопытную историю до конца. Приходите как-нибудь потом…
— Потом значит — никогда, — страшно грустно произнес Бляхман, глядя в землю под ногами.
Странные люди они — пациенты. Просидишь с ними ночь, вытащишь с того света, вернешь подвижность рукам, и все — считают тебя чуть ли не самым близким родственником. А главное — самой большой и гигроскопичной жилеткой! В которую можно дрызгать все о своих хворях, а также семейных и прочих проблемах. Ага! — Игорь засмеялся внутренним дьявольским смехом. — Вот я тебя и поймал! Кто тут вчера страдал от недостатка людской благодарности? Так вот тебе высшее проявление обратного: человек пришел к тебе, потому что доверяет! Абонемента в филармонию не принес, зато принес свои сомнения и тревоги. Гордись. Я и горжусь. Но лучше бы все-таки деньгами…
— Юрий Адольфович! — Голос Игоря стал заметно строже. — Мы с вами сейчас расстаемся. Я посоветовал бы вам сходить к хорошему отоларингологу. Если хотите, могу кого-нибудь посоветовать. Из знакомых.
— Игорь Валерьевич! — Бляхман тоже встал. — Я уже был у отоларинголога. И как раз у того, что вы мне посоветовали. Из знакомых.
Поплавский быстро глянул на Бляхмана. Слишком много иронии прозвучало в том, как тот передразнил последние слова Игоря.
— Очень хорошо. Но я-то тут при чем? — Кажется, я этот вопрос задаю уже пятнадцатый раз. Он так просто не уйдет. Что же мне, бежать, что ли? Неудобно как-то.
— А знаете, — вдруг как-то хитро сказал Бляхман с интонациями знаменитого фокусника Акопяна, — а ведь вы сейчас никуда не уйдете! И еще, по крайней мере, десять минут просидите здесь, со мной.
— С чего это вы решили?
— А потому что я все еще чувствую запах вот этого подгнившего пруда, — Юрий Адольфович подбородком указал на покрытый листьями и утками водоем, — и вашего одеколона. Названия не знаю, но пахнет хорошо.
— Ну и что с того, что чувствуете? — Игорь по-прежнему стоял около скамейки, а Бляхман сидел, глядя на него снизу вверх. Игорь не мог вот так просто повернуться спиной к немолодому человеку и уйти. Он ждал, когда Юрий Адольфович сообразит встать. Чтобы тут же подать ему руку для прощания.
Бляхман сидел. Глаза его хитро блеснули.
— Игорь Валерьевич, хотите маленький фокус?
— Нет, — быстро и честно ответил Игорь.
— Ну сделайте мне это маленькое одолжение. Не хотите десять минут, подождите хоть три.
— Почему именно три?
— Потому что, по моим подсчетам, примерно через три минуты рядом с нами появится кто-то или что-то, сильно пахнущее уксусом.
— Уксусом? — Игорь натянуто рассмеялся. Глубоко внутри у него уже засела неясная тревога. Он снова сел на скамейку. — Ну, и где же ваш фокус?
— Подождите чуть-чуть. Время еще не прошло.
— Да? — Терпение Игоря лопнуло, и он уже собирался сказать что-то язвительное, но тут же увидел, что прямо к ним, прихрамывая, идет лаборантка Люда с большой хозяйственной сумкой.
— Игорь! — громко начала Люда еще издали. — Ну ты представляешь, какая непруха! Шла сейчас из магазина и подвернула ногу! Здравствуйте, — кивнула она Бляхману, подходя и усаживаясь рядом. — Больно ужасно. И главное — сумку уронила. А там — бутылка уксуса!
Об этом можно было догадаться и так. Пахло от Люды как от свежезамаринованного шашлыка.
Игорь медленно поднял глаза на Юрия Адольфовича. Тот улыбался.
— Вы знали? — глупо спросил Игорь, когда Люда ушла.
— О чем? О том, что эта женщина разобьет бутылку? Да ну, что вы! И, пожалуйста, не подумайте, что мы с ней сговорились. Это было бы слишком сложно. Да и к чему мне дурить вас таким способом?
— Верно. Но тогда… Я ничего не понимаю. Раскройте секрет.
— Какой секрет? Я же вам уже все рассказал! — удивился Бляхман. — Я чувствую запахи из будущего. — Он так буднично произнес эту фразу, что Игорь снова подозрительно на него посмотрел.
— Сколько я вам сделал сеансов? — вдруг спросил Игорь.
— Два, — тотчас же ответил Бляхман, как будто ждал этого вопроса.
— И что вы… что вам снилось?
— А почему вы об этом спрашиваете? Это имеет какое-то значение?
— Ответьте, пожалуйста.
— Я не помню точно… — Врешь, врешь, старина Бляхман, все ты помнишь. И разгадка твоя там, в том, как ты считаешь, сне.
Юрий Адольфович неловко попытался разыграть забывчивость:
— Нет… Но вот что меня тогда поразило… второй сон был точнейшим повторением первого… — Он помолчал еще полминуты и когда Игорь уже был готов вскочить и убежать от навязчивого пациента, вновь заговорил:
— Знаете, Игорь Валерьевич, — тут голос Юрия Адольфовича дрогнул, — мне неудобно об этом говорить, но если бы я был хоть чуточку суеверен… нет, это не так, кажется, называется… в общем, я бы сказал, что в обмен на мои руки вы забрали у меня душу.
— Ошибаетесь! Ошибаетесь, дорогой мой пианист! — страшным голосом вскричал Игорь. — Я у ВАС ничего не забирал! И тем более в обмен на ваши руки! Вы сами отдали свою душу тому, кто предложил подходящую цену! Признавайтесь: так было дело?
— Вы… откуда вы знаете? — На лбу у Юрия Адольфовича выступили капли пота.
— Ничего я не знаю, — сникая, произнес Игорь. — Вы сами только что проговорились.
— И что же… как же дальше? — Взглянуть со стороны — так мы с ним просто — два полных идиота, начитавшихся современных сатанинских романов. — А обратно… нельзя?
— Проданный товар обмену и возврату не подлежит, — жестко сказал Игорь. Ни фига, ни фига, господин Бляхман, и даже не заикайтесь. И близко к аппарату не подпущу. — Знаете, мне давно пора идти.
Юрий Адольфович его, кажется, и не услышал. Он полностью погрузился в свои мысли.
— До свидания! — громко произнес Поплавский.
— Да, да… До свидания, Игорь Валерьевич…
Рук они друг другу не пожали.
Игорь быстро шел обратно к институту. Черт, за всеми этими беседами я, оказывается, страшно замерз. Ах, какой интересный случай! Как бы его поподробней рассмотреть? Вот бы сейчас заманить этого Бляхмана и нейрограмму снять, а? Интересно, она изменилась? И если да, то как? Я ему верю на сто пять процентов. Что-то с ним действительно произошло. Ну, не душу он, конечно, продал, но какой-то компонент наверняка утерян. Какой? Прямо руки чешутся проверить… Сейчас приду в лабораторию… Нет, лучше сразу в архив забежать, поднять историю болезни. А в лаборатории достать и перетряхнуть старые записи. Когда это он у нас лежал? Игорь уже повернул было к зданию архива, но вовремя глянул на часы. Боже мой, меня же в «Фуксии» клиент дожидается!
Какой-нибудь посторонний наблюдатель или просто кто-то из прогуливающихся больных, наверное, сильно бы удивился, увидев сейчас заведующего третьим отделением Игоря Валерьевича Поплавского.
Потому что этот всегда спокойный и уравновешенный человек сейчас совершал странные и загадочные перемещения по территории Нейроцентра. Вначале он шел размеренным шагом, явно направляясь к себе в отделение. Затем повернул к библиотеке, через несколько шагов остановился, махнул рукой, снова зашагал к главному корпусу. Внезапно он остановился, крепко и звонко хлопнул себя по лбу, постоял еще немного на месте, о чем-то напряженно размышляя. И пошел дальше уже совершенно другим шагом — то ли сильно задумавшегося, то ли внезапно постаревшего человека.
Я вспомнил. Ох, как я вдруг все вспомнил! И не надо уже идти в архив, я вспомнил, когда у нас лежал Юрий Адольфович Бляхман. И, главное, как он к нам попал… Я тогда был молодой, самоуверенный до неприличия, мне казалось — завтра в каждой газете я буду натыкаться на собственное довольное фото, буду умничать перед корреспондентами, а потом кокетливо восклицать: ах, как меня утомила пресса! Бремя славы, знаете ли… И Нобелевская, считай, в кармане, даже осведомлялся у знакомых, не знает ли кто точно, сколько это в рублях по нынешнему курсу, и даже учеников себе начал присматривать из еще более молодых и талантливых… А для пущей убедительности рыскал по городским больницам в поисках самых-пресамых сложных случаев. И случайно наткнулся на трагедию пианиста Бляхмана. Который, бедняга, шел себе по улице, никого не трогал, а злодейка-судьба решила как раз в этот момент слегка порезвиться и поглумиться над простыми людьми. Взяла да смешала в одну кучу: троих людей, велосипед и несколько килограммов оконного стекла, наколотого крупными кусками. Результат получился — ничего себе, достойный пера, ну если не Шекспира, то Михаила Чулаки точно. Кто-нибудь вообще задумывается, спасая ту или иную жизнь, — а нужно ли это спасаемому? То есть не сама жизнь, а то, что из нее получится? Никто не отменял подвига легендарного Мересьева. Но кто-нибудь припомнит хоть один рекорд Брумеля после той злополучной ночной прогулки на мотоцикле? И что, черт возьми, гуманней — ампутировать ноги талантливой молодой балерине, попавшей в автокатастрофу, или дать ей умереть — оставив навсегда молодой и красивой с неувядшим талантом, в самом расцвете карьеры? Клятва Гиппократа прямого ответа на столь тонкий вопрос, увы, не дает. Особенно сейчас, когда все уже научились так много и красиво говорить, с легкостью выворачивая наизнанку любую азбучную истину.
Нет, курсе на втором-третьем Игорь сам бы пищал от восторга, рассматривая рентгенограммы предплечий больного Бляхмана до и после лечения. И ничего банальней, чем эпитет «ювелирная», к такой работе не придумал. Но сейчас… Когда опыта еще маловато, а самоуверенности — хоть отбавляй, когда утром каждого дня видишь в зеркале не меньше как спасителя человечества, которому дано и карать, и миловать…
Доктор Поплавский с ходу и совершенно верно определил причину грусти в глазах Бляхмана. Его не устраивали получившиеся руки — хорошие добротные конечности обыкновенного человека. Ему нужны были ТЕ, прежние, с которыми он был виртуозом!
Игорь радовался, как ребенок, которому подарили конструктор LEGO. Вот это случай! Вот это удача! Вот я всем покажу чудеса моего метода!
Сложности начались практически сразу. За время своих многомесячных мытарств Юрий Адольфович дошел почти что до той стадии отчаяния, за которой — лишь полное отупение. Ему оставалось чуть-чуть для того, чтобы смириться со своей участью и податься в учителя музыки. А Игорь к тому времени уже настолько поверил во всесильность своего аппарата, что даже и не подумал о том, чтобы хоть как-то подготовить человека к процедуре, настроить, так сказать, на чудо. Поэтому, когда после первого сеанса у пациента Бляхмана не оказалось НИКАКИХ улучшений, Игорь чуть с ума не сошел от неожиданности. Но, к счастью, живо сориентировался и после непродолжительной беседы с Юрием Адольфовичем понял свою ошибку. В данной ситуации он поступил, как легкомысленный чародей, который махнул своей волшебной палочкой, даже не поинтересовавшись, загадал человек желание, или нет. Дав себе клятву — впредь внимательней относиться к пациентам, Игорь специально накануне следующего сеанса целый вечер разговаривал с Бляхманом, деликатно настраивая того на выздоровление. И чуть было не перестарался.
У Игоря даже сейчас при воспоминании о том дне выступил холодный пот на лбу.
Я помню, как встречался рано утром с Андреем, бывшим одноклассником и совершенно задвинутым меломаном. Тот принес «крутейшую», как он выразился, запись Первого концерта Чайковского для фортепиано с оркестром. Потому что именно это произведение я задумал поставить Бляхману перед сеансом. Для усиления эффекта, так сказать. Ну уж и эффект получился — дальше некуда. Бляхман мой отъехал в момент.
А вот возвращаться не захотел.
Что это значит? А понятия не имею. Это был первый и единственный случай в практике использования аппарата. Человек, лежавший на кушетке передо мной, был, безусловно, жив. Равномерно, но вяло постукивал пульс, дыхание… да, дышал, но никакой реакции на внешние раздражители. Все мои суетливые попытки вернуть его в сознание не увенчались успехом. Его душа упорно не хотела возвращаться в искалеченное тело.
За те десять минут, пока он болтался неизвестно где, я успел попрощаться с наукой, работой и даже свободой. Я, непонятно откуда, припомнил (или сам на ходу сочинил?) бредовые запутанные молитвы, призывая всех известных святых. Я сидел над пустой материальной оболочкой и, не стесняясь, вслух, словно темный язычник, умолял его душу вернуться.
Я до сих пор не знаю, как и почему все это получилось, я не знаю, где она была и почему вернулась. Известно лишь, что обещанное чудо свершилось. Российская музыкальная культура получила обратно своего пианиста-виртуоза. А я приобрел ценный опыт. И с тех самых пор очень внимательно отношусь к своим пациентам. Особенно к людям творческим. В частности, этим объясняется мой (для всех неожиданный) отказ принять в отделение разбитого инсультом известного режиссера. А я просто сел себе тихонько и припомнил его фильмы. В хронологическом порядке. И понял, что этого жертвенного эгоиста с явно выраженными мазохистскими наклонностями мне вернуть не удастся.
Игорь вошел в отделение, продолжая задумчиво покачивать головой. Точь-в-точь какой-нибудь старичок профессор, на ходу решающий сложнейшие проблемы мироздания.
Это не может быть простым совпадением! Эти десять минут, которые стоили мне седых волос три года назад. И те, о которых говорил сегодня Юрий Адольфович. Что, что он там пытался мне объяснить? Какой-то фантастический феномен с пронюхиванием будущего? Этого мне только не хватало…
Не выходя из имиджа выжившего из ума светила науки, Игорь остановился посреди коридора, всплеснул руками и на глазах удивленной медсестры бросился прочь. Действительно, при чем тут отделение, когда клиент ждет в Оздоровительном центре!
А клиент и вправду ждал.
На клиенте были неописуемо полосатые (Господи, как же это называется? Колготки? Легинсы? Лосины? Осетрины?) ммм… штанишки, кожаная курточка-косуха и мрачные солдатские ботинки. Илона Сергеевна Легостаева (или уже Кашина по мужу?) являлась типичнейшей представительницей той узкой категории женщин, при виде которых мужики с готовностью сами собой укладываются в штабеля.
— Давно вы у нас не были, — сказал Игорь, краснея. — Проходите, ложитесь на кушетку. Слушайте музыку. — По лицу госпожи Кашиной пробежала легкая гримаска.
— Илона, вы слышите меня?
— Конечно.
— Расслабьтесь… Чему вы улыбаетесь?
— Да так, фраза есть такая: расслабься и получай удовольствие.
— Ну да, примерно так. — Вот и вторая непреложная истина. Илона Сергеевна Кашина являлась одновременно представительницей того широкого круга женщин, разговаривать которым категорически не рекомендуется.
А далее — кто-то явно задался целью убедить Игоря, что мир вознамерился сойти с ума. И именно сегодня.
Илона очнулась с таким видом, будто Игорь воспользовался ее положением и грязно изнасиловал. А она, на самом деле, все видела и слышала.
— Илона, что с вами? Что-то не так?
— Да нет, вроде все так…
— Вам плохо? — Игорь почему-то дико испугался — Что случилось?
— Да ничего страшного. Просто странно…
— Что странно?
— Чего это на вашем видике кассеты не меняют?
— Чего? — Игорь, кажется, собирался что-то сказать, но так и замер с раскрытым ртом, пораженный внезапной догадкой.
— Кино одно и то же крутите? — Игорь закрыл рот.
— Вы что, видели то же, что и в прошлый раз?
— А то! Ладно, доктор. Спасибо большое. Да вы не переживайте, так — не так, все равно — в кайф. Это как кассету любимую купить, ага? Не скучайте, я, может, еще приеду.
После того, как «клиент» ушел, Игорь не меньше получаса сидел в своем кабинете «психологической разгрузки» и тупо смотрел в стену.
За три… Господи, да сколько уже?., нет, четыре года моей практики с аппаратом ТАКОЕ случается первый раз. И я даже не знаю, как к этому подойти, чтобы мало-мальски адекватно объяснить нестандартную ситуацию. Нет, всякое бывало… И нейрограммы — в линию, и истерики после возвращения, и… да что там вспоминать! Но такого… День сюрпризов. Назовем для простоты так. Вначале — Бляхман. Затем Илона…
Зря я Бляхмана отпустил. Надо было с ним покопаться. Эх, чувствую я, одному здесь не управиться. Надо, наверное, потихоньку Тапкина задействовать. А что? Сядем, поговорим, как коллега с коллегой. Расскажу ему все как на духу. Можно даже и денег предложить. Ну, в смысле, какую-то долю от «Фуксии и Селедочки». Нет, откажется.
За почти трехлетнюю практику существования Оздоровительного центра Игорь Валерьевич Поплавский научился безошибочно различать шаги клиентов по коридору. Там, примерно за три метра до двери кабинета психологической разгрузки, под ковролином располагалась такая специальная скрипучая доска. Если человек шел, например, в солярий или на массаж, он сворачивал немного раньше. Ну, а уж если скрипнуло в коридоре — жди гостей сюда, к нашему аппарату.
Игорь удивленно повернулся к двери.
Насколько я помню, на сейчас ко мне никого нет. Однако я только что и явственно слышал условленный скрип. Причем странный — двойной.
Дверь открылась.
Прямо перед изумленным взором доктора Поплавского предстала Светлана Вениаминовна Жукова.
Которая не далее как сегодня утром уходила отсюда, светясь счастьем и довольная жизнью после очередного (сказать точнее, так — ВНЕочередного) сеанса.
Рядом с ней стоял незнакомый молодой человек, которого Игорь принял за телохранителя. И сразу удивился, потому что охранники не имели привычки входить в «Фуксию».
— Добрый день, Светлана Вениаминовна, — почему-то растерянно произнес Игорь.
— Вы меня не узнаете? — неожиданно поинтересовался охранник.
— Не-ет.
— Меня зовут Александр Самойлов. Вам это ни о чем не говорит? — продолжал допытываться парень, и Игорю показалось, что в его голосе прозвучала издевка.
— Ничего, — не очень уверенно ответил Поплавский. Слишком уж фамилия простая. Мало ли каких Самойловых встречал он на своем пути? Кто-то из больных? Однокурсники? — Мне это ни о чем не говорит, — уже тверже повторил Игорь.
— Странно, — заметил Самойлов, оглядываясь. И это оглядывание очень не понравилось Игорю. Что-то то ли хозяйское, то ли общежитское сквозило в нем. Обычно такой взгляд по сторонам сопровождается словами типа: «давненько, давненько я здесь не бывал…»
— Игорь Валерьевич, — очень взволнованно начала Светлана, — Саша Самойлов — мой бывший одноклассник. Он хочет мне помочь. Вы не могли бы еще раз провести сеанс? Прямо сейчас?
— Пожалуйста… — неуверенно ответил Игорь. Чего-то я не понимаю. При чем тут одноклассник? Зачем он здесь? В какую, интересно, историю они хотят меня втянуть?
— Но только, пожалуйста, если можно, на сеансе будет присутствовать Саша. — Господи, я даже не представлял себе, что такая женщина, как Светлана, может говорить с умоляющими интонациями. То есть я просто не думал, что она умеет просить.
— А зачем?
— Затем, что я последую за Светой в ее мир и помогу… и буду помогать ей.
— Чушь какая-то. Кто последует? Куда последует? Что вы такое говорите? Светлана Вениаминовна, это не розыгрыш?
— Ну, конечно, нет! — Вот. Такой тон ей больше подходит. — Просто мне нужно отправиться… путешествовать… не одной.
— Я… не знаю… Как вы это себе представляете? — Дурацкое свойство натуры Игоря Валерьевича Поплавского заключалось в том, что, встретившись с чем-то непонятным… То есть нет, не так. Любая, даже малейшая неуверенность в себе моментально выводила его из строя. Особенно это касалось профессиональных дел. В студенческие годы Игореха Поплавский, помнится, сильно плыл на экзаменах по тем предметам, которые либо просачковал, либо недопонял. Не помогали ни подсунутые «шпоры», ни наводящие вопросы экзаменатора. «Ну-с, батенька, так как же называется последняя фаза митоза?» — ласково вопрошал профессор Дресслер. Даже не самое чуткое ухо могло уловить доносящееся со всех концов аудитории: «Телофаза! Телофаза!», однако студент Поплавский молчал, как злополучный партизан на допросе.
— Я не могу понять, чего вы хотите от меня добиться. — Игорь раздраженно постукивал карандашом по столу. — Я таких вещей никогда не делал и экспериментировать не собираюсь…
— Как не делал? Как не делал?! — Саша одним прыжком подскочил к Игорю. — Да я сам, лично… да мы вот тут, у вас, — для пущей убедительности он даже постучал ногой об пол, — отправлялись вслед за Юрием, за… Светой, вы что, не помните?
— Вы?! Тут, у меня?! — Игорь расширившимися глазами смотрел на Сашу. — Бред какой-то. Я вас первый раз в жизни вижу, а вы тут сочиняете какие-то сказки…
— Что, и лейтенанта Дрягина, скажете, не помните? И Мишку Шестакова?
Игорь пожал плечами и отвернулся.
— Я ничего не понимаю. — Саша растерянно посмотрел на Свету. — Он не притворяется. Он, кажется, действительно ничего не помнит.
— Да подожди, Саша, сейчас не в этом дело. Сейчас главное — уговорить его сделать то, что я прошу. И поскорее. Потому что если мы так еще полчаса пообщаемся, я сама перестану верить в то, что говорю.
— Хорошо. — Саша вновь повернулся к Игорю. — Доктор, вы можете сделать простую вещь: подготовить Светлану к путешествию? Ну, как вы это делаете обычно?
Игорь медленно к внимательно посмотрел на Свету. Потом на Сашу.
Кажется, они решили меня обдурить.
— Могу…
— Очень хорошо… — обрадовался Саша. Дело сдвинулось.
— Но вас при этом я попрошу выйти, — злорадно закончил Игорь.
— Почему?
— Потому что посторонним при проведении процедуры присутствовать не разрешается!
— Я обещаю, что и пальцем не трону ваш прибор. — Саша клятвенно сложил руки на груди.
— Почему я должен вам верить?
— А если я попрошу Сашу присутствовать на сеансе? — попыталась вмешаться Света, делая сильное ударение на слове «попрошу».
— Все равно: нет.
— Слушайте, доктор, а чего вы так боитесь?
— Чего? А вы не догадываетесь? — Игорь посмотрел на Сашу, как на ребенка. — Если со Светланой Вениаминовной что-то случится, мне не поможет ника- кой прибор. Виталий Николаевич Антонов отправит меня в райские кущи безо всякого прибора. И даже думаю, что сделает это собственными руками.
С полминуты в комнате стояла тишина. А затем Светлана Вениаминовна Жукова тихо и горько, на выдохе, произнесла:
— Вы даже не представляете, насколько ошибаетесь.
Присутствующим мужчинам вдруг стало ужасно неловко.
— Послушайте, доктор, — самым убедительным тоном начал Самойлов, — мы ведь и пришли именно к вам для того, чтобы провести все максимально безопасно для Светы. Мы уже пробовали и знаем, что можем путешествовать… вместе… и без вашего аппарата…
— Так в чем же дело? Путешествуйте! — Игорь сложил руки на груди и саркастически поглядел на бойкого молодого человека.
Самойлов нерешительно посмотрел на Игоря, потом на Свету и, пожав плечами, сказал:
— Но вы же понимаете, что без SD-стимулятора…
— Откуда вы знаете о стимуляторе? — Игорь ошарашенно посмотрел на Самойлова.
— Вы мне сами сказали. Ну, в смысле, написали в записке, когда я приходил к вам перед вашим отъездом в Париж. Помните? Мишка Шестаков погиб… Ну? «Выборгские крысоловы»? Вспомнили? Мы тогда очень плохо с вами поговорили, а потом через Свету вы передали две ампулы SD-стимулятора и записку… Не позднее чем через полчаса после возвращения нужно сделать укол. Иначе будет так же, как с моей бабушкой…
— С какой бабушкой? — обалдело переспросил Игорь.
— С моей. Оксаной Сергеевной Людецкой. Вы что, забыли, как вам квартира досталась?
— По завещанию. А вы что хотите сказать?
— Да подожди ты, Сашка, — Света дернула Самойлова за рукав, Игоря чуть кольнула завистливая иголочка. Ишь как она его: «Сашка», да за рукав дергает, — чего ты человеку голову дуришь? Ты что, не видишь, что он ни черта не помнит?
— Да уж, да уж. — Игорь состроил оскорбленное лицо. Скорее всего это действительно розыгрыш. А, может, что и похуже. Если этот крепыш действительно внук Оксаны Сергеевны. И он решил через свою шибко крутую одноклассницу отомстить мне за потерянную квартиру? Нет, все равно ерунда какая-то получается.
— Как это он не помнит?
— Не знаю. — Света с Самойловым посмотрели друг на друга.
— Вот что, доктор, — Света повернулась к Игорю, — я заплачу вам, как за два сеанса. Саша будет присутствовать здесь. А потом вы и мне, и ему сделаете укол стимулятора. Согласны?
Да даже если и не согласен, Светлана Вениаминовна, кто же устоит перед вашими глазами?
Интересно, как они все это собираются делать? И, самое главное, — зачем? Ох, не новый ли это способ супружеской измены? Хотя при чем здесь супружество? Они ведь с Виталием, кажется, и не женаты вовсе… Может, я все-таки сошел с ума? Или эти двое — психи? Чего он там наговорил, этот бойкий внук? Крысоловы? Париж? Когда это я, интересно, ездил в Париж? Да еще предварительно с ним «плохо поговорив»? Чушь, чушь, чушь! Да как по-хозяйски они себя здесь ведут!
Светлана уже лежала на кушетке, глядя в потолок отсутствующим взглядом. Игорю показалось, что в глазах ее блеснули слезы. Самойлов с видом опытного ассистента стоял рядом и выжидательно глядел на Поплавского.
— Может быть, начнем?
Игорь как во сне подошел к аппарату и тупо ткнул пальцем в кнопку.
— А считать не будете? — вежливо осведомился внук.
Игорь хотел было сказать что-нибудь меткое и ядовитое, но ограничился мелким ехидством:
— А вы не будете рядом ложиться?
Светлана быстро повернула голову и метнула в него взгляд такой убийственной силы, от которого подошвы Игоря, по идее, должны были привариться к полу.
— Музыку включать? — нерешительно спросил Игорь.
— Мне все равно, — ответила Светлана.
— Сосредоточьтесь, Светлана Вениаминовна, — казенным тоном начал Игорь. — Вы меня слышите? — Самойлов (или как его там) уверенно стоял рядом. А с ним-то мне что делать? — Расслабьтесь. Сейчас я начну считать. Когда я скажу «пять», вы крепко уснете. Приготовились. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.
Игорю пришлось прислониться к стене от того, что он увидел. Светло-серое облачко появилось вокруг головы Светланы. Даже нет, в этот раз оно было гораздо больше, почти полностью покрыв и голову, и грудь. Но точно такое же облачко (только чуть светлее, словно светящееся) накрыло и голову стоящего Саши! Глаза его были открыты, он был в полном сознании! Потому что в этот момент медленно протянул руку, и его сияние потекло по руке, соединилось со Светиным… Самойлов глубоко вздохнул, закрыл глаза и упал на пол.
Это была не просто неожиданность. Это был полный шок.
Саша сидел, боясь пошевелиться, и, в силу странностей человеческой логики, вспоминал почему-то Германна из «Пиковой дамы». Несчастный парень вот так же ожидал увидеть в руке — чего он там ожидал? — туза, а улыбнулась ему — дама! Он был почти уверен, что окажется сейчас в своей, ну то есть в дрягинской конторе, на Пантелеймоновской, 9, в качестве частного сыщика. Он уже так хорошо напредставлял себе кабинет, и два стола — один старинный, крытый зеленым сукном, — и матовые стекла, и сейф в углу. А в приемной — кожаный диван, продранный в двух местах, но аккуратно заштопанный. А на диване будет сидеть Света в светлом костюме, чуть наклонив сдвинутые ноги, как это мастерски умеют делать элегантные дамы…
Света была.
То есть с вероятностью процентов девяносто замурзанная испуганная девчонка, сидевшая рядом с ним у костра, была Светой Жуковой.
— Мы… где? — тихо спросила она, кутаясь в рваный платок.
— Понятия не имею, — честно ответил Саша. И огляделся. — По-моему, на кладбище.
— Это… похоже на… ты здесь уже был? Саша понял, что она имеет в виду.
— Нет. Я такого нигде не помню. — Можно было еще добавить, что и себя — вот с такими загорелыми ручищами, и Свету — робкую, как школьницу, он не видел ни в одном из чужих миров.
— И что мы будем делать? — На последнем слове ее голос дрогнул. Большая ночная птица с громким «хо!» пролетела почти над костром
— Не знаю. Но буду думать. — Саше вдруг захотелось встать, расправить плечи и, для разминки, переломить вон то средней толщины деревце. Почему-то показалось, что получится.
— Может, вернемся? — Она произнесла это не жалобно, а просто грустно. Ему захотелось взять ее на руки и прижать к себе покрепче. И тоже показалось, что получится.
А еще он понял, что ему здесь нравится. Все. И воздух, и костер, и девчонка напротив, и ночная птица.
Черт побери, подумал Саша, неужели я, наконец, попал в СВОЙ мир?
— Нет, — уверенно произнес он. — Не может быть, чтобы мы просто ошиблись адресом.
— Почему?
— Потому что… — Саша потянулся за лежащей на земле толстой веткой и принялся играючи ломать ее и подкидывать в костер. — Потому что, если рассуждать логически… — Ого, порадовался он за себя, я могу рассуждать логически! Значит, я тут не в качестве Конана-варвара. А по мускулатуре — вполне подхожу. — Что мы собирались сделать? У тебя возникла безумная идея — найти этого похищенного ребенка, чтобы что-то там доказать своему… молчу, молчу, — спохватился он, заметив Светин протестующий жест. — Но найти не просто так, а с помощью своего мира, верно?
— Да. — Света кивнула, еще сильнее растрепав волосы. Весь налет светской элегантности сошел с нее, оставив лишь дикую, почти звериную грацию.
— А я решил тебе помочь! — Последний кусок ветки звонко разломился в его руках.
— Ну и? — Она нетерпеливо поерзала голыми ногами. — Почему мы здесь? И где это вообще?
— Я не знаю. Но попробовать можно.
— Что попробовать?
— Что и хотели. Найти ребенка.
— Ты ненормальный, да?
— Не более, чем ты.
Порыв свежего ветра прошумел ветками деревьев, коснулся Сашиной головы. Сейчас, сейчас, подумал Саша, закрывая глаза. Кажется, сейчас я все пойму.
Этот новый, незнакомый, ЕГО мир заполнял Сашу, — словно терпкое красное вино заструилось по жилам, — мгновенно отвечая на все вопросы и объясняя все окружающее. «Вот он какой…» — удивляясь сам себе, думал Саша.
— Эй, ты что? — Света смотрела испуганно.
— Ничего. Медитировал. — Саша посмотрел на свои часы. Без четверти двенадцать. Ночи. Это хорошо.
— Так что мы все-таки будем делать?
— Для начала я выполню задание. Потом пойдем и позавтракаем. А потом уже решим, что нам делать с этим ребенком. — Голос у Саши был тверд.
— Какое задание? — Света смотрела недоверчиво.
— Задание… — Саша задумчиво посмотрел куда-то поверх ее головы. Эх, как бы это в двух словах-то объяснить…
— Какое задание? — нетерпеливо повторила Света, поеживаясь.
— Тебе холодно? — вопросом на вопрос ответил Саша.
— Немножко.
— Сядь поближе к костру.
— А… это твое задание… это надолго? А то я пока могла бы в палатке поспать… — вдруг предложила Света.
— В палатке? Что ж, можно. Только ты не удивляйся…
— Там кто-то есть?
— Да.
Света внимательно посмотрела Саше в глаза и спросила с неопределяемым выражением:
— Девушка?
— Девушка, — просто ответил Саша.
— Но…
— Что? Да ты не волнуйся, она просто коллега.
— А чего это мне волноваться? — спросила Света, передернув плечами. Но в палатку не пошла.
— Конечно, не с чего. — Саша прищурился, глядя на огонь. Смешные они, красивые девчонки. Им наплевать, что тысяча мужиков ползает у их ног. Но попробуй только тысяча первый не выказать обожания — все, испепелит на месте. Взглядом.
— Слушай, Светило, а вот теперь ты можешь мне сказать, почему решила идти и выручать ребенка здесь? Ну то есть не именно — здесь, а в этих… ну, куда вы путешествуете?
— Не знаю… — тут же переключилась со своей смешной обиды Света. — Просто в той жизни произошел один эпизод… Короче говоря, то, что было сделано в моем мире, оказалось сделанным и в реальности. Поэтому, когда я сидела… там… на кровати и увидела твою визитку из того, моего и твоего мира, я подумала, что можно было бы… попробовать… Вот, — неожиданно закончила Света свою сбивчивую речь и посмотрела на Сашу огромными темными глазами. И это не был так хорошо знакомый Саше равнодушный взгляд «насквозь». ЭТОТ как раз доходил до самого-самого тайного уголка души, заставлял колотиться сердце и кружил голову.
— А почему ты все-таки решила попросить меня? Ты ж меня раньше не очень-то… жаловала…
— Все мы умнеем потихоньку, — философски заметила Света и стала смотреть на костер.
Еще один взгляд на часы. Без одной минуты двенадцать.
— Слушай меня внимательно, — Саша заговорил быстро и четко. — Сейчас что бы ни случилось, сиди тихо и, главное, не смей никуда бежать. Будет совсем страшно — кричи погромче. Но — ни с места. Поняла?
— Поняла, — тихо ответила Света. При изменчивом свете костра трудно было понять, чего больше в ее взгляде — страха или любопытства.
— Если хочешь, иди в палатку, — на всякий случай предложил Саша, точно зная: не пойдет. И правда, Света упрямо мотнула головой: остаюсь. Кажется, я вспомнил этот жест. Еще в школе, отличаясь завидным упрямством, она делала точно так же.
Часы тихо пискнули. Полночь. Теперь внимание, внимание и внимание. Саша бросил еще один взгляд на Свету, потом выбрал себе точку подальше от костра, на которой и сосредоточился. Сейчас для него главное чувство — это слух.
Наше зрение зовут Лэйма, она сидит в палатке с прибором ночного видения и имеет обзор примерно сто тридцать градусов. Еще четыре группы наблюдателей находятся справа и слева от нас. Отличительный признак нашей — костер. Потому так и называемся. А вот у группы «Дерево» (Славка и Жук, сидят метрах в двухстах слева) — специальные теплоизолирующие костюмы. В которых их ни за что не отличить от двух замшелых валунов. А группа «Бродяга»… Пардон, господа, экскурсию придется ненадолго прервать. Кажется, у нас гости.
Лэйма потом сказала, что вся последующая тусовка заняла двадцать семь секунд. Наши, по-моему, никто в это не поверил. Потому что досталось всем. Успело достаться (дико извиняюсь за насилие над русским языком).
Первой среагировала группа «Окно», самая от нас удаленная. Что-то у них там с визуальным контроллером случилось. Затем, по порядку номеров: «Бродяга», «Склеп», «Дерево», ну, и мы… То есть эта нечисть послушно отметилась во всех тех местах, где ее ждали. Славка потом пошутил: «Надо было, — говорит, — еще группу «Лошадь» поставить. Я думаю, эта сволочь обязательно бы гриву в косички заплела, не поленилась». Саша подозрительно на него посмотрел и спросил: «Ты это к чему?»… Ладно, лучше все-таки по порядку рассказывать. Это мы уже потом все снова стали умные да смелые. Тот же Славка, передергивая плечами, осиплым голосом поведал о своих ощущениях. Наверное, чертовски приятно, когда под тем самым теплоизолирующим костюмом вдруг чувствуешь ледяное прикосновение чьей-то руки между лопатками. Гешка Козлодоев из «Склепа» уверял, что слышал перестук костей. «Своих, что ли?» — заржал Левка из «Бродяги», которой досталось меньше всех.
Саша сидел к костру вполоборота. Он заметил, как изменился вдруг цвет пламени.
В детстве мы развлекались тем, что сыпали в огонь обыкновенную соль. Пламя становилось ярко-желтым, а губы и язык в таком свете — черными. У нас это называлось «поиграть в вампиров».
Не оборачивайся, не оборачивайся, сиди и слушай, твердил Саша сам себе, хотя внутри у него все колотилось. Да, от страха. Нет, не за себя. Он даже не особо обращал внимание на звуки, зная, что хорошо подготовленная память все сохранит. Только бы она не побежала, только бы не побежала, молился Саша, здесь нельзя бегать, пропадешь… Он не уловил ни малейшего движения, однако услышал тяжелый глубокий вздох прямо над ухом. Неприятный вздох, нехороший. Так натужно-сипло дышат старики с больным сердцем или туберкулезники. Вздох повторился, но стал более жалостным и в конце уже больше походил на стон. Еще один. Еще. Нечеловеческая мука слышалась в этих стонах. Нечеловеческая, НЕ, это ты правильно заметил.
Внезапно в стоны невидимого страдальца вмешался еще один голос.
Непередаваемый женский визг, переходящий в ультразвук.
Еще полсекунды, и Саша сам, позабыв все свои указания, бросился бы бежать.
Но тут все кончилось.
В ушах все еще звенело. Костер выбрасывал последние желтые языки пламени. Глаза у Светы были размером даже не с блюдце, а с нормальную десертную тарелку. Губы шевелились. Из палатки на нее смотрела обалдевшая Лэйма.
— Ты что, — восхищенно спросила она Свету, — школу ведьм кончала?
Поскольку Света вообще ничего не могла сказать в тот момент, ее молчание было истолковано однозначно. Саша никого разубеждать не собирался. Отсюда и пошла в нашем отделении информация, что Света к нам направлена, как консультант по ведьмам и ведьмакам. А что? Вполне приемлемая специальность. В наше-то время…
Народ сидел в большой полуподвальной комнате, нашем нынешнем пристанище, шумел, гремел кружками, смеялся и пил чай. Саша, как руководитель отделения, пытался всеми силами придать этому адскому шуму хоть какую-то видимость разбора задания.
Вот тогда-то Славка и сказал про лошадь. А Саша не понял вначале. А Славка объяснил:
— Мы слишком формально подошли к этому делу. А проще говоря, не подумали хорошенько. Обленились. Нам сказали: нечисть какая-то бродит. Ну, мы и рады стараться! Пять групп наворотили! Склеп поуютнее разыскали, дерево с «ведьмиными метлами» не поленились, нашли. Этого, — он махнул рукой в сторону Серебрякова, — бродягой нарядили… Все вроде верно. Обложили нечисть. Со всех сторон.
— Ну, ну? — нетерпеливо покивал головой Саша. — Короче давай. — Шум в комнате утихал сам собой. Ребята навострили уши, стали двигаться поближе к Славке и командиру.
— А короче звучит так: нечисть эта обвела нас вокруг пальца. Везде отметилась. Причем — ты заметил? — именно так, как и ожидалось. Даже лучше.
— Что значит — лучше? — Саша нахмурился. Он уже понял, что имеет в виду Славка. Главный, между прочим, аналитик отделения.
— Да она просто поиздевалась над нами… Нам с Жуком под костюмы теплоизолирующие залезла. Вон, Гешке костями погремела. Почему? Да потому что он в склепе сидел. А в склепе как раз этим и полагается заниматься. На «Окне» брызги кровавые оставила. Хорошо, хоть не зеленого цвета. Саш, ты «Кентервильское привидение» давно читал?
— Давно, — признался Саша.
— Перечитай на досуге. — Славка вкусно-хрустко потянулся и взял протянутую Лэймой кружку с чаем. Это означало, что он полностью высказался и больше в нашем обсуждении не участвует.
Ну, а мы еще поспорили маленько, подискутировали. Ну, так, для интересу, чтоб спать рано не ложиться. Славка ведь все правильно сказал. Саша шумел вместе с мужиками, успевая краем глаза следить за Светой. Девчонки, молодцы, похоже, успели подружиться.
— Надень мои шерстяные гетры! — настаивала Лэйма. — А то вон вся синяя сидишь. Чего так легко оделась-то? Тебя Саша не предупредил, что мы здесь не меньше, чем на полночи?
— Предупредил, — спокойно отвечала Света, ни на грамм не выходя из образа выпускницы школы ведьм. — Просто я не думала, что сидеть придется. Я думала, мы ходить будем.
— Ну, вот видишь, я тоже много чего думала, когда к ним в отделение шла… — Лэйма обреченно махнула рукой. — А тепе-ерь… Я ведь, наверное, скоро уйду от них.
— Да? А почему?
— Влюбилась! — горестно выдохнула Лэйма.
— Ну и что?
— Так кто ж мне разрешит с любимым мужиком в одном отделении работать? — Теперь она забралась с ногами в кресло и обняла колени руками так, что видны стали одни ее прекрасные восточные глаза.
— А почему нет?
— Ну, как — почему? Сама, что ли, не знаешь? Нет, ну то есть, может, еще и разрешат немного… Пока мы в таком загоне…
— В каком загоне? — Света поняла, что теперь важно вовремя подбрасывать направляющие вопросы, а дальше Лэйма все расскажет сама.
— Неужели ты не слышала?
— О чем?
— Да как о чем? — Лэйма быстро глянула в Сашину сторону, убедилась, что мужики крепко заняты своими разговорами, и придвинулась поближе к Свете. — Мы же сейчас вроде как в опале. Иначе почему, думаешь, нас на такое идиотское задание послали?
— И правда, почему? Я думала, вы всегда такими
Вещами занимаетесь…
— Ха, ты бы видела нас в лучшие времена! У нас такие были задания! Нам даже ребята из второй дивизии завидовали. И уж точно никто бы не додумался нас ночью на кладбище послать. Дрянь всякую выслеживать. — Лэйма порывисто наклонилась к Светиному уху и быстро прошептала:
— У нас начальник — самый большой, генерал — недавно застрелился!
— Да ты что! Насмерть? — Света чуть не переиграла. Лэйма чуть отодвинулась от нее и посмотрела на дурочку.
— А ты как думаешь? Полбашки снесло!
— И из-за чего это он… так?
— Он себя дис-кре-ди-ти-ро-вал, — по слогам произнесла Лэйма. — Он, понимаешь, — щеки ее начали краснеть, — с проституткой в кафе сидел. А тут его адъютант входит. И увидел их. Представляешь, какой позор?
— И что, он прямо в кафе… это… сделал?
— Не-ет. Застрелился он уже дома. Записку написал, форму надел, все честь по чести.
— Ужас!
— Ага. Ужас. И теперь его, понимаешь, как самоубийцу, нельзя на православном кладбище хоронить. Саша сам к батюшке местному ходил, разговаривал. Нет, говорит, нельзя.
— А почему Саша этим занимался?
— Так он же… Ему же наш генерал прямо как заместо отца был! Поэтому и отделение наше сейчас в такой заднице. Всех вообще трясут. А нас — особенно. Два месяца — представляешь? — никаких дел не давали! Мы и здесь-то случайно оказались. Как раз благодаря этому батюшке. Он хоть и помочь ничем не смог, а вот на нечисть местную пожаловался. Сашка сразу — рапорт наверх. Те посовещались. Ну, и, наверное, больше никто не захотел ночью на чьей-то могиле загорать. Вот нам и разрешили… Вот только я не пойму: ты-то как здесь оказалась?
— Меня Саша привел, — ответила Света чистейшую правду.
— А… — Лэйма явно хотела поподробней расспросить Свету о ее отношениях с Сашей, но в этот момент именно он призвал всех к вниманию:
— Эй, народ! Давайте в кучу. Пора выводы делать. Все быстро подобрались, перестали возиться и дурачиться, подсели к Саше.
— Ну, что, мужики, я считаю, дело ясное. Наведенная галлюцинация. Все согласны?
— Ну, а как же! Конечно! А что еще! — загомонили вокруг.
— Значит, теперь наша задача сводится к чему? Первое. Поставить аппаратуру. Второе. Ликвидировать источник наведения. Предварительно выяснив, зачем и кому это нужно. Всем ясно? Вопросы есть?
Вопросов оказалось море. Все опять зашумели и загалдели. А Лэйма, которую, видимо, кроме ее любви больше теперь ничего не интересовало, снова начала рассказывать Свете, как страдает и скучает без любимого.
— Как же скучаешь, если вы в одном отделении работаете? — удивилась Света.
— Ну да, в одном. — Лэйма обиженно надула губы. — А попробуй только мигни ему, хоть чуточку внимания прояви — и ага!
— Что «ага»?
— Завтра же — в запас уволят! Обоих!
— Да ну? — Света недоверчиво поглядела на темпераментную с виду Лзйму.
— Вот тебе и «ну». Можешь не проверять. У меня так две подружки уже… проверили. Дома теперь сидят, работу найти не могут.
— Да я и не собираюсь проверять, — пожала плечами Света.
— Ну, ну, не собираешься… То-то, я гляжу, с нашего командира глаз не сводишь. Так ты поосторожней. Он у нас мужчина строгий, даром, что одинокий… — Тут Лэйму кто-то окликнул. А к Свете подошел Саша.
— Заговорила она тебя? — улыбаясь, спросил он.
— Немножко. Но зато я узнала массу интересного.
— Например?
— Например, что ты здесь — человек строгий, даром, что одинокий…
— Точно.
— Странно, странно, Самойлов, — задумчиво протянула Света, — я уж думала, не меньше, чем женой сделаешь. Раз уж в твой мир попали…
— А я, знаешь, насилие ни в какой форме не уважаю. Даже в сказке, — серьезно ответил Саша, глядя Свете в глаза.
— Забавно… — сказала она, не опуская глаз.
— Что именно?
— Все. Все, что вокруг. Это ведь ты сам придумал. И что здесь у тебя — коммунизм небось? Офицеры, я слышала, спасая свою честь, готовы с жизнью покончить? А ты со своей компашкой на привидений охотишься?
— А ты, Жукова, еще в школе отличалась повышенной ядовитостью, — в тон ей ответил Саша.
— Вы чего это тут? Ссоритесь? — Прямо перед ними стоял, удивленно тараща глаза, высокий парень (Саша уже знал, что его зовут Гриша Серебряков и что он — лучший Сашин друг в этом мире).
— Нет, Гриша, не ссоримся. Спорим. Просто вот тут товарищ Жукова высказывает некоторые мысли по поводу нашего следующего задания…
— Какого задания?
— Обо всем — завтра. А сейчас — отдыхать! — громко сказал Саша и повернулся к Свете:
— Пойдешь ко мне пить чай?
— У меня есть выбор? — вопросом ответила она. — Ты знаешь, где ЗДЕСЬ мой дом?
— Увы. — Саша развел руками. — Ни загородного дома, ни особняка на Суворовском я тебе здесь не оставил.
— А моя квартира на Каменностровском? — спросила Света голосом раскулаченной старухи. — Ее ты тоже экспроприировал?
— Наверное. Я и не знал, что ты живешь на Каменноостровском. Но, думаю, можно и не проверять. Там наверняка обитает какой-нибудь многодетный врач или учитель.
— Прекрасно! — Света стала, уперев руки в бока. — Коммунизм в сочетании с мистикой. Мистический коммунизм, да? Лихо заверчено.
— Как получилось… — Саша, наклонив голову, спокойно смотрел на Свету. — Так как насчет чая?
— Пошли. Но… насколько я понимаю, тебе это может грозить всякими неприятностями?
— Что? Неприятностями? А… Лэйма про свою любовь нажаловалась? — Саша улыбнулся и помахал рукой уходящим ребятам.
— Она.
— Ну так ты не бойся, товарищеские отношения между мужчиной и женщиной у нас очень даже поощряются.
— Товарищеские? Это как же, интересно? Слушай, я только одного не поняла, эта Лэйма, она в тебя влюблена?
— Нет, что ты, что я — ловелас какой-нибудь? Она за Гешку замуж хочет.
— Так и в чем проблема?
— Проблема в том, что у нас женатых людей не держат. Увольняют сразу. Ясно?
— Ну ты и наворотил тут… — качая головой, заметила Света, выходя за Сашей на улицу. — А ты далеко живешь?
— Рядом. За пять минут дойдем.
Ночной город ничем не отличался от обыкновенного Питера. Тепло. Лето, наверное. И район знакомый.
— Это Васильевский? — спросила Света.
— Да. Улица Беринга, узнала?
— Слава Богу, хоть город нормальный оставил. А то я как вспомню приключения в Городе… И этот безногий… как его?
— Второй Диктатор?
— Вот-вот. Очень специальный дядечка.
— Так это ж не я напридумывал. Это Антонов. — Саша искоса посмотрел на Свету, как она отреагирует на упоминание о Виталии. А никак. Впрочем, нет, нахмурилась.
— Тогда я не понимаю, почему ты оказался сыном этого ВД?
— Ох, если честно, я и сам тут мало что понимаю.
— Слушай, а чем там все кончилось? Я помню только, что упала в какую-то яму, а потом?
— Потом… Команда наша нашлась вместе с Кувалдой Гризли, помнишь такого? — Света кивнула. — Мы тебя искали. Нашли. Правда… — Саша искоса глянул на Свету. Можно ли такие вещи говорить женщинам, даже если все случилось черт знает где и когда? — Ты парализованная была. А потом и Вомбат появился… -
Саша замолчал. Получается, что я сейчас на Антонова наговариваю. Как она это воспримет? Света горько усмехнулась:
— Что, опять гадости делал?
— В общем, да. Я не понял, но зачем-то ему были нужны именно ты и я. Куда-то он нас тащил. Место странное, около ТЭЦ.
— А зачем ему это понадобилось?
— Как — зачем? Ему же жизнь за это вернули! Мне казалось, ты и сама этого хотела…
— Хотела… — эхом повторила Света. — Слушай, у тебя случайно нет сигареты?
— Есть, — ответил Саша, протягивая ей пачку.
— Слушай, можно я где-нибудь здесь посижу? Мне что-то всего расхотелось… — Света остановилась, глядя прямо перед собой.
Вот точно могу вам сказать: будь я сейчас в любом другом мире, я бы в момент растерялся от этих ее слов. И стоял бы, как пень, не зная, что теперь делать. Но я находился в СВОЕМ мире.
Саша сделал шаг и крепко взял Свету за руку.
— Не падай духом, Светило. Мы уже почти пришли. Вон мой дом.
И что вы думаете, она вырвала руку и зашипела: «Не смей меня трогать, Самойлов!» Ни фига подобного. Она пошла рядом, не отнимая руки и только выбросив на ходу сигарету. Вот так-то, мужики. Главное — это силу свою почувствовать.
— …И вот чего я еще не понимаю, — говорила Света, сидя полчаса спустя на Сашиной кухне и прихлебывая чай. — Почему это мы с тобой все помним, а Поплавский — нет? Что вообще с нами случилось?
— Как что? Взяли нас всех за шкирку и переставили во времени назад. И чуть-чуть подправили наше прошлое. Так что, получается, что девяносто шестой год мы два раза прожили…
— Да… — Света задумчиво обвела взглядом кухню. — Я смотрю, ты скромняга. Всего-навсего однокомнатную «хрущевку» себе сделал…
— А я вижу, ты согрелась, — улыбнулся Саша. — Опять ехидничать начала. Света пожала плечами:
— Смешные вы, мужики. Все себе приключений ищете. Скучно вам, бедным, в обычной нашей жизни.
— Ну, и что в этом плохого? — Саша продолжал улыбаться. Ему показалось… То есть он был даже абсолютно уверен, что на свете нет ничего лучше, чем вот эта самая «хрущевская» кухня. Но только в таком виде, как сейчас: с сидящей Светой и чаем, и ленивым рассветом, который все никак не мог собраться и стать утром.
— Да, плохого, в общем, ничего… Только… Нечестно как-то.
— Почему? Я же никого не обманываю.
Света отодвинула чашку на середину стола и села, опершись локтями на стол. В условиях пятиметровой кухни это привело к тому, что ее лицо оказалось на расстоянии менее полуметра от Сашиного.
— Ты помнишь Петьку Скачкова, из «ашек»?
— Конечно, помню, — ответил Саша. — Мы всегда против них в футбол гоняли.
— Так вот. Когда он погиб на Памире, его жена осталась одна с двумя маленькими детьми. — Света почти выкрикнула это. — Почему он так сделал?
— Но он же не знал, что погибнет…
— А знаешь, Самойлов, на Памир вообще-то ходят не цветочки нюхать!
— Правильно. Но в мире есть масса мужских профессий, которые…
— Не путай меня! Ты говоришь: профессии. Но переться в горы в свой законный отпуск и погибать там ни за что ни про что — это не профессия!
— Ну-у, ты просто не понимаешь…
— Чего я не понимаю?
— Кто же, как не настоящие мужики, будет рисковать своей жизнью…
— Да ради чего, Самойлов? Ради чего?!
— Ну, там, я не знаю… В пещеры спускаться, Эверест покорять…
— Господи, да на кой хрен его покорять? Пусть стоит себе, непокоренный, только грязи меньше будет!
— Ну, а как же… — Саша совершенно растерялся и даже не мог сразу подобрать аргументы. Нутром он чувствовал свою правоту, чувствовал, что понимает этих мужиков и Петьку Скачкова понимает, но вот объяснить это женщине… — А как же — космос?
— Да гори он огнем, ваш космос! На земле проблем — навалом, а они в космос двигают! Трусость это! И бегство от жизненных проблем!
— А…
— И не заикайся! Все эти ваши мужские штучки — все от этого!
— Какие это — мужские штучки? — Саша начинал сердиться.
— Все! Космос, война, политика.
Саша понял, что сейчас здесь разгорится тяжкая дискуссия о мужчинах и женщинах, плавно переходящая в спор о смысле жизни.
— Слушай, Светило, давай как-нибудь потом все это обсудим, — примирительно сказал он, — нам еще отдохнуть надо. Завтра тяжелый день.
Глаза у Светы еще полыхали яростным огнем, но и она, кажется, уже поняла тщетность этого спора. Подняла брови, усмехнулась, иронично отчеканила:
— Слушаюсь, товарищ начальник! Здесь так, кажется, принято отвечать?
— Так, так.
Света стояла в дверях и, сложив руки на груди, саркастически наблюдала, как Саша пытается примостить раскладушку на кухне.
— Самойлов, хватит тут драмкружок устраивать, — спокойно сказала она минут через десять. — Я ценю твое благородство, но переигрывать тоже не надо.
— Не понял. — Саша растерянно поднял голову.
— Не мучь раскладушку, хлопчик. Она совершенно спокойно становится в комнате, рядом с диваном.
— Да? — переспросил Саша, как полный идиот.
— Конечно. Ведь если ты не в состоянии контролировать себя, то меня не спасут никакие стены и двери… — Света демонстративно похлопала рукой по хлипкому косяку. — Ну, а если в состоянии, тогда иди в комнату. А то в этой тесноте себе можно и шею свернуть ненароком. — И гордо удалилась в ванную.
Вот. Понял? Можешь себя контролировать? А если — нет? А, может, она только этого и ждет? Я здесь лежу, а она там обижается уже? А если — наоборот? Я начну приставать, а она обидится? Эх, вот Шестаков бы сейчас живо во всем разобрался. Он у нас — знаток и любитель женского пола. Да? Думаешь, разобрался бы? А я думаю, что Мишка точно так же лежал бы на спине, глядя на светлеющий потолок, и прислушивался к ее спокойному дыханию…
На следующее (ну, то есть на это же самое) утро Саша специально повез Свету в Управление через весь город. Ему и самому, честно говоря, хотелось взглянуть на дело своих рук.
— Знаешь, — сказала Света, задумчиво глядя на мелькающие в окне чисто вымытые витрины и позабытые вывески «Диета», «Гастроном», «Чулки, носки» и «Ремонт обуви», — это похоже на восьмидесятый год, перед Олимпиадой, помнишь?
— Похоже, — согласился Саша. Ему до сих пор было немножко неудобно. Да нет же, черт возьми, не за ночные размышления! Все дело в том, что в гараже, когда они утром пришли брать Сашину машину, оказалась не больше не меньше, как «Тойота» модели «Land Cruiser». Саша сконфузился, но Света сделала вид, что ничего особенного не случилось.
В Управлении все прошло как нельзя более гладко. Саша бойко отрапортовался перед двумя средними и одним большим начальником, минут десять побегал по этажам и, наконец, вернулся сияющий, как медный грош, с небольшой кожаной папкой под мышкой.
— Класс, Светило! — крикнул он. — Аида в машину! Завтракать едем!
Повезло. В знаменитой «Минутке» на Невском почти не было народу. Выставив на столик целую обойму (как известно, жареный пирожок — это выстрел в желудок) патронов с мясом, луком и яблоками, а также четыре чашки классического «ведерного» со сгущенкой, Саша предостерегающе поднял палец:
— Подожди, не пачкай руки.
— Почему?
— Вот. Держи.
Открыв протянутую папку, Света обнаружила там целый набор интереснейших документов. Ну, во-первых, копию свидетельства об окончании Жуковой Светланой Вениаминовной школы ведьм второй ступени (ничего себе прикол, да?). Предписание — по окончании вышеуказанной школы прибыть в распоряжение Первого Управления Общегородской безопасности. И еще массу других, не менее любопытных бумаженций, способных убедить любого дотошного человека в том, что Светлана Вениаминовна Жукова испокон веков (то есть последние — а они же и первые — тридцать три года) проживает в городе Ленинграде (!), адрес…
— Ты и адрес мой помнишь? — удивилась Света.
— Конечно. В соседних домах ведь жили.
— Значит, ты меня вчера обманул?
— В смысле?
— Значит, у меня здесь есть дом?
— Знаешь, Светило, я подумал… Ты не обижайся… Но это просто… как декорации, что ли…
Но Света уже не слушала, просматривая документы. Дальше, дальше… Место учебы, работа… Семейное положение…
Наверное, глаза у Светы стали совсем дикие.
— Ты что? — испугался Саша. — Что ты там такое нашла?
— Зачем ты это сделал? — мертвым голосом спросила Света.
— Что, черт побери?
Она молча повернула к нему папку. Саша смотрел на строчки анкеты, ничего не понимая. Поднял глаза на Свету. Она, по-прежнему не говоря ни слова, ткнула пальцем в графу «семейное положение». Ничего не понимаю. Что ей так не понравилось в этой графе? Все вроде верно. Мать: Жукова Екатерина Васильевна, 1937 г. р., проживает: улица Фрунзе, 15, кв… Отец: Жуков Вениамин Александрович, 1935 г. р., проживает там же… Стоп. Проживает. Проживает… Проживает? Вениамин Александрович, погибший в семьдесят пятом году?
— Зачем ты это сделал? — повторила Света и пошла прочь от столика к выходу.
— Светило, стой! Я ничего такого не делал! Я здесь ничего не заполнял! Свет, подожди!
— Это что, можно убирать? — Дорогу ему преградила уборщица с тележкой для грязной посуды.
— Нет, нет, не убирайте! — крикнул ей Саша на бегу.
Свету он догнал около самой двери.
— Да подожди ты! — Он попытался взять ее за локоть, но Света сразу же резко вырвалась, поэтому со стороны могло показаться, что он просто дернул девушку за руку. — Ты можешь меня послушать две минуты? — Света молчала, опустив голову. — Куда ты бежишь? Не знаешь? Если уж ты так на меня разозлилась, можешь вообще уходить из этого мира! Так будет логичней, тебе не кажется? Но учти, пожалуйста, в том, что твой отец ЗДЕСЬ жив, я не виноват! Я думаю, ты сама так захотела! Кстати, — добавил Саша уже спокойней, — ты могла бы заметить, что анкета заполнена твоей рукой…
— Но это… это же издевательство какое-то… — тихо сказала Света.
— Нет, нет, не думай так! Не уходи! — Саша вдруг испугался, что она, и правда, исчезнет, вернется обратно к своему гнусному Антонову и не будет больше пить чай в маленькой кухне и язвить по поводу Сашиной раскладушки… — Мы же хотели ребенка найти!
Света медленно, словно во сне, направилась обратно к столику. Вид тарелки с пирожками вызывал отвращение.
— Знаешь, что? — преувеличенно бодро предложил Саша. — Давай их с собой возьмем, а дома потом в микроволновке разогреем?
На час дня у Саши был назначен сбор отделения.
Света сидела в углу большой замусоренной комнаты — того самого полуподвала, куда они вернулись вчера вечером — и исподлобья смотрела на резвящихся ребят. Я, кажется, догадываюсь, откуда срисовано это общее настроение. Точь-в-точь такие же счастливые строгие лица у героев фильма «Свой среди чужих, чужой среди своих». Та же вера в идеалы революции и грядущую свободу-равенство-братство, и чего я иронизирую, не пойму. Можно подумать, мой напридуманный капиталистический рай много лучше. Подумаешь! Неприступная дама-миллионерша! Верх совершенства! К сожалению, милая моя, в отличие от мужиков, нам, бабам, на этом самом верху совершенства не слишком-то и уютно… Холодно, скучно и слишком много глаз любопытных. Вот так-то.
В самойловском отделении что-то горячо обсуждали. Изредка Света ловила на себе чей-нибудь любопытный взгляд. Не очень часто, так, что это ее совершенно не раздражало. И еще: она искренне подумала, что давно уже не видела столько славных людей сразу.
Справа от Саши сидел щекастый смешной парень, который, если слушал внимательно, сразу начинал таращить глаза. Это тот самый, который вчера подходил к нам и спрашивал, не ссоримся ли. Кажется, его зовут Гриша. Вон Лэйма, строгая и тихая, сидит в уголке. Но моментально и четко отвечает на все обращенные к ней вопросы. Двое конопатых ребят — Алеша и Федя — за километр, кажется, определишь, что братья. Даже говорят часто в один голос. Фамилия у них — Грымовы, но за вечную трепотню в отделении их, естественно, зовут братьями Грымм. Мудрый Славка постоянно подкалывает простоватого чернявенького Жука. И, правда, похож. Его здесь иначе никто и не называет. А вон тот молчун — Геша Козлодоев. Интересно, его по-настоящему так зовут? А Сашка Самойлов — главный. Его все слушаются. Но и спорить не боятся.
— Все, ребята, тихо! — как раз в этот момент повысил голос Саша. — Значит, с этим заданием разобрались окончательно. Приказываю: до двадцати одного ноль-ноль установить поглощающую аппаратуру. — На разложенной перед ним на столе карте Саша быстро помечал участки. — Квадраты А1, Б1, В1 — Славка и Лэйма. Квадраты А2, Б2, В2 — Гриша с Лешей. Квадрат A3 — Гешка. Жук и Федя — отдельно займитесь церковью. Я предупрежу отца Евгения и поставлю аппаратуру около часовни. Гриша, ты пропустил карту через компьютер? Мы там все перекрываем с нашей мощностью?
— Все проверил. Накрываем чисто. — Гриша кивнул.
— Ну и отлично. Аппаратура у Леши с Федей в машине. Все свободны.
Ребята вскочили со своих мест, и в комнате моментально стало шумно. Кто-то включил маленький приемничек. Света с удивлением услышала позывные «Радио-Ностальжи», бодрый голос ведущего и сразу же — убийственно ностальгическую «Girl» незабвенных наших Битлов. Успела поймать быстрый взгляд Саши. «Для тебя», — сказал он. В животе стало тепло, а на душе — удивительно спокойно. Но проклятый дух противоречия решил покривляться и здесь.
— У Лукоморья дуб зеленый? — спросила Света, проходя мимо Саши. — Вы — как, — волшебник или еще только учитесь?
Ах вот как славно мы умеем смеяться? Сюрприз.
В этот момент Света почему-то вспомнила, как в шестом классе они всей компанией играли в «Али-бабу». Помните? «Али-баба!» — «Что, слуга?» — «Пятого-десятого, Свету нам сюда!» Хорошенько разбегаешься, а в последний момент резко меняешь направление и врезаешься туда, где тебя не ждали. Например, между малявкой Рычихиной и астматиком Морозовым. Чего это меня на воспоминания потянуло?
Промелькнула внезапная (но, увы, очередная ехидная) мысль.
— Слушай, Самойлов, а если не секрет, ты ЗДЕСЬ на Машке Хорошкиной не женился?
Саша смущенно поежился. Настала его очередь вспоминать. Правда, не такие приятные вещи, как первая юношеская влюбленность. Абсолютно сбитая с толку перемещениями во времени память зачем-то подсунула ему сценку из недавнего прошлого. А именно предыдущий вариант весны этого года. (Саша снова поразился собственной невозмутимости. Первый вариант, второй вариант… Ну, да, что ж тут такого?) Взрослый роман с Машей Хорошкиной, огромный загородный дом. Перед его глазами стала разъяренная Света в дверях комнаты для прислуги. А на маленьком диванчике — Саша и Маша. В позе, исключающей второе толкование. Стыдно, господа, очень стыдно.
— У тебя тогда было очень красивое платье, — буркнул Саша, только для того, чтобы что-то ответить.
— Когда?
— Когда ты вошла.
Света нахмурилась и больше разговора не поддерживала.
Отец Евгений оказался немолодым сухощавым человеком. Свете он почему-то не понравился сразу. Какая-то отстраненная строгость сквозила во всем его облике.
— Отец Евгений, — почтительно начал Саша после приветствий и знакомства, — мы разобрались с вашими проблемами. Скорее всего это обыкновенное вредительство с целью дискредитации православной церкви.
Отец Евгений деловито перекрестился и жестом пригласил гостей садиться.
— Сейчас наши сотрудники устанавливают на вашей территории аппаратуру, — продолжал Саша. — С ее помощью, я надеюсь, мы прекратим это вредное вмешательство.
— Как велика ваша надежда? — довольно сухо, как показалось Свете, спросил священник.
— Я уверен в успехе, — твердо ответил Саша.
— Бог в помощь, — отозвался отец Евгений.
Света сидела рядом с Сашей, чувствуя ужасную неловкость. Ей казалось, что острые строгие глаза священника смотрят на нее с осуждением.
— Благое дело вы затеяли. — Отец Евгений смотрел куда-то в стену, поверх их голов. Голос его стал мягче и тише. — Доброе дело. — Саша почтительно молчал. Света смотрела в пол. — Душа безгрешная достойна спасения. — «О чем это он?» — подумали оба. — Но что вы станете делать с Антихристом в теле человеческом? Ибо пришел час, и явился он на свет… «Одно горе прошло; вот идут за ним еще два горя»…
Пока Саша устанавливал аппаратуру вокруг часовни, Света бестолково бродила по кладбищу. Странные слова отца Евгения не давали ей покоя.
— Как ты думаешь, о чем это он говорил? — спросила она Сашу, когда тот окончил работу и подошел, вытирая руки.
— Не знаю.
— А спросить что — неудобно?
— Да вроде…
— Самойлов, а какого черта ты меня ведьмой заделал? — вдруг рассердилась Света. — Я там сидела у этого твоего Евгения и чувствовала себя полной дурой. Так и казалось, что он меня сейчас выставит с позором. Ведьмам в церковь вход воспрещен!
— Но тебе же никто ничего не сказал… — спокойно отреагировал Саша. — И к тому же, знаешь, Светило, ты со своими претензиями на меня не наезжай. Я уже и сам толком не понимаю, что здесь я наворотил, а что — твои штучки! А еще я думаю, все, что сделано — неспроста. Здесь как игра, понимаешь? Смотри по сторонам и ищи подсказки.
— Тоже мне — «Ключи от форта Байярд»… — передразнила Света, но Саша не стал слушать. Он быстро пошел вперед, обернулся и неожиданно ласково позвал:
— Пошли, ведьмочка, нам пора.
Света шла к выходу с кладбища, отставая от Саши на два-три шага, и злилась. Злилась попеременно то на себя, то на Сашу. На удивление, к Виталию она сейчас не испытывала никаких чувств. Ну, то есть вообще — ничего. Ноль. Виталий Николаевич Антонов, словно злой дядька из поучительной детской книжки, остался в своем книжном переплете, засунутый на самую дальнюю полку самой провинциальной библиотеки.
Я даже могу подойти и, не испытывая ни малейшего разочарования, перелистать эту книжку еще раз, ненадолго останавливаясь на самых забавных местах… Вот Прага. Два часа ночи. Мы только что приехали и ужасно хотим есть. Малюсенькое кафе, в котором нам выдали по тарелке сосисок с капустой и по представительской кружке настоящего чешского пива. Уж сколько потом было съедено-переедено, а вкуснее этих сосисок ничего не помню… Или наш отдых в Калифорнии. Первым делом мы купили себе по паре белых шорт и две одинаковые футболки с нарисованным неизвестным зверем. Всю дорогу Виталий упорно называл его слоном. А мне он почему-то казался опоссумом. Продавщица предлагала нам разные рисунки, но Виталий долго и серьезно объяснял ей, что мы с ним — близнецы и поклялись нашей матушке до конца своих дней носить одинаковую одежду. А потом мы целую неделю валяли дурака (дураков?) на пляже, пили дрянное белое вино (в Америке вообще проблема с хорошими винами) и каждую ночь ходили купаться… Забавная книжка. И вовсе не поучительная.
Сашка прав. Этот мир мы с ним делали вместе. И эта странная штука с отцом — наверняка мое творчество… Света на секунду остановилась и зажмурилась, стараясь отогнать эти мысли. Не надо об этом думать. Не надо. Хотя я, кажется, догадываюсь, откуда пришла эта идея. Компания «Alternative Servise», не так ли? Идиллическая картинка нашего несостоявшегося семейного счастья: мама, папа и я — на даче. Мой незнакомый муж и толстенький ребенок. Да-а, видно, прочно засело в сознании. И вот таким образом всплыло… Хватит, хватит. Не трави себя.
— А ведь ты знаешь, — Саша вдруг остановился, — ты все правильно спросила.
— Что я правильно спросила? — За своими мыслями Света давно позабыла, о чем шла речь.
— Почему ты стала ведьмой.
— Ну и…
— Светило, да это же элементарно! — Саша даже немного попрыгал на месте от радости.
— Чего ты скачешь? Стань и спокойно расскажи.
— Мы хотим спасти ребенка. ЗДЕСЬ. Так?
— Да, так, так, говори уже!
— Мы прибываем сюда, в этот мир… — Саша актерствовал. Он ходил вокруг Светы широкими кругами и сильно размахивал руками. — И что мы видим? Что я здесь — командир боевого отделения Управления гражданской безопасности. Это значит, у нас есть все возможности, чтобы ребенка освободить! Но мы не знаем… чего?
— Мы не знаем, где он находится, — послушно закончила цепь Сашиных рассуждений Света, у которой от его перемещений начала кружиться голова.
— Правильно! — Почему-то обрадовался Саша, снова подпрыгивая. — А для этого… А для этого у нас есть дипломированная ведьма Жукова Светлана Вениаминовна! Вот она нам и скажет, где прячут мальчишку!
— Я?! Но почему…
— Стандартный закон построения сказки, — пожимая плечами, ответил Саша. Вид у него сейчас был, как у братьев Гримм (вместе взятых) сразу после написания «Бременских музыкантов». — Ну, где, где бы мы с тобой его искали? А так — просто, кто-то из нас придумал, что ты — ведьма.
— А почему именно ведьма? А не фея какая-нибудь, например?
— Тебе по образу ведьма больше подходит, — простодушно признался Саша.
— Так. Значит, все-таки, твоих рук дело… — Света прищурилась.
— А как проверишь? — Кажется, я начинаю понимать, почему мне нравится его улыбка. Потому что она простая. И ничего не выражает, кроме хорошего настроения и желания улыбнуться. Мне. — Кстати, а почему бы нам не выяснить прямо сейчас?
— Что?
— Где ребенок. Тогда бы мы уже вечером могли с ребятами обсудить план операции. Света совершенно растерялась.
— И… что мне, по-твоему, делать?
— Не знаю. Ты ведьма, тебе ведьмее… — Оба чуть на траву не попадали от этой Сашиной оговорки.
— Саш, я правда ничего не чувствую, — призналась Света. — И ведьмой себя ни чуточки не ощущаю. Маргарите вон крем хоть дали. А ты меня — приказным порядком…
— Ладно. Попробуем тебе помочь… — Саша задумался, а потом неожиданно спросил:
— Ты есть хочешь?
— Хочу.
— Пошли в магазин, пельменей купим. А за обедом что-нибудь придумаем…
А, ну и что? Магазин как магазин. Колбас, конечно, не пятьдесят сортов. Но с десяток наберется. И в том числе — кажется, символ доисторического социализма! — колбаса «Останкинская», 2 рубля 20 копеек за кило! А перед ценником «спички 1 кор. — 1 коп.». Света чуть не всплакнула.
— Сейчас угощу тебя фирменным блюдом: «пельмени жареные, по самойловски»! — Провозгласил Саша, начиная хлопотать на кухне. Все Светины попытки помочь наткнулись на вполне резонный довод: на кухне такого размера второй человек в принципе не может помогать.
Мужчина на кухне — само по себе экзотично. А я в это время попытаюсь вспомнить, когда в последний раз ела покупные пельмени.
— Тебе со сметаной или с жареным луком? — донеслось с кухни.
Мысленно прикинув, ужаснувшись, но тут же наплевав на проклятые килокалории, Света бесшабашно крикнула:
— Со сметаной! И с луком! И всего побольше! Саша появился в дверях с шумовкой и задумчивостью на лице:
— Я раздумываю, не предложить ли тебе стаканчик красного вина?
— А ты не раздумывай, а предложи. А я даже попробую угадать, что это будет за вино.
— Попробуй.
— «Медвежья кровь»! — весело крикнула Света.
— Ведьма… — пробормотал Саша, скрываясь на кухне.
Блеск! Вкуснятина!
— У тебя за ушами пищит, — заметил Саша, облизываясь.
— Не у меня, а у тебя.
— Нет, у тебя!
— А, по-моему, это просто телефон!
— Точно!
Саша вернулся через несколько минут.
— Ребята отзванивались. Все установили. Порядок. Через полчаса, с наслаждением закурив послеобеденные сигареты (ну, не надо утрировать, конечно, не «Родопи»), Саша со Светой попытались снова вернуться к главной теме.
— Если ты думаешь, что с полным животом пельменей у меня получится думать, ты глубоко ошибаешься, — заявила Света, устраиваясь на подоконнике.
— Сотрудник Управления гражданской безопасности обязан уметь думать в любой ситуации, — убежденно ответил капитан Самойлов.
— Это что — статья устава?
— Почти.
— А в этом твоем «почти» нет случайно списка ситуаций, в которых этот твой сотрудник обязан думать?
— Надо заметить, что с полным животом пельменей способности язвить ты не потеряла…
— Интересно, Самойлов, ты на самом деле такой хороший парень или это опять — как ты это называешь? — стандартный закон построения сказки?
— Я думаю, я на самом деле такой… — скромно ответил Саша.
— Ну, что ж, хороший, тогда давай выкручивайся… — Света не поленилась и сходила на кухню. Вернулась с веселеньким фартуком в цветочек. Как раз его Саша надевал, когда занимался пельменями. — Итак? Откуда сие украшение?
— У тебя сейчас вид ревнивой жены, — засмеялся Саша. — А в руке — колготки…
— Я слушаю. — Света решила играть предложенную роль до конца.
Сашино лицо вдруг посерьезнело.
— Это бабушкин.
— Извини, пожалуйста.
Вот и еще одна сказочная примета этого мира. Здесь всем хочется (и можется) верить на слово. Сразу. В моем представлении ад — это место, где абсолютно все говорят друг другу правду. Ежеминутно. А рай (или очень близко к нему) — это там, где все друг другу верят.
— Помнишь ее?
— Помню. Веселая такая, в синем пальто.
— Почему в синем? — удивился Саша.
— Не знаю, я так запомнила. Она… умерла?
— Да. Два раза, — мрачно ответил Саша.
— Почему два? А, поняла! И в той, и в этой жизни?
— Да.
— Но тогда… Саш, ты только извини меня за въедливость, но получается, что твоя бабушка уже три раза умерла…
— Почему три?
— Но в этом мире ее тоже нет?
— Откуда ты знаешь?
— А фартук?
— Так, может, она для меня специально его сшила?
— Вряд ли. — Света оглядела цветастый передник. — Для тебя она подобрала бы что-нибудь более мужественной расцветки. Такие вещи обычно носят из сентиментальных побуждений. Ты его забрал уже после ее смерти.
— У тебя очень хорошо с логикой, — похвалил Саша. — Не зря тебя направили в наше отделение.
— Спасибо за доверие, товарищ начальник! — Света отдала честь и строевым шагом отправилась на кухню.
— Тогда уж не начальник, а командир! — крикнул ей вслед Саша. — И к пустой голове, между прочим, руку не прикладывают!
Света долго не появлялась. Минут через десять Саша, выйдя на кухню, нашел ее стоящей у открытого окна.
— Знаешь, мне кажется, этот мир затягивает нас, — произнесла Света, не оборачиваясь. — И еще я думаю, когда мы здесь появились, он был… меньше, что ли? А теперь он растет с каждой минутой, появляются всякие подробности…
— Ты о чем?
— Стоит только подумать о ком-то, и он тут же занимает место здесь, в соответствии с заданной логикой. И уже независимо от нас. — Света резко обернулась:
— Меня всегда удивляло в сказках… знаешь, когда кто-нибудь идет кого-то искать… Ну, я не помню… Как его? Финист Ясный Сокол, например. Он улетел, а девушка пошла его искать. Так вот я не понимаю: как она знает, куда идти? Но идет! И находит! А?
— Я немножко не понял, ты это к чему?
— К тому, что ЗДЕСЬ, мне кажется, все именно так и происходит. Вышел, пошел, нашел.
— Нет, Светило, по твоей логике получается, что нам даже и идти никуда не надо. А можно просто сидеть и ждать, когда ребенок к нам придет и скажет: вот он я, ведите меня к маме!
— Нет, это незаконно! В сказке обязательно нужно что-то делать!
— Например, помыть посуду, — сказал Саша как бы про себя.
— Если ты намекаешь на меня, то я предлагаю кинуть жребий.
— Кидаться жребием с ведьмой? Спасибо большое! — Саша начал засучивать рукава.
— Ладно, ладно, помою. — Света засмеялась и открыла кран.
Саша стоял в дверях, облокотившись о косяк, и наблюдал, как Света моет посуду. То есть видеть сам процесс он не мог, поскольку она стояла спиной. Будем честны, молодой человек, вы просто любуетесь ее самым красивым в мире затылком. Кстати, вопрос по сути декораций: где у вас положенная в таких домах газовая колонка? Вы что же это — мановением руки подвели сюда горячую воду? Лихо.
Света на секунду задумалась, куда же класть вымытые вилки? Вопросительно посмотрела на Сашу через плечо.
— Какая ты красивая… — вдруг вырвалось у него.
Внимание! Срочно! Тест! Быстро отвечайте, как реагирует объективно красивая женщина на подобное сообщение? Ответы напишите на листке, запечатайте в конверт и выбросите в мусорное ведро.
— Вершина оригинальности, — сказала Света. Она как раз домыла тарелки, еще ненадолго задумалась, — Саша потом уже догадался, что она искала такую специальную вещь, как кухонное полотенце. Которую ни один нормальный мужик в доме держать не станет.
Уже в комнате, закурив очередную сигарету, Света серьезно сказала:
— Отрабатываю твою похвалу насчет моих логических способностей.
— Да?
— Я знаю, где ты живешь сейчас. Саша молча вопросительно поднял бровь и ткнул пальцем в пол: здесь?
— Ох, да нет! Не перебивай меня! — Саша недоуменно пожал плечами. — И не кривляйся! — Сильно затянулась сигаретой и начала снова:
— Я знаю, что ты живешь в общежитии на «Балтийской». В детстве мы все жили в Московском районе. Бабушка твоя…
— На Каменноостровском, — подсказал Саша.
— Вот! А очутились мы — на Васильевском острове! Признайся лучше сразу и честно — почему тебя потянуло сюда?
— Понятия не имею!
— Вот! — Света красиво жестикулировала сигаретой, точь-в-точь — какая-то французская актриса, не вспомнить, правда, какая. — Значит, это подсказка!
Саша с минуту сидел молча, лихорадочно соображая. После чего вскочил с места и кинулся к телефону.
— Алло! Алло, девушка! Серебрякова, будьте добры! Гришка? Салют! Самойлов. Ты отдохнул? Молодец. Слушай внимательно. Приступаем к новому заданию. К девяти ноль-ноль завтрашнего утра я должен иметь информацию по криминальному элементу Васильевского острова. Что? Нет, не всего. Давай, возьмем… Ну, скажем, для начала, остров Декабристов. Что? Да, любая! Что делали, чего не делали, кто в запое, у кого деньга завелась, кто на мели, а самое главное — кто сейчас в деле. Понял? Все. Можешь привлечь мужиков из третьего отделения… А? Да, да, разрешение Управления у меня есть, если надо, я его Фоменко по факсу шлепну. Все? Спокойной ночи, студент!
— Почему студент? — удивилась Света, внимательно слушавшая весь разговор.
— Гришка на юрфаке учится. Последний год с нами, — легко ответил Саша, но тут же сам поразился этой легкости. И в особенности слову «год». Света права. Этот мир затягивает.
— А потом?
— Прокурором будет.
— А почему не адвокатом?
— Да у нас здесь адвокаты популярностью как-то не пользуются…
— Самойлов, не зарывайся! Ты еще скажи, что у вас тут расстреливают на улице без суда и следствия!
— Почему — расстреливают? — Саша удивился. — Что это тебе — военное положение? Я просто хотел сказать, что в адвокаты народ не идет. Мало денег платят.
— Так, может, у тебя и преступников нет?
— Есть…
Есть, конечно. И не меньше, чем в нашей действительности.
Саша сидел на телефоне с семи утра. Потому что первый звонок с информацией раздался в шесть пятьдесят восемь.
— Угу, угу… — изредка ронял Саша в трубку. — А вчера где был? Хорошо. Проверяй Храпунова и Крюкова, а Лешка пускай к матери Примакова зайдет… — Перед Сашей на тумбочке лежал лист бумаги, на котором он что-то помечал карандашом.
Света тихонько суетилась по дому, занимаясь всякими мелочами, которых в холостяцком быту всегда найдется тьма-тьмущая. Время от времени они встречались с Сашей глазами. «Есть что-нибудь?» — спрашивал Светин взгляд. «Пока ничего», — отвечал Сашин.
Примерно в половине одиннадцатого Саша вдруг резко вскочил с табуретки.
— Что? — нет, не крикнул, просто чуть громче спросил он. — Боцман? Когда? Едем! Как? Почему? Кретины!
Он резко бросил трубку и стукнул кулаком по тумбочке.
— Что случилось? — Света стояла в комнате. Сердце ее бешено колотилось.
— Славка сообщил, что вчера вечером известный рецидивист Бошков по кличке Боцман купил в булочной на улице Железноводской пачку печенья.
Наверное, Светило лицо не выразило мгновенного понимания ситуации.
— Купил? — переспросила она. — Но не украл же…
— То-то и странно. Итак, Бошков — это раз. Известнейшая сволочь, без тормозов, берется за самую грязную работу. Печенье — это два. Купил, а не украл — это три.
— Надо брать! — профессионально отреагировала Света.
— Надо… Мы бы и взяли. Да только эти кретины его упустили. Он исчез.
— Как — исчез?
— Нигде его нет.
— А в булочной его нельзя было сразу прихватить?
— Светило, откуда у тебя этот жаргон? — нахмурился Саша.
— Из книжек, — отмахнулась Света, — не цепляйся к словам. Почему они его сразу не взяли?
— Кто? Кто не взял? Наши его даже не видели. Это продавщица из булочной сообщила про печенье. Она там пятьсот лет работает, всю округу знает. Смотрит: Боцман печенье покупает. Удивилась. А когда спросили потом — сразу вспомнила. Понимаешь?
— Понимаю. А дома у него были?
— Товарищ Жукова, — с грузинским акцентом произнес Саша, — я нэ понимаю, кто у нас руководит опэрациэй? Ви или я?
— Слушай…
— Так, и что вы себе думаете — вы умнее начальства?
— Иди ты на фиг, Самойлов! — рассердилась Света. — Я тебя по-человечески спрашиваю! Никто и не спорит, что ты здесь самый умный!
— А я тебе по-человечески отвечаю: для того, чтобы проверить все, как ты говоришь, «дома» этого Боцмана, мне понадобится неделя сроку и десять человек сотрудников!
— Ну и что?
— Что — что?
— Так и проверяй.
Саша открыл рот, потом закрыл, не сказав ни слова, махнул рукой и пошел опять к телефону.
— Гешка? Это Самойлов. Что там у вас? А-а… Ну, хорошо, продолжайте. Только ты знаешь, что… Давай-ка еще несколько человек перебросим на помощь Гришке. Что? Да, Боцманом занимается. Что? Не слышу! Что за шум? Что ты там делаешь, черт тебя дери? А-а… — Судя по Сашиному лицу и короткому смешку, Гешка сообщил что-то смешное, но непечатное. — Все, понял. Понял, говорю! Конец связи!
— Что он сказал? — спросила Света, выходя в коридор.
— Ну не-ет, Светило, это не для твоих ушей, — покраснев, ответил Саша.
— Почему?
— Да, Гешка сейчас в «Прибалтийской» сидит, с… девушками разговаривает.
— Самойлов, ты меня за дурочку здесь держишь? — Кажется, Света рассердилась не на шутку. — Чего ты все выделываешься? Можно по-нормальному сказать: Козлодоев опрашивает проституток?
— Можно! — кивнул Саша, веселясь. — Сотрудник Жукова! Докладываю: сотрудник Козлодоев опрашивает местных проституток! Разрешите продолжать?
— Дурак, — сказала Света и ушла в комнату. Саша улыбнулся ей вслед и подумал, что в другой жизни он бы уже ползал перед ней на коленях, вымаливая прощение. Сейчас же он спокойно продолжил свои телефонные приключения.
Так они промолчали еще около часа.
А в половине двенадцатого тот же умница Козлодоев, тонкий знаток нежных струн женской души, сообщил, что в результате деликатно проведенной операции ему удалось стравить двух коллег по панельному бизнесу. Драку он успел пресечь, но в пылу словесной баталии проскользнула интересная информация. Оказывается, Таньке-Акушерке ее хахаль уже разрешил присматривать шубку из норки. Сказал, через день-два с полными карманами «зелени» придет. А Танька-Скелет сказала, что Акушерка все врет и никогда она лучше кролика ничего не носила, а то, что песец у нее две недели был, так и тот краденый, баба какая-то прямо в метро свою шубу опознала, чуть Таньке все волосы не повыдергала, а хахаль у нее, так и вовсе хрен отмороженный, кроме звездюлей ничего выдать не может, и никакая не шуба, а опять рожа в синяках от него обломится…
— Ну, ну, — торопил Саша красочный рассказ Гешки, — дальше-то что?
— А то, что кто у Таньки-Акушерки хахаль — ты не догадываешься?
— Боцман, — выдохнул Саша.
— Он.
— Отлично. — Саша сильно потер лоб. — Значит, говорит, хахаль через день-два придет с деньгами?
— Угу.
— Что ж, придется поторопиться. А где он, Танька, конечно, не знает?
— Откуда?
— Или молчит.
— Или не скажет.
— Ладно. — Саша на мгновение задумался. — Так, Геша, ты мне сейчас Гришку найди…
— А чего его искать, если он рядом сидит и кофе пьет! — удивился Гешка. — Причем уже со вторым моим бутербродом.
— Вы что, все там собрались — девок расспрашивать? — рассердился Саша.
— Не, не все, только я и Серебряков. Он к ним подход имеет, — заржал Козлодоев.
— Отставить подход! Живо собрать все отделение. Через полчаса встречаемся в подвале. Ясно? На моих сейчас: двадцать три — сорок семь.
Дальнейшее происходило с легкостью и стремительностью хорошо поставленного американского боевика. Собрались, перекинулись парой-тройкой шуточек, проверили оружие (Свете пистолета почему-то не дали), посерьезнели лицами, погрузились в машины, поехали. На первом же перекрестке разъехались в разные стороны — шукать Боцмана по «хазам да малинам», как говаривал незабвенный Глеб Жеглов.
Света ехала в Сашиной машине, подскакивая на ухабах (ленинградские дороги Саша, видимо, в силу каприза ностальгии оставил здесь привычно-дрянными), и сердилась. Но молчала. Не сказала ни слова, когда у первого адреса ее оставили в машине. Смолчала у второй квартиры-притона. И взорвалась лишь на третьей:
— Самойлов! Какого хрена я здесь сижу? Вы меня в качестве автомобильной сигнализации с собой возите или как? — Саша не отвечал, мрачно закуривая последнюю сигарету из второй за день пачки. — Самойлов! Я с кем разговариваю?!
— Со мной? — вполголоса удивился Саша.
— С тобой! Почему Лэйме дали пистолет, а мне — нет? Я такой же боец вашего отделения, как и она!
— Светило, — как можно мягче ответил Саша, — здесь не детский сад. И претензии типа: почему мне не дали такую же игрушку, как Лэйме, не проходят. Не дали, и все. Я так решил.
— И чем это она, интересно, лучше меня? — Вот это уже даже не детский сад, это какой-то отвратительный бабский скандал. Если он сейчас выведет меня за шиворот из машины, он будет прав. Но остановиться уже — никак. — Ты себе специально придумал девицу-соратницу? Чтоб молчала, все понимала, да еще и коллега по работе? И правила пионерские — никаких шашней в отделении? Это, интересно, откуда? Из «Небесного тихохода»? «Первым делом, первым делом — самолеты, ну а девушки…» Вот уж тебе со мной мороки: и с собой таскать, и пельменями кормить, и с раскладушкой заморочки… — Ой, мамочки, что ж я такое несу?
Совершенно обалдевший от этого монолога Гришка Серебряков вначале еще переводил взгляд с командира на Свету. В конце же — выпучив глаза, остановился на Саше.
— Послушай, Светило, — ласково, но без тени издевки произнес Саша. — Не пора ли тебе домой? В конце концов, я уже все понял и с твоей проблемой здесь сам управлюсь.
Света поняла, КАКОЙ именно ДОМ он имеет в виду, и тут же почувствовала, как запылали уши.
— Прости, пожалуйста, — тихо сказала Света. — Я больше не буду.
— Договорились, — просто согласился Саша. — И не нервничай ты так. Все будет хорошо. Они покурили еще немного.
— …А насчет Лэймы — все очень просто. — Саша говорил тихо, не поворачивая головы, как будто сам с собой. — В нужной ситуации она, не раздумывая, будет вести себя, как мужик. Надо — в грязь шлепнется, надо — в подвале с крысами сутки просидит. Да и стреляет она хорошо…
— Откуда ты знаешь, может, я здесь тоже хорошо стреляю? — напоследок заупрямилась Света.
— Сомневаюсь. — Саша быстро глянул на Гришку, который уже почти успокоился и бесстрастно смотрел в окно, дескать, сходите с ума, как вам нравится, я здесь ни при чем. — Гриш, куда, думаешь, теперь?
— Я-я-а ду-умаю-у… — Серебряков изобразил тяжкие раздумья, а потом честно признался:
— Саш, я не знаю, куда дальше. Я думаю, в нашем квадрате больше ловить нечего. К тому же мы здесь уже днем все прочесали.
Саша остановил машину около какого-то скверика. Быстро связался с остальными группами, убедился, что у всех тоже — голяк.
— Есть охота, — сообщил он непонятно кому. — Григорий, у тебя бутерброда нет?
— Не, я сам у Козлодоева брал. А вообще можно в «Прибалтон» сгонять, там бар круглосуточный.
— Любите вы, товарищ Серебряков, серьезные задания! Никаких «прибалтонов». К тому же до моего дома, все равно ближе.
«А до моего? — рассеянно подумала Света. Она вышла из машины и теперь прохаживалась вокруг, разминая затекшую спину. — Как липами хорошо пахнет… Как в детстве. Нет, сильнее. Ох, даже, пожалуй, слишком сильно…»
…Улица, освещенная слабым светом белой ночи, вдруг сузилась, отдалилась, как будто посмотрели в бинокль с обратной стороны. Совсем рядом, метрах в пяти, на тротуаре появился слабый огонек. Присмотревшись, Света с удивлением увидела, что это крохотный — на два-три прутка — костерок. Свет от него был жуткий, желтый, совсем как там, на кладбище. Рядом тут же возникла сидящая на корточках старуха в лохмотьях с длинными нечесаными космами волос. Она что-то тихо приговаривала, но Света хорошо слышала каждое слово:
— Ветрун-бормотун, унеси, ветрила-сила, отведи, ветер-разумник пропусти, открой место, открой место, открой место…
Руки бабки тряслись, словно «она быстро перебирала мелкие четки. Через мгновение она исчезла, но тут же появилась метрах в пятидесяти дальше по улице. Манила за собой, звала, продолжая что-то тихо причитать. Света не могла сдвинуться с места, но сознание было вполне четким, она понимала, что ее зовут куда-то, что-то показывают… Старуха была уже совсем далеко, когда внезапно резко вскрикнула, указывая рукой в глубь домов.
— Там ищи! Там! — протяжно пронеслось вдоль улицы.
И сгинула…
— Эй! Светило! — резко крикнул Саша, увидев, что девушка внезапно закачалась, схватившись за голову, а потом упала на колени. Он еле успел подхватить ее, чтобы она не ударилась. — Гришка! Что с ней?
— Я не знаю… Обморок?
— Черт! Давай быстро вызывай врача!
— Не надо… врача… — вдруг хрипло сказала Света, не открывая глаз. — Я… уже… в порядке…
— Не говори глупостей! Гришка, хрен лысый, чего стоишь?
— Са… ша… не надо… врача… — Он и правда уже почувствовал, что держит на руках уже не бесчувственное обмякшее тело.
— Света! Ты меня слышишь?
— Да, слышу. — Голос ее был уже вполне нормален. Света попыталась даже встать, но ноги еще не держали. — Со мной все нормально.
Глаза у Саши были испуганные.
— Ты, наверное, устала? Ничего, Светило, сейчас все равно домой поедем.
— Нет, Саш, не поедем, — твердо заявила Света.
— Почему?
— Потому что я знаю, где искать ребенка. — Саша испуганно оглянулся, потому что показалось: от этих ее слов по всей улице прошло гулкое эхо.
Саша внимательно посмотрел Свете в глаза и тут же, не отводя взгляда, потянулся за рацией.
— Внимание, внимание. Я — первый, я — первый. Кто еще не уехал домой — на связь!
Не уехал, как оказалось, никто. Но ближе всех оказалась машина с братьями Грымм и Лэймой. Которые должны были, по загадочному Сашиному выражению, «дуть сюда со всех ног».
— Это далеко? — Саша внимательно смотрел на Свету. Он, видимо, считал само собой разумеющимся тот факт, что штатная ведьма определяет местонахождение преступника доступными ей методами.
— Нет, рядом. — Света четко запомнила, куда указала рукой привидевшаяся ей старуха. И даже более того, она уже поняла, ЧТО за дом увидит там, в глубине двора. Без сомнения: трехэтажный запущенный особнячок, который сама лично ездила смотреть по просьбе Виталия. Головоломка сложилась.
Далее снова пошел боевик. Переговоры вполголоса с подъехавшими братьями Грымм, какие-то скупые и непонятные указания, проверка оружия и сжатое обсуждение дислокации (надеюсь, я правильно употребляю это слово). Свету почти не замечали, да это и к лучшему. Она действительно ощущала страшную усталость. Интуиция подсказывала ей, что история приближается к боевому финалу, в котором роль ведьмы уже не так велика. Поэтому Света покорно согласилась остаться в машине, «на связи», — как важно назвал это Саша, вручая ей обшарпанную рацию. Мимоходом еще куснуло женское любопытство: вот бы посмотреть, как хваленая Лэйма будет стрелять и в грязь шлепаться… Но тут же исчезло. Нельзя считать этих хороших людей марионетками только потому, что они живут в придуманном тобой мире. ЗДЕСЬ они — живые. И решают живьем же ТВОИ проблемы. Не забывайте об этом, пожалуйста, всесильная госпожа… Перед самым уже штурмом посетило еще одно, бессвязное и короткое видение, после которого Света* подошла к Саше и тихо сказала:
— Второй этаж. Их там трое. Один спит. Собака. Ребенок в дальней комнате. Больше в доме никого нет. — Хотя чувствовала, ощущала что-то неясное, не до конца понятое, какую-то опасность… Не человека. Но что? Не стала говорить, надеясь, что вскоре все само собой прояснится.
Самойлов снова посмотрел на Свету внимательным строгим взглядом, в котором было полное доверие и спокойствие.
— Может, все-таки возьмете меня с собой? — полуспросила, полупопросила Света.
Саша покачал головой: нет. Сделал несколько шагов, повернулся:
— А ты не можешь еще сказать, есть у них внешнее наблюдение?
— Что?
— Кто-нибудь следит за выходом? Света пожала плечами.
— Нет, ничего такого я не вижу. То есть я сейчас вообще ничего не вижу. — Хотела еще добавить, что четко представляю и даже могу описать комнату, в которой сидят те двое бодрствующих. Но промолчала. А про себя подумала: интересно, а в ЭТОЙ комнате тоже под батареей лежит девять рублей — четыре по рублю и одна пятерка?
Все. Все ушли. Исчезли в мгновение ока, как пресловутые ниндзя. Только что — шел человек по улице. И тут же — хлоп! — стена серая, окошки низкие, урна грязная. Человека нет. Вторая машина должна стоять через два дома в переулочке. Оттуда заходят Лешка и Федя.
И тут я вдруг поняла, что ОБЯЗАТЕЛЬНО должна быть там! Обязательно! Иначе то самое, непонятное и неопределяемое, которое она чувствовала даже отсюда, может всем очень и очень навредить! Господи, да что же делать-то?! Нельзя уходить — Саша не велел. Нельзя туда соваться — Саша запретил. Но не может же она сидеть здесь и ждать, пока с этими хорошими ребятами случится какая-то гадость. Причем по ее милости и по ее же вине!
Света поколебалась еще несколько секунд, потом решительно вышла из машины, прихватив рацию, и как можно тише захлопнула дверцу.
Так, девушка. И как вы себе мыслите дальнейшие действия? Откуда подходить к этому чертову дому? И что делать? Может, попытаться все-таки сосредоточиться и понять, что же там такого опасного? Ах, ты, черт побери, не могу я, оказывается, напрягать свои ведьминские способности по заказу, хоть и диплом имею… Как это там пелось в нашем детстве? «Но всемогущий маг лишь на бумаге я…»? Ой, ой, ой, ну что же делать? Не многовато ли вы чертыхаетесь, милая?
Света медленно двигалась по правой стороне улицы, сжав руки в кулаки. Почему-то в этот самый момент ей вспомнилось, как с таким же точно напряжением она следила в школе за рукой учителя, ползущей по раскрытому журналу. Алексеев, Артамонов, Бисярин, Будник, Гриф, Дроздовская… не помню, кому уж я тогда молилась, чтобы роковая шариковая ручка миновала короткое незаметное «Жукова»! Да нет, не ищите в моем школьном прошлом моих ведьминских корней. Получалось далеко не всегда. То есть просто-напросто частота вызова к доске Жуковой Светы не выходила за рамки обыкновенной вероятности.
Еще пять шагов. Еще десять. Через пятнадцать метров за углом как раз и покажется дом.
Последним отчаянным усилием, вспомнив ближайшую по ассоциации ведьму (а именно — лучшую ведьму русской литературы — Маргариту), каким-то даже остервенелым внутренним рыком она крикнула: невидима! невидима! И, сразу же резко обернувшись, чуть не захохотала в голос от радости, НЕ обнаружив за собой тени. Мутноватое стекло низкого первого этажа покорно отражало кусок улицы, стоящий у обочины «жигуль», кусты на противоположной стороне. И больше никого.
Да, ребята, это, пожалуй, поинтересней, чем в кино.
Света неслышно вошла в темную парадную, заметив притаившуюся в углу тень (Федор? Гришка?), поднялась по щербатым ступеням на второй этаж (чуть не подвернула ногу, чуть не вскрикнула, чуть не обнаружила себя!). Саша с Алексеем стояли по обе стороны двери. Звонить или стучать не пришлось. Собака за дверью первой почувствовала чужих. Послышалось глухое ворчание, звук шагов, тут же стихший, стук, шорох. И снова тишина. А потом сразу — грохот!
Я не могу точно сказать, как все происходило. Знаете, как это бывает, когда по телеку показывают какой-нибудь штурм? Плохое освещение, камера дергается, изображение прыгает, громкие невнятные голоса, кто-то матерится, выстрелы… В общем, жуткий тарарам и ничего не разобрать. То есть вот это уже на кино не было похоже ничуть. Не так красиво и не понять, кто — кого.
Честно говоря, Света была немного разочарована перепалкой. Не ясно только, к недостаткам чьей режиссуры это следовало отнести — Сашиной ли любви к быстрым развязкам, или Светиной некомпетентности в вопросах освобождения заложников. К тому же все это было до зевоты тривиально.
Когда — буквально через десять секунд после начала штурма! — Света решилась войти, в квартире уже стояла полнейшая тишина. Сама квартира была просто огромная. Почти пустая и очень запущенная. Даже слишком запущенная. Как будто здесь за очень хорошие деньги поработала дизайн-фирма, специализирующаяся на декорациях для фильмов ужасов. Участники действа расположились в стандартнейших «киношных» позах: один бандюган с сильно завернутой за спину рукой лежал — морда в пол, — придавленный крепкой коленкой Феди Грымова; второй — с огнестрельным ранением в плечо — сидел на полу в коридоре и зло зыркал исподлобья на улыбающуюся Лэйму (а вот что за штуку она держала в руках — я вам не скажу. Потому что не знаю. То ли очень большой пистолет, то ли очень маленький пулемет. Не знаю, как стреляет, но выглядит внушительно).
Искушенные любители боевиков уже, наверное, догадались, что делал третий. Совершенно верно. Он стоял в самой дальней маленькой комнатке, левой рукой крепко прижимая к себе бледного, худого мальчика. Света сразу вспомнила и эту синеватую прозрачную бледность, и большой рот, и светлые непослушные волосы. Все это она не раз видела на фотографии в кабинете Виталия Николаевича Антонова. А в точно такие же серые печальные глаза она еще сегодня утром (тем, настоящим, СЕГОДНЯ, и тем, настоящим, УТРОМ) смотрела с любовью…
В правой руке у бандита был пистолет, направленный ребенку в висок. Картину дополнял Саша Самойлов с выставленными вперед пустыми руками — его пистолет, как и полагается в таких ситуациях, валялся далеко в углу.
— Боцман, Боцман, успокойся, — ласково приговаривал Саша, медленно пятясь в коридор.
— Стоя-ать! — заорал Боцман, сильно дергая мальчика.
Света удивилась, что ребенок на все происходящее реагировал совершенно индифферентно и только слегка морщился, наверное, когда было больно. В огромных руках бандита он выглядел крошечным. Света, забыв на время, что невидима, испуганно прижалась спиной к стене.
В этот момент в лице Боцмана что-то изменилось, и на этой отвратительного вида испитой подушке с черными дырками глаз появилось странное подобие злорадной улыбки. Смотрел он при этом куда-то мимо Саши, в угол.
Вот. Вот и появилось то самое, опасность, которая не давала покоя Свете.
Из темного угла под кривым креслом медленно выползала змея. Не очень большая, удивительно красивой расцветки, с маленькой узкой головой.
Саша ее не видел.
У мальчика глаза расширились до невероятной величины.
Если бы я не была ведьмой, я бы уже давно испустила дикий вопль и спокойненько сидела бы во-он на том шкафу. Но диплом! Я сама видела, как в нем, черным по белому, каллиграфически-официальным почерком было написано, что я, Жукова Светлана Вениаминовна, прослушала курс… и т. д. и т. п. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Вся небольшая, заваленная дрянным старым барахлом комнатка мгновенно отпечаталась в мозгу, словно четкий фотоснимок. Я увидела все, что хотела увидеть. Каждую долю секунды я знала расстояние (с точностью до миллиметра) до этой проклятой змеи. Еще я знала… нет, я чувствовала, что эта гадина безумно ядовита и нападает в основном резким броском, целясь в лицо или шею. На этот раз ей это не удалось. Единственное, в чем проявилась моя слабость (или просто неопытность), — я все-таки завизжала.
Саша потом рассказывал, что сам чуть не заорал от неожиданности, когда услышал вначале шорох за спиной, затем дикий вопль, а потом здоровенный кухонный нож сам собой соскочил со стола и принялся кромсать ползущую змею.
Глупость, конечно, немереная. А что, если у этого отмороженного Боцмана (пропади он пропадом вместе со своим кораблем и всей командой!) вдруг отказали бы нервы? И он от неожиданности пальнул бы парню в висок? Впрочем, раздумывать и рассусоливать было уже некогда. Сейчас необходимо использовать на полную катушку временно приобретенное преимущество — неожиданность.
С воинственным криком: «Саша, я здесь!» Света подскочила к Боцману и сделала первое, что пришло в голову. А именно: резко, двумя руками дернула вниз ствол пистолета.
До сих пор не пойму, почему я просто не ударила его ножом? Но, видно, мой боевой настрой весь вышел при виде мелко накрошенной твари, поэтому я даже не помню, как и куда выкинула нож. Но, как оказалось, и того, что сделала, было вполне достаточно.
В конце концов, отделение капитана Самойлова только временно занимается пустяками вроде той кладбищенской нечисти. Обычно-то делами посерьезней ворочают. И подобная операция для них — не самое сложное упражнение. Да и народ подбирался не по принципу кто дальше плюнет или у кого рожа шире. Друг друга через двухметровую стену видят и за километр слышат. Потому и работают, как один человек.
Разве что — с ба-альшими способностями. Да ладно, ладно, дайте человеку немного похвастаться. Тем более что финал операции можно было снимать на пленку и показывать в Высшей школе милиции, как учебный материал. Ну разве что с небольшой поправкой. Для успешного проведения данной операции хорошо бы иметь в штате хотя бы одного сотрудника, обладающего, гм, гм, нетрадиционными способностями.
Невидимая Света пригнула ствол пистолета вниз.
Саша в великолепном прыжке упал на пол вместе с ребенком.
А Гриша Серебряков сделал Боцману аккуратную дырку чуть повыше левой ключицы.
Вуаля!
— У-у, су-уки! — вопил заляпанный кровью Боцман, корчась на полу.
— Черт! — сказала Света, ударившись коленкой об пол, и стала видимой.
— Ты что, настоящий милиционер? — спокойно спросил ребенок, лежа у Саши на животе.
— Настоящий.
— А звание у тебя какое?
— Капитан.
— А разве капитаны не на кораблях?
— Нет, на суше тоже бывают, — ответил Саша и засмеялся. — Как тебя хоть зовут, дружище?
— Алексей Антонов, — строго ответил мальчик. — Можно я встану?
— Страшно было? — спрашивала Света Алешку, когда все уже кончилось и они с Сашей ехали к нему
Домой.
— Да нет, — меланхолично отвечал ребенок. — Я такое в кино сто раз видел. Я же знал, что милиция меня спасет.
Саша задумчиво кивал, сидя за рулем.
— Ты есть хочешь? — Свете очень хотелось прижать мальчика к себе, но вид у того был такой строгий и отстраненный, что она не решалась это сделать.
— Да нет, — рассеянно ответил Лешка и снова ушел в свои мысли.
— А что ты любишь? — не унималась Света.
Чего ты к нему пристаешь? Чего такого интересного ты хочешь услышать или увидеть в этом совершенно чужом тебе ребенке? Ведь ты его абсолютно не знаешь. Он — полностью твое собственное творение в этом мире. Основанное всего лишь на фотографии из кабинета Виталия и двух-трех обрывках фраз типа: «хилый, болезненный…», «капризный, неуправляемый…». В основном, насколько я помню, употреблялись нелестные и совершенно немужские эпитеты — Виталий был всерьез недоволен воспитанием сына и, как я подозреваю, даже делал попытки отсудить отпрыска себе. Точно, точно! Я вспомнила! Одно время мне казалось, что я вот-вот стану мачехой, и я даже купила книжку Спока! Потом, правда, все как-то заглохло. Я думаю, Виталию просто надоела сильная суета вокруг дела, требовавшего больших затрат, но не сулившего крупной прибыли.
— Я сосиски люблю, — вдруг сказал Лешка. — И чипсы. И еще шоколад. Иногда.
— А во что ты играешь? — Интересно, что он ответит, если я даже приблизительно не знаю, во что играют современные семи-(шести-? восьми-?)летние дети.
— Вообще-то я на компьютере играю обычно… А ты на компьютере играешь? — Света вздрогнула, услышав до боли знакомые интонации. Так и почудилось, что Лешка сейчас добавит: «Болвасик».
— Нет.
— Ты приезжай ко мне, я тебя научу. — Наконец-то в Лешкиных глазах мелькнул интерес. — Я тебе покажу мой новый «Варкрафт» и еще «Дьявола».
— Спасибо, — робко сказала Света.
— Ты, главное, когда пойдешь в подземелье, первый меч не бери… А вот из бутылок из всех пей, они жизнь дают… — Света в первый момент не поняла, какое подземелье имеет в виду Лешка. Но потом сообразила, что он рассказывает о какой-то игре; — …И главное — на карту все время смотри, чтобы к оркам случайно не зайти, я против них еще оружия не знаю… — Лешка говорил, все более и более увлекаясь.
Интересно, а это-то у него — откуда? Я не помню, чтобы Виталий что-то говорил об увлечении своего сына компьютерами. Света вдруг подумала, что вся эта затея с путешествием и освобождением — полный бред, пустяшная затея, игрушки обиженной девчонки-эгоистки.
Наверное, мне просто хочется, чтобы у него был именно такой, странный, задумчивый сын, который за все это время ни разу не улыбнулся, не заплакал, не позвал маму или папу. Скорее всего это все не имеет ничего общего с Алешей Антоновым, а просто-напросто говорит о моем стервозном характере. И вот тут как полезли вопросы — один другого интересней… Как, например, выглядит в этом мире Антонов наш, Виталий Николаевич? Судя по решительным антикапиталистическим действиям Саши, Антонов здесь вовсе не миллионер. Тогда почему украли ребенка? И у кого?
— Слушай, Саш, а как вся эта история увязана с деятельностью твоего отделения? Это ж, наверное, не просто моя инициатива — искать ребенка?
— Конечно, нет, — спокойно ответил Саша, искоса глядя на Лешку. Тот смотрел не в окно, а прямо перед собой. — Я тебе просто забыл сказать. В той папке, которую ты смотрела, как раз и лежало заявление гражданки… фамилию не помню, о пропаже ребенка. Ты тогда просто не дошла до него.
Машина медленно ехала по ночному городу. Саша зачем-то решил сделать большой круг и свернул на Малый проспект.
Оставалось проехать совсем немного, справа уже замелькала решетка Смоленского кладбища, когда Света увидела на тротуаре темную фигуру.
— Смотри, смотри! — крикнула она, дергая Сашу за рукав. Но он и сам уже все увидел и начал тормозить.
Отец Евгений стоял у ограды и спокойно ждал, когда Света с Сашей выйдут из машины и приблизятся. Лешка наотрез отказался вылезать. Света, честно говоря, с удовольствием последовала бы его примеру, но взяла себя в руки и вышла, стараясь держаться рядом с Сашей.
— Здравствуйте, отец Евгений, — почти в один голос сказали они.
Казалось, он не услышал обращенного к нему приветствия. Глаза его смотрели куда-то вверх, губы шевелились.
— …«Не праведный пусть еще делает не правду; нечистый пусть еще сквернится; праведный да творит правду еще, и святый да освящается еще. Се, гряду скоро, и возмездие Мое со Мною, чтобы воздать каждому по делам его. Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, первый и последний. Блаженны те, которые соблюдают заповеди Его, чтобы иметь им право на древо жизни и войти в город воротами. А вне — псы и чародеи, и убийцы и идолослужители, и всякий любящий и делающий не правду».
Господи, прости, как все эти священники любят разговаривать цитатами! Вот поди разбери — к чему он все это сказал? Света стояла, глядя в землю, стесняясь своих мыслей. Саша почтительно слушал.
Отец Евгений замолчал, перевел взгляд на Сашу, с укором, как показалось, посмотрел на Свету и сказал уже нормальным голосом, но по-прежнему с какими-то напевными интонациями:
— Прощаюсь с вами, дети мои. Вам — дорога дальняя. Мне — молитвы усердные. Доброе дело вы сделали. Но это лишь малость из того, что сделать предстоит. Спасли вы дитя человеческое. Не пропустите же дитя сатаны, что уже вошло в наш мир в образе лживом. Зачат в мире смутном, рожден в горах снежных, живет в убежище убогом. Оберегают его темные силы, заморочат, затуманят разум ваш, да вы не поддавайтесь. «Благодать Господа нашего Иисуса Христа со всеми вами. Аминь». — Отец Евгений перекрестился и не торопясь ушел. Ни Саша, ни Света не решились окликнуть его и расспросить поподробнее о странном пророчестве.
— Он ведь нас специально ждал, понимаешь? — озабоченно спросил Саша. — Откуда он знал, что мы этой дорогой поедем?
— А почему мы, и вправду, так поехали? — поинтересовалась Света. — Я еще раньше хотела тебе сказать.
— Не знаю. — Саша остановился и задумался. — Само собой получилось…
Света вернулась в машину, чувствуя, что ее начинает трясти.
— Что с тобой? Холодно? — Саша смотрел с тревогой.
— Нет. Страшно.
Саша промолчал, не сказав своего обычного: «ерунда!» или «потом разберемся!». Вот сейчас Света, наверное, была не против, если бы ее обняли. Однако после странного разговора — то есть нет, какой же это разговор! — с отцом Евгением Сашей овладела странная скованность. А уж голова — так просто гудела от навалившихся мыслей. Саше показалось, как будто только что, вот у этой самой ограды православного кладбища он дал отцу Евгению какую-то очень серьезную клятву.
Дома у Саши Лешка по-деловому заглянул в ванную, на кухню (удивился, что такая маленькая), осмотрел комнату («у тебя что — компьютера нет?»), выпил залпом предложенный чай и сел на стул в уголке.
— А читать ты умеешь? — Света присела рядом.
— Ты знаешь, Света, — серьезно сказал Алешка, — ты мне вообще-то больше свои вопросы дурацкие не задавай. Я вообще-то спать сейчас буду.
— Хорошо… — Света подняла на Сашу изумленный взгляд. Видал, как дети современные разговаривают? — Может, ты голову положишь мне на колени?
— Да нет, — Лешка махнул рукой, — я как-нибудь и так устроюсь… — Он поерзал немного на стуле. — А вообще-то давай, мне так удобней будет… А вообще-то, — Лешкин голос становился все тише, глаза уже были закрыты, — если тебе какая-то помощь понадобится, ты мне позвони… я тебе коды напишу… как вечную жизнь получать… и еще… ты с магами на земле дерись… а с драконами в воздухе…
— Хорошо, хорошо… — Света хотела погладить мальчика по светлой пушистой голове, но не решилась.
Через три минуты Лешка уже спал. Брови его были нахмурены, словно он и во сне продолжал решать свои сложные детские проблемы.
— Судя по твоим глазам, ты уже знаешь, что мы будем делать дальше, — тихо сказал Саша.
— Да, — Света кивнула. — Я думаю, то есть я уверена, что его надо отвезти в гостиницу «Европа». У нас здесь есть такая? Ты не закрыл ее, как капиталистический рассадник?
— Ничего я не закрывал! — рассердился Саша. — Стоит твоя «Европа», только называется по-старому — «Европейская».
— Вот туда и едем. Ты можешь найти машину?
— Конечно. — Саша взял телефон и вышел в коридор. Телефонный шнур зашуршал по полу, заставив Свету вздрогнуть. Лешка завозился во сне, пробормотал что-то вроде «уровень… второй уровень…». — Гришка будет здесь через десять минут, — сказал Саша, возвращаясь.
Алешка спал, положив голову Свете на колени.
— Что мы будем делать потом? — тихо спросила она, убирая ладошку из-под его горячей щеки.
— Возвращаться.
— Мне страшно.
— Почему?
— А вдруг ТАМ ничего не получилось? Я как представлю, что выйду сейчас из «Фуксии»… И куда пойду? Хоть в Неву с головой…
— Я спасу тебя, — серьезно ответил Саша. — Я хорошо плаваю.
Света легонько погладила голову ребенка и посмотрела на Сашу долгим благодарным взглядом. Кажется, мы снова подумали об одном и том же.
— Вообще-то… мы могли бы остаться здесь еще немного… Ты могла бы встретиться… — Саша колебался, не зная, как бы потактичней сказать.
— С отцом? — сразу поняла Света. — Нет. — Она печально покачала головой.
— Правда?
— Правда. Пусть все так и останется. Просто я буду все время помнить, что где-то есть мир, в котором мой отец жив.
Сегодня очень много дел. Блин, вчера поленилась съездить к парикмахерше. Попросила покрасить соседку. Та, дура какая-то, все перепутала. Блин, кажется, еще и передержала. А может, краска плохая? Поеду сегодня прямо к той продавщице. Что ж ты, скажу, сучка, такое дерьмо мне подсунула? За тридцатник могла бы и получше краску дать. Да ну, эти продавцы, им лишь бы спихнуть, а чего там у человека потом на голове будет, им по фигу.
Илона стояла перед зеркалом в ванной и внимательно рассматривала свои волосы.
Кошмар. Просто кошмар. Какой же это баклажан? Это просто подстава какая-то. Надо перекрашивать. Та-ак, а это еще что такое? Прыщик? Все. Я сейчас удавлюсь на месте. Если окажется, что эта дрянь выскочила из-за того нового лосьона, я весь их магазин на уши поставлю! Где мой массажер? Интересно, блин, куда эта идиотка опять засунула мой массажер?
— Катя! — закричала Илона, не трогаясь с места и продолжая смотреть в зеркало. — Катя! — Ее голос почти сорвался на визг.
Дверь ванной открылась, и показалось испуганное лицо домработницы.
— Что случилось, Илона Сергеевна? — По примеру Светы Илона заставляла прислугу называть себя по имени-отчеству.
— Где мой массажер? — спросила Илона сквозь зубы. Катя была уже четвертой домработницей, но и ее вот-вот собирались выгнать.
— В шкафчике, Илона Сергеевна. Я вчера убиралась здесь, вот и положила.
— В каком шкафчике? В каком, блин, шкафчике, я тебя спрашиваю?! — закричала Илона, но тут же успокоилась, заметив, что на лице выступили красные пятна.
Это что же такое? Что еще за пятна? Все от нервов, все от нервов. Надо позвонить Светику, спросить, есть ли у нее хороший невропатолог.
Забыв о массажере, Илона вышла из ванной и, шлепая задниками розовых шелковых туфель, двинулась в спальню. Навстречу ей из детской вышла няня. Маленький Никита улыбался у нее на руках.
— Ты мой птенчик! — засюсюкала Илона, подходя к сыну. — Ты моя птичка! Ты поспал? Ты кушать идешь? Ты уже покакал? Ты хорошо покакал? Ты моя пумпусечка! Таня, почему у него красные щечки? Это что, диатез? Что он ел?
— Как обычно, Илона Сергеевна, молочную смесь.
— Значит, надо поменять смесь! Ты что, не видишь, что у ребенка диатез?
— Это не диатез, это просто он разрумянился. Он на животике лежал и играл. Вот и раскраснелся.
— На животике? Ах, ты, моя пусечка, ты на зивотике лезал? На зивотике лезал? А ему можно уже лежать на животе?
— Можно, Илона Сергеевна.
— Ладно, идите.
В спальне на кровати спал огненно-рыжий кот.
— Типочка мой, Типочка, ты опять к мамочке в постель залез, шалунишка? Ах ты, моя пипусечка, красотусечка моя, скоро тебе девочку приведем, будешь потрашки делать, красотуля моя! Будешь? Будешь, морда?
Кот проснулся, попытался отпихнуться лапами, потом соскочил с кровати и ушел в коридор.
На стене спальни висела огромная (пол-лимона заплатили за увеличение!) фотография их с Юрочкой свадьбы. Илона, как обычно, надолго остановилась перед ней. Шикарная фотография. Платье просто смертельное. Хотя и тесное до черта — Илона как раз тогда начала жрать, как прорва, вот и понесло ее в разные стороны. Но на фотографии, слава Богу, ничего не видно. И улыбка получилась ничего себе. С трудом скроила, помнится. Тошни-ило — страх! Здесь ведь она уже на третьем месяце.
В углу спальни на полу валялось скомканное вечернее платье. Илона подняла его брезгливо, двумя пальчиками. Тьфу, блин, такое платье загубил, свинюга.
— Катя! — позвала Илона. Прислуга появилась через полсекунды. — Вот тут у меня платье немножко порвалось. Если хочешь, возьми себе. Может, зашьешь?
— Спасибо, Илона Сергеевна, — разулыбалась Катя. Ей часто перепадали с барского плеча хорошие вещи. Так, чуть-чуть попорченные. Ну, там, туфли со сломанным каблуком. Или платье, рыбой заляпанное. А один раз даже цепочку золотую подарили. Порванную. Но это же ничего? Всегда починить можно. Все дешевле, чем за миллион покупать. Особенно богатый улов получался после ссор хозяйки с хозяином. Все дело обычно заканчивалось потасовкой, а хозяин у нас — человек сильный да горячий. Не успокоится, пока чего-нибудь не сломает или не разобьет. Ну, сервиз там или магнитофон… Особенно пижамы хозяйкины любит рвать. Иногда так разойдется — одни клочки остаются, только и остается, что выбросить. Им-то что? Он все равно на следующий день хозяйке еще лучше подарит. Они так мирятся. Вот ведь любовь какая… Вчера, наверное, опять ссорились, вон рукав у платья почти оторван, хорошо, что по шву — зашьешь, ничего и не заметно будет.
Илона потянулась и зевнула.
У, гад, рукав почти оторвал. Конечно, так рвануть — я думала, рука на фиг отвалится. А все из-за того, что вчера вечером с мальчиком из клуба два танца подряд протанцевала. Ну, так и что? Сам же разрешил! А дома потом скандал устроил. Никиту даже разбудил. Или нет, Никиту мы разбудили уже потом, когда мирились? А платье все-таки жалко. Эта подлюка вчера орал на меня, как ошпаренный. А сам? Позавчера приполз домой — рубашка, блин, вся в помаде была. И еще свистит, гад, что это не помада, а соус! Что я, вчера на свет родилась? Помаду от соуса отличить не могу? И духами от него пахнет, блин, название забыла, недавно в магазине нюхала, 280 тысяч стоят.
Ох, как скучно… Илона нехотя полистала «Cosmopolitan». Ничего интересного, там все новости — московские. Тусовки, бутики, новый ювелирный на Арбате… Что мне, блин, за новыми сережками в Москву переться? А, кстати, чудная идея! Надо Юрочку уговорить сгонять на тачке в столицу. Никиту родственникам заодно показать. А что? Мысль!
Не откладывая в долгий ящик, Илона подтащила телефон к кровати и набрала номер офиса.
— Его нет. Что ему передать? — любезно ответил женский голос. А-а, опять там эта сучка сидит! Дрянь институтская, подумаешь, на двух языках трендит, в компьютере кнопки правильно давит. Я до нее еще доберусь.
— Передайте, что жена звонила, — гордо ответила Илона и положила трубку. Ну, что, на радио звякнуть? Он этого так не любит…
— Але! Юрочка? Привет, моя цыпочка! Это твой мышоночек звонит!
— Але! — заорал Юра. Он так всегда в трубку орет. Привычка у него такая. — Это ты, заяц? Как дела?
— У меня все хорошо, пипошка, я подумала, а может, съездим на выходные в Москву?
— В Москву? А че это тебе вдруг приперло — в Москву?
— Ну, как же, пипошенька, Никиту родственникам показать пора. Да и отдохнуть немножко… Ты столько работаешь! А? Юрочка? — самым тоненьким и жалобным голоском пропела Илона.
— Ох, мать, не знаю… — Юра задумался.
— Ну, пожалуйста, ну, мур-мур-мурчик…
— Ладно, сообразим. У шефа спрошу — перезвоню. А че, на поезде?
— Не-ет, котеночек, на машинке.
— А-а-а… Ладно, посмотрим. А че ты делаешь?
— Ничего, птичка моя, скучаю.
— Пойди с Никитой погуляй.
— Так с ним Таня сейчас собирается идти.
— А-а… Ну, тогда в эту, «Селедку» съезди, оттянись. — Илона не сразу сообразила, что имеет в виду Юра. А, этот Оздоровительный центр, над которым Антонов так трясется?
— Думаешь?
— Ну. Ты ж там сто лет не была.
— Слушай, мурзик, ты молодец! Как это я не подумала раньше?
— Раньше, раньше… — передразнил Юра. — Раньше ты делом занималась — с пузом ходила.
— Все, птичка моя, я побежала собираться!
— Давай…
— Эй, подожди! Туда позвонить, наверное, надо?
— Давай, давай, собирайся. Я позвоню, предупрежу.
— Как там этого доктора зовут? Я уж и забыла. Помню, симпатичный такой…
— Я тебе дам — симпатичный! Игорем зовут.
— Ну-у, Юрочка, ты уж совсем — к доктору ревновать… — Тут Илоне пришла в голову ужасно смешная мысль. Она даже хихикнула в трубку.
— Ты чего там?
— Да ничего, потом скажу. Мы и так долго треплемся.
— Ну, все тогда. Давай…
Илона ехала в машине в прекрасном настроении. Дура я, дура, чего ж я раньше не догадалась? И зачем все эти скандалы и рваные платья, когда можно просто поехать в эту — блин, как ее? «Фикус и селедка»? никак не запомнить! — и оттянуться на славу? Вот кайф, да? Наставлю Юрочке ветвистых — а он и не узнает! Илона сладко жмурилась, вспоминая, как это было здорово тогда, в первый раз. Ну, просто как в кино. Только еще и главная героиня — ты сама! Ах, какой там был парень… И львы… Чего бы такого сегодня заказать? Какой-нибудь бешеной экзотики, а? Чтоб меня похитили в джунглях, а потом спасали… Не, в джунглях я боюсь, там змеи. Хотя Юрочка и говорит, что ТАМ можно придумывать, чего хочешь. Вот возьму и придумаю джунгли без змей. И без тигров. Нет, тигров оставить, пусть какой-нибудь миленький мальчик с тигром дерется. А потом меня спасает… И чтоб на слоне покататься.
Этот доктор, и правда, симпатичный. И, главное, как у него глаза загорелись при виде Илоны! А она специально штанишки полосатые надела, обтягивающие. Чтоб все-все ноги было видно.
— Давно вы у нас не были, — сказал доктор. — Проходите, ложитесь на кушетку.
Да, давно. Илона уж и позабыла, сколько здесь всяких проводов и стрелочек. Страшновато даже.
— Не бойтесь, ложитесь. Закройте глаза. — Не вздумал бы еще приставать доктор. — Слушайте музыку.
Что за музыка? Одно шуршание да бренчание.
— Илона, вы слышите меня?
— Конечно.
— Расслабьтесь… Чему вы улыбаетесь?
— Да так, фраза есть такая: расслабься и получай удовольствие.
— Ну да, примерно так. — А голос смущенный. Смешные эти ученые…
— А теперь сосредоточьтесь. Вы помните, как это было в прошлый раз?
— Что «это»?
— Илона, у вас сегодня крайне несерьезное настроение.
— Извините, доктор. Я помню.
— Полежите немного, послушайте музыку. — Кажется, он рассердился. Ладно, помолчу. В конце концов, с ним можно и потом потрепаться.
— Илона. Сосредоточьтесь. Сейчас я начну считать. Когда я скажу «пять», вы крепко уснете. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.
Илона бродила по квартире, принимаясь за всякие дурацкие дела и тут же бросая. Она даже начала мыть посуду, но мать посмотрела на нее с таким удивлением, что пришлось оставить тарелки и чашки в покое. Родители собирались часов триста, не меньше. Когда Илоне уже стало казаться, что они никогда не уедут, отец наконец-то подхватил огромную сумку и скомандовал:
— Все, Таня, поехали, а то засветло не доберемся.
И еще полчаса, стоя на пороге, пичкали дочь советами и нотациями: краны закрывай, долго телевизор не смотри, на телефоне не виси, а то тетя Люся из Бологого будет звонить, спать ложись не позже двенадцати и т. д. и т. п. Илона слушала вполуха, поглядывая на часы. Вот-вот должны прийти девчонки, а предки все никак не уберутся на дачу. У нее с самого утра подсасывало в животе от того, что они задумали, и вот теперь все может сорваться. Фу-у, укатили. Буквально через пять минут ввалились девчонки…
— Илонка, знаешь, кого мы сейчас встретили? — с порога заорала Юлька. — Серегу! Ну, что ты вылупилась на меня? Серега Длинный, из десятого «Б»! Ему Петрович помогал в магазине «сухое» покупать! Они с ребятами на Ленинские горы едут! Пикник устраивают! И нас звали!
— Тьфу, Юлька, чего ты так орешь? — Илона поморщилась. — При чем тут какой-то Серега? Мы же…Ты что забыла? А, может, струсила?
Юлька пожала плечами:
— Да нет, просто я подумала, может, как-нибудь в следующий раз…
— Точно — струсила. — Илона не хотела признаться, что и у нее самой трясутся поджилки. — Как хочешь, можешь и не тянуть жребий.
— Ладно, девчонки, перестаньте, давайте лучше смотреть, кто что принес. — Ирка уже тащила свой пакет в комнату.
Ух, прямо глаза разбегаются! Алинка даже белье кружевное приволокла!
— Сеструха сказала: бери, что понравится, — небрежно пояснила Алина. Ее двоюродная сестра Кристина два года назад переехала к тетке в Москву, якобы учиться. Начинала на «Пушке», а теперь уже почти своя в «Интуристе» на Горького. Шмотки у нее! Но у Иркиной матери косметика все равно лучше. Илона почти каждый день сталкивается в подъезде и вежливо здоровается с этой жуткой лошадью в парике.
Все тут же бросились краситься и мерить все подряд. Юлька впялилась в блестящее платье на тонких лямочках и стояла у зеркала, прищурившись. Роковую женщину из себя изображает. Нет, судя по всему, как сказала Илонина мама, Юленька пойдет в отцовскую породу — широкозадых и коротконогих.
— Ну, все. — Илона командовала не только потому, что находилась в своей квартире. Просто и в классе, и во дворе — она всегда была лидером. — Давайте жребий тянуть.
— Рано еще, — заскулили девчонки, только-только вошедшие во вкус.
— Ни фига, нужно прийти пораньше, забыли, какая там очередь? Можно весь вечер простоять и не попасть!
Это точно. Попасть в «Метелицу» просто с улицы всегда было проблемой. Илона быстро вырвала из отцовского блокнота четыре листка, на одном из них нарисовала большой крест, сложила в несколько раз и побросала в свою вязаную шапку. Идея была проста и заманчива: в кабак сегодня пойдет не разномастная команда девчонок, одетых кто в лес, кто по дрова, а только одна из них, но зато упакованная по высшему классу.
Все быстро расхватали бумажки. Илона подумала, что было бы страшной несправедливостью, если бы жребий достался не ей, ведь это она все придумала. А работу какую титаническую провела, чтобы предки на дачу без нее уехали! Нет, удача и сегодня была на ее стороне!
— Иду я! — Илона запрыгала по комнате.
Как ни странно, но сожаление она заметила только на лице Алины. Ну, конечно, Ирка с Юлькой, хоть им и хочется казаться крутыми, все равно настоящие мамины дочки. Они и курят-то для виду: дым в рот наберут и выпускают. А потом конфетами давятся — заедают.
Красили и одевали Илону долго и тщательно. А вот с туфлями вышла заминка: ну, просто ничего подходящего! Или страшные, или по размеру не подходят. И Алинка, сучка, уперлась:
— Криста свою обувь никому не дает! — Ладно, хоть белья кружевного не пожалела. Хорошо, у ее сестры фигура модная — вешалкой, даже лифчик почти впору оказался.
В последний момент Илона вспомнила, что отец недавно принес с работы итальянские туфли, какая-то сотрудница, сказал, продает. Мать уже надевала их раза два, но все равно хранила в большой серебристой коробке завернутыми в приятно шуршащую бумагу. Ух, как Илона ненавидела эту родительскую страсть к порядку! Ничего не скажешь: пыль регулярно вытирается, постельное белье в стирку сдаем, рубашки у папы всегда чистые и выглаженные… А вот спросить у него: с чего это мужику женские туфли предлагают? Видела Илона эту «сотрудницу», в кафе с отцом сидела, глазки строила.
Готово! Классная телка восхищенно смотрела на Илону из огромного зеркала в прихожей. Ноги от ушей, колготочки ажурные, глазки невинные, ресницы по полметра. Сумочка клевая на цепочке, жалко, маленькая, только-только косметика поместилась, даже сигареты не влезли. Ну, ничего, стрельнем.
В последний момент окончательно струсила Юлька:
— Девчонки, может, не надо…
— А, ну ее, — отмахнулась Алина, — она же просто завидует. С ее ногами и в баню не пустят!
В другое время Юлька живо бы завелась, хотя ноги у нее действительно дрянь. Она и ходит всегда в джинсах, зато футболочки при этом надевает в обтяжку — у нее самый большой бюст в классе. Но сейчас на Алинину подколку даже внимания не обратила, стояла и ныла:
— Илоночка, ты только ни к кому в машину не садись, еще завезут куда-нибудь…
— Тьфу, дура, ну что ты каркаешь! Волков бояться — в лес не ходить! — Илона уже стояла в дверях с ключами.
Все вместе выкатились на Арбат, посидели на скамеечке, покурили на дорожку. На Илону оглядывались, один парень с портфелем чуть шею не свернул.
— Иди, иди, — хихикнула Ирка, — уроки учи! Все засмеялись, и Илоне сразу стало жарко и весело.
— Все. Пошла. Дальше со мной не ходите, я — проходным, на Калининский. — И удалилась, элегантно покачиваясь на каблуках.
Даже через час стояния в очереди хорошее настроение и предчувствие какого-то необыкновенного приключения не покинуло Илону, хотя ноги уже начинали противно гудеть. Компания подобралась веселая. Несмотря на то, что ее наряд немного потускнел на фоне расфуфыренной толпы, она явно выделялась. Кто-то уже звал ее присоединиться, но Илона небрежно отказывалась. Все это было не то. Обычные мальчишки. Наизусть знаю: пара коктейлей, мороженое, бесконечные школьные (ну, максимум, институтские) истории, прижимаются во время медленных танцев, губы слюнявые…
Эту тачку Илона заметила сразу. Ее предпоследний парень, Илья, все мозги ей забил машинами. Такой зануда — караул! Книжки ее заставлял читать. А сам как начнет говорить — уши от тоски вянут. А вот сейчас Илона глянула и прямо голос его услышала: «Чувствуешь, как звучит: джип «чероки»!» Точно: он.
А уж мужик оттуда вышел — закачаешься. Немолодой, под тридцатник, наверное. Высоченный, загорелый, штаны белые, рубашка черная, волосы до плеч. Лениво так к дверям подошел, как будто никого в упор не видит. То есть нет, прошелся по очереди глазами (у Илоны аж сердце екнуло), но ни на ком взгляд не остановил, вошел внутрь. Ах, как хотела бы Илона пройтись рядом с этим меном, вот так же глядя сквозь всех!
Ну, чудеса! Толстомордый на входе зашебуршился, заерзал, выскочил за дверь, подбежал к Илоне, чуть не в пояс кланяется:
— Вас просят…
Наверное, так чувствует себя победительница конкурса красоты «Мисс мира». Илона вплыла в «Метелицу», ощущая спиной завистливые взгляды. В очереди тоже не дураки стоят, все поняли, КТО просит. Запылали щеки, ноги начали заплетаться, почему-то она испугалась, что сейчас тривиальным образом споткнется и растянется посреди зала. Но вот уж застенчивость никогда не была ее чертой. Тут же вспомнила, как Алинкина сестра учила ее походке манекенщицы. «Берешь пятак, — говорила Криста, затягиваясь дорогой сигаретой, — да, да, обычный медный пятак. Зажимаешь половинками попы и идешь. Задача: пройти и не уронить. Поняла?» Илона чуть не расхохоталась, представив себя с пятаком. Сразу стало легко. Поэтому к столику подошла не испуганная десятиклассница, а просто красивая девушка. Сверкая улыбкой (ни зубами, ни ногами Бог не обидел), она села напротив смуглого красавца.
— Привет, — сказал он, глядя ей прямо в глаза.
— Привет. — Илоне показалось: протяни она сейчас руку, он обязательно ее поцелует.
С официантами он общался какими-то неуловимыми знаками. Сразу двое резко полюбезневших халдеев сновали туда-сюда. Илона не подозревала, какие потрясающие штуки, оказывается, могут подавать в «Метелице». Шампанское — как будто из одних сладких пузырьков.
— Ужасно вкусно! — зажмурилась Илона. — Я, наверное, могу выпить ведро!
— Не стоит, малыш, — мягко не согласился он. — Шампанское — вещь коварная. А я не хочу, чтобы наш вечер быстро закончился.
Она совершенно не обиделась на «малыша», потому что сказано это было ПРАВИЛЬНЫМ тоном: никакой снисходительности, только нежность. И потом он сказал «наш вечер», и он не хочет его быстро заканчивать.
Было уже около одиннадцати. Вокруг шумели, смеялись, обнимались, курили. Илона тоже достала из пачки сигарету («MORE», между прочим), в ту же секунду перед ней заплясал огонек зажигалки.
— Знаешь, — она придвинулась к нему поближе, чтобы не кричать через стол, — теперь я представляю, какое должно быть настроение, чтобы танцевать на
Столе…
Он наклонился и, почти дыша Илоне в ухо, спросил:
— А какая музыка тебе больше нравится?
— Мне — Си Си Кетч, знаешь, такая… — Илона безуспешно попыталась напеть.
— Знаю. — Он легонько поцеловал ее в щеку и что-то сказал подбежавшему официанту. Буквально через три минуты вдруг наступила тишина. И тут же из всех динамиков, навешенных по углам, зазвучала самая популярная этим летом песенка Си Си Кетч. Илона не знала английского, но каждый раз подпевала, как слышала. Ей показалось, что внутри раздувается какой-то разноцветный счастливый пузырь, и она вот-вот взлетит к потолку. Он широко улыбнулся, подмигнул, встал… И вдруг резким движением сдернул со стола скатерть. — Танцуй!
Ну, уж это мы умеем! И не только дома перед зеркалом. Илона не видела ничего вокруг, но прекрасно понимала, что у стола собралась толпа. Никогда еще она так здорово не чувствовала свое тело. И, черт возьми, как эффектно (как будто так и задумано) на последнем аккорде упала лямочка с плеча. Публика вопила и стонала от восторга.
А он снял ее со стола и прямо на руках понес к выходу. «Как невесту», — мелькнуло в голове. А потом, не спрашивая, поедет она с ним или нет, просто поставил у машины и открыл дверцу.
Ах, как они мчались по ночной Москве на джипе! И ни одного красного светофора, и гаишники только провожают уважительными взглядами, как будто на спидометре не 120 кэмэ!
В Кунцево перед ними распахнулись ворота самой шикарной дачи. Огромный дом стоял темный, теплым оранжевым светилось полукруглое окно на втором этаже. Все это было красивей и романтичней, чем в любом кино. Уже у двух или трех Илониных одноклассников дома стояли «видики», а Ирка давно обнаружила родительский тайник с запрещенными кассетами. Поэтому вся их компания прекрасно знала всю теорию отношений мужчины и женщины. Илона сразу представила себе комнату с огромной кроватью. Может быть, они вначале пойдут в ванную… Или нет, он сразу поставит медленную музыку и будет раздевать ее… Несмотря на выпитое шампанское, голова была ясная и легкая. Страшно не было ни капельки.
Наверху не оказалось никакой кровати. Просто пушистый ковер на весь пол, разбросанные подушки и чудовищных размеров телевизор.
— Садись, — сказал он, и Илона села прямо на пол. — Смотри. — И вложил в видеомагнитофон кассету. Снова неожиданность. Никакая не эротика — на экране появилась степь со странными деревьями.
Он лег, положив Илоне голову на колени, и тихо произнес:
— Смотри, как это делают дикие звери.
И в кадре появились львы. Тревожная тягучая музыка заполнила комнату. Огромные кошки прыгали на мягких толстых лапах, покусывали друг друга, потом львица как-то странно выгнула спину, лев оказался на ней сверху, а у Илоны сразу заныло в животе и пересохло в горле.
Сказка, самая настоящая сказка. Она не помнила, как оказалась раздетой, и уже не чувствовала ни рук, ни ног, а только горячие настойчивые объятия… Два сплетенных тела на полу. И львиный рык.
Они заснули обессиленные, когда за окном стало совсем светло.
Странно, закрывая глаза, подумала Илона, я так и не знаю его имени… И еще одно, но это скорее всего уже во сне. У него на смуглой шее под длинными волосами — очень необычная татуировка: маленькое ухо с вылезающей из него змеей…
Наверное, видок у меня был стремный, когда очнулась. Потому что доктор аж побелел.
— Илона, что с вами? Что-то не так?
— Да нет, вроде все так…
— Вам плохо? — Да что ты трясешься, доктор, твою мать, чего мельтешишь? Все у меня нормально. — Что случилось?
— Да ничего страшного. Просто странно…
— Что странно?
— Чего это на вашем видике кассеты не меняют?
— Чего? — Ну-у, раскрыл варежку!
— Кино одно и то же крутите? — Так. Кажется, доходит. Рот уже закрыл.
— Вы что, видели то же, что и в прошлый раз?
— А то! Ладно, доктор. Спасибо большое. Да вы не переживайте, так — не так, все равно — в кайф. Это как кассету любимую купить, ага? Не скучайте, я, может, еще приеду.
Бедный, как он расстроился. Во работка у человека, да?
Илона как могла обворожительно улыбнулась доктору и уехала.
Дома застала обиженного Типочку, орущего Никиту, красную испуганную Таню.
— Что случилось?
— Илона Сергеевна, он опять на Никиту кидался.
— Как это — кидался?
— Вошел в детскую, сел, я его не трогала. Смотрел, смотрел, потом как зашипит и кинулся.
— Да ну, ты что, Таня, он, наверное, просто играл…
— Да нет же, Илона Сергеевна, он прямо когти выпустил. И шерсть вся — дыбом. Я даже испугалась.
Никита орал как сумасшедший и колотил ногами и руками. На щеке его багровела здоровенная царапина.
— Вот сволочь! — удивилась Илона. — Ты зачем на маленького кидаешься? Я тебя накажу! Таня, чего ты стоишь столбом? Успокаивай ребенка! Живо! — А сама забрала взъерошенного Типочку и ушла в спальню. Там он быстро успокоился, забрался на кровать и начал усиленно мыться.
— Смотри, гадюка, я тебя прибью, если будешь маленького обижать! — как можно строже пригрозила Илона, подвигая к себе телефон.
Фу-у, аж ухо горячее. Полтора часа протрепалась с московской родней. Зато все обговорила. Нас ждут с нетерпением. Хоть завтра. Так что Юрочке придется — попа в мыле — отпрашиваться у своего Антонова. Как он с ним работает? Очень скользкий тип. Хотя и приколист неслабый, может хорошо пристебать.
Телефон зазвонил прямо у Илоны в руках, она аж вздрогнула.
— Заяц, это я. В общем, так. С шефом я, кажется, все уладил. Отпускает он меня в столицу. Прямо сегодня. Настроение, говорит, у него хорошее.
— Прелесть ты моя! — взвизгнула от радости Илона.
— Правда, и дел там попутно навесил, ну, да фигня, успею. Поменьше с твоей родней пообщаюсь.
— Прям, тебя моя родня достала! Очень, между прочим, хорошие люди. Вот ты там фигней всякой занимаешься, а они уже о нас подумали, подсуетились.
— Чего подсуетились?
— Прямо там, в Москве Никиту покрестим. Помнишь, мы же собирались.
— Ну, помню. А почему в Москве?
— Ах, да ничего ты не понимаешь! У них там рядом с домом — Елоховская церковь. Самая модная в Москве…
— Я думал, самая модная — это которая на Красной площади, ну, которая на торт похожа…
— Козел ты, Юрочка. Я с тобой даже обсуждать ничего не хочу. Едем, и все.
— Ладно, ладно, заяц, не сердись. Но и козлом меня больше не называй, поняла? Последний раз предупреждаю.
— Ну я же ласково… А козликом — можно?
— А я тебя тогда — козой, договорились?
— Договорились, лапка! Так что, я могу собираться?
— Можешь, можешь, только много барахла не бери.
— Ну, что ты, Юрочка, я только самое необходимое! Да! И не забудь заехать за детским сиденьем в машину, помнишь? Сто лет мне уже обещаешь!
— Вот как раз сейчас и заеду. А как он все это перенесет?
— Да нормально, не беспокойся. Памперсов побольше возьмем, и все.
— А ты?
— Чего — я?
— Как ты с ним справишься?
— Я? Я тебе что — раненая? Мы няньку с собой возьмем.
— Да? Ну, ладно, как знаешь, заяц. Все. Пока.
— Пока, пока.
Илона, напевая под нос модную песенку, отправилась сообщить Тане, что она едет с Никитой в Москву, и припахать Катю — собирать вещи.
Они выехали через два часа.
СУБЪЕКТ СЛЕЖЕНИЯ КВАДРАТ PQ-WQ, МЕСТНОЕ НАЗВАНИЕ «ЗЕМЛЯ» — ГЛОБАЛЬНОМУ
КООРДИНАТОРУ. ОБЪЕКТ СЛЕЖЕНИЯ — НАДПРОСТРАНСТВЕННЫЙ КАНАЛ.
ОПАСНОСТЬ ПОТЕРИ СТАЦИОНАРНОГО СМЕШАННОГО МАЯКА Q-0001. ВНИМАНИЕ.
ОПАСНОСТЬ ПОТЕРИ СМЕШАННОГО МАЯКА Q-0001. МЕСТНОЕ НАЗВАНИЕ КАШИН ЮРИЙ
ПЕТРОВИЧ. ПРЕДЛАГАЮ ВАРИАНТ МИНИМАЛЬНОГО ВМЕШАТЕЛЬСТВА С ОДНОВРЕМЕННЫМ
ПЕРЕМЕЩЕНИЕМ И ИЗОЛЯЦИЕЙ МАЯКА. ТОЧКА ВМЕШАТЕЛЬСТВА — МОМЕНТ 23.27
СУЩЕСТВУЮЩЕЙ РЕАЛЬНОСТИ. УРОВЕНЬ ВМЕШАТЕЛЬСТВА — А1.
ГЛОБАЛЬНЫЙ КООРДИНАТОР — СУБЪЕКТУ СЛЕЖЕНИЯ КВАДРАТ PQ-WQ, МЕСТНОЕ
НАЗВАНИЕ «ЗЕМЛЯ».
ВМЕШАТЕЛЬСТВО РАЗРЕШЕНО.
ЛИНИЯ 105. КОМПЛЕКСНЫЙ ОБЪЕКТ 3-389 — ТРАНСПОРТНОЕ СРЕДСТВО. ТУЗЕМНОЕ
НАЗВАНИЕ «АВТОМОБИЛЬ «ВОЛГА». БАЗОВАЯ ЛИНИЯ.
ИЗМЕНЕНИЕ ВРЕМЕННЫХ КООРДИНАТ: ПЕРЕМЕЩЕНИЕ ОБЪЕКТА ИЗ ТОЧКИ 21.23.26
МЕСТНОГО ВРЕМЕНИ В ТОЧКУ 21.23.41.
ВЫПОЛНЕНО.
Серый «Опель», номерной знак М237МС 78 РУС, двигался на скорости примерно 160 километров в час. Водитель «Опеля», совершая обгон, выехал на полосу встречного движения и совершил лобовое столкновение с автомашиной «Волга» («ГАЗ-24», номерной знак У455ИС 78 РУС), двигавшейся в противоположном направлении со скоростью 120 километров в час. В результате аварии водитель и два пассажира «Опеля», водитель и три пассажира «Волги» скончались на месте.
Да, да, такое уже было. И Саша, лежащий на полу, и серьезное лицо склонившегося над ним Поплавского. И даже его фраза:
— Какого черта…
Саша неуклюже поднялся и, отряхивая джинсы, ворчливо заметил:
— Вы бы хоть вторую кушетку здесь поставили, что ли…
— Лично для вас? — язвительно осведомился Игорь. Света лежала с закрытыми глазами и улыбалась. Постепенно ее улыбка угасла.
— Светлана Вениаминовна, с вами все нормально? — склонился над ней Поплавский.
— С ней ВСЕ нормально!
Произнесено это было негромким голосом, но всем присутствующим показалось, что в комнате рванула граната.
В дверях стоял Виталий Николаевич Антонов. Лицо его было перекошено от бешенства, уголок рта подергивался. Саша почему-то решил, что тот сейчас достанет какой-нибудь особо огромный пистолет и начнет палить во все стороны. На всякий случай Саша подвинулся и стал так, чтобы загородить собой Свету.
— Я бы очень просил мне объяснить, что здесь происходит. — Такой голос, наверное, хорошо использовать для быстрой заморозки овощей и фруктов. Или мяса.
— Здесь… — Доктор, Поплавский стал похож на интеллигента, которому в трамвае сшибли на пол очки. — Простите, Виталий Николаевич, но Светлана Вениаминовна приехала…
— Я приехала на сеанс психологической разгрузки, — вышла вперед Света. И если после первой фразы Антонова что-то еще осталось не замороженным, то после выступления Светланы Вениаминовны за сохранность продуктов можно было не беспокоиться. Температура жидкого азота.
— Ты теперь посещаешь «Фуксию и Селедочку» по два раза в день? — ласково поинтересовался Антонов.
— Почему нет? — голубка воркует в ответ своему голубку.
— Дороговато встанет. Ты меня разоришь, милая.
— Тебя? Разорю?
— Конечно. А на чьи, по-твоему, денежки ты тут развлекаешься? И к тому же, как я погляжу, не одна… — Врет. Не поглядел. Один из первых навыков, который приобретают наши душки — новые русские, это умение глядеть сквозь человека.
— Одну минутку! — вступил в разговор Саша, решительно напоминая о своем присутствии. — Поплавский, сколько стоит у вас двойной сеанс?
— Двести долларов! — ответил Поплавский голосом осмелевшего интеллигента, за которого внезапно заступился трамвайный кондуктор.
Подумаешь, уел. Зря я, по-твоему, вчера видик не купил?
Стараясь действовать без лишней суеты, Саша расстегнул нагрудный кармашек своей дежурной «монтаны» и достал оттуда требуемые две сотни. Поискал глазами, куда бы положить (хотя подмывало — ох, как подмывало! — сунуть бумажки Поплавскому в карман халата, похлопать небрежно по плечу: держи, лекарь!), но выпендриваться не стал, просто оставил на столе. Протянул руку, мягко, но решительно сказал:
— Пошли, Светило. — Только бы она не обиделась, только бы не решила вдруг, что я так задешево перекупаю ее у этого самодовольного хмыря…
Не обиделась. Дала руку. Саша крепко сжал ее горячую ладошку, борясь с желанием взять Свету на руки и выполнить-таки свою заветную мечту — унести ее на край света. К сожалению, в данный момент это было, по меньшей мере, неразумно. Не в смысле — унести на край света, а — взять на руки. Потому что на их пути в дверях стоял Антонов. И Саша предпочел бы, чтобы при прохождении мимо руки у него были свободны.
Пусть только рыпнется, пусть только попробует что-нибудь вякнуть — обещаю, что не буду сдерживаться. Эх, жаль, в том, моем мире остались роскошные шварценеггеровские мышцы. Но ничего, не боись, мы и с этими кое-что могем. Когда в прошлом году в Мексике нам с ребятами (втроем) пришлось объясняться на языке жестов с семью местными амбалами, никто Шварценеггера и не вспоминал, сами управились.
Саша и Света медленно двинулись к выходу.
Теперь взгляд Антонова не замораживал. Теперь он прожигал на месте.
Резкий звук заставил всех вздрогнуть.
В кармане у Антонова заверещал телефон. Виталий раздраженно вынул трубку, чуть не выдрал с корнем антенну, рявкнул голосом голодного льва:
— Да! — И тут его лицо резко изменилось. По нему словно прошлись большим шершавым языком. Саша даже вспомнил, откуда пришла эта ассоциация. Ну, конечно же, из мультика про Карлсона и фрекен Бок! Именно такое лицо (то есть — морда) стало у кота домомучительницы, когда его лизнул щенок Малыша. Вспомнили? Вот именно с таким лицом (или мордой?) стоял Антонов, прижимая трубку к уху. — Что? — спрашивал он слабым голосом. — Алешка? Когда? В «Европе»? Стоял в вестибюле? Один?
Саша почувствовал, как дрогнула рука Светы.
Ура, Светило! У нас получилось!
Не торопясь, они прошли мимо ошарашенного Антонова в коридор. Дальше, дальше… Прочь отсюда!
Осенний парк старательно подделывался под их настроение, не скупясь подкидывая под ноги шедевры опавшей листвы. Интересно, кто первый задаст самый популярный в последнее время вопрос: что дальше?
— По крайней мере, одна проблема решилась, — задумчиво начал Саша.
— Какая? — Света так и шла рядом, не отнимая руку.
— Тебе не придется прыгать в Неву, а мне — тебя спасать.
Света рассмеялась звонким легким смехом.
— Какой здесь славный парк, — сказала она. — Я никогда раньше этого не замечала.
— Я его не люблю. У меня с ним связаны плохие ассоциации, — признался Саша.
— Почему?
— Где-то здесь, на одной из этих скамеек умерла бабушка.
— Правда? И ты знаешь, на какой?
— Нет. И от этого, наверное, еще хуже. Идешь вот так и гадаешь: на этой? Или на той? — Саша махнул рукой в сторону и тут же остановился.
— Ты чего?
— Ничего.
В десяти шагах от них именно на скамейке сидел отец Лены, Юрий Адольфович Бляхман. Живой, слава Богу, живой. Но с таким лицом, как будто вот-вот собирался умереть.
— Подожди-ка, минутку… — произнес Саша, отпуская Светину руку. Но не потому, что рядом находился отец его невесты, просто лицо у Юрия Адольфовича было ужасным. И Саша не решился травмировать пожилого человека своим счастливым видом. Да еще и с чужой девушкой вместе.
— Юрий Адольфович, — позвал он. — Вам плохо?
— А-а, Саша. — Бляхман повернул голову, но не выразил никаких эмоций при виде будущего зятя. — Здравствуйте. — Теперь он снова смотрел прямо перед собой.
— Вам плохо? — повторил Саша погромче.
— Мне? Да.
— Вам чем-то помочь? Может быть, вызвать врача? При слове «врач» Юрий Адольфович заметно вздрогнул.
— Нет. Мне не нужен врач. Мне уже ничего не нужно.
— Вы поссорились с Юлией Марковной? — продолжал допытываться Саша, сам не зная, зачем. Света стояла в стороне и удивленно наблюдала за странным разговором.
— Я? — снова переспросил Юрий Адольфович. — Нет. То есть да. Поссорился.
— Но почему вы здесь, так далеко от дома?
— Я? — Сашу начал раздражать такой способ ведения беседы. — Я… гулял. — Тут Юрий Адольфович вдруг встрепенулся и, словно продолжая давно начатый разговор, спросил у Саши:
— А вы хорошо знаете доктора Поплавского?
— Я? — Тьфу ты, черт, да что мы все тут заладили одно и то же! Саша нахмурился. — Хорошо.
— И… что вы можете сказать?
— О чем?
Юрий Адольфович внезапно опомнился, смутился и даже встал со скамейки.
— Простите, Саша, мне надо идти.
— Подождите, Юрий Адольфович. — Саша преградил Бляхману дорогу. Ему вдруг показалось очень важным — узнать, почему пианист спрашивает о Поплавском таким странным тоном. — Расскажите мне все.
— Что — все?
— Что с вами сделал Поплавский?
— Со мной? Откуда вы знаете, что он со мной что-то делал?
— Юлия Марковна рассказывала, что после травмы именно Поплавский вернул вам…
— Вернул! — вдруг горько воскликнул Бляхман. — Вернул! — Казалось, он сейчас заплачет. — Что вернул?! — Юрий Адольфович в отчаянии рванул рукава рубашки так, что отлетели пуговицы и стали видны розовые шрамы на руках. — Зачем мне это?
— Слушай, что это с ним? — подошла Света.
— По-моему, истерика. — Саша внимательно смотрел на Бляхмана.
— Ты его знаешь?
— Да. Это мой будущий тесть, — спокойно ответил Саша. Света подняла брови, но промолчала.
— Пускай все будет по-прежнему! — Юрий Адольфович почти кричал. По щекам его текли слезы. — Пусть они не смогут играть, но мне вернут мою душу!
— О, Господи… — выдохнула Света. — Саша, сделай же что-нибудь.
— Я лучше положу руки под трамвай, пусть их отрежет, но пусть мне вернут мою душу! — Вокруг начали собираться люди.
— Вот что, Юрий Адольфович, — решительно начал Саша, беря его под руку, — пойдемте с нами.
— Ку-да?… — Бляхман встал, но тут же снова бессильно повалился на скамейку. — Я никуда не хочу идти. Мне нужно поговорить с Игорем Валерьевичем.
— Зачем? — Саша сел рядом и попытался привести в порядок одежду пианиста.
— Он меня обманул! Он ничего мне не говорил про последствия… А теперь… А теперь он говорит, что я сам виноват… И что… что… — Голос его снова сорвался на рыдания. — Что проданный товар… возврату не подлежит…
— У тебя есть деньги? — тихо спросил Саша Свету. Она кивнула. — Быстренько пойди поймай машину, подгони сюда. Его домой нужно…
Юрий Адольфович покорно разрешил посадить себя в машину, всю дорогу тихо плакал и рассматривал свои руки.
Лены, к счастью, дома не оказалось. Юлия Марковна, всплеснув руками, запричитала совсем по-бабьи, обняла мужа и увела его в комнату.
— Юлия Марковна, — вдогонку ей крикнул Саша, — вы врача пока не вызывайте, просто дайте ему какого-нибудь успокоительного!
— Ну? — зловеще спросил Саша, выходя из дома Бляхманов и закуривая. — Что ты на это скажешь?
— Ничего. — Света пожала плечами. — По-моему, твой будущий тесть просто псих.
— Не думаю, что все так просто. — Саша огляделся по сторонам и наконец-то задал долгожданный вопрос:
— Куда дальше? — имея в виду их двоих.
— К тебе, на Беринга, — невесело пошутила Света. — Жарить пельмени.
— А в холодильнике осталось еще полбутылки «Медвежьей крови», — так же грустно добавил Саша.
Так они постояли еще немного, не зная, что еще сказать. Реальный мир разводил, растаскивал их в разные стороны. Следующий вопрос звучал уже более конкретно.
— И куда ты сейчас? — спросил Саша.
— Не знаю. Может, к маме… — Света передернула плечами, уже поняв, что к маме-то как раз и не поедет ни в коем случае. — Или к друзьям. Найду кого-нибудь из старых, верных, не к буржуйкам же этим соваться…
— Не понял, зачем тогда искать? — Саша искренне удивился.
— То есть?
— Говорю: зачем тебе кого-то искать, если я уже здесь?
— Самойлов, ты что — дурак? Куда мы с тобой здесь денемся? В общагу твою? К тому же… — Света красноречиво подняла глаза на дом. — У тебя есть будущий тесть…
— А я тебя, между прочим, не замуж зову, — нашелся Саша, постаравшись произнести эту фразу как можно более небрежно. — Я тебе предлагаю крышу над головой.
— Угу-угу — Света покивала и с хорошо заученной интонацией проговорила:
— Гвардейцы-десантники, вы окружены, шансов нет, мы предлагаем вам сухую одежду, горячий чай и…
— …наше радушие, — с готовностью закончил Саша. — Ну, поехали?
— К тому же, знаешь, у нас еще куча дел, — говорил Саша, стоя напротив Светы в метро.
— У нас? Куча?
— А ты как думала? Ты что, забыла, что нам отец Евгений говорил?
— Да ну, Саш, это все сказки. И все это осталось там. — Света махнула рукой.
— Сказки? — Саша возмущенно посмотрел на нее. — А как же с Лешкой? Мы же его вернули?
— А, может, это просто совпадение?
— Ты издеваешься надо мной? Кто всю эту кашу заварил? Ты? А теперь — «совпадение»? Ты что — струсила?
— Самойлов, ты что-то путаешь. Струсила — это мужской аргумент. Ты что, считаешь, я сейчас начну себя бить кулаками в грудь и кричать на весь вагон: кто струсил? Я струсила? Да я теперь в огонь и в воду!
— Кулаками в грудь не надо, — серьезно заметил Саша. — А вот подумать хорошенько нам с тобой не мешало бы.
— Да о чем? О чем? Кто-то из нас решил для пущей загадочности ввести в действие священника. Ну и что? Насколько я помню, они все только и делают, что ходят и предсказывают конец света!
— Да нет же, Светило! Ты подожди и послушай.
Я думаю, здесь все не так просто. Ты вспомни, с чего все начиналось.
— Что? С чего начиналось?
— Вся история с этим Поплавским. Еще в тот, прошлый раз. Ты ведь не станешь спорить, что перемещение во времени было?
— Было.
— Ты это помнишь. Я это помню. Поплавский говорит, что не помнит.
— Я думаю, Виталий тоже помнит, — медленно сказала Света.
— Наверняка. Он же был главным действующим лицом во всех этих событиях. Но я не об этом. Мне вот что непонятно: почему нас вначале так хорошо обдурили, а теперь не трогают?
— Не поняла. Кто не трогает?
— Не знаю, Светило. Я помню очень хорошо, как нам с Валеркой и Шестаковым этот доктор объяснял что-то про… как их?… нейрограммы. Что Банщик этот ваш…
— Какой Банщик?
— Ну, Юра… Юра… Ты его еще деревянным называешь…
— Кашин, что ли?
— Ну, наверное, Кашин. Так вот он — что-то вроде маяка. Ты — матрица.
— Я — матрица?!
— Ну, это Поплавский так говорил! Я тут ни при чем. Кому-то ты была очень нужна. Поэтому мы с Валеркой тогда в твой мир и поперлись. И даже вроде у нас что-то хорошее получилось… А потом… — Саша потер лоб рукой. — Потом ты за своим Антоновым погналась, я — за тобой. И в результате — он жив, а мы все заново прожили девяносто шестой год.
Света задумчиво покивала, пропустив мимо ушей замечание насчет того, что она «погналась» за Виталием.
— Я все это к чему говорю? К тому, что вот сейчас мы с тобой все помним, путешествуем спокойно. А нам — ничего. Никто нас не трогает.
— Ну и хорошо. Может, мы уже и на фиг никому не нужны, — попробовала возразить Света.
— Не думаю.
— А что ты думаешь?
— Не знаю, — признался Саша. — Пошли, нам выходить. — И уже на эскалаторе решительно закончил:
— Но я обязательно должен узнать!
Не знаю, как это называется у вас, но я лично такое состояние называю отчаянием. Нет, я, безусловно, бодрюсь изо всех сил, курю горлодёрный «Кэмел», смеюсь и поддерживаю дурацкие разговоры Самойлова о каких-то чертовых инопланетянах, которые примчались сюда сломя голову с другого конца галактики только для того, чтобы слямзить наши грешные души. Еду в этом гнусном метро, где все смотрят друг на друга злющими глазами, читают бредовые газеты и не менее бредовые книги и пахнут во все стороны потом, дешевыми одеколонами, перегаром и гнилыми зубами. Ну, ну, не горячитесь так, девушка. Давно ли сами из грязи личико высунули? Так уж все вам противны? Спокойней надо быть, добрее к своим согражданам. Которые, между прочим, хоть с перегаром, хоть с гнилыми зубами, а на работу едут. Хлебушек для вас растят, молочко в бутылки наливают, пивко за ваше здоровье у ларьков пьют.
Так. Что у нас есть? Ничего. Тысяч сто — сто пятьдесят в кошельке, полкило косметики в сумке, на себе: куртка кожаная, джемпер ангорский, приличные джинсы, ботинки, трусы, лифчик, плюс колечко мамино и цепочка. Для начала новой жизни — не густо. Куда мы едем? В общежитие рыбфлота. На один квадратный метр — два человека, двое-трое малолетних детей и штук сто тараканов. Я правильно понимаю ситуацию? Странно только, что вот сейчас я пока еще скучаю не по своей любимой голубой ванне и уютной двадцатиметровой кухоньке. И уж, конечно, не по придурку Уинтону. Нет, не хочется туда, на Каменноостровский — бродить по квартире, помахивая растопыренными пальцами, чтобы просох лак, или краситься для очередной навороченной тусовки. Нет, не хочу. Я бы, честно говоря, сходила еще на какое-нибудь задание вместе с черноглазой Лэймой и смешливыми братьями Грымм. И покурила бы на подоконнике в самойловской «хрущебе», и посуду бы помыла, надев цветастый бабушкин передник… Ностальгия по простым хорошим людям.
— Чего задумалась? — Саша смотрел на Светочку веселыми глазами. Чего он радуется? Цивилизованные люди давно уже развенчали миф о рае в шалаше. — Не дрейфь, Светило, прорвемся!
Ага. Прорвемся. Только бы не надорваться, прорываючись.
Мда-а… Комнатка, конечно, та еще. Жилище моряка загранплавания чем-то напоминает дембельский альбом. Масса аляповатых и совершенно ненужных вещей. Какие-то ковбойские шляпы, допотопные подмигивающие открытки, модели машин, смазанные фотографии полуголых мужиков, треснутые керамические кружки… А вот к телевизору никаких замечаний. Хорошая техника. Этим, кстати, также отличаются моряки. Господи, хоть бы он рубашку свою «монтановскую» переодел, что ли? А говорить неудобно — обидится.
— А это что? — Светочка взяла в руки плетеную шкатулку. — Невеста вяжет на досуге? — Прозвучало довольно развязно.
— Нет, — ответил Саша с уже слышанной когда-то интонацией. — Это бабушкина.
Да, да, я вспомнила. Так же, как и фартук. Что-то меня начинает подташнивать от этих сентиментальностей.
— Ну, что ж, Самойлов. Рассказывай, как жил, как живешь. — Светочка преувеличенно бодро повернулась к Саше.
— Нормально живу. Сама видишь.
— Вижу. Слушай, а я слышала лет сто назад, что ты женился?
— Было такое. — Господи, ну почему он разговаривает, как добрый старшина из довоенных фильмов? — Да сплыло.
— Развелся?
— Ага.
— Что так? — Милая, а тебе-то что за дело? Как — что? Надо же с человеком о жизни поговорить.
— Не сошлись характерами.
— Угу, угу, — пробормотала Светочка, рассматривая фотографии на стенах, — шли, шли, да не сошлись…
— Да ладно, при чем тут мой развод. Нам с тобой о другом надо подумать…
— Надо — подумаем! — бодро ответила Светочка. Еще минута, и я начну хохотать. А потом у меня случится истерика. Спокойно, Ипполит, спокойно…
В дверь резко постучали.
— Да! — крикнул Саша. Как в деревне, честное слово!
Дверь открылась. На пороге стояла неопрятного вида женщина в спортивном костюме «Адидас» (одного взгляда было достаточно, чтобы понять: этот «Адидас» настоящему — что называется, нашему тыну — троюродный плетень). Из всей ее сложной фигуры первым делом бросалась в глаза огромная грудь, никогда, судя по всему, не знавшая лифчиков, но вскормившая десятка полтора богатырей и поэтому удобно расположившаяся на животе. Все остальное выглядело не менее удручающе. Светочке захотелось нацепить пенсне и максимально скрипучим голосом спросить: «Ми-илочка, где же у вас шея?»
— Сашок, — густым сдобным голосом произнесла гостья, — у меня утюг сломался. Не поможешь?
— А твой где? — спросил Саша. Светочка не сразу поняла смысл вопроса, но потом сообразила, что имеется в виду муж.
— Так уже вторую неделю, как вокруг Европы тащится. Поможешь, а, Сань? — При всем этом, уважаемые леди и джентльмены, вошедшая дама не то что не спросила, можно к нам войти или нет, она даже не поздоровалась со мной!
Светочка покопалась в мозгах на предмет какой-нибудь подходящей по случаю гадости, потом грациозно протянула Саше ногу и капризно попросила:
— Александр, расшнуруйте мне пожалуйста, ботинки…
Саша покорно принял протянутую ногу и стал развязывать шнурок, продолжая беседовать с Адидасихой на своем жутком общажном диалекте:
— У тебя он чей? — Кто — чей? Муж? А, утюг!
— «Филя». — Так, дайте-ка сообразить… Киркоров? Нет, этот еще утюги не производит. Наверное, так на местном сленге называется «Филипс»?
— Родной?
— Хрен знает, Славка из Гонконга приволок. Четвертый раз ломается, гад.
— Значит, паленый, — уверенно констатировал Саша.
Перевожу для публики. Спрашивается: чьей сборки утюг? Отвечается: затрудняюсь ответить, но приобретен был Владиславом в Гонконге. Из чего Александр делает вывод, что утюг сделан подпольной фирмой, использующей фирменный знак «Филипс» в преступных целях.
— У тебя есть тапочки? — Света положила ноги на кровать и пошевелила пальцами. Продолжаем наш спектакль. Если и после тапочек она отсюда не уйдет я сниму что-нибудь еще.
— Есть, сейчас надену. — Сашка, кажется, врубается. Потому что слишком долго ползает под кроватью.
А найденные лыжи размера сорок четвертого, не меньше, надевает мне на ноги, как хрустальные туфельки.
Резвитесь, девушка, резвитесь. Я на вас посмотрю сегодня ночью, когда дивизия остервенелых клопов вопьется в ваше молодое холеное тело с криками: «Деликатесы! Деликатесы!» А главное, пожалуйста, постарайтесь не хныкать в подушку.
Сашка Самойлов мужик, конечно, порядочный, но может вас не правильно понять. Не вышло бы некрасиво.
— Ладно, Зоя, я зайду попозже, посмотрю, что там с твоим утюгом.
Довольная Адидасиха удалилась, а Саша с любопытством повернулся к Светочке:
— За что ты ее так?
— Как — так?
— Ты ж ее не просто облила презрением, ты просто из брандспойтов по ней врезала! Зоя, между прочим, очень хороший человек…
— Знаешь, Самойлов, даже самый хороший человек не имеет права так выглядеть!
— Как? — неискренне удивился Саша. И вот поди разбери, кто здесь прав. Злая тетя Света, которая тратила сейчас даже приблизительно не скажу, сколько в день — на поддержание формы. Или хорошая девушка Зоя, возраст которой даже приблизительно не определяется — он капитально затерялся в складках жира и нечистой, рано увядшей кожи. Вот смотрите, сейчас Саша, точно, начнет мне тыкать в лицо ее детьми, образцовым ведением хозяйства и любимым мужем. Который — зуб даю! — в каждый свой рейс сваливает, радуясь очередной пяти-(шести-?) месячной свободе. Но при всем этом они — семья. И она искренне любит его и ждет, рассказывая детям, какой у них хороший и любящий папочка и какие он привезет всем хорошие подарки. Интересно, у них в комнате висит карта мира, на которой эта самая Зоя втыкает флажки по мере продвижения мужа домой? Да-а, ну и злости в тебе, Светиле Светочка промолчала, закурив очередную сигарету.
— Ну, так что — давай поговорим? — Да что ж тебе так неймется спасать мир, дружище?
— Давай. Только предварительно, пожалуйста, сообщи мне местонахождение местных коммунальных удобств. — Моего яда вполне хватило бы на десяток королевских кобр.
— Направо по коридору, до конца. — Сашино лицо выразило искреннее сочувствие. Потом смущение. — Туалетная бумага на холодильнике.
— Что? На каком холодильнике? — Господи, у них же здесь у каждого — свой рулон! Светочка, обмирая, представила себе, как на глазах у Саши отматывает необходимое количество туалетной бумаги, а затем идет через весь коридор, стыдливо сжимая ее в кулаке.
Все. Я, кажется, сейчас умру. А вот и не умрешь. Подумаешь, какая цаца! Сотни людей спокойно пользуются туалетом и не падают от этого в обморок. Вот именно — сотни! И я не желаю быть сто первой на унитазе!
Ну, ладно. Хватит. Поиграли в хождение в народ, и хватит. Собирай манатки и двигай домой. Получи свои на-нашки, красиво, расхлюпайся у Виталия на плече и — можешь хоть час сидеть в обнимку со своим голубым унитазом… А в гостиной розы стоят… А в холодильнике — лососина свежая… Платье новое, все в блесточках от Нины Риччи, еще ни разу не надеванное, в шкафу висит…
— Ты… хочешь уйти? — вдруг серьезно спросил Саша.
Она сейчас уйдет. Она сейчас встанет и уйдет. У Светы было такое лицо, как будто у нее на глазах машина задавила котенка. Легко догадаться, что творилось сейчас внутри у этой шикарной женщины, которой сообщили, что туалет — в конце коридора, а бумага — на холодильнике. И она ведь еще не знает, где у нас душ. И, главное, КАКОЙ у нас душ!
— Вот что, Светило, — решительно сказал Саша. — Ты уж потерпи, денек здесь перекантуйся, а завтра я что-нибудь придумаю.
— Что придумаешь? — спросила Света безжизненным голосом.
— Где тебе жить. Квартиру, черт побери, сниму. — Саша старался говорить, как можно более убедительно. А мысленно уже прикидывал, что телевизор придется продать. Честно говоря, предложи сейчас кто-нибудь Саше украсть Джоконду, но только чтоб Света осталась здесь еще хоть на пять минут, он только и спросил бы: когда первый рейс на Париж? — Нельзя нам расставаться, понимаешь?
Света посмотрела на него так, как будто он сообщил, что Джоконда уже стоит у него за шкафом.
— Почему? — В ее голосе НЕ было ни презрения, ни злости. А только удивление. И искренний интерес. Саша понял, что настал решающий момент. Нужно собрать в кулак всю свою волю и сообразительность и… я не знаю, что еще! Но аргументы должны быть самыми вескими. Не меньше тонны каждый.
— Ну, во-первых… — Не смей разнюниться и выдавить вялое «я тебя люблю»! — Во-первых, я этого не хочу!
— Во-вторых, ты этого тоже не хочешь и, в-третьих, ты этого не хочешь? — Света улыбнулась. Хороший признак. Пятнадцать — ноль!
— Во-вторых, ты просто не имеешь права уйти.
— Как это — не имею?
— А вот так! Ты первая, сама пришла сюда и попросила тебе помочь… — Мягче, мягче, не дави на девушку. — А теперь я прошу тебя помочь мне! Жалко, что мы сейчас не в ТОМ мире, я бы тебе просто приказал!
— И ты думаешь, я бы подчинилась?
— А как же? Правила игры.
Света встала со стула, прошлась по комнате, подошла к окну, наконец, ответила:
— Хорошо. Потерплю твою общагу. Но не больше одного дня. Согласен? — Господи, она еще спрашивает!
Саша кивнул, не в силах выразить свою радость словами. Света скорчила непонятную, но смешную гримасу, глубоко вздохнула, словно собираясь с силами… Решительно взяла с холодильника рулон туалетной бумаги и сунула под мышку.
— Так и пойду, — заявила она. — Пусть все знают, куда.
Когда она вернулась, от прежней позы не осталось и следа. Лицо Светы было бледным, губы тряслись. Она сразу села к столу и закурила. Саша вопросительно смотрел на нее, не решаясь задать нескромный вопрос, что так расстроило Свету в туалете.
— Я все понимаю, — наконец, хрипло сказала она, — и грязь, и запах… Но почему в этих куцых кабинках нет крючков? Почему я не могу даже в антисанитарных условиях побыть наедине с собой?
— Хочешь, я сварю тебе кофе? — предложил Саша первое, что пришло ему в голову.
— Кофе? — Света нахмурилась, соображая. — Нет, кофе не хочу. А выпить у тебя ничего нет?
— Нет. Но можно сбегать в ларёк.
— Нет. Ни в какой ларёк мы не побежим. Давай свой кофе.
Принцесса на горошине, подумал Саша, идя на кухню. Как я ее люблю… Странно, но никаких угрызений совести по поводу мгновенно забытой Лены он не испытывал. И даже не пытался оправдываться. Все происходящее казалось настолько естественным… Как хрустальная туфелька, которая была впору одной лишь Золушке, и никому другому. Эх, хорошо в сказке: принц любит Золушку, Золушка любит принца, они преодолевают все преграды и женятся. И живут долго и счастливо. Сказка умалчивает, насколько долго и как счастливо. И кто у них в семье мыл посуду, а кто пылесосил ковер. И сколько у них было детей, и чем они болели, и как они учились. Потому что это уже не сказка.
— Ну, давай поговорим. Попытка номер два. — Света сидела на кровати, облокотившись спиной о стенку, и маленькими глотками пила кофе из большой полосатой кружки.
— Мне не дает покоя то, что сказал отец Евгений, — с готовностью начал Саша.
— Ой, Самойлов, ты просто ерунду какую-то говоришь! При чем здесь какой-то там отец? Я тебе уже говорила и еще раз повторю: это все наше воображение Твое или мое. Скорее всего твое, потому что я ни о чем таком не думала.
— Но я-то — тоже не думал!
— Ну, значит, из подсознания всплыло! В стенку за Светиной спиной постучали.
— Что это? Опять утюг ремонтировать? — спросила Света с издевкой.
— Нет, просто мы, кажется, громко разговариваем. А у них — ребенок маленький, — объяснил Саша.
— Мне кажется, общественные дети не должны реагировать на такой шум, — небрежно заметила Света.
— Какие дети?
— Ну, которые живут в общественных местах. В общежитиях…
— …на вокзалах, на почтах, — закончил Саша. — Слушай, Светило, тебе давно пора в комиссию по правам человека. Добиваться, чтоб крючки в туалетах поставили.
— Слушай, — в тон ему ответила Света, — давай ты все-таки не будешь звать меня Светилом, а?
— В свою очередь, попрошу запомнить, что меня зовут Саша. А по фамилиям мы друг друга в школе называли.
— Хорошо, Саша.
— Хорошо, Света.
Подписав первый пункт договора о взаимном сотрудничестве, стороны обменялись дружественными сигаретами.
— Так вот, что я хочу сказать, — продолжал Саша гораздо тише, чем раньше. — Вполне возможно, что отец Евгений появился в том мире из нашего подсознания. Ладно, пусть. Но я думаю, что не это главное. Главное, что он там появился не случайно. Ты заметила, насколько ТАМ все логично?
— Пожалуй… — кивнула Света.
— Каждая деталь чему-то служит. Все завязано. — Саша вдруг замолчал, словно его осенила какая-то важная мысль.
— Что с тобой?
— Я вспомнил. Вот! Ты не права! В этих мирах не обязательно все только наши выдумки! Откуда же тогда взялся Алексей Иванович?
— Какой Алексей Иванович?
— Ну, карлик этот, в твоем мире, приходил к нам с Валеркой, все уговаривал чего-то, даже угрожал…
— Са-ша! — раздельно произнесла Света. — Ты нормально говоришь или бредишь?
— Да, нормально, нормально! — крикнул Саша, но тут же зажал себе рот ладонью и покосился на стену, ожидая очередных претензий. И продолжал почти шепотом:
— Этот карлик, он был как бы от НИХ.
— От кого? — Света не правильно истолковала Сашин шепот и, испуганно оглянувшись, тоже заговорила тихо.
— Ну, от этих, которым наши души зачем-то понадобились… — Саша произнес эту фразу смущенно. Действительно, получалась какая-то ерунда: я, понимаете ли, путешествую в выдуманный мною же мир. Там появляется странный человечек, который ведет не менее странные разговоры о какой-то сделке, о тысячах душ… Не мертвых — живых. Легче всего предположить, что этот человечек — также плод твоей собственной фантазии. Ладно. Допустим. Но как тогда объяснить все эти перемещения во времени? А воскрешение Антонова? И две смерти моей бабушки? К тому же, как показывает наш последний опыт с возвращением сына Антонова, между мирами гораздо более тесная связь, чем кажется… Ты не помнишь точно, что сказал отец Евгений?
— Не помню… Что-то про Антихриста, кажется…
— Да, да, да… Это в первый раз. А вот уже потом, ночью, когда мы с Лешкой ехали?
— Саш, я не помню. Кто-то родился…
— Нет, нет, стой! — Саша крепко зажмурился. — Не родился, а зачат! Зачат… ммм… зачат в мире смутном… Рожден в горах… снежных… Живет… живет…
— …в жилище убогом! — вспомнила Света.
— Верно! — Саша радостно запрыгал по комнате.
— Чего ты радуешься? Ты что, понимаешь, что это
Все значит?
— Не знаю, так узнаю! Будем вместе разбираться! В стену опять постучали.
— И как?
— С помощью логики. — Саша сел на кровать рядом со Светой. — Если мы с тобой все правильно вспомнили, получается, что у нас довольно много информации об этом Антихристе.
— Ты всерьез считаешь этот бред информацией?
— Светило… то есть, извини, Света, давай-ка постарайся абстрагироваться от действительности и думай вместе со мной. А то у меня и так мозги набекрень, а тут еще и тебя поминутно надо убеждать! — Саша прокричал это все громким шепотом. Получилось смешно, но убедительно.
— Хорошо. Я постараюсь абстрагироваться.
— Вот, вот, постарайся. Тем более девушке, которая еще недавно ходила с удостоверением профессиональной ведьмы в кармане, это будет сделать совсем просто. — Саша хитро посмотрел на Свету, а затем с отсутствующим видом — на потолок.
— Начнем с начала, — сказала Света, сделав вид, что не заметила Сашиной подначки. — Что там? Зачат в мире смутном? Что это может означать?
— Что угодно, — вынужден был признать Саша. — Сейчас, по-моему, вся земля — смутный мир.
— Нет, нет, Сашка, ты не прав! — Света дернула его за рукав. — То, что у нас происходит, называется не смутный мир, а смутное время! Разница! Ты же сам говорил, что в ТОМ мире все очень логично! Значит, и слова употребляются точно!
— Верно. Подожди, подожди… Ты хочешь сказать, что отец Евгений имел в виду… не Землю?
— Ты еще договорись до того, что твой отец Евгений — инопланетянин! — рассердилась Света.
— Тогда что он имел в виду?
— Господи, какой же ты тупой! — Она произнесла это совсем не обидно. — Сам только и бубнишь, что «наш мир», «твой мир», «мой мир»… — Света попыталась изобразить бубнящего Сашу, выпятив нижнюю челюсть и тряся головой.
— Неужели я действительно такой обаяшка? — поразился Саша.
— Такой, такой. Не отвлекайся. Ты понял, на что я намекаю?
— Ты намекаешь на то, — голосом отличника-первоклашки сказал Саша, — что этот Антихрист зачат там, куда человек путешествовал под аппаратом Поплавского?
— Не человек, а женщина, — поправила его Света.
— Ну, это естественно. Круг поисков сужается.
— Кстати, нет. — Света замотала головой. — Это мы с тобой зря так решили.
— Почему?
— Потому что сделать ТАМ ребенка мог и мужчина. Женщине, двойник которой есть в реальности. А родился он уже ЗДЕСЬ.
— Логично. — Саша с уважением посмотрел на Свету.
— То есть, если мы хотим найти этого Антихриста, нам нужно просто-напросто проверить всех, побывавших под аппаратом на предмет рождения ребенка!
— Просто-напросто, — убитым голосом согласился Саша. — Ты себе представляешь эту работенку?
— А что? Я не думаю, что у них наберется очень много детей.
— А то, что, следуя твоей логике, ребенок может родиться у кого угодно! И как угодно далеко!
— То есть?
— Ну, то есть: я, например, отправляюсь в путешествие. И встречаюсь там с любимой девушкой своего детства. Сплю с ней. — Саша почувствовал, что несмотря на лихость, с которой говорил, щеки его начали гореть. — Потом возвращаюсь и спокойно иду домой. А она через девять месяцев рожает ребенка. Хотя пять лет уже живет в Америке и не замужем.
— Почему в Америке? — удивилась Света.
— Для примера.
— А почему все-таки Америка для примера? — настаивала она.
Саша хотел сказать, что Америка подвернулась совершенно случайно, как пример удаленности, так сказать, объекта, но вместо этого сердито буркнул:
— Ну, что мне тебя, что ли, в пример приводить? Теперь уже покраснели оба.
— Я это к тому сказал, — быстро пояснил Саша, заполняя неловкую паузу, — что для того, чтобы проверить ВСЕХ, нам нужно КАЖДОМУ задать неприличный вопрос: не занимались ли вы во время своего путешествия любовью? И если да, то с кем? Имя? Фамилия? Адрес? Как ты себе это представляешь?
— Это абсолютно нереально, — согласилась Света. — А второй пункт нам никак не может помочь?
— Какой второй?
— Ну, этот… Что он рожден в горах. — Света вдруг порывисто соскочила с кровати. — У тебя есть бумага и ручка?
— Есть. Сейчас дам. А что ты хочешь?
— Я хочу записать все три пункта. Чтобы удобней было ориентироваться. — Света взяла у Саши блокнот и, став коленками на стул, стала писать:
— Так. Зачат в мире смутном. С этим ясно. Рожден в горах…
— Снежных, — подсказал Саша.
— Вот. Это уже интересней. Это, мне кажется, серьезная подсказка.
— Что ж нам, по-твоему, теперь нужно перебить всех младенцев, родившихся в горах? — съязвил Саша.
— Новый Ирод, — тихо произнесла Света.
— Что?
— Ирод, говорю. Ирод наоборот. Тот, настоящий, убивал младенцев, потому что искал новорожденного Христа. А мы с тобой ищем наоборот.
— Я и говорю — что их, всех убивать?
— А, кстати, Саш, на самом деле: когда дойдет до дела, что ты будешь делать с ребенком, если найдешь его? А? — Саша растерянно молчал. — Представь: вот он лежит перед тобой. Маленький, розовый, в пеленках, пузыри пускает. И тебе говорят: это Антихрист в облике человеческом. Что будешь делать?
Саша задумался. «Кажется, я зря все это затеваю. Потому что ответа на вот такой, прямо поставленный вопрос, не знаю».
— А, может, это и не ребенок вовсе? — предположил Саша, чувствуя, что говорит заведомую глупость.
— А, ну-ну, надейся больше. Я вот абсолютно уверена, что это окажется самый распрекрасный младенец с умилительными пальчиками и глазками, и попкой, и улыбкой.
— Окажется… Ты все-таки считаешь, его надо искать?
— Капитан Самойлов! Не узнаю вас! — укоризненно рявкнула Света и тут же сделала страшные глаза, потому что в стенку тут же последовало несколько глухих ударов. — Слушай, чего они у вас такие нервные?
— Они не нервные. Просто стенки тонкие, — объяснил Саша. — Ты все написала?
— Нет. Сейчас третье допишу. Живет… в жилище убогом. Это слишком размазано. Сейчас почти все живут в таких. В таком случае, антихристом запросто может оказаться соседский ребенок.
Саша испуганно посмотрел на стену, но тут же рассмеялся:
— Не-е, у них два первых пункта не выполнены.
— Два первых пункта, говоришь? — Света еще раз перечитала написанное. — Смешно, конечно, но…
— Что? — встрепенулся Саша.
— Именно два первых пункта полностью подходят к одной моей приятельнице. Жене, кстати, твоего любимого Юры Кашина.
— С какого перепуга он вдруг стал моим любимым Юрой? — пробурчал Саша.
— Ну, нелюбимого. Смотри: она точно ходила к Поплавскому, еще в прошлом году. А потом сразу залетела. Причем, как говорит наша гинекологаня Тамарка…
— Ваша… кто?
— Господи, да врач-гинеколог, что ты, маленький, что ли? Так вот она говорит, что Илонка залетела вопреки всем законам природы.
— Ну, а в горы она как попала? На лыжах, что ли, каталась да и родила?
— Нет. Она специально в Швейцарию рожать ездила. Сейчас это модно очень.
— Да-а, здорово сходится, как по писаному. — Саша вздохнул. — Но, как я понимаю, третий пункт все перечеркивает?
— Конечно. Юркина квартира на убогое жилище ну никак не тянет.
Они еще посидели. И постояли. И походили кругами по комнате. На столе лежал листок бумаги с тремя короткими строчками.
— Свет, по-моему, самое время вспомнить, что утро вечера мудренее, — сказал Саша, чувствуя, что еще немного, и у него из ушей пойдет пар от перенапряжения.
Но! Общага есть общага. Буквально через три минуты после Сашиных слов в дверь постучали.
— Сань, ты не спишь?
— Не сплю, не сплю, — отозвался Саша, приоткрывая дверь. — Но собираюсь. Чего тебе?
— Сань, — внутрь просунулся кругломорденький Тимофеев, похожий на суслика, — ты телевизор смотришь?
— Нет, не смотрю.
— Слу-ушай, — заканючил Тимофеев, — у меня мать приехала, она рано спать ложится…
— Дальше что?
— Са-ань, дай «Дорожный патруль» посмотреть. Я уже так привык — не засну никак, пока всяких ужасов не посмотрю. Са-ань, а?
Саша обернулся и вопросительно посмотрел на Свету. Она кивнула.
— Проходи, — Саша отошел, пропуская Тимофеева.
— Вот спасибо! Вот удружил! — запричитал тот, входя. Но тут же увидел Свету и замер с открытым ртом. Вовка Тимофеев был известным на всю общагу авторитетом в области красивых девушек. Очень и очень среднего роста, смешной и щекастый, с молоденькой лысинкой, Тимофеев, однако, обладал незаурядными способностями по части кружения женских голов. Поэтому, если вы увидели на улице Тимофеева, идущего без симпатичной девушки, это может означать, что ему только что вырвали все передние зубы или он болен гриппом с высокой температурой.
— Владимир, — солидным голосом представился он Свете и тут же умудрился каким-то образом поцеловать ей руку, сесть рядом и даже завернуть замысловатый комплимент.
— Ты зачем пришел, Казакова? Телевизор включай, — напомнил Саша. — Чай будешь?
— Нет, нет, я чай на ночь не пью! Он возбуждает, — важно сообщил Тимофеев, усаживаясь так, чтобы видеть и телевизор, и Свету.
Саша взял чайник и отправился на кухню. Зажег газ, вспомнил про газовый баллон на даче. И тут же — про данное матери обещание помочь с вывозом вещей.
Завтра, в восемь, у ее дома. О, черт! Со сменщиком-то не договорился!
Саша опрометью кинулся на четвертый этаж и забарабанил в дверь Вась-Вася. Третий механик их судна, Василий, родом был из глухой сибирской деревни. Единственной достопримечательностью которой было странное чувство юмора ее жителей: несколько веков подряд всех мужчин в деревне называли исключительно Васями. А поскольку и фамилия у них была — одна на всех — Васильевы, можно себе представить все сложности деревенского общения.
Через десять минут согласие отстоять завтрашнюю вахту было получено всего за литр водки. Фигня, решил Саша, с матери стребую.
За время Сашиного отсутствия в комнате что-то произошло.
Света сидела на том же месте. Глаза у нее были совершенно безумные. Тимофеев растерянно стоял рядом с ней, губы у него тряслись.
Саша, грешным делом, сразу заподозрил Тимофеева в распутных действиях, хотя точно знал, что это абсолютно не в Вовкином стиле.
— Что случилось? — грозно спросил Саша, чувствуя, как все сильнее жжет через тряпку ручка чайника. Тимофеев повернул к нему испуганное лицо:
— Я не знаю… Мы смотрели «Дорожный патруль»…
— Саша… — Голос Светы сорвался в рыдания. — Они… они все погибли…
Мне было дико страшно. Почему-то показалось, что отнялись ноги. Я смотрела на свои коленки, обтянутые джинсами, и не чувствовала их. По спине, словно какое-то гадкое насекомое, пробежала струйка пота. Затошнило. Перепуганный Владимир стоял рядом, и Светочке захотелось, чтобы он сейчас посильнее тряхнул ее за плечи, крикнул что-нибудь громко или треснул чашку об пол, — короче, сделал бы что-нибудь, чтобы вывести ее из этого жуткого оцепенения.
Вошел Саша с чайником.
Ах, как хорошо я представила себе: ручка обрывается. Чайник летит на пол. Брызги кипятка. Мужики матерятся. Где мои сказочные ведьминские способности? — я бы именно так все и сделала. Только бы все сдвинулось, зашевелилось, задвигалось. Отомри! Так, кажется, кричали в детстве?
— Что случилось? — грозно спросил Саша.
Долгие часы созревавшая истерика наконец-то разразилась.
Вот теперь они забегали. И что-то роняли, и поднимали, и снова роняли. Привели заспанную девицу, назвавшуюся медсестрой, которая упорно пыталась влить в меня валерьянки, потом плюнула и ушла. Они беспрерывно совали мне стакан с водой. И даже где-то нашли коньяку. У них даже не было времени закурить — так они вокруг меня суетились.
А я сидела на полу, захлебываясь в слезах, но в то же время отчетливо видела себя со стороны и знала, что никогда не смогу вытравить из памяти тот кадр на экране телевизора… тот кадр на экране… Тот кадр… Господи, меня опять тошнит…
Я давно знаю про эту теорию. Психологический феномен. Постараюсь пересказать своими словами. Пусть специалисты меня простят. Или поправят, если потребуется.
Когда человек видит что-то очень страшное, срабатывает защитный рефлекс — восприятие как бы притупляется. Так устроена любая диафрагма: большой поток — маленькая дырочка, понятно? Так и сознание: оно не вместит в себя весь страх, но при этом оставит маленькую щелочку. Через которую обязательно вползет какая-нибудь особо жуткая деталь. Я помню, первый раз прочла об этом у Лема, кажется, в «Эдеме». Описывая массовое сумасшествие, человек говорит, что больше всего его поразили следы зубов на куске мыла…
Когда на экране показали кроваво-металлическое месиво, получившееся из двух машин (лобовое столкновение!), я умудрилась увидеть ДВЕ вещи.
Номер машины.
И Илонкину туфлю.
Добрый парень — оператор «Дорожного патруля» — с каким-то патологическим смаком елозил камерой по искореженным обломкам, но это было уже не страшно. Мозг вырубился и отказывался воспринимать остальное. Он получил всю необходимую информацию и уже начал в бешеном темпе крутить перед моими глазами: номер — туфля — номер — туфля — номер… Я только-только начинала успокаиваться, как тут же садистски-услужливая память подкидывала милый эпизодик: мы с Илоной хохочем как сумасшедшие над продавцом обувного магазина, который, не сводя глаз с Илонкиных ног и ежесекундно сглатывая похотливые слюни, подползает на коленях, чтобы примерить ей сто пятьдесят вторую пару туфель. Вот этих самых — расклешенный каблук семь сантиметров, кожа молодого крокодильчика, триста сорок дойч-марок… Голос за кадром гнусаво-радостно сообщал любителям кошмаров на ночь, что «спасателям пришлось разрезать корпус машины, чтобы извлечь тела погибших». И единственным нормальным человеком во всем этом телевизионном шабаше оказался случайный свидетель — молодой парнишка с трясущимися губами, который, не стесняясь в выражениях, рассказывал на камеру, как ехал следом за «Опелем», видел, как тот пошел на обгон, и…
— …навстречу точно никого не было, блин, я сам собирался обгонять, я видел… он замигал и пошел влево… черт, я сам видел… откуда «волгешник» взялся — … его знает… я сам еле вывернул, когда они в…нились друг в друга… я и сам мог в…ниться к ним… я сразу остановился… нет, не подошел, страшно очень было… так там и так видно, что никого не осталось…
Им все-таки удалось влить в меня не меньше бутылки коньяку. Окружающий мир стал терять звуки и краски, Саша уговорил меня встать в пола и пересесть на кровать. Его приятель незаметно куда-то исчез, сам Саша ходил по комнате на цыпочках и изредка пытался что-то спрашивать, почему-то шепотом. Мне хотелось сказать ему, что можно говорить нормально, но для этого необходимо было открыть рот и найти нужные слова. Но это казалось непосильной задачей.
Потом я — нет не провалилась, а, словно в болото, медленно погрузилась в невнятный тягучий сон. Без кошмаров и призраков.
Утром Светочке пришлось несколько секунд усиленно тереть глаза, чтобы сообразить, где она находится. Да и лучше бы не соображать. Жестокая действительность, заметив, что Светочка проснулась, злорадно подвинула к ней свое корявое лицо.
А можно, я снова закрою глаза, сосчитаю до пяти (или до пятидесяти? До скольки нужно?), а потом открою глаза и увижу не вот этот пришпиленный кнопками плакат — карамельного вида японку на фоне Фудзи, а родную спальню и — тушь по шелку — изысканных, японских же, рыб, резвящихся в горном ручье?
Видимо, нельзя.
Светочка села на кровати. Как выяснилось, она спала совершенно одетая, но накрытая Сашиной курткой.
Самого Саши в комнате не было. На столе лежала записка.
«Света! Уехал рано, будить тебя не стал. Пожалуйста (подчеркнуто двумя чертами), никуда не уходи, дождись меня. Буду примерно в два. Постараюсь что-нибудь придумать насчет квартиры. Саша».
Саша. Какие свои странные цели преследует судьба, так часто и настойчиво сталкивая Светочку с бывшим одноклассником? У кого бы спросить? У господина Мишеля Сотюра, из компании «Alternative Servise», услужливо подсказала память. Не желаете? А то, как обычно, соберите побольше информации, скиньте на дискету, назовите файл «Саша» и — добро пожаловать! Буквально в течение десяти минут вам все и подробно расскажут. С какой, например, вероятностью вы бы, девушка, могли стать женой моряка в нашей реальности. А с какой — плодотворно сотрудничать в качестве штатной ведьмы под руководством того же капитана Самойлова в одном из вымышленных миров. А может, еще вариантов подбросят? Мне кажется, что сейчас — отправь меня доктор Игорь путешествовать — я бы сотворила что-нибудь абсолютно фантастическое. Или безумное. Или розово-наивное. Света — Фея Убивающего Домика (а вместо мелкого Тотошки — моя умница Гарден). Света и семь гномов (нет, отказать! Боюсь, я не пойму этого специального кайфа — целыми днями убирать грязь за семью мужиками). Света и Чудовище — в смысле импортный Аленький Цветочек (а это мы, считай, уже попробовали, но с точностью до наоборот). Почему на сказки потянуло? Да потому что там все просто и здорово. Добро побеждает зло, принцы, все, как один, — сильные и умные, если что плохое приключилось — живой воды достанем, побрызгаем… А это к чему? Вот только не надо сейчас срываться с места, нестись галопом к доктору Игорю, нырять в наспех сляпанную сказочку и спасать семью Кашиных. Ты ведь об этом подумала? Так вот, успокойся. Сиди смирно. Тебе сказали: никуда не уходи, дождись.
Утро вечера мудренее. Мудренее. Почему так не по-русски сказано? Мудренее в смысле — мудрее? Или мудренее в смысле — заумней? Я, кажется, запуталась в словах. Сегодняшнее утро… нет, не умнее и не глупее вчерашнего вечера. Оно просто чужое. Словно всю ночь, пока я спала, прибитая несчастьем с Илонкой и бутылкой коньяку, какой-то старательный дворник с метлой и скребком методично бродил по моей жизни и чистил, чистил, чистил…
Светочка встала, самостоятельно нашла умывальню и кухню, без истерик и обмороков умылась и поставила чайник. Выпила чашку кофе с бутербродом, пожелала доброго утра жизнерадостному таракану, куда-то спешившему по стене. Проглядела стоявшие на полке книги и даже полистала «Трех мушкетеров». Немного поколебалась, но достала бабушкину плетеную шкатулку, забралась с ногами на кровать и принялась вязать что-то непонятно-круглое, часто меняя цвета клубков.
К половине третьего, когда примчался взмыленный и грязный Саша, Светочка была совершенно готова к новой жизни.
Все утро Саша был настолько занят своими мыслями, что даже ни разу не поссорился с матерью. Он, как заведенный, таскал тюки, разбирал и заносил в дом садовые скамейки, грузил банки с огурцами, помидорами и вареньем и, увлекшись, чуть не отдавил себе ногу газовым баллоном. Но не раскричался, как обычно, а только тихо выматерился и покатил баллон дальше, в сарай.
В городе все происходило в обратном порядке. Те же банки, тюки и коробки, но уже — на седьмой этаж. И все так же молча и методично.
Раиса Георгиевна так растрогалась, что после Сашиного вопроса, не сдает ли кто из знакомых квартиру, не только не раскричалась о выкинутых на ветер деньгах, а, совсем наоборот — немедленно начала обзванивать подружек. И уже через пятнадцать минут выяснилось, что Сашина дальняя родственница тетя Нина, оказывается, давно горит желанием сдать свою однокомнатную квартиру кому-нибудь из приличных непьющих знакомых. Саша клятвенно гарантировал непьющесть съёмщика, взял у тети Нины адрес, а у матери сверток с котлетами и банку огурцов и уехал в общагу.
Света сидела на его кровати, уютно устроившись с ногами, и вязала что-то кругло-пестрое. При виде Саши она улыбнулась и сказала:
— Я взяла на себя смелость и почистила картошки.
Саше захотелось немедленно и громко спеть что-нибудь очень жизнеутверждающее. Покопавшись в своем скромном репертуаре, он обнаружил лишь мещанское «У самовара я и моя Маша», петь не решился и лишь глубоко и счастливо вздохнул и сообщил, что принес котлет и огурцов.
— Молодец! — одобрительно заметила Света. В ней почти не осталось ничего от принцессы на горошине. Обыкновенная девчонка, вон, картошку чистит, вязать умеет…
— А я квартиру нашел!
— Правда? — обрадовалась Света. Честное слово — обрадовалась!
— Да. Через полтора часа встречаемся на «Приморской» с хозяйкой. Вот адрес. — Саша протянул бумажку.
— Самойлов, ты что — издеваешься? — спросила Света, взглянув на бумажку, от негодования снова называя Сашу по фамилии.
— Я? Почему издеваюсь? — Света протянула бумажку назад. — Что тебе не нравится? Однокомнатная квартира. Это адрес. Улица Беринга, 20, квартира… Что?! — Господи, ведь я же сам это записывал! Как я мог не увидеть…
— Это же ТВОЙ адрес.
Саша упал на стул и посмотрел перед собой бешеными глазами.
— Ну все, Светило. — Саша тоже забыл про уговор. — Это, по-моему, не просто судьба, это что-то большее. — Он помолчал немного, а потом задумчиво спросил ни к селу ни к городу:
— Интересно, в этой квартире тоже не будет колонки?
Колонка была. А квартира совершенно не походила на ту, которую они оставили в Сашином мире. То есть дом, этаж, все совпадало. Но внутри — ничего общего.
— А я так надеялся найти здесь оставленную бутылочку… — протянул Саша, открывая холодильник.
— Ты что — алкоголик? — с интересом спросила Света.
— Нет. Я — в меру пьющий русский мужик.
— По европейским меркам это означает, что у тебя вторая стадия алкоголизма, — небрежно заметила Света, обходя квартиру. — И сколько стоит этот однокомнатный шедевр?
— Неважно, — ответил Саша. — Давай-ка с тобой лучше чаю попьем. И обсудим, что нам дальше делать.
— Нам?
— Светка, ты, кажется, согласилась мне помогать? — укоризненно посмотрел на нее Саша. — Так?
— А-а, ты в этом смысле…
— И в этом, и в другом. На самом деле, не мешало бы подумать… — Нет, об этом я пока думать не в силах. Не получается никак. Казалось бы: вот она, вожделенная твоя Света Жукова, вот квартира, которую ты для нее снял. Ну, и..? Положение человека, который принес-таки возлюбленную на край света, сел с ней рядышком, ножки свесив, и не знает, чего дальше делать. Потому что возлюбленная, хоть и не возражала против края света, но теперь смотрит строго и сама на шею не кидается. Ладно, потом разберемся. Саша махнул рукой и повторил уже вслух:
— Ладно, потом…
Света прошлась по всей квартире и села напротив Саши.
— Я готова тебя слушать. Зови на подвиги, друг. — Нужно быть полным идиотом, чтобы в это поверить. Чужой дом, чужие вещи, как жить дальше, может, ей просто в душ хочется, у нее и вещей всего — сумка, та, что через плечо, а я ей голову всякой ерундой забиваю… Саша с трудом взял себя в руки, представил, что он по-прежнему капитан Самойлов, и строго сказал:
— Так. Насколько я помню, мы остановились на том, что нам нужно разыскать этого ребенка.
— Да? Мы на этом остановились? — удивилась Света.
— На этом. А тебе кажется, на чем-то другом?
— Мне кажется, мы остановились на том, что вся эта затея — дело совершенно безнадежное!
За стеной кто-то принялся бодро наигрывать гаммы.
— Как славно. И музыка есть, — заметила Света.
— Не отвлекайся. Я думаю, нужно искать ребенка или хоть какое-то о нем упоминание. — Саша задумчиво потер переносицу. — Здесь нам, конечно, здорово помог бы Валерка Дрягин. Но только после того, как мы выясним у Поплавского… Слушай, ты можешь поговорить со своим доктором по душам? Он к тебе, кажется, хорошо относится.
— Могу. А о чем?
— Ну, как — о чем? О детях…
— Ой, Саш, я не знаю… Ну, как я ему это объясню?
— Товарищ Жукова! — строго нахмурился Саша. — Выполняйте задание!
Света нехотя встала и побрела к телефону. Саша видел, как она набирает номер, просит Игоря Валерьевича, благодарит, вешает трубку, набирает другой…
— Алло? Игорь Валерьевич? Добрый день. Это… да, вы меня узнали? Спасибо. Игорь Валерьевич, вы не могли бы… — Ну почему она так неуверенно разговаривает? Хотя им, женщинам, виднее, как добиваться своего. — Мне нужно с вами поговорить. Что? Нет, я не собиралась… Что? Что?! Спасибо, я вам перезвоню потом. До свидания.
Света вернулась в комнату, сильно шлепая записной книжкой по ладони. Глаза ее метали молнии.
— Что случилось? — удивился Саша.
— Личным распоряжением господина Антонова мне запрещено появляться в «Фуксии и Селедочке», — звенящим от бешенства голосом сказала Света.
— Этого следовало ожидать, — спокойно отреагировал Саша. — Что ему еще оставалось делать, когда мы… когда ты ТАК ушла?
Света нервно рылась в сумке.
— У тебя есть сигареты?
— Нет, кажется, кончились. Я схожу в магазин.
— Я с тобой. Мне все равно нужно много чего купить. — Света швырнула сумку на диван. — Ты не знаешь, сколько сейчас стоит зубная щетка?
— Смотря какая, — ответил Саша. В другое время он обязательно развил бы эту тему. Ну, там, что-нибудь вроде: вам небось простая рабоче-крестьянская щетка и в рот не полезет… Но сейчас заводить такие разговоры было, по меньшей мере, бестактно. Потихоньку начал высовывать свою злобную морду проклятый денежный вопрос. Сколько сейчас у Светы денег? И не спросишь ведь… И что она собирается покупать? У нее же из одежды, черт побери, только то, что на ней! А сколько этим женщинам нужно всякой ерунды! Предложить ей денег? А как? И вообще — как она жить собирается? А я? Сегодня я должен был звонить Лене. Мы собирались идти и покупать видик. А потом мы собирались жениться. А теперь? Я не представляю, что ей скажу. Вот сейчас подойду к телефону, наберу номер, скажу: здравствуйте, Юлия Марковна, это Саша, позовите, пожалуйста, Лену… И… И…
— Ты идешь? — Света стояла в дверях.
— Иду, — ответил Саша, проходя мимо телефона.
Больших универсальных магазинов рядом не оказалось, поэтому Саше пришлось выкурить аж четыре сигареты, пока Света прочесывала четыре маленьких. После очередного заныривания в магазин число пакетов и свертков угрожающе увеличивалось. Наконец, Света вышла из последнего, села на подвернувшуюся скамейку и весело произнесла:
— Все, Саш, деньги кончились. Бутылка — с тебя, и идем праздновать новоселье!
Вот так и началась моя новая жизнь. Не знаю, как там себя ощущала Золушка после того, как пробили часы, но мне, точно, хуже. Во-первых, я и на балу пробыла подольше, успела втянуться.
А, во-вторых, — главная и самая большая разница! — Золушке хочется, чтоб ее нашли. А мне — нет. Вижу, вижу, как Сашка, бедный, чуть ли не на цыпочках ходит — все боится, что счастье его кончится. Он-то думает, что я таким образом своего мужика воспитываю: вот, дескать, помучается, помучается, да и на коленках приползет. Не-ет, братцы. Хоть на коленках, хоть на пузе ползи — без толку. К тому же и не приползет он вовсе. У нас, видите ли, его сиятельство из той породы упертых-твердолобых, которым легче помереть с тоски, но никогда не попросить прощения. Господи, да что я за глупости говорю? Какое прощение? У кого? За что? И вообще мы давно договорились сами с собой, что больше НИКАКИХ разговоров и раздумий на темы Виталия Николаевича Антонова не ведем. Все. Закрыто. Опечатано. Перед прочтением сжечь.
Светочка стояла у плиты и помешивала суп. Судя по всему, должно получиться неплохо. В последнее время она получала огромное удовольствие от домашних дел. Самостоятельно готовила, мыла посуду, стирала кое-какие мелочи, вытирала пыль. Если Саша не стоял свою вахту или не носился где-то по делам, они, словно очень пожилая парочка, уютно сидели перед телевизором, пили чай или разговаривали на столь любимую Сашей тему — спасение человечества. Иногда Саша читал газету, а Светочка вязала. Она специально попросила Сашу привезти бабушкину шкатулочку. Никакой конкретной задумки у Светочки не было, и скорее всего это мелькание крючка было всего лишь разновидностью аутотренинга. Потому что связанные неясной формы разноцветные куски тут же распускались, и все начиналось по новой.
Оба они вели себя, словно каждому в отдельности некая могущественная волшебница по секрету наобещала кучу подарков и чудес — в очень скором времени. А пока — взяла строгую клятву молчать и вести себя как ни в чем не бывало.
Само собой получилось так, что в большой хрустальной пепельнице (которую не использовали по назначению из боязни разбить) всегда лежала некая сумма денег — на хозяйство. При этом в Светочкины обязанности не входило покупать картошку или хлеб. Она отвечала за сложные покупки — двести граммов сервелата, например, или йогурт «Datum».
При этом каждый вечер рядом с диваном расставлялась Сашина раскладушка. А из комнаты в общежитии исчез телевизор.
Вот такая идиллия.
Развязка наступила очень скоро. Позже, вспоминая это безоблачное время, Светочка с удивлением посчитала, что прожила на улице Беринга всего пять дней!
А началось все с того, что мы собирались ехать к Дрягину.
То есть нет, началось все вечером накануне. Саша вернулся из общаги в хорошем настроении, но немного позже назначенного срока.
— Задержался, — махнул он рукой, — мужики сказали, парень меня какой-то искал. Я подумал, насчет работы. Посидел, подождал немного, а он и не пришел.
Я не обратила никакого внимания на эту историю.
Весь следующий день у Саши был свободен. С утра было дурашливое настроение. Мы поминутно хихикали, вспоминая одноклассников и учителей. Потом, как обычно, принялись обсуждать проблему Нового Ирода. Так мы ее окрестили, с моей легкой руки. Сашке все неймется — найти этого проклятого ребенка. При этом каждый раз он дежурно уже спотыкается о мой вопрос: что он с этим ребенком собирается делать? И вообще чем дальше, тем больше у меня складывается впечатление, что все эти разговоры о спасении человечества стали для нас уже чем-то вроде обязательной декорации. Так сказать, фоном нашей странной новой жизни.
В этот день Сашка был настроен решительно. Для начала он таки вытянул из меня обещание поговорить с доктором Игорем. На нейтральной почве, так сказать. Ввиду того, что вход в «Фуксию» для меня теперь закрыт. О черт, при одной только мысли об этом меня начинает колотить от злости! Все, все, успокойся. Возьми сигарету, пойди посмотри в окошко. Вид кладбища очень успокаивает. Вот. Постой так и посмотри на природу. Вон птичка на кресте сидит, чирикает. Солнышко светит.
— Хорошо, Саш, я поговорю с Поплавским, — сказала Светочка, глядя в окно. — Только ты поконкретней сформулируй, чего у него спрашивать. А то я начну объяснять, сама запутаюсь и его перепугаю.
— Как — что? Ну-у, спроси у него… — Саша задумался. — Спроси у него хотя бы список клиентов. Ну и… Хоть минимальную информацию о них.
Светочка покачала головой:
— Сомневаюсь, чтобы Игорь…
— Ну, почему сомневаешься? Что ты их — убивать собралась? Или шантажировать? Тебе просто нужно узнать — у кого из них рождались дети ПОСЛЕ посещения Поплавского.
— Не нравится мне эта затея… — Светочка поежилась.
— Ты можешь сделать полезное дело? Для меня лично? — Сашка решил поставить вопрос ребром.
— Могу, — ответила Светочка на это «ребро».
— Тогда звони.
Доктор Игорь, по-моему, жутко перепугался, когда услышал мой голос. Как будто я звонила с того света.
— Поговорить? Д-да, пожалуйста, только не здесь… — Господи, он отвечал так, словно перед ним стоял Виталий с пистолетом. Вероятность, кстати, не нулевая. — Позвоните мне в конце дня, часов в… шесть. — Теперь я почти увидела, как Виталий показал «шесть» на пальцах. Чего-то у меня фантазия разыгралась.
— Хорошо, Игорь, я перезвоню.
— Ну? — Сашка подпрыгивал от нетерпения.
— Договорились созвониться вечером. В принципе, как я понимаю, он не против.
— Отлично! — Чего он радуется? — А теперь…
— Теперь нужно свернуть и убрать, к дьяволу, этот хозяйский ковер! Мы на него постоянно что-то роняем и выливаем, мне кажется, хозяйка нас за него сожрет. — Да, судя по ее внешнему виду, тетка — профессиональная стерва на пенсии. Так сказать, играющий тренер. Ка-ак она на меня смотрела, когда мы с Сашкой пришли за ключами! А я — тоже, умница, принялась выделываться. Не помню уж, чего я такого ляпнула, кажется, насчет совмещенного санузла неудачно пошутила, так эта тетя Нина меня так своими акульими глазками пробуравила — честное слово, я почувствовала, как ее взгляд вышел у меня из затылка! Сашка потом признался, что вредная тетка, по ходу дела даже накинула полсотни за квартиру. Я так понимаю, это — чисто моя заслуга.
— Свет, я думаю, мне все-таки нужно найти Дрягина. Или Мишку. С ними все будет гораздо легче. — Сашка продолжал развивать тему, сворачивая ковер.
— Ну, так найди. А Дрягин — это тот, который подлиннее?
— Ага. Блондин. А Рэмбо — черненький, поменьше.
— Тоже — мент?
— Ага.
— Сашка, прекрати «агакать», ты не в деревне.
— Больше не буду, извини.
— И не извиняйся по сто пятьдесят раз на дню!
— Слушаюсь! — Саша сел на пол и, преданно глядя на Светочку, спросил:
— Я тебе случайно не Буратино напоминаю?
В два часа дня Саша решился. Он, к сожалению, так и не вспомнил номера отделения, где работал Валерка, но зато прекрасно помнил, где оно находится.
— Я поеду. — Саша встал со стула и затушил сигарету.
— Я с тобой. — Светочка в точности повторила его
Движение.
— И что мы ему скажем?
— А что ты собирался ему сказать?
— Не знаю, но надеюсь, он меня вспомнит.
— Мне кажется, нас вдвоем он вспомнит еще быстрее.
— Логично, — согласился Саша. — Но одному легче.
И я его отпустила.
Включила телевизор и села в кресло вязать (вот занятие для молодой-красивой! Кому скажешь — не поверят!). Мысли мои так и крутились вокруг доктора Игоря, Дрягина этого, Саши. И примерно через полчаса после Сашиного ухода мне пришла в голову, как тогда показалось, ужасно удачная мысль. Действительно, хватит тут рассиживаться без дела!
Светочка оставила вязание на столе и, предвкушая сюрприз, который преподнесет Саше, отправилась к телефону.
— Алло? Кирилл? Добрый день, это Светлана. Мне нужна некая информация.
Эта продажная гнида долго и внимательно меня слушал, а потом ответил с хорошо замазанным злорадством:
— Вы извините, Светлана Вениаминовна, но Виталий Николаевич запретил оказывать вам какие бы то ни было информационные услуги. — Почему-то показалось, что на том конце провода он довольно улыбается.
Светочка медленно положила трубку, медленно вышла на кухню и медленно закурила, глядя в окно.
Так, девушка. А теперь попробуйте угадать, какую огромную и толстую глупость вы только что сотворили.
Какой же русский не любит Остапа Бендера! Саша подходил к отделению милиции, пытаясь представить, что бы делал Великий Комбинатор на его месте. Ну, что? Он мог бы, например, войти в отделение с рулеткой и начать обмерять стены на предмет ремонта. Рулетки у Саши с собой не было. Или вбежать с криком, что у лейтенанта Дрягина только что родилась тройня. А может, он и не лейтенант уже? Или… Тьфу, бред какой-то.
В порыве отчаянного вдохновения Саша достал из кармана какую-то мятую бумажку и обратился к сидящему за стеклом на входе кислого вида милиционеру:
— Здравствуйте. — И далее, глядя в бумажку:
— Мне к Дрягину. Как его найти?
— Второй этаж, — дежурный махнул рукой наверх, как будто в этом здании были еще этажи вниз, — комната девять. Если он еще не ушел…
— Спасибо, — робко вякнул Саша, старательно изображая незаметного человечка.
Как было бы просто, если бы сейчас открыть дверь, а навстречу — Валерка: здорово, друг! А если нет? Если… Времени на раздумье уже не было. Саша постучал в дверь девятой комнаты, услышал знакомый голос: «Да!» — и вошел.
— Здравствуй…те, — неуверенно произнес он.
— Здравствуйте, — ответил Дрягин, мельком глядя на вошедшего. — Вы ко мне?
— Я… — Саша судорожно соображал, чего бы такого сказать, потому что Валерка его явно не узнавал. — Я ищу лейтенанта Шестакова, — ляпнул он первое, что пришло в голову.
— Шестакова? — Дрягин удивленно поднял голову. — Вы, наверное, что-то перепутали. У нас такой не работает…
— Да? — Ну, давай же, давай, вспоминай меня, старый хрыч! — Значит, я что-то перепутал.
— А вы по какому вопросу?
— Да я, собственно, без вопроса, так, шел мимо, дай, думаю, зайду проведаю. — Ну, тебя и несет… Какой идиот по доброй воле попрется в ментовку кого-то проведывать?
— А мы с вами не знакомы? — спросил вдруг Дрягин, и Сашино сердце подпрыгнуло от радости.
— Знакомы, — кивнул он.
— Сейчас, сейчас… — Валерка повернулся к окну и потер лоб. — Лицо у вас очень знакомое… А! — Он радостно стукнул по столу ладонью. — Вспомнил! Мы на свадьбе у Леньки Свирченко познакомились! Вы, наверное, поэтому и перепутали. Мишка Шестаков в шестьдесят втором отделении работает, на Брянцева.
— Да? — изображая радость, переспросил Саша. — Тогда я к нему как-нибудь в другой раз заеду. Спасибо.
Он вышел из отделения, красный, как рак.
Можно, конечно, прямо сейчас смотаться на Брянцева и посмотреть в глаза Мишке. Чтобы полностью развеять все иллюзии. И второй раз почувствовать себя дураком, а хорошего человека поставить в неловкое положение. Хотя со свадьбой это он удачно сообразил. Хотя нет, все-таки странно: мое лицо ему показалось знакомым. Может быть, стоило еще несколько минут постоять там, в дверях, помаячить перед его глазами? Авось и вспомнил бы…
Саша достал сигареты и медленно двинулся к метро. И почти у самой «Горьковской» окончательно затоптал все искры вспыхнувшей было надежды. Он вспомнил, что уже в этой, новой, перекроенной жизни один раз встречался с Дрягиным. Бабушкин дом находится как раз на территории сорок третьего отделения. Когда с Оксаной Сергеевной все случилось во второй раз, именно Валерка явился, чтобы проверить, не помогли ли бабуле покинуть сей грешный мир. Профессиональная память немного подвела Валерку. Он действительно видел Сашу Самойлова. Но не на свадьбе Свирченко (разухабистой до такой степени, что после нее Дрягина вполне можно было убедить, что он там пил с Биллом Клинтоном).
Ну, что ж, не вышло. Хотя очень жаль. Валерка мог быть очень полезен в предстоящем деле.
По дороге Саша так задумался, что нечаянно проехал «Гостиный Двор». А, и фиг с ним, решил он, поеду до «Техноложки», давно ведь в общагу собирался заглянуть. Вахтерша при виде Саши привстала со своего места и раскрыла рот, но слушать ее Саша не стал — наверняка какую-нибудь гадость ляпнет. Быстро взбежал на этаж и удивленно остановился. Яркое пятно света лежало в коридоре напротив его двери. Тимофеев, что ли, раззяпил?
Нет. Вовка здесь был ни при чем. Просто Сашина дверь лежала внутри комнаты. В качестве объяснения ровно посередине красовался отпечаток подошвы. Еще через пятнадцать минут соседи сообщили Саше некоторые подробности. В частности, о том, что примерно час назад какие-то мрачные люди искали Самойлова, выбили дверь его комнаты и по пути сломали челюсть Вовке Тимофееву, которого угораздило как раз в этот момент пить чай.
Саша от такой информации моментально потерял ориентацию в пространстве. Потому что с ходу сообразить, кто ж это к нему так трепетно относится, что выбивает двери, он не смог, поэтому в голову полезла полная ерунда о каких-то злобных бандюганах, наточивших зубы на отряд капитана Самойлова и пробравшихся СЮДА из Сашиного ПРИДУМАННОГО мира. Чушь, конечно.
Еще через час, кое-как поставив дверь на место и для верности приколотив сверху две доски, Саша вывалился из общаги. Настроение было резко дрянное. К «Приморской» оно немного улучшилось. Саша в раздумье прошел мимо теток с цветами, но купить почему-то не решился. В дверь звонил минут пять. Потом открыл своим ключом и вошел. Светы не было. Решив, что она просто, наверное, выскочила в мага-.зин, Саша поставил чайник.
И тут зазвонил телефон.
— Саша… — Голос у нее был до жути чужой. — Это я.
— Свет, ты где? — весело спросил Саша, чувствуя, как холодеет у него внутри.
— Я в машине.
Саше показалось, что за спиной начали бесшумно трескаться и обваливаться стены дома. Пришлось даже обернуться и проверить: все стояло на месте.
— Прости, пожалуйста.
Все.
Какое-то запоздалое воспоминание услужливо подсунуло мелькнувший за поворотом серый силуэт. Да, да, я как раз заходил во двор, а машина из него выезжала. Да, да, та самая, название которой я так и не узнал.
Что-то назойливо лезло в ухо, какой-то отвратительный занудный звук. Саша понял, что все еще стоит с телефонной трубкой, из которой раздаются короткие гудки.
Все.
Ах, нет, была еще последняя весточка. Словно белый кружевной платочек, брошенный в грязь из окошка кареты.
Следующим утром, около восьми, раздался еще один телефонный звонок. Ровным, ледяным, мертвым голосом, без приветствия и прощания, Света сказала:
— Я думаю, тебе это пригодится. На месте аварии ребенка Кашиных не нашли.
И вот я снова сижу на кухне у Бляхманов, слушаю пересказ аргентинского сериала в исполнении Юлии Марковны и, как всегда, боюсь, что Лена не донесет до стола чашку чая.
Два раза в неделю Юрий Адольфович ходит в районную музыкальную школу — вести факультативный курс композиции. Ученики ему не нравятся, платят в школе мало. Я видеть не могу тот душераздирающий спектакль, который старательно разыгрывает вся семья около дверей. Все бодры и веселы, желают папочке творческих успехов, непринужденно шутят, весело смеются своим же шуткам. А потом запираются каждый в своей комнате и втихаря пьют корвалол.
Я? Я доживаю оплаченный срок в квартире на улице Беринга, по несколько раз за ночь мне снится звонок в дверь, и тут уж лучше проснуться сразу и убедиться, что за дверью никого нет, потому что, если каждый раз досматривать сон до конца, станешь законченным неврастеником и ни одна медкомиссия не выпустит в рейс.
У нас с Юрием Адольфовичем есть тайна. Мы ни разу не говорили с ним на эту тему, но тайна есть. Мы оба знаем, что доктор Погшавский занимается странными вещами. Мы оба верим, что именно он может нам помочь. Мы ждем, кто же первый заговорит об этом. Я догадываюсь, какая фраза бесконечно крутится в его мозгу. «Проданный товар обмену и возврату не подлежит». Я могу сказать и свою: «Зачат в мире смутном, рожден в горах снежных, живет в жилище убогом».
Сегодня утром Игорь выписывал Анексашина. Прощаясь, доктор Поплавский призвал на помощь все свое воспитание и умудрился скроить на лице некое подобие благожелательной улыбки. И старательно бубнил что-то насчет несовершенства медицины. Не моргнув глазом клеветал на родную науку. Дескать, и метод наш не всесилен, и попадаются случаи, когда необходимо смириться, а идите-ка вы в свою родную районную поликлинику, там вам массаж пропишут, или электрофорез, стимуляции всякие, счастливого пути, выздоравливайте, к нам больше не попадайте, а то я вас собственными руками придушу… Шутка.
Анексашин стоял с дурацким видом человека, которому обещали на трамвайный билет выигрыш — машину, а в последний момент не дали. Сказали, что машин не хватило. Обманули, граждане. А куда пожалуешься? Так и ушел он со своей кривой шеей, словно оборачиваясь на ходу. Не будет больше в отделении непрерывного хохота. А мне — нового чешского унитаза.
За последние две недели доктор Поплавский выглядел постаревшим лет на десять. Дежурная медсестра Юля не смогла скрыть удивления:
— Игорь Валерьевич! Что с вами? Вы заболели?
— Заболел, Юля, заболел, — бросил он на ходу и быстро скрылся в ординаторской. Звуки человеческой речи вызывали в Игоре раздражение. А любой вопрос, заданный лично ему, так и вовсе злобное желание наброситься и, как минимум, покусать.
Так. Давайте закроемся на ключ, сядем за стол и аккуратненько припомним все последние сюр-призы и сюр-подарки. Можно даже взять листочек бумаги и записать. В хронологическом порядке.
Итак, номер один. Бляхман. Нет, пожалуй, Бляхмана поставим номером вторым. А номером первым у нас пойдет господин Штепсель-Тарапунька. Надо признаться, что теперь, с учетом профессии гостя, его псевдоним вызывал самые неприятные ассоциации. Ну, что-то типа: воткнем в сеть — живо заговоришь. Тьфу, тьфу, тьфу через левое плечо, не дай Бог с ним на этой почве столкнуться! Итак, что мы имеем про Штепселя? Или, как это говорят у них: «на» Штепселя. А то, что мы ничего не имеем, а вот они хотят нас иметь. А мы не согласны. О чем и уведомили соответствующего господина. Мимоходом мы, правда, дали ему поиграть в наши погремушки, но ему, похоже, не понравилось. И он ушел. И больше не придет. Ха-ха. Мне кажется, в наше время даже девочки-первоклассницы уже не настолько наивны, чтобы поверить в такое. Значит, так и запишем. Штепсель. Проблема номер раз. Поставь три восклицательных знака.
Далее. Бляхман. Да нет же, опять не он. Номер два — это разговор с Виталием Антоновым. Мне кажется, так погано я себя не чувствовал с тех пор, как летом после первого класса меня застукали около соседской вишни с полным ртом спелых улик. Отец тогда имел со мной Крупный разговор о Чести, Достинстве и Нравственности. Как мне казалось, всех вышеперечисленных понятий я аккуратно придерживался на протяжении последующих двадцати восьми лет. Так вот господин Антонов всего за пятнадцать минут убедил меня в обратном. Да так хорошо убедил, что вместо того, чтобы расколошматить на глазах Виталия Николаевича пресловутый прибор и послать всех подальше, я стоял с опущенной головой, как провинившийся мальчишка, и подыскивал глазами подходящий угол, где мог бы отбыть заслуженное наказание. Для тех, кто не смог выкарабкаться из предыдущего длинного предложения, поясню коротко. Я дал честное слово, что больше никогда и никого не пущу в кабинет психологической разгрузки без личного распоряжения шефа. То есть вышеназванного господина Антонова. Что отсюда следует? Автоматически отсюда следует подпункт два проблемы номер два: Жукова Светлана Вениаминовна. Чует мое сердце, что мой прибор ей еще понадобится. А личного распоряжения не будет. Ну? Поставь три вопросительных знака.
Номер три. Наконец-то, добрались до вас, любезнейший Юрий Адольфович. Проблема самая интересная и самая тонкая. И тоже — из двух подпунктов. (Ух, и крючкотвор вы, доктор Поплавский!) Во-первых, эти злополучные десять минут Неслучайное, надо полагать, совпадение. Десять минут я скакал, как ошпаренный над бездыханным телом Бляхмана, пока его душа парила фиг разберет, где И ровно же на десять минут вперед нюхает нос Юрия Адольфовича, опережая остальные чувства в настоящем. А во-вторых… Страшно вымолвить, но, похоже, эта самая душа так и не вернулась в многострадальное тело. То есть она наверняка возвращалась и дело свое сделала — вернула рукам пианиста былую живость. А сама потом ушла. Обиделась? Потерялась? Украли? Поставь сто вопросительных знаков.
Все? A на сладкое — малю-юсенькая фигулечка-проблемулечка. Последнее путешествие красавицы Илоны оказалось — один к одному — как в прошлый раз. Любопытно? Но не более. Поставь точку.
Игорь поставил точку и внимательно перечитал написанное. После чего аккуратно сложил лист вдвое, затем вчетверо, потом передумал и развернул, начал складывать снова. Получившийся самолетик запустил в угол ординаторской. Летел тот плохо, но на полу заскользил, заскользил и оказался под шкафом. Игорь долго пыхтел, шаря рукой по полу, достал самолетик, сел тут же на пол и начал методично рвать столь тщательно составленный список. Получилась белая пушистая кучка, похожая на маленький сугроб. Сильно подмывало дунуть на него, чтобы разлетелся по всему полу, но Игорь с детства уважал труд уборщиц. Он сам собрал обрывки, все, до последнего клочка, и выкинул в мусорное ведро. Вот так бы и с проблемами расправиться…
Как ни странно, это простое действо с написанием и выбрасыванием произвело положительный эффект. Настроение у Игоря значительно улучшилось.
Он вздохнул, отпер дверь ординаторской и отправился в лабораторию.
Уже при входе на этаж он услышал какой-то шум в коридоре.
— Маша! Вы понимаете, что в результате вашего безответственного поведения поставлен под угрозу срыва весь эксперимент? — Так. Опять наша Маша-растеряша что-то не туда налила или, наоборот, недолила. Рассеянность новой лаборантки по своим последствиям вполне уже конкурировала с крахом очередной Альбининой любови. Второй раз за последний месяц Игорю приходилось хныкать в подол Марьяне Георгиевне Пальмо, перенося сроки сдачи эксперимента. Интересно, в чем провинилась наша Золушка на этот раз? И кому она теперь попалась под горячую руку? — Я делаю вам последнее предупреждение! Если такое повторится еще раз, я буду вынужден поставить вопрос о вашем пребывании в лаборатории! — Не веря своим глазам, Игорь увидел Александра Иосифовича Тапкина, грозно размахивающего колбой перед Машиным лицом. Лаборантка стояла с таким видом, будто ей предлагали немедленно выпить яд.
— Здравствуйте, — сказал Игорь, подходя. — Что случилось?
— Маша перепутала антибиотик! — Вскричал (!) Тапкин. — Мы высеяли трансформанты не на ампицилиновые, а на канамициновые чашки! Результаты недельной работы — псу под хвост! — За все время работы с Александром Иосифовичем Игорь впервые слышал от него столь сильное выражение. Да и видел таким…
Хватит притворяться, светило российской науки, признайся себе, что после вашего разговора, а особенно — после сеанса Тапкин поразительно изменился. Откуда-то появились твердость в голосе, настойчивость, даже жесткость. Нет, Александр Иосифович ни в коем случае не превратился в хама, просто его деликатность перестала, наконец, принимать болезненные формы. Вчера, например, он вполне справедливо отчитал обнаглевшего Дуняева, прогулявшего неделю без уважительной причины. Поставил на место печальную Альбину, которая, забывшись, снова начала ковырять в зубах при всех. Даже Марьяна заметила перемену в Тапкине. «А-алэксандэр Ио-осыфовыч оч-чэнь вы-рос за послэднее врэмя, вы-ы нэ находит-те? — гудела она, перебирая бумаги на своем столе. — Он под-дал мнэ дфе заяфки на участиэ в мэждународ-дных симпозиумах-х!» Молодчина, Тапкин.
Игорь изнывал от любопытства, но не решался спросить, ГДЕ Александр Иосифович набрался недостающей ему мужественности. То есть ГДЕ — это как раз понятно. Под аппаратом Поплавского. Лучше спросить: КАК? Нет, не решусь. Неудобно. Какие-то предположения у меня, конечно, есть. Или подозрения? Не знаю, как правильней сказать. Откуда подозрения? Очень странный эпизод произошел не далее как позавчера. Игорь встречался с… впрочем, не важно, с кем, важно, что на Васильевском. Внезапно обалдевший троллейбус не свернул на Средний проспект, а провез Игоря аж до Большого. Пришлось бежать обратно дворами. Так вот на улице Репина — странной, заваленной строительным мусором улочке, — Игорь внезапно наткнулся на Александра Иосифовича. Тот стоял на узеньком тротуаре и, запрокинув голову, смотрел на окна в доме напротив. Увидев Игоря, Тапкин ужасно засмущался, пробормотал что-то невразумительное и спешно ушел. Почти убежал. Вот так. Не иначе, какая-то романтическая история, господа…
Стоящий на сейфе телефон резко зазвонил. Не переставая распекать Машу, Александр Иосифович снял трубку.
— Лаборатория! Здравствуйте. — Прошу учесть, что, возмужав, Александр Иосифович не утратил ни грамма своей умопомрачительной вежливости. — Да, здесь. Игорь Валерьевич, это вас.
А я догадываюсь. Меня опять куда-то вызывают, причем срочно, сей же момент. По-моему, у нас в Нейроцентре уже вошло в привычку — дергать бедного доктора Поплавского, словно тряпичную куклу.
— Игорь Валерьевич! Пройдите, пожалуйста, в Оздоровительный центр.
Ну? Что я говорил?
Открыв дверь в «Фуксию и Селедочку», Игорь понял, чего ему сейчас больше всего хочется. Закрыть поскорее эту самую дверь и свалить к чертовой матери из этого сумасшедшего дома.
В коридоре стоял тот самый, похожий на телохранителя, внук Оксаны Сергеевны Людецкой. Из-за его спины робко выглядывал Юрий Адольфович Бляхман.
— Нет, — устало повторял Игорь, сидя за столом. — Нет. И еще тысячу раз — нет. Я вам искренне сочувствую, Юрий Адольфович, но помочь ничем не могу. А вам, молодой человек, я настойчиво советую сходить к психиатру.
— Хорошо. Мы уходим. — Мрачный внук дотронулся до локтя пианиста и двинулся к двери. Тут ему, видимо, пришла в голову какая-то мысль, и он резко повернулся к Игорю:
— Мы, конечно, справимся и без вашей помощи. Но я очень прошу вас, ради Юрия Адольфовича, только одну ампулу SD-стимулятора. Я — молодой, я вытяну, а вот ему обязательно нужен будет укол.
— О чем это вы? — Игоря удивила не столько осведомленность непрошеного гостя, а скорее непоколебимая уверенность, звучавшая в его словах.
— Мне не нужен ваш аппарат, — спокойно ответил Самойлов. — Я САМ умею путешествовать. И я умею даже больше, чем вы. Я умею делать СМЕШАННЫЕ миры, в которых могут путешествовать двое! — Тут его голос вдруг зазвучал почти торжественно:
— Я обещаю, что больше никогда не потревожу вас своими проблемами. Только, пожалуйста, дайте нам ампулу…
Игорь, плохо понимая, что делает, встал со стула, открыл сейф, достал оттуда ампулу и протянул Самойлову.
— Вы обещали. — Он хотел сказать это твердо, под стать Саше, но получилось почти умоляюще. Игорю действительно хотелось, чтобы эти люди исчезли из его жизни навсегда. На черта мне эти дурацкие заморочки? У меня нормальная, спокойная жизнь, интересная работа, друзья, деньги… Уходите отсюда со своими загадками и тайнами, уходите!
— Спасибо, — сказал Самойлов, принимая ампулу. — Прощайте.
Когда они вышли, Игорь вспомнил, что Юрий Адольфович, кажется, за все время не произнес ни единого слова. И только поздно вечером, уже дома, стоя у окна и глядя на Каменноостровский проспект, Игорь вдруг удивился, почему дал этому настырному внуку только одну ампулу.
Мне темно! Можно здесь включить какой-нибудь свет?
— Пока нет. Потерпите до завтра.
— А как же мне идти?
— Ориентируйтесь по запаху. Стены пахнут плесенью и мокрым камнем. Из дверей дует. Справа будет кухня — этот запах узнаете сами. Слева прачечная и сушилка — тоже сообразите. Дальше осторожней: одна из левых дверей ведет в темницу и зал для пыток. Не спутайте с кухней, у нас на ужин — рыба и тушеные почки. Дальше — архив, оружейная и винный погреб. Запомните, что чернила у нас делают из черничного сока, а пишут на рисовой бумаге. А вот пыль и в архиве, и в винном погребе, как ни странно, пахнет одинаково. В добрый путь.
— Спасибо. Но я ясно чувствую запах горящей свечки! Здесь должен быть свет!
— Простите, но так пахну я. — Над ухом смущенно кашлянули.
— А света вы случайно не даете?
— Увы. Сегодня — нет. Я же только что сообщил вам, что свет будет завтра.
— А сегодня?
— Сегодня только запахи. Какой вы непонятливый. Сразу видно, из Тривиального мира. Вас что, не предупредили?
— О чем?
— О том, что у нас тут строгий порядок. Не то, что у вас. — Ворчливый голос стал удаляться. — Свет, звук, запах — все вместе! Все вперемешку! Каждый день! Кошма-ар! Невыносимо! Мне по долгу службы пришлось как-то провести у вас целый день. Я чуть не сошел с ума! Кошма-ар! — Голос совсем затих, но тут же вернулся:
— Вы что, так и собираетесь здесь стоять?
— Мне нужно двигаться?
— Если вы не собираетесь работать здесь в качестве статуи, можете следовать за мной.
— Не собираюсь, — согласился Саша и двинулся на голос. — Ни зги не видно, — вслух удивился он и тут же получил возмущенный ответ:
— Конечно! Откуда ей тут взяться? Она — дама порядочная, по подвалам зря не бегает.
— А где она бегает? — Саша поморщился от запаха жареной рыбы и понял, что миновал кухню.
— Она вообще не имеет привычки бегать. В ее-то возрасте бегать…
— Простите… — начал Саша, но в этот момент наткнулся на стену и тихо выругался.
— А вот это вы зря. — В голосе загадочного сопровождающего окончательно утвердились назидательные нотки. — Так выражаться у нас не принято. Вы, насколько я понимаю, произнесли эти слова, ни к кому конкретно не обращаясь?
— Конечно. — Саша потирал ушибленный лоб.
— Вот. А позвольте довести до вашего многоуважаемого сведения, что вокруг находится достаточное количество обитателей подвала, которые могут принять ваши крайне обидные слова на свой счет. Искренне советую вам впредь следить за своей речью.
— Спасибо. — Саша вконец растерялся и остановился. — Вы не могли бы сказать, куда мы, собственно, направляемся?
— Не мы, а вы, — поправил голос. — Направляетесь вы. А я лишь выполняю свои профессиональные обязанности и вас сопровождаю. При этом в данный момент вы вовсе никуда не направляетесь, а стоите на месте прямо перед входом в камеру пыток. Желаете полюбопытствовать?
— Нет, спасибо, — дрогнувшим голосом ответил Саша, ощупывая дверной косяк и двигаясь дальше. — Вы не могли бы ответить мне еще на один вопрос? — Изысканная вежливость сопровождающего так сильно подействовала на него, что Саша даже не обратил внимания, что на предыдущий вопрос не получил ответа.
— Буду рад, — отозвался голос откуда-то слева, и Саша вовремя успел повернуть.
— Вы сказали, что у вас здесь все по порядку.
— Совершенно верно, — с гордостью подтвердил голос.
— И свет будет завтра.
— У вас поразительная память! — снова вставил голос. И опять вовремя — на этот раз следовало повернуть направо.
— Тогда почему я и чувствую запахи, и… — Саша вляпался в мерзкую на ощупь плесень на стене и брезгливо вытер руку об штаны, — …осязаю, и слышу?
— Потому что сегодня — четверг! — объяснил голос. — Вас что, не предупредили, в какой день вы прибываете?
— Нет, — растерянно ответил Саша, которого никто и ни о чем не предупреждал вообще. Даже о том, что он, оказывается, куда-то прибывает.
— Бюрократы, — небрежно заметил голос. — Послали человека и не удосужились даже предупредить, что сегодня четверг. Да-а, тяжеленько вам здесь будет… — У Саши мороз прошел по коже от этих слов. — .А почему вас не прислали в понедельник?
— Я не знаю. Я, знаете ли, вообще с трудом представляю, куда попал, — признался Саша.
— Ну вот. Я так и знал. — Саша услышал тяжелый вздох прямо над ухом. — Как мое дежурство, так присылают новичков. Можно подумать, я в няньки им тут нанимался! Сегодня же пожалуюсь в регистратуру.
Сильный порыв зловонного ветра ударил Саше в лицо. Он едва успел отскочить в сторону, больно ударившись о каменный выступ. Что-то большое и мягкое пронеслось мимо, задев Сашино лицо. Можно 1 было бы сказать, что это было крыло.
— Грифы, — заметил голос, не дожидаясь Сашиного вопроса. — На службу полетели.
Летающие по темным коридорам грифы в сочетании с расположенной неподалеку камерой пыток навели Сашу на самые печальные размышления.
— Осторожней — ступеньки! — предупредил голос. Саша остановился в нерешительности. Ступеньки. Хорошо, ступеньки. Но скажите хотя бы, куда они: вверх или вниз? Саша поелозил впереди ногой, но никаких ступенек не обнаружил. Не было их ни справа, ни слева.
— А где… — начал говорить Саша, делая шаг назад, и тут же понял, что падает.
— Ну вот. Я же предупреждал, — укоризненно сказали рядом.
Саша катился кубарем, стараясь уберечь голову, и недоумевал: как лестница могла оказаться у него за спиной, если он до этого на протяжении шагов двадцати, как минимум, никуда сворачивал?
Летел он довольно долго и, по расчетам, должен был переломать себе все кости. Но приземлился мягко и лишь слегка прикусил язык. Что было очень кстати, потому что сейчас Саша был готов высказаться по полной, невзирая на обидчивость местных обитателей.
Внезапно зажегся свет. Саша от неожиданности зажмурился.
— Пятница, — удовлетворенно произнес знакомый голос, и Саша поспешил открыть глаза, чтобы разглядеть, наконец, своего говорливого спутника.
И никого не увидел.
Он сидел на каменном полу, слегка покрытом соломой, в большой комнате с низким потолком и без окон. В первый момент Сашу больше всего поразило отсутствие лестницы, по которой он спустился столь неудобным способом. Ее не было. Как не наблюдалось вообще ни единого отверстия в стене. Все это освещалось тусклым масляным светильником, стоящим на полу.
— Добро пожаловать, — торжественно произнес голос.
— Спасибо, — автоматически ответил Саша. И глупо спросил:
— А вы где?
— Здесь. А с кем вы, по-вашему, разговариваете?
— Не знаю.
— Ах, да! — Раздалось резкое шипение, и перед Сашиным изумленным взором материализовался полупрозрачный кувшин тонкого зеленого стекла. — Простите, увлекся. Забыл, что по пятницам необходимо принимать вид.
— Вид чего? — Еще глупее переспросил Саша, чувствуя некоторое неудобство оттого, что приходится разговаривать с посудой.
— Это неважно, — небрежно ответил кувшин. — Вид. Чего угодно. Важно, чтобы было на чем остановить взгляд. Вас устраивает?
— Нет, — честно признался Саша.
— Почему?
— Я не привык разговаривать с неодушевленными предметами.
— Какая чудовищная дискриминация! — возмутился кувшин. — Не хотите ли вы сказать, что разговариваете только с животными и растениями? — Он внезапно рассыпался на тысячи зеленых осколков, которые тут же поднялись в воздух и превратились в пчелиный рой.
— Нет, я… — Саша опасливо покосился на пчел, которые кружились вокруг его головы.
— Слава Богу! — выдохнул голос, и на полу вновь появился кувшин, — а то я уж испугался…
— Я хотел сказать, что привык разговаривать только с людьми, — смущенно закончил Саша, ожидая нового взрыва негодования. И не ошибся.
— Что?! — Кувшин покачнулся и упал. Упаси Боже жить в таком мире, где кухонная утварь запросто треплется с тобой на философские темы и чуть что валится в обморок! Надо сказать, кувшин довольно быстро взял себя в руки (если можно, конечно, применить это выражение) и снова стал ровно. — Вы предлагаете мне, — теперь в голосе явно слышались истерические НОТКИ, — принять облик ЧЕЛОВЕКА?!
— Совершенно не обязательно. Вы меня совсем не смущаете в таком… виде, — поспешил успокоить кувшин Саша.
— Спасибо. — Кувшин чуть приподнялся над полом и проделал плавный круг по комнате. Видимо, собирался с мыслями. — Итак, как вам у нас нравится?
— Пока не знаю. Все очень необычно.
— Да? Вас это сильно смущает? Я могу чем-то помочь? Если хотите, мы могли бы что-нибудь изменить, сообразно вашим вкусам. — Кувшин даже изобразил что-то вроде поклона, слегка изогнув горлышко. Надо сказать, выглядело это крайне неестественно. — Как вам интерьерчик? — Раздался тихий щелчок, и мрачный подвал мгновенно изменился. Солому на полу заменил синтетический палас в клетку. А вместо масляного светильника у стены стал торшер. Лампочка в котором ярко светилась, несмотря на то, что ни розеток, ни проводов вокруг не наблюдалось. — Так лучше?
— Да, да, спасибо. Все хорошо. Единственное…
— Слушаю вас, — с готовностью откликнулся кувшин.
— Вы не могли бы сказать, как вас зовут? У нас принято называть свои имена при встрече.
— Ах, да! Я совсем забыл! Варварские обычаи, да, да. С удовольствием пойду вам навстречу, если вы предварительно объясните, зачем вам все эти сложности?
— Сложности? Мне всегда казалось, что имена придуманы как раз для того, чтобы было проще общаться.
— Да как же проще? — Кувшин от возмущения, наверное, присел на месте, моментально став похожим на ночной горшок. — Вы засоряете свою память миллионами — заметьте, миллионами! — бесполезных имен и названий, постоянно держите в уме все эти ярлыки, я не говорю уже о дикой путанице языковых барьеров!
— Какую ерунду вы говорите! — возмутился Саша. — Бесполезных? Почему бесполезных? Как же иначе людям общаться? — Он на мгновение даже растерялся, настолько нелепыми показались ему претензии кувшина. Поэтому сразу же привел максимально дурацкий пример:
— Ну, как вы скажете фразу: «Вася, дай мне, пожалуйста, носки», если нет ни имен, ни названий? Что же это получится? «Эй, ты, длинный, дай мне такие штуки, которые надеваются на другие штуки, на которых мы ходим»?
— Вы забыли «пожалуйста», — заметил кувшин.
— Вы издеваетесь?
— Нет, — кротко ответил кувшин. — Просто мне кажется, что в пылу спора вы подобрали не самый удачный пример.
— А, по-моему, вполне удачный, — уперся Саша. — И это еще не самая сложная ситуация.
— Вот уж действительно — не самая! Я бы даже сказал: ситуация, доведенная в своей простоте до абсурда!
— Мне кажется, мы друг друга не совсем понимаем, — предположил Саша.
— Мне тоже так кажется! Иначе зачем вы приводили столь дурацкий пример?
— Да почему же дурацкий?! — крикнул Саша.
Ох, приятель, ты меня сейчас выведешь, я не посмотрю, что ты разговаривать умеешь, — возьму за горлышко и тресну об стенку!
— Да потому что не может такого быть! Чтобы один человек такое сказал другому: «Вася, дай мне, пожалуйста, носки»!
— Еще как может! — И Саша тут же очень живо представил себе утро в общаге числа, например, девятого марта. И Мишку Шестакова, лежащего на Сашиной кровати. Как всегда, полностью одетого, но без носков, которые аккуратно висят на спинке кровати. Есть у Мишки такая привычка: по большой пьянке укладываться спать, раздевшись именно до такой степени. Самочувствие у всех — сильно ниже среднего, но Шестакову хуже всех, потому что он вчера заканчивал пивом. Встать он категорически не может, но желание привести себя в порядок имеет. Он протягивает слабую руку по направлению к родным носкам и слабым голосом умирающего, объявляющего свою последнюю волю, говорит: «Сашка (или Вася, что в данном случае не принципиально), дай мне, пожалуйста, носки…» — Очень даже может!
— Хорошо, — удовлетворенно сказал кувшин. — Но говорить-то зачем? Что этот ваш, с позволения сказать, Вася, сам НЕ ЗНАЕТ, что нужно дать Шестакову утром девятого марта?
— Конечно, нет, — ответил Саша и так и остался стоять с открытым ртом. — А… вы знаете Шестакоза?
— Не имею чести, — сухо ответил кувшин. — И искренне надеюсь впредь избежать знакомства со столь вульгарным субъектом, заканчивающим празднества пивом.
— Тогда откуда вы все это знаете?
— Как — откуда? Вы сами только что о нем подумали. Должен заметить, кстати, что у вас получилась очень яркая внутренняя картина. Вы не пробовали себя в качестве имажин-художника? Могу составить вам хорошую протекцию.
— Для начала я хотел бы выяснить, где очутился и что мне дальше делать, — с нажимом ответил Саша. Говорливый кувшин начинал действовать ему на нервы.
— Простите, я, кажется, увлекся. Если не возражаете, мы могли бы продолжить наш спор как-нибудь в другой раз.
— С удовольствием, — саркастически сказал Саша.
— А пока, исключительно для вашего удобства, можете называть меня Пематангсиантар.
— Как-как?
— Пематангсиантар. Вам не нравится? Ну, тогда — Панкалпинанг. Может быть, вам больше подойдет Телукбетунг?
— Вы опять издеваетесь, — укоризненно заметил Саша.
— Отнюдь. И попрошу вас аккуратней выбирать слова, характеризующие мои действия, — строго сказал кувшин. — Во-первых, не издеваюсь, так как в принципе не имею такой привычки. А, во-вторых, не «опять», как вы изволили выразиться. Слово «опять» в вашем контексте указывает на повторение действия. А я, как замечено выше, такой привычки не имею. — Кувшин обиженно замолчал, и если бы не полная симметричность формы, Саша был готов поклясться, что тот отвернулся.
— Мне просто такое не выговорить, — объяснил Саша. — Вы выбираете очень сложные имена.
— Вы считаете, что «Панкалпинанг» труднее выговорить, чем «Вася»?
— Да.
— Вы меня окончательно сбили с толку, — признался кувшин. — Но, впрочем, ладно. Сделаем так: выбирайте сами.
— Ну-у, давайте, я буду звать вас… ммм… — Саша растерялся.
— Ну-ну, смелее, не стесняйтесь. Мне абсолютно все равно, — подбодрил ехидный кувшин.
— Я не знаю. Мне трудно подобрать вам подходящее имя.
— Вот видите!
Где-то далеко послышался звук гонга.
— Ужин, — пояснил кувшин. — Нам пора.
— Почему ужин? Пятница ведь началась совсем недавно, — удивился Саша.
— А какая связь между пятницей и ужином? — в свою очередь удивился кувшин.
— Никакой, кроме того, что вначале дня обычно идет завтрак.
— Что вы говорите! Любопытно, любопытно. Я постараюсь это запомнить.
— Ничего любопытного. Я, кстати, хотел спросить: этот гонг на ужин меня случайно не касается?
— Касается, касается! Мы как раз сейчас направляемся в столовую. Вы голодны?
— Я бы поел, — признался Саша.
— Искренне за вас рад. Не забывайте только, что сегодня пятница.
Как ты меня достал со своей пятницей, черт бы тебя подрал!
— А почему мне не следует об этом забывать?
— Потому что, боюсь, сегодня процесс поглощения пищи не вызовет у вас адекватных вкусовых ощущений.
— Не понял. Что значит — адекватных? У вас что — рыба со вкусом мяса?
— Не старайтесь сбить меня с толку своей казуистикой. Если вы хотели тонко пошутить, вам это не удалось.
— Я не хотел шутить.
— Тогда прошу вас следовать за мной.
И Саша последовал. Но перед самым выходом не смог удержаться — подошел к торшеру и резко его поднял. Как и следовало ожидать, никаких проводов, уходящих в пол, он там не обнаружил. Лампочка весело светилась сама по себе.
— Что-то не так? — озабоченно спросил кувшин.
— Да как вам сказать… Просто я привык к несколько другой конструкции.
— Пустяки, — заверил его кувшин. — Так гораздо удобней.
Путь в столовую занял не более пяти минут, так как теперь коридоры были хорошо освещены. Единственной неприятной деталью опять стало поведение кувшина. Который пустился в дорогу, приняв вид студенистой капли, двигавшейся конвульсивными рывками примерно на уровне Сашиного лица. Не забывая при этом трепаться без умолку.
— Переизбыток информации. Вот главная проблема любого мало-мальски динамично развивающегося сообщества. Опыт показывает, что самые совершенные системы гибнут именно от переизбытка информации!
— Ну-ну, — хохотнул Саша, опасливо проходя мимо комнаты с бронированной дверью, — динозавры, например. Книжек перечитались и повымерли все.
— Динозавры? — Зеленая капля притормозила, задумавшись. — Вы имеете в виду этих крупных пресмыкающихся, страдающих замедленностью нервных импульсов?
— Почему «этих»? — удивился Саша. — Как раз очень даже «тех». Не припомню точно, когда с ними приключилась такая неприятность, но точно — о-очень давно. Поэтому они уже ничем не страдают.
— Да, да… — Рассеянно согласился проводник. — Ничем. А вот пример вы привели неудачный. Я говорил о динамически развивающемся сообществе. А ваши динозавры, простите, никуда не развивались.
— Тьфу, да почему же они мои? — совершенно развеселился Саша.
— Ну не мои же! — очень убежденно отреагировала капля, поворачивая направо. — А вот и столовая. Милости прошу.
Столовая представляла собой длинную мрачную комнату с низким деревянным потолком и огромным камином. Саша сел перед единственным столовым прибором, чувствуя себя настолько же неловко, как если бы уселся перекусить на краю футбольного поля. Студенистая капля — его назойливый собеседник — непринужденно устроился прямо на столе, изображая на этот раз вазу с цветами. Никто Саше не прислуживал, блюда появлялись сами собой и так же исчезали.
Проклятие! Теперь я, наконец, понял смысл той дурацкой фразы про адекватность (или неадекватность?) моих вкусовых ощущений. Какая тут, к дьяволу, адекватность! — вкуса просто не было! То есть — абсолютно! Та самая жареная рыба, и тушеные почки, и салат из морковки с чесноком — все это пахло, пахло, пахло, но на вкус… Промокашка. Вот как это называется. Хорошо вымоченная промокашка.
Саша, который набросился было на еду, буквально через минуту озадаченного жевания повернулся к говорящему букету:
— А где у этой еды вкус?
— Вкус-то на месте, уважаемый гость. Но вы, видимо, забыли, и я вновь напоминаю вам, что сегодня — пятница!
— Вот что, говорливый ты мой гербарий, — угрожающе начал Саша, переходя на «ты», — а ну-ка, немедленно объясни мне, что у вас тут за заморочки с днями недели и как это все отражается на качестве пищевых продуктов!
— Объясняю, — торопливо согласился «гербарий». — В соответствии со строгим недельным распорядком, по пятницам единственным отключенным чувством является чувство вкуса.
— Так, — задумчиво произнес Саша. — Я, кажется, начинаю понимать… В четверг не было света. Значит…
— Вы на правильном пути, — подбодрил его букет. — У вас хорошо развито логическое мышление. Я не премину сообщить об этом начальству.
— Значит, по четвергам у вас отключают зрение?
— И зрение, — поправил букет.
— То есть… — Саша быстро прикинул про себя, — в понедельник у вас тут вообще ничего не видно, не слышно и не вкусно?
— Совершенно верно! Понедельник — день отдыха. Зрение, обоняние, осязание, слух, вкус — все чувства отдыхают.
— А во вторник? С чего начинаете врубать?
— Простите?
— С какого чувства начинаете?
— С осязания.
Саша мысленно порадовался за себя, что очутился в этом специальном мире к концу четверга.
— Попробуйте вино, — гостеприимно предложил букет.
— Спасибо. Я лучше водички попью. Все равно никакой разницы, — отказался Саша.
— Напрасно, напрасно, у нас великолепная коллекция вин. И, скажу вам по секрету, я лично считаю, что виноделие — одна из самых полезных и перспективных отраслей человечества.
Нашел секрет! Саша криво улыбнулся букету и взял высокий бокал с красным вином. Ну и что? Одно расстройство. Вода, подкрашенная чернилами. Хоть с градусами, надеюсь, они здесь ничего не сотворили?
Да нет, похоже, что нет. В животе приятно потеплело, а после пяти-шести глотков и настроение стало повышаться.
— Надеюсь, завтра я смогу насладиться вашими винами в полной мере, — заметил он, любезно улыбаясь букету.
— Завтра?
— Следуя вашей логике, завтра все мои чувства будут при мне? — расширил свой вопрос Саша.
Букет в замешательстве поерзал по столу и даже потерял форму, снова став каплей.
— К сожалению, на данный момент я не уполномочен обсуждать с вами ваше ближайшее будущее…
— А ЧТО вы уполномочены обсуждать? — поинтересовался Саша. Логичней, кстати, было бы спросить: КЕМ уполномочен?
— Ну-у… Ваши привязанности, способности, гм, гм, притязания…
— Что, что? Какие это еще притязания?
— В частности, я должен был выяснить ваше отношение к подвигу.
— Положительное, — доверительно сообщил Саша, откидываясь на стуле. Никакого удовольствия прием пищи ему не доставил, но чувство голода исчезло.
— Какой вид подвига предпочитаете? Героический Одномоментный? С жертвами? Без? Протяженный Дискретный? Протяженный Единовременный? За Идею? Немотивированный? Во имя кого-либо? Анонимный?
Саша совершенно растерялся от вываленной на него внезапно столь необычной классификации подвигов.
— Я… немножко не понял… Как, как вы сказали? Протяженная идея?
— Я не говорил: протяженная идея! — строго осадил его букет. И тихо добавил про себя:
— Предупреждали же меня — вин до еды не подавать…
— Не могли бы вы рассказать поподробней? — попросил Саша, пропуская мимо ушей замечание насчет вина.
— Хорошо. Давайте подробней. — Букет покачал цветами и заговорил тоном учительницы, которая уже час бьется с тупым учеником:
— Итак. Подвиги, как известно, делятся на одномоментные и протяженные. К одномоментным относятся героические деяния, совершаемые, как следует из названия, в один момент. И, как правило, под действием сильного душевного порыва. К таким подвигам относятся, в частности: падение на амбразуру, забегание в горящий дом и вынесение оттуда младенцев, спасение утопающих…
— Вы что — лекции в ЖЭКах читаете? — поинтересовался Саша.
— Почему вы так решили?
— Меня после второй вашей фразы в сон потянуло.
— Я могу и не рассказывать, — обиделся букет. — Вы сами попросили.
— Все, все, извините, я постараюсь больше не перебивать, — извинился Саша и постарался устроиться максимально неудобно, чтобы не засыпать. Он внимательно прослушал все, что касалось подвигов одномоментных, заинтересовался протяженными дискретными подвигами, но на немотивированных его таки сморил сон.
— …Таким образом, — профессионально повышая голос, закончил букет, — вы можете выбрать себе любой из вышеперечисленных видов подвигов!
— Спасибо, — поблагодарил Саша, стараясь подавить зевок. — Но я не понял, какое это все имеет отношение ко мне?
— Как это — какое? — Ввиду отсутствия рук букету пришлось всплеснуть цветами. — А зачем вы сюда, собственно, пришли? Почему я вожусь тут с вами второй день? Объясняю, растолковываю! Я уже мозоль себе набил на языке!
— Ну уж, ну уж! Насчет мозоли это вы преувеличиваете… — попытался было возразить Саша, но букет уже разошелся не на шутку.
— Присылают кого ни попадя! Ни подготовки, ни воспитания! Сами толком не знают, чего хотят! А я тут с ними возись! Все! Ухожу!
— В монастырь? — подсказал Саша, живо припоминая нервного короля из отечественного варианта «Золушки».
От неожиданности букет на мгновение замолчал, но тут же взорвался с новой силой:
— Вот! Он еще и издевается! Меня — в монастырь! Меня! Средоточие порока и невоздержанности! Какое кощунство!
— Средоточие чего? — переспросил Саша, поражаясь неожиданной самокритичности букета.
— Все, — сказал букет, внезапно успокаиваясь. — Я умываю руки. Вы закончили прием пищи?
— Да, спасибо.
— Тогда прошу вас следовать за мной. — И прозвучало это весьма зловеще.
Саша покорно встал из-за стола и повернулся к выходу. То есть повернулся-то он к той единственной, насколько удалось заметить, двери, через которую вошел. А вот и фигушки! Вместо тяжелой дубовой двери на стене теперь красовался потертый гобелен. Где на выцветшей от времени травке не меньше дюжины молоденьких пастушек предавались повальному греху с волосатоногими фавнами. А, впрочем, я могу и ошибаться. Может, и не пастушки. И, может, и не с фавнами. Черт их разберет. Но зрелище, доложу я вам, весьма бойкое.
— Интересуетесь? — язвительно проскрипели сзади. — Пожалуйста, пожалуйста, я подожду.
— Нет, просто выход ищу, — краснея, ответил Саша.
— Здесь? — удивился букет, приплясывая около низенькой дверцы справа от камина. В его голосе звучало нетерпеливое снисхождение ребенка, папаша которого, вместо того, чтобы топать с сыном на рыбалку, уже битый час наблюдает голые ляжки соседки, пропалывающей огород.
— У нас, — с нажимом заметил Саша, — принято выходить через ту же дверь, что и вошел.
— Ну уж, ну уж! — Букет с гадким хлюпаньем снова превратился в зеленую каплю. — Вы будете отрицать, что это не ваши изобретения — «выхода нет!», «проход закрыт!» и «вход с обратной стороны!»?
Саша громко откашлялся, но ответить было нечего. Тоже мне, уел, гербарий хренов.
— Если вам так нравится, можете и вслух называть меня «гербарием хреновым», — заметила зеленая капля, вылетая в дверь. — Хотя даже моих скромных знаний в ботанике хватает, чтобы понять, насколько лишено смысла это выражение.
Саша молча шел по коридору. Он был зол. У его спутника, похоже, настроение было не лучше. Видимо, стараясь специально для Саши разнообразить общение, студенистая капля не летела рядом. Теперь она перешла на прыжки. И совершенно напрасно. Каждый раз, натужно отрываясь от пола, она оставляла за собой склизкий след, пролетала около метра, болтая в воздухе ложноножками, и тяжело плюхалась вниз, словно кусок подтаявшего студня. Зрелище было преомерзительное. Каждый такой мини-спектакль заставлял прогуляться вверх-вниз безвкусное содержимое Сашиного желудка.
В тот момент, когда Саша уже был совсем-совсем готов как следует наподдать ногой своему любезному провожатому, коридор внезапно свернул направо и уперся в казенного вида дверь, обитую дерматином.
Саша решительно вошел и тут же остановился.
В небольшой комнатке стояли два кресла и журнальный столик. Одно из кресел было свободно. Во втором сидел, закинув ногу на ногу, маленький человечек. Почти карлик. Саша сразу узнал и истертые войлочные шлепанцы, и застиранные брюки-галифе, и черный пиджак, под которым виднелась застегнутая на все пуговицы белая рубашка без галстука. Вот черного котелка на этот раз у Алексея Ивановича не оказалось.
— А где же ваша шляпа? — не пытаясь сострить, а только лишь от растерянности спросил Саша.
Карлик с удовольствием рассмеялся, показывая мелкие гнилые зубы.
— Со свиданьицем, Александр Юрьевич! — весело сказал он, не вставая, покачивая шлепанцем. — Вы, я вижу, чувство юмора не теряете?
— А чего ж его терять? — пожимая плечами, ответил Саша с интонацией простецкого парня. — Чего имеем…
— Ох, прибедняетесь, ох, прибедняетесь, Александр Юрьевич! — Карлик игриво погрозил ему пальчиком. — Имеете, имеете. Что, разве не за этим сюда пришли?
— За чем? — Саша спросил совершенно искренне.
— Не доверяете. Презираете. — Алексей Иванович обидчиво сложил губки бантиком. Бантик у него при этом получился сухой и мятый.
— Ну, если вспомнить, при каких обстоятельствах мы с вами расстались в прошлый раз, наверное, не странно, что я не кидаюсь к вам в объятия. — Саша снова пожал плечами и сразу вспомнил Дрягина. Вот кого бы сюда…
— Валерия Ирбисовича? — живо откликнулся Алексей Иванович на Сашину мысль. — С нашим удовольствием! Желаете прямо сейчас пригласить?
— Я думаю, не стоит, — промямлил Саша тоном ученика, которому директор школы предлагает немедленно вызвать родителей.
— Как скажете.
«Ну ты и гнида, — подумал Саша, радуясь возможности мысленно отвести душу, — мерзкий старик! Это ж надо — такую рожу гнусную придумать! И во рту — помойка».
— В данном случае, уважаемый Александр Юрьевич, абсолютно неважно, что у меня во рту, — ядовито ухмыльнулся карлик. — И на ваше негативное ко мне отношение ничуть не повлияла бы самая голливудская улыбка. — Он раздвинул свои тонкие губы еще шире, и Саша, содрогнувшись, увидел два идеально ровных ряда сверкающих зубов.
Точно. Так, пожалуй, еще гаже.
— Вот видите!
И откуда ты вообще взялся на мою голову?
— Неточное выражение. — Алексей Иванович таки докачался своим шлепанцем, что тот свалился на пол. Карлик, кряхтя, наклонился, продолжая говорить:
— Не «на» вашу голову, а «из» вашей головы! Я — ничто иное, как порождение вашей фантазии. — Он развел своими цыплячьими лапками. — Вам хотелось видеть врага таким. Максимально противным и жалким, так, чтобы в случае чего и придушить одной рукой. Пожалуйста. Вот он я. Можете начинать прямо сейчас. — Алексей Иванович с готовностью вытянул из воротника желтую морщинистую шею.
Вот еще. Охота была руки пачкать.
— Боитесь? — с любопытством спросил карлик.
— Нет. Просто не пойму, зачем это мне вас душить?
А вообще-то мысль неплохая. Да вот только — чего я этим добьюсь?
— Верно, — одобрил ход Сашиных мыслей Алексей Иванович. — Ничего. А посему я предлагаю: сесть, так сказать, за стол переговоров, покончив на время с оскорблениями. Даже и мысленными.
— Вот тут ничего не могу вам обещать, — искренне признался Саша. — Но постараюсь сдерживаться.
— И на том спасибо. Присаживайтесь, — карлик указал рукой на второе кресло. — Ну-с, — обратился он куда-то в сторону, — что мы имеем?
Саша еще не успел сообразить, что происходит, а знакомый голос его проводника уже тянул занудливым голосом:
Саша спокойно слушал, не понимая, к чему затеян весь этот спектакль. Его неугомонный спутник на сей раз превзошел сам себя, превратившись в допотопный магнитофон-приставку «Астра». Кратко изложив скучным голосом Сашину биографию, «Астра» как-то странно хрюкнула, дернув пленку, и заговорила бодрее:
— Саша понял, что краснеет.
Саша чуть было не встрял с вопросом, что означают эти цифры, но прикусил язык.
Алексей Иванович молча и равнодушно выслушал кляузную «Астру» и снова уронил свой тапок.
— Все, — с сожалением произнесла «Астра».
Карлик молчал.
Молчал и Саша, чувствуя себя раздетым догола.
Через несколько минут Алексей Иванович сдержанно покашлял в кулачок и нетерпеливо взглянул на Сашу.
— Что? — спросил тот, не узнавая своего голоса.
— Я жду.
— Чего вы ждете? Чтоб я, в натуре, здесь разделся? Вам еще на мою голую задницу охота посмотреть?
— Не интересуюсь, — сухо ответил карлик. — Я жду чтобы вы наконец сообщили, зачем сюда пришли.
— Да? — искренне удивился Саша. — А я как раз собирался задать вам этот же вопрос: зачем я здесь?
— Ты что — ничего ему не объяснил? — сердито обратился карлик к… нет, не к магнитофону. Теперь наш неистощимый выдумщик и фантазер принял форму сантехнического фаянсового чуда вполне определенного назначения.
— Я не успел, — ответил он густым булькающим голосом, и в памяти тут же всплыло старинное, студенческих времен: «
— Всю жизнь мечтал иметь в друзьях говорящий унитаз, — вполголоса заметил Саша.
— Не хотите как хотите! Для вас же стараюсь! — обиженно булькнул проводник и снова превратился в зеленую каплю.
— Если вам не трудно, — сдерживая смех, попросил Саша, — вы не могли бы снова превратиться в гербарий? Мне этот образ понравился больше всего.
— Пожалуйста. — Вы когда-нибудь видели, как пожимает плечами ваза с цветами? Жаль, жаль… Незабываемое зрелище. Хотя с говорящим унитазом, конечно, не сравнить.
— Вы зря устраиваете весь этот фарс, — устало произнес Алексей Иванович. — Поразительная несерьезность… — Тут его голос окреп, Саше даже показалось, что где-то зазвучало эхо. — Вы, Самойлов Александр Юрьевич, прибыли сюда для того, чтобы, как вы считаете, сразиться и победить неведомых пришельцев, посягнувших на ваши души. Так?
— Так. — Саше захотелось встать.
— Я думаю, нет смысла больше притворяться и играть в детские игры. Вижу, вижу. Дай вам волю, вы бы тут же устроили какое-нибудь бестолковое сражение с наспех выдуманными драконами. Так вот. Ничего этого не будет. Хотя… какие-то разумные зерна можно отыскать и в ваших так называемых сказках. — Карлик потер лоб. — Для начала хочу вам сообщить — так для общего сведения, — что никакой неприязни к вашей цивилизации мы не испытываем. И никакого вреда вам не причиняли и не причиним.
— Обычно такие слова употребляют самые отъявленные негодяи перед тем, как сделать большую гадость, — зло перебил его Саша, которому сильно не понравилось, с каким выражением Алексей Иванович произнес «вашей цивилизации».
— Оставьте ваш агрессивный тон. Ни один из ваших самых обидных терминов не будет уместен в приложении к цивилизации… — Ага! Заметили? Совершенно другой оттенок! Их-то цивилизация, оказывается, пишется с большой буквы «ЦЫ»! — …настолько далеко ушедшей в своем развитии…
— Вот что, дяденька, вы этот свой ликбез бросьте, мне совершенно наплевать, куда вы там идете и ушли. Мне важно, чтобы на этом своем пути вы в наш огород не заходили! — Саше было абсолютно не страшно. И даже не интересно. — Чего вы у нас-то забыли?
Алексей Иванович устало взглянул на вазу с цветами.
— Неусточивые логические цепи, эмоциональные флуктуации, варварские обычаи, культ насилия, сильные религиозные веяния… — с готовностью забубнил тот.
Сейчас я ему…
— Многоуважаемый Александр Юрьевич, — ласково произнес карлик, — уверяю вас, что вы ничего не добьетесь, дав, как вы изволили мысленно выразиться, мне «по уху». В конце концов, я в какой-то степени ваша собственная фантазийная конструкция…
— Хорошо, — спокойно согласился Саша. — В таком случае, многоуважаемая конструкция, не подскажете ли какой-нибудь другой способ расправиться с вами?
— Я? Конечно, нет. Это против всех правил. Где вы видели Кощея Бессмертного, который на каждом углу трезвонит о своей смерти, которая, если не ошибаюсь, на конце иглы? — Алексей Иванович снова гадко захихикал. — К тому же я и сам не знаю, КАК НАС победить.
— Ладно. — Саша положил ногу на ногу и, передразнивая карлика, закачал носком ботинка. — Тогда валяйте рассказывайте дальше вашу сказку.
— Я могу предложить вам три задания. Или вопроса — называйте, как хотите. — Саша согласно кивнул. Черт с тобой, Кощей переодетый, задавай свои вопросы. — Итак. Вопрос первый. А существует ли в действительности то, что вы так активно пытаетесь спасать?
— То есть? — не понял Саша.
— Существует ли душа? Или ментально-психосоматическая субстанция, как ее изящно называет Игорь Валерьевич Поплавский.
— То есть как это — существует ли? Разве есть какие-то сомнения?
— И еще какие, уважаемый Александр Юрьевич! Самые серьезные! И пока ни одного сколько-нибудь веского аргумента с вашей стороны! Согласитесь, что все эти авантюрные эксперименты доктора Поплавского можно, в конце концов, объяснить чем угодно, да хотя бы — действием неизвестного наркотика!
— И что я должен делать?
— Идите, — Алексей Иванович сложил на груди руки с видом злодея экзаменатора, который за пять секунд доказал студенту, что тот — непроходимый тупица. — И докажите, что душа есть. Как та самая пресловутая реальность, данная нам в ощущениях. Так, кажется, выражаются ваши философы?
— Куда идти? — Саша успешно продолжил роль студента, забывшего на нервной почве где выход.
— Туда, — ласково махнул рукой Алексей Иванович.
И Саша увидел еще одну дверь. Не тяжелую, не дубовую, без кованых ручек и замков. Обыкновенную, как в парадном. Через пыльное стекло были видны деревья, скамеечка с двумя сидящими бабульками и бегающие дети.
— Прошу вас. — Карлик повторил свой приглашающий жест. Букет цветов на столике подпрыгивал от нетерпения.
— А… остальные вопросы? — зачем-то спросил Саша, вставая.
— После, после, уважаемый. Вы вначале с первым разберитесь…
— Да нет, это я так, на всякий случай, может, подготовился бы пока…
— Подготовитесь, подготовитесь, всему свое время. Саша подошел к двери, взялся за ручку и тут же заметил у своих ног вазу с цветами.
Ну вот только этого мне не хватало! Он обернулся:
— Ладно, я пошел. Только гербарий свой оставьте здесь. У меня от него уже в ушах звенит.
— Это, как вы изволили выразиться, не мой гербарий, — ответил Алексей Иванович, злорадно ухмыляясь. — Это ваше. И я вообще не понимаю, откуда здесь взялся этот нелепый персонаж.
Ваза с цветами смущенно поерзала по полу.
— Вы знаете, Саша, мне ужасно неудобно, я давно хотел вам признаться, но так увлекся этой неожиданной ролью…
Саша несколько секунд озадаченно смотрел на цветы и вдруг сильно хлопнул себя рукой по лбу:
— Я понял! Черт побери, я понял! Юрий Адольфович! Это вы?!
— Я, — кашлянул букет, не делая, однако, никаких попыток превратиться в пианиста Бляхмана.
— Но… почему? И вообще…
— Видите ли, Саша… — начал Юрий Адольфович, помахивая цветами, — я…
— Вот что, господа, — перебил их Алексей Иванович, — не могли бы вы все свои объяснения и расшаркивания перенести туда, за дверь? А то у меня от вас обоих уже изжога сделалась.
Саша не нашел ничего лучшего, как взять под мышку своего будущего тестя и выйти за дверь.
— Вы что-нибудь поняли? — спрашивал Саша Юрия Адольфовича на уединенной скамейке, которую они наконец нашли в ближайшем сквере. Уединенной, потому что в любой действительности разговоры с букетами цветов выглядят по меньшей мере странно. А как выяснилось, обратно в человека Бляхман превратиться ну никак не мог.
— О чем?
— О том, что нам делать?
— Как — что? Он же, кажется, ясно выразился: искать доказательства.
— Ка-ки-е до-ка-за-тель-ства? — раздельно переспросил Саша. — Как вы их себе представляете? И куда их предъявлять, если даже найдем? И вообще, где мы находимся?
— Боюсь соврать, но, по-моему, это — проспект Стачек, — произнес букет.
— Очень мило. Надеюсь, вы не строите иллюзий насчет того, что мы с вами вернулись в реальный мир?
— Да… то есть нет… а вы что думаете?
— Я совершенно уверен, что все вокруг — просто очередная декорация, — ответил искушенный в путешествиях Саша.
— Уверены? — Букет повертелся по сторонам, словно разглядывая окружающее.
— Юрий Адольфович, — мягко сказал Саша, — ну нельзя же быть таким доверчивым. Вы что теперь, так и собираетесь жить в виде вазы с цветами? И как вы это себе представляете? Что мне, вас с собой везде носить? Или к жене отнести? Она вам будет воду менять. А что вы будете делать, когда цветы завянут?
— Простите, Саша. Я все понял, — покорно согласился Юрий Адольфович. От его прежней болтливости и ехидства не осталось и следа. — Что мы будем делать?
— Как в сказках, — бодро ответил Саша, — пойдем, куда глаза глядят.
Разговаривать на улице было уже неудобно, поэтому Саша погрузился в свои мысли.
Чего-то я тут не понимаю, ребята. Какая-то во всем этом есть нелогичность. Ладно, я согласен, что сам лично навертел все эти заморочки и прибамбасы. И, надо заметить, не без помощи уважаемого Юрия Адольфовича. Который дорвался до развлечений, как ребенок в Диснейленде. Вот и таскай теперь с собой этот дурацкий букет. Да еще и в вазе. Прохожие не зря, конечно, оборачиваются, видок у меня сейчас… — Саша, увлекшись, замурлыкал какой-то нехитрый мотивчик из репертуара Виктора Чайки. И тут же получил.
— Саша, если вам не трудно, вы не могли бы петь что-нибудь другое? — прошипел букет у него под мышкой. — К тому же вы ужасно фальшивите.
— Хорошо, Юрий Адольфович, я больше не буду, — с трудом сдерживаясь, ответил Саша и тут же поймал на себе недоуменный взгляд проходившей мимо женщины. — Но и вы пока воздержитесь от замечаний вслух. На нас обращают внимание.
— Хорошо, я буду молчать, — согласился букет, и Саше пришлось громко раскашляться, потому что та женщина уже остановилась, внимательно глядя на него.
Ну вот, смотрит и смотрит. А чего, спрашивается? Идет себе человек с цветами и сам с собой разговаривает. Подумаешь… Какое же нужно доказательство? Вот, эта самая женщина. Стоит, сумки у нее тяжелые. Продуктов, наверное, домой купила, семья у нее. Муж, дети. Всех она любит, заботится. Почему? Потому что душа у нее есть. А? Алексей Иванович, ау! Где вы? Вот вам доказательство.
НЕТ, УВАЖАЕМЫЙ АЛЕКСАНДР ЮРЬЕВИЧ. НЕ ПРИНИМАЕТСЯ. НЕТ У ЭТОЙ ЖЕНЩИНЫ
НИ МУЖА, НИ ДЕТЕЙ. ПОТОМУ КАК БЕСПУТНЫЙ ЕЕ СУПРУГ ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАЗАД,
ДОПИВШИСЬ ДО ПОРОСЯЧЬЕГО ВИЗГА, УПОТРЕБИЛ ЖИДКОСТЬ ДЛЯ МЫТЬЯ СТЕКОЛ.
КОТОРУЮ К ТОМУ ВРЕМЕНИ СТАЛИ ВЫПУСКАТЬ НА ОСНОВЕ НЕ ЭТИЛОВОГО, А
ИЗОПРОПИЛОВОГО СПИРТА. РАДОСТИ МАТЕРИНСТВА В ВОЗРАСТЕ ВОСЕМНАДЦАТИ ЛЕТ ЕЕ
ЛИШИЛА ВАША СЛАВНАЯ МЕДИЦИНА. НЕУДАЧНО СДЕЛАННЫЙ ПОДПОЛЬНЫЙ АБОРТ,
ПЕРФОРАЦИЯ, ЗАРАЖЕНИЕ… В СУМКЕ У НЕЕ НЕ ПРОДУКТЫ, А НОСИЛЬНЫЕ ВЕЩИ
ПРЕСТАРЕЛОЙ МАТЕРИ, КОТОРАЯ УЖЕ ПЯТЬ ЛЕТ ЛЕЖИТ, НЕ ВСТАВАЯ, ПОСЛЕ
ПЕРЕНЕСЕННОГО ИНСУЛЬТА. НАПРАВЛЯЕТСЯ ЖЕНЩИНА НА БАРАХОЛКУ, ЧТОБЫ ВЫРУЧИТЬ
ЗА ЭТОТ ХЛАМ ХОТЬ НЕМНОГО ДЕНЕГ. ПОТОМУ ЧТО ЗАРПЛАТА У НЕЕ — СТО ПЯТЬДЕСЯТ
ТЫСЯЧ РУБЛЕЙ В МЕСЯЦ. И ТОТ ЖАЛКИЙ, ИЗЪЕДЕННЫЙ БОЛЬЮ И НЕНАВИСТЬЮ
ПОЛУОБГОРЕЛЫЙ КОМОК, СПОСОБНЫЙ ШЕВЕЛИТЬСЯ ЛИШЬ ВО ВРЕМЯ ПОКАЗА
АРГЕНТИНСКОГО ТЕЛЕСЕРИАЛА, Я ДАЖЕ С САМОЙ БОЛЬШОЙ НАТЯЖКОЙ НЕ НАЗОВУ ДУШОЙ.
Ага, вот так, оказывается, мы будем держать связь. Ладно.
Саша прошел еще несколько десятков шагов и остановился, пораженный внезапной мыслью. А как же я сам? Что ж у меня, души, что ли, нету?
УВЫ, ЛЮБЕЗНЫЙ МОЙ АЛЕКСАНДР ЮРЬЕВИЧ. С СОЖАЛЕНИЕМ ВЫНУЖДЕН
КОНСТАТИРОВАТЬ, ЧТО НЕТ. В КАЧЕСТВЕ ДОПОЛНИТЕЛЬНОЙ ИНФОРМАЦИИ СООБЩАЮ ВАМ,
ЧТО ВСЕ ЛЮДИ, ПРОШЕДШИЕ ЧЕРЕЗ АППАРАТ ДОКТОРА ПОПЛАВСКОГО, УТРАТИЛИ СВОИ
БЕССМЕРТНЫЕ, КАК ВЫ ИХ НАЗЫВАЕТЕ, ДУШИ.
Этого не может быть, все это наглая ложь! Я не могу жить без души!
МОЖЕТЕ, МОЖЕТЕ. ДА И НЕ ВОЛНУЙТЕСЬ ВЫ ТАК. ВАША МНОГОСТРАДАЛЬНАЯ ДУША
НЕ ИСПАРИЛАСЬ И НЕ ИСЧЕЗЛА ВОВСЕ. ОНА ПРИСУТСТВУЕТ В ТЕЛЕ, НО НЕСКОЛЬКО В
ИНОМ КАЧЕСТВЕ, ЧЕМ У ОСТАЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ.
Вот ты и попался, старый хрыч! Какого черта ты меня мурыжишь со своими доказательствами, когда сам постоянно говоришь о душе? Что, что мы утратили, пройдя через аппарат Поплавского? А? Повтори-ка еще раз, пожалуйста!
НИКУДА Я, ПО ВАШЕМУ ВЫРАЖЕНИЮ, НЕ ПОПАЛСЯ, УВАЖАЕМЫЙ АЛЕКСАНДР
ЮРЬЕВИЧ. ВЫ ДО СИХ ПОР НЕ МОЖЕТЕ ПОНЯТЬ, ЧТО ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ЭТИ НУЖНЫ, В
ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ, ВАМ САМОМУ. И ВЫ СЕЙЧАС ВЫПОЛНЯЕТЕ НЕ МОЮ, А СВОЮ ВОЛЮ…
Ладно. Пусть свою. Не пойму только, чего я должен искать здесь? Куда идти с этой дурацкой вазой под мышкой и вашими, тьфу, черт, своими доказательствами?
— Прошу прощения, Саша, — раздался как раз из-под мышки тихий голос. — Но я, увы, тоже слышу ваш внутренний голос. Поэтому не могли бы вы, думая обо мне, употреблять все-таки мужской род, а не женский?
— Мог бы, мог бы, — раздраженно ответил Саша вслух. Ему было уже абсолютно все равно, смотрят на него прохожие или нет. — А вы тоже, молодец, Юрий Адольфович! Ловко устроились! Чуть ли не в услужении у этого… Алексея Ивановича. Что вы мне голову морочили? «Пятница», «суббота»… Шестакова зачем-то приплели… Не могли, что ли, сразу признаться, что это вы?
Букет слегка покашлял.
— Мне, право, неудобно… Это все получилось так внезапно. И необычно. Я не сразу разобрался в обстановке. К тому же, честно говоря, мне все это очень понравилось.
— Ах, понравилось? Интриган вы доморощенный! — Саша позволил себе не выбирать выражений, припомнив, как подкусывал его ехидный кувшин. — А я? Вы что — меня не узнали?
— Простите меня, Саша, — голос букета внезапно окреп, в нем снова появились авантюрные нотки прежнего ехидного проводника, — но если бы вы могли видеть себя ТАМ, — цветы качнули куда-то назад, — я не уверен, что вы бы себя узнали сами!
— Да? — Саша уж было собирался резко ответить на это выступление, но тут же наткнулся на ошалелый взгляд какого-то мужичка. Который и сам-то не очень твердо стоял на ногах. А уж вид человека, разговаривающего с букетом цветов, и вовсе пошатнул мир в его глазах.
— В-все н-нормально, м-мухсик… — нарочно заплетающимся языком сказал Саша. — Жене вот… подарочек несу… — В общем, довольно удачно «закосил под своего».
Пьяный понимающе заулыбался, несколько раз кивнул всей верхней половиной тела, проводил Сашу добрым взглядом и снова принялся старательно ждать троллейбус.
Ну? А что про этого скажете? Как у него с душой?
НИЧЕМ НЕ МОГУ ВАС ПОРАДОВАТЬ. У ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА ДУША АТРОФИРОВАЛАСЬ ЛЕТ
ПЯТЬДЕСЯТ НАЗАД, КОГДА МАТЬ ОБЛОМАЛА ОБ НЕГО УХВАТ. ЗА ОПРОКИНУТЫЙ ГОРШОК С
КАШЕЙ, СВАРЕННОЙ ИЗ ПОСЛЕДНЕЙ В ДОМЕ КРУПЫ. ОН БЫЛ СТАРШИМ В МНОГОДЕТНОЙ
СЕМЬЕ, ОСТАВШЕЙСЯ БЕЗ ОТЦА, И…
Спасибо, достаточно. Догадываюсь, что сейчас последует ваша очередная грязная история.
КАК ХОТИТЕ. МОГУ И НЕ ПРОДОЛЖАТЬ.
Следующей попыткой была молодая мамаша с мрачным упитанным ребенком. Мрачным, потому что толстые щеки тянули вниз уголки губ, не давая никакой возможности улыбнуться.
Что скажете насчет этой парочки?
ЛУЧШЕ И НЕ СПРАШИВАЙТЕ.
Как? Неужто ничего хорошего не можете сказать о молодой матери?
НИЧЕГО УДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНОГО. НО, ЕСЛИ ВАС ЭТО ХОТЬ ЧУТЬ УТЕШИТ, МОГУ
СООБЩИТЬ, ЧТО, УЧАСЬ В ПЯТОМ КЛАССЕ, ЭТА ДАМА ЗАНИМАЛАСЬ В КРУЖКЕ ЮННАТОВ.
И ДОВОЛЬНО УСПЕШНО ШЕФСТВОВАЛА НАД ЧЕРЕПАХОЙ.
А потом?
УМЕРЛА.
Черепаха?
УВЫ.
Тьфу на вас, вместе с вашими кляузами! Что вы мне голову морочите какими-то черепахами! При чем тут пятый класс и кружок юннатов?!
НЕ НАДО ГОРЯЧИТЬСЯ, АЛЕКСАНДР ЮРЬЕВИЧ. ВСЕ В ЭТОМ МИРЕ ИМЕЕТ СВОЕ
ОБЪЯСНЕНИЕ. Я МОГУ ПОДРОБНО РАССКАЗАТЬ ВАМ ВЕСЬ ПУТЬ ПАДЕНИЯ ЭТОЙ
НЕСЧАСТНОЙ ЖЕНЩИНЫ. ЕСЛИ ВЫ, КОНЕЧНО, ПОПРОСИТЕ.
Не попрошу, и не надейтесь.
А ЧЕРЕПАХА ЗДЕСЬ ПРИ ТОМ, ЧТО ИМЕННО ОНА БЫЛА ПЕРВЫМ И ПОСЛЕДНИМ
СУЩЕСТВОМ, КОТОРОЕ ЭТА ДЕВОЧКА ЛЮБИЛА В СВОЕЙ ЖИЗНИ.
Ну, это, ты, положим, загнул, приятель. А ребенок?
АЛЕКСАНДР ЮРЬЕВИЧ, ПОЗВОЛЮ СЕБЕ ЗАТРОНУТЬ ВАШУ ЛИЧНУЮ ЖИЗНЬ И ЗАДАМ
ВСТРЕЧНЫЙ ВОПРОС: ПОЛОЖА РУКУ НА СЕРДЦЕ МОЖЕТЕ ВЫ ПОКЛЯСТЬСЯ, ЧТО ВАША
МНОГОУВАЖАЕМАЯ МАТУШКА ВАС ЛЮБИТ?
Дерьмо ты, Алексей Иванович. Многоуважаемое дерьмо.
Саша, стиснув зубы, шел по проспекту. Куда? К метро. Почему именно туда? Да ни почему, просто чтобы хоть куда-то идти. Спустившись по эскалатору, он бессознательно выбрал поезд, идущий в центр, сделал пересадку и очнулся только тогда, когда вышел на станции «Приморская». По пути он, правда, сделал еще несколько попыток отыскать души у пассажиров, но Алексей Иванович тут же раскопал и вывалил на него столько житейской грязи, что Сашу замутило. Досталось всем: ядовитый карлик выдал и среднее количество еженедельных случайных связей симпатичной девушки, читавшей женский роман, обнажил черное нутро интеллигентного с виду мужчины и полную беспросветную душевную пустоту девушки-флейтистки, игравшей в переходе. Она постоянно путала ноты, потому что следила только за тем, кто и сколько кидает в ее старую черную шляпу… Порыв свежего морского ветра слегка взбодрил Сашу.
— Мы что, ко мне домой идем? — шепнул букет. Видно, сильно соскучился, промолчав всю поездку.
— Домой? — Саша озадаченно осмотрелся. Почему он приехал именно сюда? — Нет, к вам мы не пойдем. Мы попробуем проверить одну мою догадку. — Никакой догадки, если честно, у него до этого не было. Шальная мысль зайти в квартиру на улице Беринга появилась только что.
Город вокруг выглядел вполне обыкновенно. И если бы не Юрий Адольфович под боком, так и норовивший напомнить о своем существовании очередным колким замечанием, Саша бы ни на секунду не усомнился, что вернулся в свой реальный мир. Однако уже почти около дома, на углу Нахимова и Беринга, Сашино внимание привлек яркий плакат.
«МАГАЗИН «ВЕДУН»!!! — гласила надпись.
ПРИНАДЛЕЖНОСТИ ДЛЯ ГАДАНИЯ И ВОРОЖБЫ!
ПРИВОРОТНЫЕ И ОТВОРОТНЫЕ ЗЕЛЬЯ — В РОЗЛИВ!
КОФЕЙНАЯ ГУЩА — ОПТОМ!
ШИРОКИЙ АССОРТИМЕНТ СГЛАЗОВ И ПОРЧЕЙ!
МЕТОДИКИ И РУКОВОДСТВА ПО ПРОВЕДЕНИЮ ШАБАШЕЙ И ЧЕРНЫХ МЕСС!
АКСЕССУАРЫ И ПРИНАДЛЕЖНОСТИ!»,
И прочая ахинея.
Э-э, нет, братцы, до дома нам еще далеко.
Логично рассудив, что магазин «Ведун» вполне сочетается со школой ведьм второй ступени, Саша подходил к дому с уже вполне сформировавшейся надеждой.
Поднявшись на третий этаж, он пошарил в карманах, никаких ключей, естественно, не нашел и нажал кнопку звонка.
— Ого! Цветы! — удивилась Света, открывая двери. — Да еще в вазе! Откуда сие чудо?
Саша, хоть и ждал чего-то подобного, но все же слегка обалдел, поэтому стоял, как столб.
— Здравствуйте, — вежливо поздоровался букет, качнув цветами. — Разрешите представиться: Юрий Адольфович Бляхман.
— Здравствуйте, — оторопело выговорила Света, прислоняясь к стене.
— Я ни-че-го не понимаю! — твердила Света, шагая по комнате туда-сюда. То есть ввиду скромных размеров «хрущевских» квартир это самое «туда-сюда» выливалось в сумме шагов в шесть, не больше. Говорящая ваза стояла на столе и в меру сил пыталась участвовать в разговоре. — Что происходит?
Любимая, неужели ты думаешь, что я здесь хоть что-то понимаю? Не говоря уж о том, откуда здесь ТЫ?
Саша попытался как можно деликатней это выяснить:
— Свет, у меня с головой что-то. Наверное, переутомился. О чем мы вчера вечером разговаривали?
— Ты меня проверяешь или себя? — подозрительно спросила Света. — Вчера вечером мы отвозили Лешку в гостиницу «Европейская». И, по-моему, ни о чем таком специально не разговаривали, потому что сразу свалились спать. А сегодня утром ты поднялся чуть свет и ускакал на работу. Даже не попрощавшись.
— Угу. — Саша почесал нос. Рано утром я ускакал на работу. Не попрощавшись. На горячем боевом коне. Выходит, я ОТСЮДА никуда не девался? С кем я разговариваю? Кто эта девушка, стоящая посреди комнаты в бабушкином переднике? И, похоже, совершенно не подозревающая о событиях, происшедших в реальном мире. Это ее двойник? Это снова мое воображение? Это ЕЕ ДУША?
В ТОЧКУ, АЛЕКСАНДР ЮРЬЕВИЧ! ПОЗДРАВЛЯЮ С ПЕРВЫМ УСПЕХОМ!
— Так. Подождите, ребята. Мне, кажется, нужно немножко подумать. — Саша сел на стул и обхватил руками голову. Света заняла свое любимое место — на подоконнике. Ваза на всякий случай отодвинулась от края стола.
Только, если можно, пожалуйста, не отвлекайте меня и не лезьте в мои мысли! Дайте хоть немного побыть наедине с собой! Саша внимательно прислушался. Тишина. Кажется, послушались. Давай, давай, парень, шевели извилиной! Соображай, что здесь к чему. Так. Начнем сначала. Где мы находимся? Совершенно очевидно, что в некоем новом мире, представляющем собой коллективное творение. Мое, Светы и Юрия Адольфовича. А может быть, даже — боюсь признаться, но, похоже, во всем этом поучаствовали и наши друзья — инопланетяне, иначе откуда бы здесь взяться пресловутому карлику? Хорошо. Очень хорошо. Молодец, Саша. Можете занести в протокол наш первый вывод. Ваза на столе слегка покашляла.
— В чем дело, Юрий Адольфович? — сердито поднял голову Саша. — Я же просил: не мешать.
— Извините, пожалуйста, но я хотел только спросить: ваше замечание насчет внесения в протокол — это призыв к действию или просто оборот речи?
— Если вы впредь обещаете не перебивать меня, можете конспектировать все, что вам понравится в моих рассуждениях, — с нажимом произнес Саша.
— Благодарю вас.
— Ваши соображения я выслушаю потом.
— И за это спасибо.
Света, стараясь казаться равнодушной, прислушивалась к пикировке мужчин. Затем подняла руку с видом примерной ученицы.
— Что, Свет?
— Раз уж все взялись тебя отвлекать, я, пожалуй, тоже встряну. Не забудь, пожалуйста, в своих размышлениях уделить внимание утреннему звонку генерала Степницкого.
— А что, он разве звонил? — Нет, мужики. Инопланетяне, конечно, инопланетянами, но пока я живу в ЭТОМ мире, звонки начальства нельзя оставлять без внимания. — И что сказал?
— Он очень удивился, что подошла к телефону я. Обещал подыскать мне место в общежитии Управления, а в отношении тебя поставить вопрос ребром.
— Каким таким ребром?
— О недопустимости проживания подчиненного в доме у начальства. Особенно если подчиненный и начальник — разнополые! — выпалила Света, соскакивая с подоконника и вытягиваясь в струнку.
— О черт! — Саша подскочил к телефону. Секунду помедлил, вспоминая номер. — Лэйма, ты? Салют! Самойлов беспокоит. Выручай, старушка, на меня тут Степницкий наезжает… А? Ну, конечно, из-за Светки. Выручишь? Спасибо, друг. Мы прямо сейчас вещи и перенесем. Жму лапу!
— Что ты придумал?
— Переедешь к Лэйме. Формально. Ну, там, чтоб зубная щетка, халат, всякие ваши девчонские причиндалы, тапочки — все лежало у Лэймы. Чтоб Степницкий не придирался. А постоянное присутствие у меня объясним производственной необходимостью.
— Сашенька, — Света растерянно стояла посреди комнаты, — но у меня нет никакого халата… И что ты понимаешь под причиндалами?
— Сотрудник Жукова! — Саша вовремя вспомнил, что он как-никак Светин начальник. — Вы временно поступаете в распоряжение сотрудника Лэймы Садик Атиф для построения легенды. Деньги на приобретение причиндалов можете взять из моего личного кармана куртки. Вопросы есть? Приступайте. Квартира Лэймы — пятьдесят четыре, двумя этажами выше.
— Подумаешь, какой важный… — пробормотала Света, выходя. — У меня и свои деньги есть.
— Разговорчики! — гаркнул Саша. Света обернулась, сделала страшные глаза, но промолчала.
— Сигареты оставь! — крикнул он вслед.
Чего-то я тут, ребята, действительно немного напортачил в смысле отношений с подчиненными. Искренне надеюсь, что в своей фантазии я вложил своим ребятам достаточно здравого смысла. А генералу Степницкому — лояльности.
Все, все, все. Еще раз: сосредоточились. Пора брать инициативу в свои руки. Говорящие букеты и любимые женщины это, конечно, все здорово. Но дело — прежде всего. Для начала хорошо бы послать подальше Алексея Ивановича с его заданиями…
Я БЫ НЕ СОВЕТОВАЛ ВАМ, УВАЖАЕМЫЙ АЛЕКСАНДР ЮРЬЕВИЧ…
— МОЛЧА-АТЬ!!! — мысленно гаркнул Саша. Я не желаю больше слышать этот гнусный голос в своем мозгу! Вон отсюда! ВОН!!! Саша закрыл глаза, чувствуя, как от напряжения заломило в висках. Юрий Адольфовичэ приложите и вы свои сверхъестественные способности! Пора гнать этого гада, чтоб не лез в наши мысли. Теперь Саша попытался вызвать в сознании наиболее подходящую образную картинку этого самого изгнания. Ему привиделась комната. Пустая, огромная, с каменным полом и бегающей крысой. Шипя и огрызаясь, она пятилась в угол, скаля острые желтые зубы. Брысь, мерзкая! Саша видел и себя с тяжелым ведром и шваброй в руках. Обыкновенной грязной шваброй. Но тем позорней выглядело изгнание крысы. Загнанная в угол, она с трудом протиснулась в узкую дыру и исчезла. Вот так-то лучше, подумал Саша, заделывая дыру аппетитной смесью цемента и битого стекла. И хватит забивать себе голову пустыми спорами: есть душа, нет души, нужна — не нужна… Я для себя все давно решил. Буду спасать родное человечество. И точка. Букет на столе зааплодировал цветами.
Для начала, не суетясь, оглядимся по сторонам. Наш удобный мир непременно подсунет какую-нибудь подсказочку. Саша и вправду огляделся. И, конечно же, сразу нашел. На письменном столе лежала его папка. «Рабочие документы» — было вытиснено на ней. Золото потускнело и местами вытерлось, что лишний раз доказывало: документы действительно «рабочие». И приблизительно не представляя, что там сейчас обнаружит, Саша открыл папку. И тут же разулыбался до ушей. Нет, не тому, что увидел, а скорее своему мгновенно пришедшему озарению.
Я все понял. Вперед, друзья! Победа будет за нами!
Первым документом, лежащим в рабочей папке, оказался протокол осмотра места происшествия. Лобовое столкновение автомашин «Волга» и «Опель-вектра» на семнадцатом километре московской Кольцевой автодороги. Так, так, так, список погибших… Сашина рука автоматически потянулась к телефону.
— Гриша? Привет! Да, да, виделись… Ты проверял список погибших?
— Яэ — ничуть не удивляясь вопросу и даже не уточняя, о каких именно погибших идет речь, ответил Серебряков.
— И что?
— Ничего особенного. Семь трупов, все опознаны. Копии протоколов опознания тоже у тебя.
— Гриша, ты что-то не договариваешь, — догадался Саша. Серебряков до сих пор считает себя незаслуженно обиженным приемной комиссией театрального института. Но актерские свои способности лелеет и всячески развивает, упражняясь на коллегах.
— Я съездил на квартиру к этим Кашиным, ну, которые на «Опеле», расспросил домработницу…
Сашино сознание мгновенно зафиксировало логическую неувязку: в магазине колбаса по два девяносто, а у какого-то Кашина — «Опель-вектра».
— Стой, стой, Гриша, какая домработница? Ты о чем? Кто вообще этот Кашин? Откуда у него такая тачка? Ты выяснял?
В трубке молчали. Молчал и Саша, с ужасом и надеждой ожидая, как ЭТОТ мир справится с вдруг возникшим противоречием. Ежу понятно, что в своем прежнем образе Юра-контрабандист не мог здесь существовать.
— Са-аш, — по Тришкиной интонации легко было представить, как он сейчас откинулся в кресле, устало прикрыв глаза, — ты меня удивляешь. Ты б хоть газеты иногда читал… Небось «Красную звезду» прямо из почтового ящика в макулатуру складываешь?
— Хватит меня воспитывать, — буркнул Саша. — Можешь по-человечески объяснить?
— Вся страна, — монотонным голосом, явно кому-то подражая, начал Серебряков, — гордится подвигом советских космонавтов Кашина и Пашина, побивших рекорд пребывания человека в космосе. А вы, товарищ Самойлов, проявляете грубую политическую неграмотность и, я бы сказал, близорукость…
— Ладно, ладно, понял. — Саша зажал трубку рукой, чтобы не заржать в голос.
Вот это да! Вот это всем сюрпризам — сюрприз! Деревянный Юра — советский космонавт! Ого-го!
У Саши тут же родилась шальная мысль — каким-то образом постараться отыскать ЗДЕСЬ Шестакова, чтобы поделиться неожиданным превращением жжаргского прихвостня. Но… Как родилась, так и померла.
Некогда, мужики, некогда. Вот вернусь, тогда и… «А когда я вернусь?» — спрашивал незабвенный тезка Галич. Очень я его вопрос понимаю, хотя и причины, и отъезд у него были совершенно иные.
— Ты закончил на том, что поехал на квартиру к Кашиным.
— Ну да, поехал, поговорил с домработницей. Хорошая девушка, перепугалась, конечно, в слезах вся…
— Серебряков, не отвлекайся. Я ни секунды не сомневаюсь, что тебе удалось утешить хорошую девушку. Мне сейчас интересно другое. Зачем ты вообще туда поперся?
— Ну уж и поперся, — обиделся Гришка. — Съездил в целях проверки обстоятельств. Не каждый день у нас, слава Богу, космонавты в авариях погибают. Надо было все выяснить.
— Выяснил?
— Так точно. — Помолчали несколько секунд.
— Ну и что ты на это скажешь? — Гришка у нас очень любит в загадки с начальством поиграть. Ну что ж, составим ему компанию. Блеснем осведомленностью. — Куда, по-твоему, делся ребенок Кашиных?
Звук был такой, как будто Серебряков ударился зубами о телефонную трубку.
— Ты… Откуда ты знаешь?
— У меня свои каналы информации, — уклончиво ответил Саша. — Что еще удалось выяснить?
— Ничего.
— Домработница точно знает, что ребенок поехал с Кашиными?
— Мамой клянется, что стояла рядом, когда они грузились в машину. А с другой стороны, Саш, на черта им с собой в Москву няню везти, если без ребенка?
— Значит, третий труп в «Опеле» — это няня?
— Да. Кольцова Татьяна Игоревна, 27 лет, сотрудник Второго хозяйственного управления при Министерстве Космонавтики.
— А эта, вторая, домработница… Тоже — сотрудница?
— Конечно!
Ну, правильно, если бы они здесь были тривиальными кагэбэшницами, это было бы просто пошло. А так — сотрудницы хозяйственного управления. Не с улицы же няню к космонавтному ребенку брать.
— Так. — Саша зажал трубку плечом, подтянул к себе сигареты. — Что у нас на месте происшествия? Видеозапись есть?
— Она у меня. Привезти?
— Обязательно. Удивлен, что ты еще не в пути.
Ну, запись. Да, запись. Чудо современной техники. Саша так внимательно вглядывался в экран, что заболели глаза.
— Почему так хреново видно?
— Так ночь же. Они и так, как могли, светили.
— Ну и что?
— Никаких следов ребенка.
— Угу, угу. — Саша походил немного по комнате, строго взглянул на вазу с цветами: только пикни! Повернулся к Серебрякову:
— А сам ты машину смотрел?
— Смотрел. Только это уже не машина, а куча дерьма. Ее ведь еще и разрезали, пока этих… доставали.
— Насколько я знаю, — Саша наморщил лоб, — в таких крутых тачках предусмотрено детское сиденье. Сиденье нашли?
— Н-нет, — неуверенно произнес Гриша.
— «Н-нет» или нет?
— Не помню.
— А где этот разрезанный «Опель»?
— Где, где… У нас, в боксе. Сегодня утром привезли.
— Значит, так. — Саша подошел к окну, несколько минут сосредоточенно думал, потом начал говорить четко и сжато:
— Позвони Грыммам, пусть еще раз съездят, поищут детское сиденье. Сам живо дуй домой, собирайся. Через… — он взглянул на часы, — через час выезжаем в Москву. Сбор здесь. Захвати свитер, на завтра обещали похолодание. — Не дожидаясь Тришкиной реакции, Саша снял трубку, набрал номер Лэймы. — Это снова я. Света вернулась? Давай ее. Света? Одевайся по-походному, возьми у Лэймы термос, настрогайте побольше бутербродов, через полчаса сбор у меня. Что? В Москву едем. — Он подумал еще немного и точно в таком же сжатом стиле вызвал для поездки Гешку Козлодоева. Четверо — оптимальное количество. И в машине не тесно, и для дела полезней. Самый жаркий спор возник по совершенно идиотскому (для стороннего наблюдателя) поводу: брать ли с собой вазу с цветами? Букет непременно хотел ехать. Саша отбрыкивался ногами и руками.
— Да поймите же, милый вы мой Юрий Адольфович! Как я вас возьму? Молчать всю дорогу для вас равносильно самоубийству. А посвящать в наши дела Гришку и Козлодоева я не хочу!
— Я буду молчать. — Букет с готовностью шел на любые жертвы.
— Не верю! — рычал Саша, бегая по квартире.
— Меня нельзя здесь оставлять, я полезный! — умолял Юрий Адольфович.
— Ну как? Как это будет выглядеть?! Капитан Самойлов едет на задание с букетом цветов!
— А вы дайте меня в руки Светлане. Пусть это выглядит так, будто вы хотите положить цветы на место аварии…
— А потом? Что ж вас, оставлять там?
— На месте разберемся, — залихватски ответил букет.
Короче говоря, именно такая развеселая компания и погрузилась в Сашину «Тойоту» примерно через час. Примерно, потому что атмосфера на рабочую ничуть не походила. Мужики считали, что шеф просто устраивает легкую увеселительную поездку в сторону Москвы, прикрываясь «делом космонавта» (так с легкой Тришкиной руки стали называть трагедию на Кольцевой дороге). А Свете в суете сборов ничего объяснить не удалось. Саша даже не успел выяснить, знакома ли она в этом мире с женой Юрия Петровича Кашина. Перед самым выходом позвонили Грыммам, убедились, что ни клочка от детского сиденья на месте аварии не обнаружилось. Света разговора не слышала, поэтому, ничего не подозревая, сидела на заднем сиденье, прижимая к себе Юрия Адольфовича (по-прежнему в виде вазы).
Саша был задумчив и не разделял веселья сотрудников. Еще спускаясь по лестнице, он вдруг остановился, наморщив лоб, словно пытаясь вспомнить что-то важное.
— Подожди-ка, Гриша, — остановил он Серебрякова, когда тот красиво вырулил со двора, спугнув стайку старушек, — ты куда собираешься поворачивать?
— Знамо дело — куда. Налево, и там по Наличной, — ответил Гришка тоном лихача-извозчика.
— Нет, друг, давай лучше направо. И по Малому.
Гриша послушно повернул на Беринга. Лицо его автоматически скроилось в солдафонское: «вы начальник, вам виднее».
— Прекратите кривляться, товарищ Серебряков, — спокойно сказал Саша, не поворачивая головы. — Я этого не люблю.
Позади хмыкнул Гешка, слегка двинул Гришу в спину. Ничего, ничего, обыкновенная разминка перед выездом на задание.
— На Малом шибко не разгоняйся, остановимся ненадолго. — Теперь уже Серебряков не гримасничал и вообще не выразил никаких эмоций по поводу того, что шефу вдруг заблагорассудилось остановиться около кладбища. Гриша — надежный сотрудник и давно уже научился чутко улавливать Сашины интонации.
Я не могу сейчас докопаться, откуда взялась эта уверенность. Но я точно не смогу уехать, не поговорив…
Отец Евгений стоял за оградой, немного поодаль, одной рукой опершись о березу. Казалось, он не заметил подходящего Сашу. Глаза его были широко раскрыты, губы беззвучно шевелились.
— Здравствуйте, отец Евгений, — вполголоса сказал Саша.
Господи, что ж дальше-то говорить? Да услышит ли он? Судя по глазам, он не спал несколько суток. Что? Что? Что я хотел у него спросить? Но я точно знаю, что не будет мне дороги без… без чего? Благословения? Не то, не то… Оперативникам не нужно благословение. Мне факты нужны…
— Отец Евгений, — неуверенно начал Саша, — мне кажется, мы нашли его…
Словно ветер шевельнул листья березы… нет, это заговорил отец Евгений. Вначале тихо, еле слышно, но с каждым словом голос его крепчал:
Он сердится, что ли?
— Мы знаем, кто он… — Саша сделал еще одну попытку, чувствуя одновременно и неловкость от этого странного монолога, и в то же время странную торжественность. — Я хочу найти его, но… — Я не знаю, как.
Саша молчал, понимая, что вопросы здесь ни к чему, просто нужно слушать и стараться понять и запомнить каждое слово. Он уже почти пожалел, что выскочил из машины один. Надо было Свету с собой взять, она тоньше эти вещи понимает… Господи, ну и глаза у него… У Саши мелькнула шальная мысль: отец Евгений мог бы нам очень пригодиться, но тут же исчезла, прогоняемая словами:
Здорово, все это ты здорово говоришь, старина Евгений, да проку мне от этого? Мне бы что попроще, поконкретней. Понимаю я, понимаю, что Господь на нашей стороне, и путь нам, говоришь, укажет, и верным словом подбодрит. Спасибо, конечно. Но главное не это. Главное, что я хотел-то спросить: что мне делать с этим чертовым ребенком, когда я найду его, Господи, с твоей помощью, сам ли… Даже если предположить — а моя вера, Господи, не так уж сильна, — что пойму я твой знак и буду УВЕРЕН, что именно его, дьявольское отродье держу в руках — что дальше?
Откуда-то из глубин памяти, налезая и перегоняя друг друга, полезли картинки — все виденные когда-либо дети: маленькие и большие, вредные и трогательные, улыбающиеся и орущие навзрыд… Промелькнула где-то младенческая фотография сестры Ирки — хитрющие глаза, нос в варенье и до невозможности трогательные ямочки на щеках… Видно, нужно быть настоящим, упертым, несгибаемым фанатиком, чтобы поднять руку на ребенка. Да не смогу я, Господи! Даже если весь мир станет вокруг меня и в одну глотку станет кричать: убей!
И дальше снова картинки: почему-то воспоминания о детских драках, потасовка в мексиканском порту, пьяный Вась-Вась, шатающийся по коридору общаги с бутылочной «розочкой» в руке… и тут же, вперемешку, — странные, незнакомо-узнаваемые, несомненно его собственные. Саша успел поразиться, понимая, что да, собственные, и в дело пошла, заработала память ЕГО МИРА! Раненый Славка, мертвой хваткой вцепившийся в ногу бандита, Боцман, держащий пистолет у Лешкиного виска, и маньяк Данилов, захвативший на Ленинском проспекте в заложники целую семью… Тупой халявщик и явный непрофессионал, он срывающимся голосом орал из окна свои условия, что-то там про вертолет на крышу и сто тысяч рублей, когда капитан Самойлов снёс ему полбашки, стреляя с чердака противоположного дома… Ну и что? Ты тогда долго раздумывал? Сомневался? Обращался к Богу за разрешением уничтожить эту мразь? Не смеши людей. К этому моменту ты уже услышал по рации, что ублюдок, дабы поторопить нас, начал лить кипяток на голову связанной женщине… Не то, не то. К чему все эти копания и примеры? Ведь ТАМ все было очевидно: я прав, я действую. Но как быть, когда НЕ УВЕРЕН?
Отец Евгений молчал. Саша стоял перед ним, ожидая слова, знака, хоть какой-нибудь крошечной реальной подсказки. Спиной он уже чувствовал нарастающее нетерпение ребят в машине: чего это шеф там застрял? Саша глубоко вздохнул.
— Прощайте, отец Евгений, — решительно сказал капитан Самойлов, поворачиваясь, чтобы уйти.
Ну что ж, не получилось у нас поговорить. Ладно, пусть так.
— Знак — змея, — вдруг глухо донеслось ему вслед. Саша резко обернулся.
Отец Евгений уходил прочь, и деревья поднимали ветки, пропуская его.
— Ну? Едем уже? — перекрикивая музыку приемника, проорал Серебряков.
— Едем, — кивнул Саша. С Богом. «И будет там большая дорога и путь по ней назовется святым…». «Знак — змея». Затылком чувствовал вопрошающий взгляд Светы, но не оборачивался, твердя про себя, заучивая последние слова отца Евгения.
Когда выехали на Московский проспект, Гришка, который весь уже изъерзался за рулем, наконец взмолился:
— Товарищ начальник! Может, все-таки поедим чего-нибудь на дорожку?
— Отставить, — голосом мудрого старшины ответил Саша. — Лучше передай-ка мне руль, а то ты так активно провожаешь взглядами каждую чебуречную, что мы обязательно в кого-нибудь впилимся.
— Пожалуйста, — обиделся Серебряков. — Но предупреждаю: мне от такой перемены мест меньше есть не захочется.
— Не страдай. Полюбопытствуй в багажнике. В «аэрофлотовской» сумке должны быть бутерброды.
— Много? — У Гришки загорелись глаза.
— Штук двести, — серьезно ответил Саша. — Лэйма делала. А она у нас, сам знаешь, натура широкая.
Бутерброды кончились уже при подъезде к Тосно. Но хорошее настроение не покидало ни Гришу, ни Гешку. Сашу немного удивляла эта беспечность подчиненных. К тому же, если учесть, что жертвой аварии был национальный герой, их веселье казалось немного неуместным. Наконец, Саша решил, что сам невольно запрограммировал такое отношение к Юрию Петровичу Кашину, и на этом успокоился.
Ночевать решили в Торжке. Аккуратная, но тесная местная гостиница смогла предложить четверым сотрудникам Управления городской безопасности из Ленинграда три места в восьмиместных апартаментах и одно — в одноместном люксе, больше похожем на шкаф, чем на комнату. Сердобольная дежурная по этажу, поглядев в голодные глаза Серебрякова, сбегала на кухню и принесла пять холодных котлет. Хлеб, сахар, кипяток и заварка тоже нашлись без труда.
— Королевский ужин! — провозгласил Козлодоев, набив рот котлетой. — А у нас в комнате, между прочим, выпивают! Я забегал туда и все видел! Человек восемь мужиков, и все — животноводы.
— С чего ты решил, что именно животноводы? — удивился Гришка.
— А у них тут сейчас симпозиум проходит. Внизу объявление висит. «Привет участникам симпозиума животноводов РСФСР!» Причем первая половина лозунга изготовлена значительно раньше второй.
— Правильно, — кивнул Саша, прихлебывая чай. — Они вывешивают «привет участникам», а чего именно — пишут по мере надобности.
— Боюсь, с этим самым симпозиумом выспаться нам сегодня не удастся, — сокрушенно сказал Козлодоев, провожая взглядом последний кусок котлеты, исчезавший у Гришки во рту. Геша Козлодоев — всем известный спун и жрун.
— А ты напихай в уши ваты и одеялом накройся, — посоветовал Саша. — Я, например, именно так и собираюсь поступить.
— А можно и компанию составить. Животноводам, — предложил, в свою очередь, Гришка, но тут же споткнулся о суровый взгляд начальника.
— Отставить компанию. — Саша поставил стакан на табуретку, служившую столом. — Сейчас проведем коротенькое совещание, и спать. Завтра подъем в шесть ноль-ноль.
Нет, не пикнули. Сразу чувствуют, когда командир к делу переходит и пора шутки бросать. Света, весь вечер молчавшая, настороженно взглянула на Сашу. Добрым ведьминским взглядом.
— Значит, так, товарищи, — начал Саша, открывая рабочую папку. — Цель нашей поездки вовсе не Москва, как ошибочно полагают некоторые любители поразвлекаться, а… — С подоконника с жутким грохотом свалилась ваза. Слава Богу не разбилась, но разлившейся водой залило весь пол и к тому же сильно забрызгало Гришу.
— Вот черт! — закричал, вскакивая, Серебряков. — Что у них тут — землетрясения по вечерам?
— Я сейчас все уберу, — Света быстро наклонилась, поднимая цветы. — Геша, вы не принесете воды? — Она протянула Козлодоеву литровую банку, в которой только что заваривали чай. По Гешиному лицу смело можно было заключить, что ради Светы он готов принести воды из любого, наугад выбранного водоема земли. Он принял банку, словно хрустальный сосуд, и вылетел из комнаты. Серебряков неуклюже пытался отряхнуть мокрую спину. — Гришенька, — ласково обратилась Света, — иди-ка ты переоденься, а то простудишься. — Вот таким ловким образом из комнаты за три минуты были удалены непосвященные. Саша во всю эту суету не вмешивался, стоя у стены и напряженно размышляя, что бы это значило.
— Вы соображаете, что делаете?! — злым шепотом заговорил букет, как только за Гришей закрылась дверь. — Вы что, собираетесь сейчас обсуждать с этими молодыми людьми вопрос о ребенке?
— Это не просто молодые люди, — почему-то оправдываясь, сказал Саша, — это мои сотрудники.
— Оч-чень мило, — прошипел букет. Судя по всему, отсутствие воды не повлияло на силу его сарказма. — К сожалению, у нас мало времени, поэтому соображайте живей.
— Что соображать?
— Какую липовую легенду вы им сейчас сочините. А Светлану при всем этом я настоятельно прошу немедленно поставить вам эмоциональный блок. Во избежание утечки информации.
— Что поставить? — Света недоуменно смотрела на букет
— Блок, блок! — раздраженно повторил тот. — Вы же ведьма, в конце концов! Заморочьте всем голову! Пускай все настоящие Сашины мысли будут недоступны для внешних наблюдателей! Торопитесь!
— Вошедший с банкой воды Козлодоев застал Сашу со Светой стоящими около окна с неловко-смущенными лицами. Гешка расценил это по-мужски однозначно: люди только что целовались.
— Ты знаешь, Геша, я тут решил, что совещаньице мы перенесем на утро. Ты иди спать, — глупым голосом сказал Саша, чувствуя, как пылают щеки. — Я сейчас приду.
Козлодоев кивнул, поставил банку на табуретку и повернулся, чтобы выйти. На мгновение замешкался у двери, соображая, желать ли спокойной ночи в такой деликатной ситуации и если да, то кому? Решил промолчать, чтобы не нарываться, и, еще раз кивнув, вышел.
— Что ты делаешь? — теперь уже зашипела Света. — Ты же авторитет свой роняешь!
— Да подожди, Светило, не до авторитета сейчас! Давайте быстро соображать, что нам делать? Ты поняла, о каком блоке говорит Юрий Адольфович?
— Конечно. — Света пожала плечами. — Мы это еще на первом курсе проходили. Я его уже поставила. И тебе, и себе.
— А ему? — Саша кивнул в сторону букета.
— Ему не нужно. Он в данном случае проходит по классу нежитей, — ответила Света голосом примерной ученицы. — Сам справится.
— Справлюсь, справлюсь, — буркнул букет, обидевшись, что его обозвали нежитью, — вот только дождусь, когда кто-нибудь вспомнит обо мне и нальет, наконец, в вазу воды. Я тут жизнью рискую, а всем наплевать…
— Извините, Юрий Адольфович! — Света бросилась к банке.
— Благодарю вас, — вздохнул букет.
— Ладно, хватит расшаркиваться. Давайте о деле. У кого какие соображения?
— Я так понимаю, у тебя никаких соображений нет? — вскинула бровь Света.
— Ну-у… Вообще-то есть…
— Не верю, — мерзким голосом сообщил букет. — Я прекрасно вижу все ваши мысли. И, надо сказать, не нахожу в них ничего конструктивного.
— Вот как? — Саша стал в дверях. — В таком случае, я с удовольствием послушаю ваши предложения.
— Мое первое предложение, то есть даже не предложение, а настойчивая просьба, — быстро сказал Юрий Адольфович, — удалить ваших многоуважаемых сотрудников из их комнаты.
— Почему?
— Потому что часть информации о наших намерениях уже просочилась на враждебную сторону и нам теперь будут стараться помешать.
— Вот как? — снова повторил Саша. — И зачем я их должен удалить? И главное — куда?
— Это ваша забота. Но если вы этого не сделаете в течение ближайшего часа, могут возникнуть большие неприятности.
— А вы это откуда знаете?
— У меня, Саша, несколько иные отношения с временем и пространством, нежели у вас. Выражаясь общепринятым языком, я могу видеть будущее. Не слишком отдаленное, конечно, но на час-два заглянуть, в случае необходимости, могу.
— И вы, это… заглянули? — Саша не мог еще разобраться, сердиться ему, радоваться или срочно бежать вызволять Гришу и Гешку.
— Заглянул, — небрежно сказал букет. — И могу вам сообщить, что в данный момент, пренебрегая вашим запретом, сотрудник по фамилии, если я не ошибаюсь, Серебряков, уже выпивает с животноводами первую рюмку «за знакомство». Примерно через двадцать минут в результате внезапно возникшей неприязни завяжется ссора, довольно быстро перерастающая в драку. Сильно пострадают трое участников симпозиума и ваш сотрудник Григорий Серебряков…
— Ах ты черт! — только и успел сказать Саша, выбегая из комнаты.
Атмосфера в восьмиместном номере царила самая теплая. Раздетый по пояс Козлодоев сидел, накинув на плечи гостиничное полотенце, Гришка уже приятельски похлопывал по спине какого-то крупного дядечку. Дядечка, в свою очередь, тоже похлопывал Серебрякова рукой, издали сильно смахивающей на лопату.
— Добрый вечер, товарищи, — громко сказал Саша, входя. — Извините, пожалуйста, но мне нужно срочно поговорить со своими сотрудниками. — Сделав страшные глаза, мотнул головой: живо на выход! И уже в коридоре скомандовал стальным голосом:
— Сейчас соберете свои манатки и отправляетесь спать в машину! Даю на все сборы две минуты. Лейтенант Серебряков, по прибытии в Ленинград получите взыскание. Живо выполняйте.
— Есть — выполнять, — тихо ответили проштрафившиеся подчиненные и поплелись за вещами.
— Я сказал: живо. — Сашу колотило от злости.
На хрена их только взял? Приходится признать, что моих командирских — или педагогических? — способностей оказалось недостаточно, чтобы набрать в команду достойных людей. Нет, Шестакова с Дрягиным здесь явно не хватает…
Саша лично проводил Серебрякова с Козлодоевым до машины, проследил, как оба улеглись, и только тогда вернулся к Свете в номер. Ему было уже абсолютно наплевать, что подумают об этом мужики.
В номере он застал раскрасневшуюся Свету, которая стояла, уперев руки в бока, перед вазой с цветами и сердито выговаривала:
— …невысокой квалификации, говорите? Ну-ну. Чья бы корова мычала! Таскаемся с ним как с писаной торбой, потому что он обратно в человека превратиться не может!
— Да, не могу! — огрызался букет. — И в этом моей вины нет! А если вы претендуете на ту квалификацию, которой постоянно тычете мне в глаза, может, попробуете сами превратить меня в человека?
— Вот еще! — отвернулась Света. — Не мое это дело — чей-то заговор снимать.
— Ага, ага! — вскричал букет, но тут же осекся, видимо заметив стоящего в дверях Сашу.
— В чем дело, господа-товарищи? — Капитан Самойлов прошелся по комнате, заложив руки за спину. — Рабочий момент? Дискуссия о теории колдовства? — После чего сел на табуретку и тяжело вздохнул:
— Вот работнички достались… Лучше б я в колонию для трудных подростков пошел работать. Там хоть дисциплина… А здесь — у всех свои заморочки, да еще и у каждого — хара-актер! — Не спрашивая разрешения, Саша достал сигареты, закурил и повернулся к букету:
— Ну, а вы, гербарий с мозгами, почему вы раньше мне не сказали, что можете будущее видеть?
— Потому что раньше в этом не было никакой необходимости. То есть смысла… то есть… я считал, что мои паранормальные способности могут служить лишь в какой-то мере вспомогательным орудием для достижения общей глобальной цели…
— Юрий Адольфович, — терпеливо сказал Саша, — я, в общем-то, и сам не вчера от сохи, тоже кое-что кое-чем скумекать могу, но у меня от ваших фраз головокружение начинается.
— Он считает себя самым крутым экспертом по чудесам, — вставила Света.
— И вовсе нет! — Букет негодующе замахал цветами. — Я такого никогда не говорил!
— Зато думал, думал, думал! — Света чуть не запрыгала по комнате.
— Все, — очень сурово произнес Саша. — Прекратить детский сад! Отвечать только на мои вопросы.
— Тебе действительно пошла бы колония для трудных подростков, — быстро сказала Света, но тут же зажала рот ладошкой. Саша сделал вид, что не слышал этого последнего замечания.
— Еще раз, уважаемый Юрий Адольфович, повторите, пожалуйста, как далеко в будущее вы можете смотреть?
Букет ненадолго задумался.
— Вы знаете… Четко я могу видеть на два — два с половиной часа. А общую тенденцию могу разглядеть и на месяц вперед.
— Хорошо. — Саша задумчиво кивнул. — И какова эта тенденция в нашем случае?
— Честно говоря, ни один из вариантов не достигает нужной цели, — смущенно ответил Юрий Адольфович.
— Так. — Саша вдруг ощутил пугающую пустоту. Везде. И вокруг себя, и внутри. Резко тряхнул головой, отгоняя пессимистические мысли. — Оставим пока эту тему. А сейчас скажите мне, пожалуйста, о чем это вы так горячо спорили, когда я пришел?
— Мы спорили о том, какой блок ставить, — ответила Света. — Юрий Адольфович настаивал на общем блоке, а я говорю, что Гришке и Козлодоеву блок вообще не нужен. Они-то уверены, что мы ищем ребенка Кашина для того, чтобы охранять его.
— Точно?
— Конечно. — Света пожала плечами. — Как же иначе? Семья погибла, государство должно взять на себя заботу об осиротевшем мальчике. А еще, — теперь она заговорила голосом дежурной ябеды, — Юрий Адольфович считает, что нам с тобой нужен глухой блок, а я считаю, что не глухой, а маскирующий.
— Ты не могла бы объяснить подоходчивей? Я в ваших тонкостях не разбираюсь. Что значит — глухой? Что значит — маскирующий?
— О Господи, ну это же так просто! Глухой — это полная блокировка всех излучений мозга. Как будто ты вообще ни о чем не думаешь. Я думаю, это выглядело бы слишком подозрительно. Поэтому я предлагаю именно маскирующий.
— То есть я буду думать одно, а ты будешь изображать другое?
— Именно.
— Хорошо. Я понял. Но ведь тебе этим придется заниматься все время?
— Что поделаешь, — вздохнула Света, — работа у нас такая…
— Все. — Саша встал. — Давайте на сегодня все обсуждения закончим, надо отдохнуть. А завтра ПОСМОТРИМ. — Он подошел к двери и снова задумался. Все это очень мило. Но где же мне спать? Да и Юрия Адольфовича вроде неудобно здесь оставлять… — Пойду-ка я тоже в машину. А то там мои подчиненные уже, наверное, целое кляузное письмо генералу Степницкому накатали.
— Не накатали, — сообщил букет. — Они курят и рассказывают неприличные анекдоты.
— Тем не менее. Вы как, Юрий Адольфович, со мной?
— Я думаю, букет можно оставить здесь, — ангельским голоском сказала Света. — Если он пообещает не подсматривать.
— Детский сад, — пробормотал Саша. — Спокойной ночи, товарищи.
Стартовали утром, чуть свет. Похлебали чаю, попрощались с сонной дежурной и выехали. Через полчаса поездки пассажиры уже дремали. Саша вел машину, сосредоточенно размышляя о предстоящем задании. В меру сил в этом размышлении участвовал Юрий Адольфович. Безусловно, мысленно.
— Я не представляю, что нам делать. Ну, найдем мы этого ребенка, и что? — мысленно спрашивал Саша.
— Уничтожить! — решительно отвечал Юрий Адольфович.
— Как?! Как вы себе это представляете? Башкой об стенку? Пристрелить?
— Чутье подскажет, — твердо отвечал пианист.
— Не уверен. — Саша трусливо гнал прочь мысли о ребенке.
— Вы просто поймите, ЧТО это за ребенок! Это же НЕ человек! Это маяк, стационарный маяк, установленный для того, чтобы легче было воровать наши души! — Юрий Адольфович упорно гнул свое, не давая Саше отвлекаться.
— А вы-то откуда это знаете?
— Я… я не могу это объяснить… — У Юрия Адольфовича действительно не хватало даже мысленных образов, для того, чтобы объяснить, КАК он понимает действия вороватых пришельцев. — Я… попытался быть… как бы одним из них… Я понял, то есть я, конечно, не смог до конца их понять, они слишком, чудовищно другие, чем мы… до такой степени, что… ах, мне не объяснить… мы оказались на их пути по чистой случайности… мы им не интересны, как нам не интересен муравей… нет, даже не муравей, как нам не интересен пролетевший мимо атом кислорода…
— У кислорода двухатомная молекула, — зачем-то вставил Саша.
— Это совершенно не важно, ну, пусть какой-то другой атом… единственное, что их интересует, это наши души. Оказывается, для них — это совершенно новая форма существования материи… или пространства, простите, я в этом совершенно не разбираюсь… у них даже нет понятия времени как такового. Поэтому они видят нас как бы целиком — все человечество, нет, всю историю Земли, начиная с первой живой клетки, как на ладони. Они в принципе не желают нам зла, поскольку и такого понятия у них тоже нет… Им нужны наши души, и они сделают все, чтобы получить их столько, сколько сочтут нужным… — Юрий Адольфович мысленно замолчал.
— Ну, положим, насчет их отношения ко времени я уже понял, — отвечал Саша. — Иначе как они вернули нас обратно, изменив кое-какие детали? И я думаю…
— Я думаю, — внезапно перебил его Юрий Адольфович, поддавшись внезапному озарению, — что именно здесь и надо искать выход!
— Где — здесь?
— Во времени! — Тут их мысленный диалог прервался, потому что Гришка, задремав, ударился головой о стекло.
— Фу! — вскрикнул он, просыпаясь. — Что, уже приехали?
— Нет, — ответил Саша, — нам еще часа два пилить. Ты поспи, поспи еще.
— Не, не хочу больше. У меня шея сильно затекает. — Серебряков покрутил головой.
— Ну, тогда буди остальных, проведем утреннее совещание.
— Прямо так, в машине? А поку-ушать? — Серебряков принялся картинно почесывать живот. Потом вытащил карту, повертел головой и радостно сообщил:
— Километров через пять будет отличное кафе!
— Знаешь, Гриша, — задумчиво проговорил Саша, — иногда я просто поражаюсь, как мирно в тебе уживаются два совершенно разных человека…
— Чего-чего?
— С одной стороны — патологический жрун и трепло, а с другой стороны — классный оперативник. — Саша смотрел прямо перед собой. — Вот послушать тебя в мирной обстановке — ну не мужик, а какой-то желудок ходячий!
Гришка неопределенно крякнул, но ничего не ответил. Ему было обидно за «желудок ходячий», но наверняка чертовски приятно за «классного оперативника».
— Это, что ли, твое кафе? — равнодушно спросил Саша, кивая на указатель.
— Оно!
— Сворачиваем. — Саша, подражая Гришке, картинно зарулил на стоянку и аккуратно стал в размеченный прямоугольник.
— Глянь. Глянь, какой пижон! — громко откомментировал сзади Козлодоев, тыча пальцем мимо Сашиной головы.
Все повернули головы вслед за Гешкиным пальцем. В дальнем углу стоянки, темно-серый, словно его одного вдруг накрыла тень от пролетающей в небе тучи, стоял автомобиль. Ну, машина как машина. Из шикарных. Тоже небось какой-нибудь космонавт или артист разъезжает.
Саша почувствовал, как у него за спиной вздрогнула Света.
Совпадение, Светило, не дергайся так. Не мог он пролезть в НАШ с тобой мир. Не мог, по определению. Да ладно, даже если и пролез — оставим это на вашей женской совести, — ЗДЕСЬ он не может быть нам опасен! Опасен. Опасен… Опасен?
— Ну, идите поинтересуйтесь местным меню, да узнайте заодно, чего тут можно с собой взять, — обратился Саша к Серебрякову с Козлодоевым.
— А ты не пойдешь, что ли?
— Нет. Я, в отличие от вас, аппетит дольше нагуливаю.
— Ладно, как хочешь. Пошли, Светик! — Гриша в несколько прыжков обежал машину и галантно распахнул перед Светой дверцу.
— Спасибо, Гришенька, я тоже не хочу. — У нее голос выцветший, как флаг на корме нашего «Забайкал-Кобылина». Чего, кстати, не скажешь о сочном, истомившемся в молчании баритоне Юрия Адольфовича.
Стоило мужикам удалиться на достаточное расстояние, букет прямо-таки захлебнулся словами:
— О чем вы говорите? Какая опасность? Карлик полностью изолирован, я это проверил несколько раз! Что с вами, Светлана? Саша, о какой опасности вы говорите?
— Да так, один старый знакомый, — сквозь зубы ответил Саша и резко повернулся к Свете:
— Ну, что ты? Что? — Вот сейчас я, наверное, решился бы и обнял ее. Она сидела, зажав ладошки коленками, похожая на смертельно несчастную девчонку. Я вспомнил, Светило, Господи, почему я сейчас это вспомнил? Именно такие глаза были у тебя тогда, в пятом классе, в мае… Мы пинали грязный мяч по школьному двору, одуревшие от теплой весны, а ты… а вы искали пропавшего отца… — Ну, что ты, милая… — Черт, и слова-то все не те лезут… — Ну, хочешь, я сейчас сам схожу и проверю. И ты убедишься, что это НЕ ОН, его здесь не может быть. Хочешь?
Саша не стал дожидаться согласия. Он решительно вышел из машины и направился к кафе.
Я не знаю, что я сейчас с ним сделаю!
Теперь Саша уже желал этой встречи. Чтобы вот сейчас, там, в кафе, за одним из столиков сидел этот проклятый Антонов, да пусть хоть с сотней телохранителей!
Нет, ребята, меня уже никто не остановит. Я — в своем мире. Здесь все играют за меня!
Он вдруг очень ясно, нет, не услышал, а целиком почувствовал шквал сумбурных мыслей Светы, обращенных не к нему, а куда-то гораздо выше («… Господи, прости меня, я не хочу ему ничего плохого, Господи, не делай ему больно, ведь я же любила его, прости меня, Господи, я только и хочу, чтобы он отпустил, оставил, оставил меня в покое, Господи, я не могу так больше…»), и дальше что-то совсем непонятное, про какого-то убитого парня…
Саша взялся за ручку двери. За спиной чей-то тонкий голос нервно крикнул неразборчиво, кажется, «осторожней!», дверь открылась, Саша сделал шаг…
…и по колено провалился в зловонную жижу.
— Смотри, куда прешь, дятел! — заорали над ухом. — Руку давай! — Красный от злости Цукоша протягивал Сане измазанную грязью лапищу. Бормоча что-то забористое по поводу придурков на болоте, он вытащил Двоечника на сухую кочку и даже замахнулся было…
Санино лицо выражало такое детское изумление, что Азмун только крякнул и махнул рукой.
А и немудрено, ребята. Мы с Двоечником еще с десять минут отходили от столь неожиданной встречи, вяло размазывая болотную грязь по лицу (в который раз! — по нашему ОБЩЕМУ лицу) и глупо улыбаясь. То есть улыбался, положим, Саня. А Саша, как раз наоборот, таращил глаза, пытаясь сообразить, какого дьявола он здесь оказался и что, черт побери, теперь делать. Как — что? Эх, мужики, а вопрос-то не так уж прост. Бешенство еще бродило в нем, руки еще сжимались в кулаки, тем более что объект его ненависти стоял буквально в десяти метрах и что-то серьезно обсуждал со Стармехом.
Вот сейчас бы сорвать автомат с плеча да и всадить по полной, прямо в грудь, в пижонский заляпанный комбинезон Вомбата…
Но чужой мир, словно быстродействующий наркотик, попавший в кровь, уже действовал, заволакивая сознание звуками, запахами, цветами… Вон Дима, морщась, раскуривает отсыревшую сигарету, сосредоточенно кивая словам Командира, Цукоша уже не хмурится, а улыбается, слушая очередную импровизацию Пургена, прямо под левой ногой жадно хлюпает болото и два разомлевших прустня вяло раскрывают рты на пролетающую дурынду… Все эти чужие, но качественно сработанные декорации вдруг породили у Саши стойкую ассоциацию со школьными выездами за город, покоем, ожиданием приключений и незабываемым ощущением «рядом друг». Любое проявление агрессии здесь казалось настолько неуместным…
Как если бы я, принимая кружку с чаем из рук Мишки Житомирского, вдруг плеснул бы ему в лицо…
Саша резко поежился от дикости сравнения и отошел на край сознания, предоставив Двоечнику самому выслушивать нагоняй Вомбата.
— Саня! Ты что, спишь на ходу? Или стихи сочиняешь? Под ноги кто будет смотреть? — В голосе Командира — отеческая забота и четко отмеренное количество отеческой же строгости. Саша моментально чувствует приторно-сладкий привкус этого спектакля и начинает потихоньку выползать из своего угла.
— Я задумался, — жалобно ноет Двоечник, не смея поднять глаз, пригвожденный осуждающими взглядами команды.
— Уж не о печальной ли судьбе Семинога? — ядовито осведомляется Вомбат.
И все снова становится на свои места: салага-Двоечник опять провинился, Командир правильно сердится, Пурген хихикает, Стармех равнодушно смотрит в сторону, поскольку Двоечника в принципе не уважает. А Саше в это время предлагается просмотреть очередную серию захватывающих воспоминаний Сани под названием «Что случилось с Семиногом».
…А Семиногом, братцы, звали нашего первого проводника по Серебряному Болоту. (Саша не торопясь и даже с каким-то болезненным удовольствием вникал в бессвязную Санину болтовню, даже не пытаясь разобраться в хаосе собственных мыслей, а лишь придерживая их, чтобы не мешать Двоечнику расписывать коварство молчальников или сумасшедший побег от болмаша-обманки, или красоту цветущей на закате мартын-травы…) …Семиног говорит. А мы — ржём! Он, помню, тогда ужас как обиделся. Еще бы немного, и ушел бы на фиг, оставил нас посреди болота. Но тут Вомбат скумекал, что по горячему ходим, все, говорит, хватит по траве валяться, слушайте, что человек говорит! На Семинога тогда это очень подействовало. Еще бы! — человеком принародно назвали! По жизни-то, между нами говоря, Семиног был тот еще подарочек… Точно знаю, что в Матоксе его даже в таверну не всегда пускали. Брезговали. Да и слухи про Семинога нехорошие ходили. У нас как? Сидишь ты, например, в Таборе. И нужен тебе, скажем, проводник. Ну, там, через Узкие Ворота. Или через то же Серебряное Болото. Посоветовали тебе человечка, встретились вы, сговорились, ну и пошли. Когда вас теперь в Табор занесет — хрен его знает. Может, через неделю, а может, и через год. А проводник свое дело сделал и опять — в Таборе сидит, брагу потягивает. Никому и в голову не придет спрашивать: как шли, да как дошли, да все ли в порядке, да не случилось ли по пути неприятностей каких? А если у проводника этого самого вдруг какая вещица чужая окажется, так ее и подарить могли. На память. В качестве особого расположения. Народ у нас сплетен не любит. Но про Семинога поговаривали, поговаривали…
Стоп, стоп, хватит, Саня, остановись! Мне нет никакого дела до ваших проводников, хоть семи-, хоть двадцатиногов! Мне сейчас нужно…
Саша даже не успел мысленно произнести, ЧЕГО именно ему нужно в этом мире, так, намек, еле заметный кивок в сторону объекта, слабый отголосок ненависти к Антонову… И тут же получил такую мощную, мысленную же оплеуху от Сани, что чуть было не вывалился из сознания.
— Эй, Сань! Тебе что — плохо? — Пурген заботливо вглядывался в побелевшее лицо. — Эй, мужики! Двоечнику плохо.
А ты, кретин, на что надеялся? Заскочить на минутку, замочить Антонова, и — обратно в кафе, пирожки с морковкой кушать? Бред. Ни на что я не надеялся. Я и предположить не мог, что меня занесет сюда… Бедный Саня, каково ему сейчас? Такого змея у себя внутри обнаружить, а? И врезал-то он мне неслабо, ишь как командира своего любит… В прошлый раз, помнится, мы с Двоечником быстро общий язык нашли. Ха, так тогда и ситуация другая была. Вомбат ушел, Команду бросил, предатель… Не то, что сейчас: сплоченный дружный коллектив, братание и единение, добрые дежурные шутки, сигарету пополам, руку-давай-а-то-утонешь. Идиллия, одним словом. Так он мне и позволит на Антонова наезжать. Да я, собственно, и не собирался… В смысле сюда отправляться и здесь разборки устраивать. Как же это меня все-таки угораздило? Подсознательный толчок? Догадка? Или это наша любимая ведьмочка постаралась? Ладно. Торопиться пока не будем. Поиграем немножко по местным правилам. А там, глядишь, и получится что-нибудь. И с Саней профилактическую работу проведем. Ну? Вперед?
Саша еще успел рассеянно проводить мимо забавную мысль (что, интересно, поделывают сейчас мои сотруднички? — застыв на месте, ждут моего возвращения? Или подняли уже на уши все окрестности в поисках капитана Самойлова?), а сам уже внимательно прислушивался и приглядывался к окружающему его миру, стараясь сильно не высовываться из своего уголка.
Пурген как раз заканчивал рассказ о пресловутом Семиноге, а именно красочно описывал его бесславную кончину.
— Он ведь нам все уши стер своими рассказами о перевертышах. Всю дорогу твердил: нету на местных болотах большей заразы, чем перевертыши! Каждую кочку подозрительную, помню, обнюхивал, лишний раз по горло в воде проходил, чем по кочкам. — Леня сильно потёр переносицу и, прищурившись, посмотрел куда-то вдаль. — Вот и накликал. — Азмун горестно покачал головой. Судя по четко расставленным паузам, история была хорошо откатана. И явно из любимых. Народ слушал внимательно, и даже Стармех не спускал с Лени глаз. Сигарету он, как всегда в минуты сосредоточенности, держал очень близко к лицу, незаметно затягивался и лишь время от времени закутывался дымом.
— Я как раз за Семиногом тогда шел, — неспешно продолжал Пурген, но глаза у него уже сделались круглыми, румянец выступил на щеках, — помнишь, Вомбат, когда мы спешным порядком от КамАза уходили? — Не поворачивая головы, все просто почувствовали кивок Командира. — Я еще удивился, до чего он спокойно идет. Даже не спокойно, а… как это… уверенно, что ли? Так не похоже на Семинога… Я уже потом догадался, что он тогда здорово трусил… И еще помню, что я почему-то смотрел не себе под ноги, а на него. Именно на него. Словно ждал чего-то… — Леня поежился и быстро-непонятно взглянул на Цукошу. — А потом Семиног встал на кочку… Уверенно так встал… Зачем-то двумя ногами… Повернулся… Я думал, он что-то сказать хочет. И вдруг его ка-ак швырнет… Он так лицом вниз, не сгибаясь, и упал… В воду. И тут же пропал. Я — туда. Всего-то метра три до него было.
Смотрю: ни воды, ни кочки. Кусок земли твердой, метр на метр примерно, — Леня неловко развел руками, показывая, сколько, — и посередине — две подошвы…
— Перевертыш… — после длинной паузы выдохнул Азмун. А Двоечник, словно специально для Саши, прокрутил в памяти в бешеном темпе картинки последующих попыток спасения Семинога. Грязь, суета, ругань, страх и — полная безнадега. Результат — нулевой.
Саша тем временем, потихоньку покинув свой укромный уголок, с любопытством просмотрел предложенный спектакль, но никакого удовольствия не получил, а только лишь разозлился сильнее на Командира-Антонова.
Вот ведь гад, каких игрушек тут наворотил для своих бойскаутов!
Какая-то мерзкого вида тварь, пуская тягучие желтые слюни, выползла из-за кочки и тупо уставилась на Санины ботинки, видимо соображая: прокусить или нет? Да пошел ты! Саша быстро решил сомнения задумчивой мерзости (которая после любезного пояснения Двоечника оказалась пустяком) ударом ботинка.
— Ты чего это? — обалдело спросил Стармех у Сани. Да и остальные глянули с не меньшим удивлением.
Да он-то ничего. Это я вашего пустяка шуганул, ребята. Потому что противный он очень. Дрянь слюнявая. И Вомбат ваш — сволочь. На этот раз Саша оказался вполне готов к Саниному выпаду. И довольно ловко увернулся.
Вот что, друг. Ты меня лучше не зли. И свои наскоки на меня оставь. Я сюда за делом пришел, так что не мешай. Нюхай свои цветочки и топай, куда велят. Но уж когда мне понадобится — не обессудь, придется подвинуться.
— Я думаю, мужики, нам пора, — решительно сказал Стармех, вставая. — Засиделись. До вечера нужно с болота уйти. К тому же Двоечник, похоже, уже какой-то дряни здесь надышался. Скоро на нас кидаться начнет.
Все тут же повскакивали со своих кочек и преувеличенно бодро начали собираться.
То есть это опять-таки мне показалось, что преувеличенно. Видно, раздражение все нарастает и нарастает, вот и придираюсь по пустякам. Все. Расслабься и — вперед. Вместе со славной командой господина Вомбата. Бойскауты так бойскауты. Верная рука товарища, каша из котелка. Страшилки на сон грядущий. Играем дальше.
Болото, слава Богу, кончилось уже метров через пятьсот. Ненадолго остановились, счищая налипшую грязь, и бодро потопали дальше.
До самого вечера никаких особых приключений не подвернулось. Так, по мелочи: проходя Замотанным Подлеском, как водится, потеряли тропу, да еще перед самой ночевкой спугнули целый выводок трындычих. Толстенная мамаша с поросячьим визгом выскочила из-под ног Вомбата и понеслась прочь, на бегу теряя перья и плохо закрепившихся на спине детенышей.
Вечером Саша долго ворочался в спящем Санином сознании, пытаясь придать мыслям хоть какую-то видимость порядка. Замучился и тоже уснул. А за ночь что-то сдвинулось, схлопнулось, переварилось и переплавилось. Сашина ненависть, слившись с Саниной терпимостью, привела обоих к неожиданному душевному консенсусу уровня братьев-близнецов.
— Хорошо рубаешь… — заметил Цукоша за завтраком, провожая взглядом миску Двоечника с изрядной порцией добавки.
— Ага, — разулыбался Саня, чуткий до похвалы.
День предстоял замечательный. Вомбат предлагал совершить ле-егонькую прогулочку к Старому Руслу, дабы поупражняться немного в стрельбе по кислотникам. Добряга-Квадрат в последний раз отвалил нам такое количество патронов, что у Цукоши к вечеру от тяжести свело спину. Ну грех не облегчить рюкзаки…
По пути Пурген от избытка хорошего настроения исполнял на бис свой любимый «Марш заики», потом хохмил, не переставая. Настолько увлекся, что свалился в дрысячью нору под дружный смех Команды. Короче говоря, все шло расчудесненько.
До тех пор, пока Вомбат не подстрелил юнгера.
То есть вначале никто ничего и не понял. Какая-то худая нескладная фигура замаячила среди деревьев, Двоечник даже подумал: клен-бродяга мается по жаре. А Вомбат уже — раз! — и выстрелил. Как всегда, быстро и метко. Несмотря на густо понатыканные сосенки.
— Кого это ты? — удивился Пурген, близоруко всматриваясь.
Вомбат брезгливо передернул плечами и равнодушно закинул автомат за спину. Мужики ломанулись смотреть, и только Саня (не Саша!) заметил оттянутый вниз непонятной ненавистью угол рта Командира.
— Ах ты, ежкин кот! — даже не воскликнул, а обалдело выдохнул Азмун, останавливаясь около лежащего юнгера. И (теперь уже Саша) ощутил всю тошнотворную нелепость ситуации. Нет, даже не нелепость, а… какую-то мальчишескую стадность. Словно на глазах учеников обожаемый учитель-гуманист, выйдя после лекции о любви ко всему живому, вдруг ни с того ни с сего ударил ногой бездомного пса. Сильно ударил. Убил.
Юнгер лежал на сухой земле в неловкой позе человека, который только что во сне перевернулся с боку на спину. Смуглое лицо его постепенно разглаживалось, и только печальная улыбка еще долго держалась в уголках губ. Левая рука лежала на сердце, правая сжимала дудку. Вот он кто, оказывается. Юнгер-дудочник. Непонятное и робкое создание из загадочного племени бродячих паяцев и поэтов. Встречали мы таких пару раз в Таборе, встречали. Не люди и не цветы — их пластилиновые лица способны были за секунду поменять тысячу выражений, а тихие гипнотические песни вышибали слезу у самых отъявленных негодяев — живодеров с Железки. Их музыка утоляла жажду и веселила до колик, а недолговечные водяные картинки оставались в памяти на многие недели. Никто не знал, откуда приходят юнгеры и куда они уходят. Чем они питаются и откуда берут сбой странные мотивы. Но от Стругацких Полей до западной границы Города, от Усть-Вьюрта до Карам’д’Уморта обидеть юнгера считалось самой низкой низостью.
Команда растерянно столпилась вокруг, все молчали. На Вомбата никто не смотрел. Двоечник так просто не мог дышать от ужаса.
Саша вглядывался в спокойные черты лица бродячего музыканта, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Откуда вдруг в нем взялась эта странная болезненная жалость? Ведь это просто очередной фокус Вомбата, какой-нибудь сентиментальный пустячок, воспоминание розовой юности — да? — безделушка, прихотливо реализовавшаяся здесь в виде бродячего музыканта… Звереешь ты, парень, звереешь, коли свои пустячки начал отстреливать. Вон бойскауты твои аж дар речи потеряли.
Если бы в этот момент Саня не был в таком шоке, что практически перестал соображать, может быть, Саша и пропустил бы легчайшую догадку, мелькнувшую в его собственном подсознании. Он быстро оглядел молчавших мужиков. Еще раз вгляделся в лицо мертвого музыканта. Не упустил злобного торжествующего оскала Вомбата… И понял. Нелогичность, ребята. Испорченная мизансцена. Талантливые артисты срочно обыгрывают появление на сцене случайного, чужого человека. Не было у вас тут никаких юнгеров! Вам это только что на ходу подсказали! Как раз в этот момент Саша был готов поклясться, что услышал далекую мольбу о помощи. Страдающий женский голос просил: спаси его, спаси…
Улыбка на лице юнгера медленно таяла. На мгновение Саша почувствовал сильнейший укол ревности: так вот каким ты его себе придумала? Жесткие черные волосы, широкие монгольские скулы… И удивительно красивая, тонкая, но сильная рука, лежащая на остановившемся сердце…
Саня! Саня! Очнись! Ты можешь, нет, ты должен мне помочь! Здесь мы сами себе — волшебники! Саня!
Двоечник вылезал из оцепенения, как из тягучего предутреннего кошмара.
Думай, Саня, думай, соображай, миленький! Юнгер — какой он? Он изменчив, словно песок и вода. Но разве можно убить песок? Или воду?
Своим окрепшим, двойным уже, сознанием Саша отчетливо почувствовал, как, отвечая на его подсказку, переливается, перетекает что-то внутри недвижного тела юнгера… И как дрогнуло его сердце, выталкивая пулю.
— Ребята… — прошептал Саша (Саня? Света?!) — Он жив…
Я не знаю, как они меня услышали, потому что в это самое время Вомбат выстрелил еще раз. В землю. Потом в дерево. Еще. Еще. И еще раз. В дерево. Ствол его автомата упорно не хотел поворачиваться в нужную сторону. Потом Вомбат зарычал. Как бешеный зверь, которому, связанному, живьем выпускают кишки. Рванулся в сторону, продолжая палить куда попало. Отбежал шагов на десять, оступился на кочке… Патроны кончились.
А потом его вдруг дернуло вверх, весь он страшно вытянулся, пласт земли под ногами (правильно, Ленька, примерно метр на метр!) начал подниматься… Словно крыло мельницы, Вомбата провернуло прямо в невесть откуда взявшееся водяное оконце… Саша, холодея, увидел подошвы. Ребристые, неснашиваемые подошвы ботинок военного образца…
Спектакль продолжался.
Он и не мог не продолжаться, пока хоть капля сознания, грамм ненависти еще жили в замурованном под землей человеке. Сдаваться он не собирался. Но сил у него уже оставалось маловато.
Саша, с трудом удерживая на месте Саню, с любопытством наблюдал, как рванулся с места Стармех, на ходу вытаскивая саперную лопатку. Как Пурген руками рвал жесткую траву, выворачивая куски дерна.
И как бестолково копался в аптечке Цукоша, когда они таки вытащили на свет извивающийся комок человеческой плоти, еще десять минут назад изображавший сурового Командира.
— Воды! — ревел Дима, стоя на коленях около Вомбата, пытаясь дрожащими руками очистить лицо. — Воды, скорее! — Грязь отделялась вместе с кожей, густо мешаясь с кровью. — Азмун! Не стой, как сволочь, коли ему что-нибудь!
Что? Куда колоть? Куда? Где в этом вздрагивающем куске грязного мяса было место для нужного укола? После третьего котелка воды, вылитого на Вомбата, зрелище стало настолько жутким, что Леня не смог бежать за четвертым. Его вырвало прямо на ошметки комбинезона.
Стармех озверевшим взглядом нашел Двоечника и просипел пересохшим горлом:
— Саня… Квадрат?… — А Леня с Азмуном уже расстилали на земле плащ-палатку и замирали, и топтались рядом с Вомбатом, не зная, как и за что ухватиться, чтобы переложить еле живое тело.
Бледный Саня с трясущимися губами стоял около сосны, царапая ногтями кору, и широко открытыми глазами смотрел на старания команды. Со стороны вполне могло показаться, что наш дорогой барометр вычисляет местонахождение чудо-лазарета. А вот что у нас в тот момент творилось в душе! Ох, ребята, ни одному пациенту психушки такого не пожелаешь! Одно дело, когда горький пьяница изображает борьбу с самим собой на предмет выпить еще стакан водки или нет. Совсем другое — заставить себя пересилить тошнотный страх и прыгнуть через пятиметровую пропасть. И уж совершенно третье — борьба двух самостоятельных личностей в одном сознании. При том, что одна из этих личностей — тщательно придуманный придурок-интуитивист, основным инстинктом которого является: умри, но командира спасай. А вот другая, братцы, это я сам, Самойлов Александр Юрьевич, обыкновенный парень, ни за что ни про что огребший вдруг полную охапку приключений, да еще и обремененный всечеловеческой ответственностью…
Саша отстраненно смотрел на замерших марионеток из команды Вомбата, прислушиваясь к жалобному трепыханию мыслей Двоечника, успевая понять: да, чувствует Саня, вот он, ваш волшебный Квадрат, где перемолотого Командира ждет чудесное избавление. Не так уж и далеко, около километра на север. А точнехонько на юг — слышу, Саня, слышу — двухэтажное здание Полбудки, где можно без опаски оставить оживающего юнгера. И быть твердо уверенным, что ни одна сволочь не посмеет его там тронуть. Ты еще сомневаешься, Саня? Колеблешься? Тогда, извини, придется подсыпать соли на твои душевные раны… С чего начнем? С прошлого предательства Вомбата? Или, может, отца твоего припомним? Всесильного, но безногого ВД? Или еще что-нибудь? Я могу. Ведь вся твоя мастерски выписанная рукой маньяка-человеконенавистника память — у меня на ладони. Не нужно пояснять, кто ее тебе такую насочинял? Девушка, говоришь, любимая была? Это… стойте, стойте, дайте приглядеться… Та, беленькая, с челочкой, которую на твоих глазах Финскому Десанту скормили?…
Двоечник вздрогнул всем телом и, отлепившись от сосны, покачиваясь, двинулся на юг. Стой, парень, стой! Мы тут кое-кого забыли. Под осатаневшим взглядом Стармеха Саня взвалил на себя легкое податливое тело юнгера.
Так и пошли. Впереди Двоечник с юнгером на спине. Позади — Стармех с Цукошей тащат Командира. Замыкающий — Леня, который спотыкается о каждый корешок и что-то тихо бормочет себе под нос. Попутно можно заметить, как вместе с Вомбатом медленно умирает его мир. Вялые шляршни, сбившись в кучу, не обратили никакого внимания на проходивших людей. Полянка надуванчиков теперь ничем не отличалась от своих мирных желтоголовых родственников. Но, как видно, последним всплеском злобы Вомбата вдруг выполз на тропу обессиленный группе. Да так и сдох, вытянув мощные лапы и оскалившись.
Когда Саша дотащил юнгера до Полбудки, окружающий мир уже почти полностью потерял краски и очертания. Где-то позади, словно разрядившиеся роботы, еще шагали Азмун с Димой, волоча за собой плащ-палатку. Еле-еле шевелился в подсознании потерявший рассудок Двоечник, напевавший дурацкие песенки. Куда подевался Леня — одному местному богу известно… Последними четкими картинами остались: до блеска отполированные рельсы Железки, Полбудка и смуглое восточного типа лицо мальчика-юнгера. Саша положил его в первой же комнате, прямо под окном. Музыкант был без сознания, но в тишине, казалось, уже звучит тихая тоскливая мелодия. Дудку он так и не выпустил.
— Будь здоров, музыкант, — зачем-то вслух сказал Саша, поворачиваясь, чтобы уйти. Но как раз в этот момент в дверном проеме появились Стармех с Азмуном. Лица их были пусты и невыразительны. Молча они опустили Вомбата на пол и сразу же повалились сами. Смотреть на то, что они принесли, совершенно не хотелось, но Саша заставил себя подойти и взглянуть.
Вомбат был еще жив. Слабое клокотание вырывалось из рваной дыры, бывшей когда-то ртом. Где-то сбоку, в районе груди, вздувался в такт слабеющему дыханию розовый пузырь. Жутковатое зрелище. Но поучительное.
Хорошо, Светило, что тебя здесь нет и этого ты не увидишь. Нет ничего более абсурдного, чем женская жалость. Ведь ты бы сейчас его пожалела, да? И простила бы? И, чего доброго, заставила бы оживить?
Саша вдруг ни с того ни с сего вспомнил Штрипка. Вот сейчас я почему-то абсолютно уверен, что Длинный Мохаммед снимал с него скальп живьем. Все его веселые оранжевые косички…
— Не мое это дело, Антонов, — хрипло сказал Саша, не глядя на Вомбата, — да только нет моих сил смотреть, как сволочи вроде тебя за хозяев мира себя держат. — Постоял еще несколько секунд. Услышал, как лопнул пузырь с последним вздохом Вомбата. Обернулся, сам не понял, куда. И, не глядя, вышел в открытую дверь.
— Осторожней, молодой человек! — Строгий дядька в сером костюме, упираясь в Сашу животом, хмурил лохматые брови. — Смотрите, куда идете! Вы меня чуть дверью не пришибли!
— Из…звините, — с трудом выдавил капитан Самойлов, уступая дорогу.
Дядька еще раз укоризненно покачал головой и вышел.
Не буду проверять, но могу заложиться на последний полтинник до зарплаты, что он и есть хозяин той серой машины. Саша крепко зажмурился, за несколько вдохов-выдохов установил себе нормальный пульс и как ни в чем не бывало подошел к ребятам.
Жадность — самый большой порок человечества!
— Козлодоев, — строго сказал Саша, глядя на Гешкин поднос, — думаешь, после такого завтрака ты еще сможешь что-нибудь соображать? У тебя же вся кровь от мозгов к желудку отольет!
— А если я не поем как следует, — надулся Гешка, — я вообще ничего соображать не буду.
После сытного завтрака прямо на столе расстелили карту.
— Вот. — Серебряков ткнул пальцем в правый угол. — Поселок Матвеево. А вот, — еще один тычок, рядом, — место аварии. До поселка всего полкилометра, я проверял. Я думаю, надо начать именно оттуда.
— Редкий ум, — откомментировал Козлодоев, восхищенно глядя на Гришу. — Я бы в жизни не догадался.
— Очень хорошо, — сказал Саша, как всегда не обращая внимания на пикировку друзей. — По приезде нужно будет связаться с местным отделением милиции, может, они смогут чем-то помочь…
— Ну а мы? — Света выглядела очень усталой. Не забывай, она круглосуточно дурит головы нашим приятелям из космоса.
— Начнем опрашивать население. Кто что видел, слышал, знает, догадывается…
Неожиданности, причем неприятные, начались сразу по прибытии. Оказывается, накануне вечером в местном отделении загса был пожар. Нет, ничего страшного, даже пострадавших нет. Но сгорел весь архив. Поэтому определить реальное количество законнорожденных младенцев мужского пола в возрасте двух-пяти месяцев пока не представляется возможным.
Саша около часа разговаривал с начальником отделения, усиленно вдалбливая тому, насколько важная задача стоит перед его сотрудниками, и, кажется, добился своего. Капитан Жучко решительно хлопнул ладонью по столу:
— Все, уговорил. Бери двух моих в помощь. Но учти: от сердца отрываю!
А уже через пять минут Саша знакомил оторванных от сердца лейтенантов Миронова и Шилдобина со своими гавриками.
— Значит так, товарищи, — вновь организованная оперативная группа расселась на траве около отделения. — Задача сложная. Пропал ребенок космонавта Кашина. Поскольку сигналов о его обнаружении не поступало, возможна версия похищения. Ее и примем за рабочую. Предлагаю разделиться и прочесывать поселок тремя подгруппами. Первая: Серебряков — Миронов, вторая: Козлодоев — Шилдобин, третья: Самойлов — Жукова. Вопросы есть?
— Товарищ капитан, — удивленно поднял белесые брови, кажется, Миронов, — а как же вы? Вы же никого здесь не знаете.
— У нас свои методы, — ответил Саша дежурной фразой. И добавил извиняющимся тоном:
— Но машину я оставляю себе. Где тут у вас заправка?
— Да прямо за углом, — махнул рукой тот же лейтенант.
— Спасибо. Сейчас и заправлюсь. А вы — как только что-нибудь узнаете или даже заподозрите, немедленно свяжитесь со мной. Все ясно? Выполняйте.
Обе новоиспеченные подгруппы развернулись и отправились прочесывать уютный поселок Матвееве.
— Знаешь что, Свет, — сказал Саша, садясь в машину после заправки, — я думаю, нам с тобой надо для начала съездить на место происшествия. Может, у тебя какие-то мысли появятся?
— Хорошо, — кивнула она.
На дороге, кроме поломанного ограждения, ничего не говорило о произошедшей на этом месте страшной аварии. Света долго задумчиво бродила туда-сюда, потом спустилась в кювет и пропала в кустах. Саша, чтобы не мешать ей, сидел в машине и курил. После пятой сигареты Света появилась метрах в пятидесяти впереди и слабо махнула рукой: сюда.
Лицо ее было зеленовато-бледным, глаза с огромными зрачками слезились.
— Света, ты нормально себя чувствуешь? — испуганно спросил Саша.
— Нормально, нормально, — тихо ответила она. — Я, кажется, что-то нашла…
— Что?
— Не знаю. Чувствую какой-то слабый след… — Света махнула рукой, Саша вышел, последовал за ней. — Вот здесь… здесь лежал ребенок… — Саша немного испугался Светиного голоса. Жуткий, глухой, практически без интонаций, кажется, именно такой и называется загробным. — А перед этим он… летел… из машины, наверное… лежал недолго… подняли… понесли… — Света, как сомнамбула, двинулась через кусты. Саша рванулся за ней, потом вспомнил, что не закрыл машину, бросился назад, заметался. Плюнул на машину, догнал Свету. Тихо пошел сзади, лишь иногда вздрагивая, когда ветки слишком уж сильно хлестали по ее лицу. Она этого, кажется, и не замечала.
Метров через двести они вышли на тихую улицу. Здесь Света немного замешкалась, постояла, наклонив голову, повернула направо. Пошла вдоль домов, время от времени останавливаясь, словно прислушиваясь к какому-то своему внутреннему голосу.
— Ах, черт, там же Юрий Адольфович в машине остался! — вспомнил Саша. — Надо было его с собой взять!
Около четвертого или пятого дома Света резко остановилась.
— Здесь, — слабо махнула рукой и покачнулась. Саша еле успел подхватить ее, чтоб не упала.
— Света! Тебе плохо? — Он ужасно испугался. Ему и самому было как-то не по себе: колотилось сердце, не хватало воздуха. — Постой здесь, я сейчас пригоню машину. Сможешь постоять?
Света кивнула. И тут, на их счастье, на другом конце улицы показался Серебряков. Саша замахал руками со скоростью ветряной мельницы в ураган. Гришка подбежал, испуганно глянул на Свету:
— Что случилось?
— Потом объясню. Гриша, стой здесь, держи Свету, я — за машиной! — Саша рванул обратно на дорогу. Теперь уже он не обращал внимания на злые плети кустов, хлещущие по щекам. Выскочил на шоссе чуть дальше, чем рассчитывал, подбежал к машине.
— Скорее! — почему-то выкрикнул букет. — Торопитесь!
Машина взревела, срываясь с места. Саша, к счастью, еще раньше заметил съезд с дороги, поэтому, не петляя, буквально через минуту выскочил на ту самую улицу.
— Умоляю, поторопитесь! — кричал Юрий Адольфович, подскакивая на сиденье. — Она может в любой момент потерять сознание и снять блок! — Сашу колотило, как в лихорадке. Подъезжая, он увидел, что Света сидит на траве, а рядом бестолково топчется Серебряков. Резко затормозил, подняв огромный клуб пыли, выпрыгнул из машины. — Света, Света, не волнуйся, Света мы его нашли? — Она смогла слабо кивнуть. — Он в доме? — Еще кивок. — Света, не волнуйся, все нормально, твоя задача сейчас — только держать блок, слышишь, Света? — Он схватил ее ледяные руки, сжал их и, чувствуя, как за спиной разверзается уже черная ненасытная пропасть, быстро-быстро заговорил:
— Держись, Светило, держись, ведь, если не мы, то — никто, понимаешь, никто не сможет помочь, пожалуйста, держись, я верю в тебя, я люблю тебя… — Саша вскочил и, почти не видя ничего вокруг, бросился вперед, сорвав с петель ветхую калитку. Словно кто-то вел его слабеющей рукой — он вбежал в дом, безошибочно повернул направо, проскочил почти пустую кухню, ворвался в комнату. Испуганно вскрикнула женщина, не успевшая заслонить собой лежащего на кровати ребенка.
Розовый улыбающийся младенец, пуская слюни и взбрыкивая ножками, лежал на кровати. Именно такой, каким себе его и представлял Саша. Симпатичный, смешной. И совершенно безобидный. Стоявшую рядом женщину Саша не успел разглядеть. Так, что-то маленькое, до смерти напуганное, в сером платьице.
— Не забирайте его… — тихо сказала женщина. И Саша моментально понял и этот просящий тон — разве так скажут о родном? — и заметил разные пеленки: рядом со сложенными стопкой ветхими, застиранными, явно, нарезанными из старых простыней, лежали тоненькие, дорогие, с кружевами и вышивкой. Вышивкой? Словно специально для Саши, снизу высовывался уголок с престранным рисуночком. Что за мастерица вышивала это маленькое ухо с выползающей из него змейкой? «Знак — змея». Вот оно, недосказанное пророчество отца Евгения… Словно боясь прикасаться к детскому тельцу, Саша быстро и неловко завернул ребенка в пеленку, схватил и выбежал на улицу.
Саше показалось, что с ним снова сыграли шутку с перемещением и за дверью оказался другой мир.
Да нет же, все тут, кажется, на месте. Та же улица, Сашина «Тойота», Света сидит на траве с бесконечно усталым лицом… Что же изменилось?
Да все. Все, мужики, стало вдруг лениво-простым и безразличным. Молчал букет, стоявший на заднем сиденье машины. Серебряков протягивал Свете кружку с водой. На соседнем дворе загорелая тетка в сарафане, с любопытством оглядываясь, развешивала выстиранное белье. Возились в пыли шустрые деревенские воробьи… А самое главное — исчезло ощущение бездонной черной пропасти за спиной.
— Ну, что, космонавт нашелся? — весело спросил Серебряков, подходя к Саше. — Э-э-э, капитан, я вижу, тебе уже и автограф дали… — Ребенок разулыбался, продолжая писать на Сашину рубашку.
Как вам такой поворот? Герой в мокрой рубашке. На руках у него гулюкает новоявленный Антихрист. Рядом в траве сидит любимая ведьмочка. Жутко переживает превращенный в букет цветов гениальный музыкант. И все мы со страшной силой радеем за судьбу родного человечества. Да нет, почему же юродствую? Просто пытаюсь объяснить, как все выглядит со стороны.
— Какие же мы все-таки дураки, — сказал Саша, перекладывая ребенка в руки упирающемуся Серебрякову. — Неси его в дом, сейчас разбираться будем.
— А чего тут разбираться? — Гришка перехватил младенца под мышки. — Если у тебя не очень мокрые руки, можешь достать у меня из кармана факс от Грым-мов. Компьютерная реконструкция аварии показала, что детское сиденье от удара просто вылетело из машины и плавненько урулило в кусты.
— Угу, угу, — покивал Саша, — урулило.
— …где и было найдено гражданкой Ляпиной, — казенным тоном закончил подошедший лейтенант Миронов и строго посмотрел куда-то мимо Саши. — Нехорошо, гражданочка Ляпина, нехорошо! Зачем вы ребенка прикарманили? Опергруппа из Питера тут с ног сбивается, ищет, а вы себе и в ус не дуете! Вы знаете, чей это ребенок? — На его строгий выговор никакой реакции не последовало, и Миронов вполголоса пояснил для Саши:
— Я думаю, она и вправду не знала, чей он. У нее и телевизора дома нет. Одинокая она. Верующая. Муж три года как умер. Нашла ребеночка, вот и обрадовалась. А соседям сказала, что сестра у нее в Балашихе заболела, за мальцом некому ухаживать. — Загорелая тетка, та, что только что вешала белье, с любопытством прислушиваясь, уже стояла у калитки.
— Гриша, разбирайся тут сам, — устало произнес Саша и повернулся к Миронову. — Руки где можно помыть?
— Ей за это что-нибудь будет? — спрашивала Света, сидя в светлой уютной кухне дома у лейтенанта Миронова.
Полчаса назад они проводили Серебрякова, Козлодоева и младшего Кашина в Москву, надавав кучу ценных указаний по работе с младенцем. В Москву, потому что, во-первых, «дело космонавта» приняло, по слухам, серьезную политическую окраску. А, во-вторых, Саша совершенно себе не представлял, что теперь делать с этим ребенком, раз уж не удалось его придушить сразу.
— Бу-удет! Конечно, будет! — важно отвечал Миронов, пытаясь размешать в чае восьмую ложку сахара.
Света переводила тоскливый взгляд с него на Сашу, потом в окно — на гулявших по двору кур, потом снова — на Сашу. Где-то у соседей надрывно лаяла собака. Из стоящего на допотопной этажерке красного магнитофона-мыльницы энергичная импортная дамочка настойчиво призывала неизвестного Фреда.
— Свет, — Саша говорил с трудом, словно только что отбарабанил трехчасовую речь на митинге, — что там за ерунда с пеленками? Откуда взялся этот дурацкий сюжет со змеей?
— Илонкины заморочки. — Света пожала плечами. — Не знаю. Просто выпендривалась, наверное. Увидела в каком-нибудь каталоге татуировок. Она и себе хотела такую сделать. На заднице.
Лейтенант Миронов подвигал лицом, словно хотел сплюнуть. Странные ребята, эти ленинградцы. Примчались, шухер навели, разговаривают как-то необычно… Вазу с цветами за собой таскают.
— В сущности, она несчастная баба. — Миронов мотнул головой и с удовольствием прихлебнул свой сироп. Саша удивленно повернул голову, не сразу сообразив, о ком речь. — Ляпин этот, муженек ее, дерьмо был порядочное. Пил, как свинья. Может, потому у них ребенков-то и не получалось… С родней всей поссорился, с работы его три раза выгоняли. А как помер, так она и вовсе — одна осталась…
Знаешь, Миронов, в другое время я, может быть, и послушал бы твои деревенские истории. И даже, может быть, выпил с тобой пива под местную, так красочно расписываемую рыбу. Но если бы ты только знал, как мне сейчас не до этого!
Саша в который раз обвел взглядом уютную кухню и вдруг с ужасом поймал себя на мысли, что врет. Врет сам себе! А точнее… Точнее, его внутреннее состояние выглядело как очередное раздвоение личности. Спаситель человечества Саша Самойлов еще ерепенился, суетился, надо признать, скорее по привычке. А капитан Самойлов спокойно пил чай и ждал машину, которая доставит его и сотрудника Жукову прямо к поезду. Какому поезду? А, неважно, на ходу сочинится что-нибудь достаточно комфортное, идущее прямо до Ленинграда. Елки-палки! Чего я рыпаюсь? Куда? Вот он, мой собственный, кайфово устроенный мир. Все здесь так, как я себе захотел. Нормальная мужская работа, дом, друзья, Света (Света!). Только полный кретин мог бы еще сомневаться, что выбрать.
— Пойду-ка я прогуляюсь, — задумчиво произнес Саша, поднимаясь со стула. На это заявление никто из присутствующих не среагировал. Миронов пил чай, Света отрешенно смотрела в стену.
И деревня мне эта нравится. Слаб я, конечно, в географии, и неизвестно, есть ли такой населенный пункт в Московской области, но даже здесь придумано симпатично. Дома крепкие, люди славные, вон корова упитанная прошла. А завтра приедем в Ленинград, доложимся начальству, может, поощрение какое отвалят и снова к серьезной оперативной работе допустят…
Словно отвечая Сашиным мыслям, в кармане запиликал радиотелефон. А что, и правильно. Раз здесь «Тойоты» водятся, почему бы и радиотелефону не быть?
Звонил генерал Степницкий.
— Здорово, здорово, Самойлов. — Голос у генерала был по-доброму стандартно-киношный. — Ну что ж, поздравляю с очередным успехом. Мы тут подумали, — голос генерала стал тише, как будто он там у себя кивнул в сторону на тех, с кем подумал, — не назначить ли тебя начальником отдела по борьбе с… киднеппингом. — Саша, ухмыльнувшись, представил, как на столе рядом со Степницким лежит листок бумаги с крупно написанным иностранным словом.
— Спасибо, Глеб Егорович, — серьезно ответил Саша, — но нам бы что посерьезней…
— А чем тебе это не серьезно? — явно заводясь, повысил голос генерал. Но тут же потишал и примирительно закончил:
— Ладно, приезжай, обсудим.
— Есть — обсудить! — гаркнул Саша и снова представил, как Степницкий, повесив трубку, сообщает кому-то из друзей-генералов: «Упрямый, черт. Но команда у него лихая!»
Здорово, да? Но уж больно все просто. Ну, приедем мы в Ленинград, выцыганим какое-нибудь крутое дело, с блеском его провернем… Рано или поздно, хм, а именно — сейчас! — к тебе придет, — да пришла уже, пришла! — элементарнейшая мысль. А что осталось ТАМ? ТАМ, у НАС, не в придуманном Ленинграде, в настоящем Питере? Мне, безусловно, плевать, что творится сейчас с господином Антоновым, Вомбат которого так неудачно наступил на перевертыш. Кстати, непонятно, почему именно о нем я вспомнил в первую очередь? Гораздо интересней, что случится со мной ТАМ, если я останусь ЗДЕСЬ? А Света? А Юрий Адольфович? А все-все-все? Я тут буду ловить выдуманных преступников и передавать их в руки выдуманного правосудия. А в это время какие-то дрянные халявщики-инопланетяне, черт бы их подрал, будут доить человечество, забирая наши бессмертные души…
Саша остановился около какого-то заборчика. Хмурая женщина, сидя на крыльце, чистила живых карасей.
…А мы будем стоять с идиотским видом пресловутой коровы, которую доит деревенский вор? И чем все это закончится?
— … а тем, что вы перестанете кичиться своей цивилизацией, вернетесь в леса и моря и станете жить спокойной жизнью обыкновенных животных! — вдруг заявила ужасно знакомым голосом веселая пучеглазая рыба, вырываясь из рук женщины и посмотрев Саше в лицо.
Женщина дико вскрикнула, уронила нож и свалилась с крыльца. Саша тоже покачнулся, но не упал, а только ударился грудью о забор. Но тут же взял себя в руки и строго сказал:
— Юрий Адольфович! Это что еще за дикие шутки?
Что происходило дальше в тихом поселке Матвеево — неизвестно. Дневной свет вдруг померк, под коленки Саше ткнулось что-то мягкое…
И вот уже вместо солнца — справа горит торшер, под ногами вместо деревенской улицы — знакомый палас в клетку, а под… короче говоря, через мгновение Саша обнаружил себя сидящим к кресле. «Света…» — с тоской успел подумать Саша и тут же услышал:
— Приношу свои глубочайшие извинения за столь грубое вмешательство, но мне показалось, вы слишком неосмотрительно упускаете инициативу! — Вездесущий букет стоял на столике, сурово уперев в бока вазы наспех придуманные фарфоровые ручки.
— Юрий Адольфович, — устало попросил Саша, — ну, хоть теперь-то вы можете принять человеческий вид?
— В данном случае абсолютно не принципиально, в каком виде я буду с вами разговаривать! — еще строже произнес букет.
— Вы сердитесь? — удивился Саша.
— Я?! — Букет дернулся и чуть не свалился на пол. — Я просто вне себя! — Видно, распиравшие Юрия Адольфовича чувства были настолько сильны, что он решил немедленно это продемонстрировать. Ваза взорвалась во все стороны осколками, сильно обрызгав Сашу водой.
— Красиво, — спокойно заметил он, отряхиваясь.
— Прошу прощения, — смутившись, сказал Юрий Адольфович, превращаясь в зеленоватую каплю. — Не сдержался.
— Пожалуйста, пожалуйста, — Саша на всякий случай отодвинулся подальше.
— Я больше не буду, — пообещала капля. Но тут же взяла официальный тон:
— Уважаемый Александр Юрьевич, объясните мне, пожалуйста, ваши действия.
— Какие именно? — Саша уже полностью успокоился и готов был отвечать на любые вопросы.
— Я не правильно выразился. Правильнее было бы сказать: ваше БЕЗдействие. — Капля снова начала горячиться. — Мы тратим огромные силы, ставим блок, находим ребенка… И когда все уже в ваших руках, вы внезапно останавливаетесь, глупо улыбаетесь и пускаете все на самотек!
— Я действительно глупо улыбался? — переспросил Саша.
— Не поручусь за улыбку, но лицо у вас было весьма… — Капля строго покашляла. — И теперь я спрашиваю вас: что, черт возьми, произошло?
— Ничего особенного. Я просто понял всю бессмысленность наших действий.
— Ка-ак — бессмысленность?
— Понимаете, Юрий Адольфович, — быстро начал объяснять Саша, опасаясь очередного взрыва, — я подумал… сейчас, сейчас, вы все поймете… Когда я выскочил с ним, ну, с ребенком, на улицу, я знал, что должен делать… — Саша на мгновение зажмурился, волшебный мир услужливо открутил назад пленку, и прямо на стене появилось четкое объемное изображение.
Вот Саша, прижимая к себе пищащего ребенка, бежит к машине. Света с бледным до прозрачности лицом сидит на траве. Короткая улица со стоящей в тупике облезлой будкой и вывеской «Керосин». Длинные емкие несколько секунд, за которые «Тойота» успевает набрать скорость, а Саша — начинить будку допотопным топливом для керосиновых ламп.
Взрыв.
— Ну, и? — спросила капля, немного помолчав.
— Что — «и»?
— Почему вы этого не сделали?
— Да уж, всяко, не потому, что пожалел себя! А потому что мотивация у вашего «героического одномоментного» оказалась весьма и весьма средней!
— Не понял.
— Прежде, чем валиться очертя голову на амбразуру, уважаемый Юрий Адольфович, стоит иногда немного подумать. — Саша поудобней устроился в кресле и мысленно попросил сигарету.
— Позже, — отрезала капля. — Рассказывайте.
— Я попробую объяснить с помощью ассоциации.
— Попробуйте.
— Представьте себе, что болен человек. Например, гриппом. Вы же не станете вылавливать у него вирусы и уничтожать их по одному? А мы занимались как раз этим. Ну, грохнулся бы я с этим ребенком, и что? Аппарат Поплавского по-прежнему работает, куча людей тусуется там целыми днями. Чего проще — наделать еще таких младенцев и разбросать по свету? — Саша почти импровизировал, но ему самому вдруг стало жутко от открывшейся перспективы. — Мы за ними всеми не угонимся.
— Заигрались, — тихо произнес Юрий Адольфович. — Увлеклись приключениями.
Потолок низкой комнатки медленно пошел вверх, стены раздвинулись. Через несколько минут Саша уже сидел в огромном полутемном зале. Рядом в резном деревянном кресле задумался похожий на Вольтера немолодой изможденный человек.
— Я, пожалуй, воспользуюсь вашей ассоциацией, — звучным низким голосом сказал он, — и предположу, что уничтожать надо было самый первый вирус?
— Логично, — кивнул Саша. — Но как его найти? Как выяснить, ЧТО стало этим самым вирусом?
— Ну-у, например… — Человек (называть его Юрием Адольфовичем было почему-то труднее, чем дурацкую вазу с цветами) потер переносицу, — воспользоваться ИХ методом и разминуться с ними в пространстве. Ну то есть сделать так, чтобы они нас не заметили.
— Угу, — кивнул Саша, стараясь сдержать смех, — они летят, летят, а мы — шмыг, и за Юпитер спрятались!
Человек в кресле засмеялся басом. В зале стало светлее.
— А вот воспользоваться, как вы сказали, ИХ методом… — Саша понял, что вот-вот ухватит, наконец, нужную мысль. — Так, так… Рассуждаем, рассуждаем…
— Можно просто уничтожить аппарат Поплавского, — предложил Юрий Адольфович.
— Уничтожить, — задумчиво повторил Саша. — Разумно. В какой-то из действительностей мы это уже делали… Самое главное в таком случае сообразить, КОГДА это сделать. Юрий Адольфович, скажите, пожалуйста, какие у вас отношения со временем?
— Довольно свободные, — с ходу понял вопрос музыкант.
— Вы можете…
— Могу. Особенно с вашей помощью я могу перемещаться во времени… — он подумал немного, — достаточно далеко.
— Отлично, отлично. — Саша встал и прошелся вокруг кресла. — Может, я все-таки покурю? — В пальцы ему немедленно ткнулась зажженная сигарета.
Сейчас я буду думать. Спокойно и взвешенно. Цитата из «Правил пользования Волшебными Палочками»: «Особое внимание уделите корректной формулировке Вашего желания. Учтите, что Палочка выполняет точно то, что вы заказали. Во избежание недоразумений при пользовании Палочкой воздержитесь от посторонних высказываний и не относящихся к делу восклицаний». Так. Самое простое: пролезть в эту «Фуксию» и повторить все действия Валерки Дрягина. А именно — разнести аппарат в щепки. Ну, не в щепки, а… короче, разбить. Да, и не забыть еще про тот аппарат, что в лаборатории. Хорошо. Допустим. Но от этого, в сущности, ничего не меняется. Поплавский сделает другой аппарат. Значит, убираем доктора. Как? Физически. Фу ты, пошлость какая!
Саша сделал еще несколько кругов во залу. Юрий Адольфович, не двигаясь, следил за ним. Он, естественно, слышал все Сашины мысли.
А если глобальней? Двинуться чуть дальше в прошлое и задавить этот аппарат, так сказать, на корню? Выбить у Поплавского из головы саму идею? Как? По башке! Вот, черт, опять насилие. К тому же не забывай, парень, о судьбе знаменитой бабочки Бредбери. Куда и как раскрутятся события без этого аппарата? Юрий Адольфович останется со своими изуродованными руками. Да сколько еще людей потеряет надежду на выздоровление! К тому же не лукавь, свою судьбу тебе тоже не хочется терять… Вот задачка. Как бы так сделать, чтобы все осталось по-прежнему и души наши остались при нас?
— Да очень просто! — вдруг встал Юрий Адольфович. — Если не хотите, чтобы птица улетела, нужно плотно закрыть клетку!
— Что?
— Нельзя ее выпускать!
— Птицу?
— Душу!
Вот оно! Не выпускать! Пусть они все ложатся на кушетку, а доктор Поплавский считает до пяти. Пусть им снятся все их сны с приключениями. Важно, чтобы душа при этом оставалась на месте!
Саша остановился, соображая, куда бы бросить окурок.
— Почему вы вдруг отвлеклись? — Юрий Адольфович стоял перед Сашей с пепельницей в руке.
— Я не отвлекся. Я просто немного… запутался.
— Отчего же? Мне как раз показалось, что мы, наконец-то, нашли выход.
— Нет. Не правильно. Мы его еще не нашли. Мы только узнали, что он где-то есть. В теории, так сказать.
— Ну, почему же… — Юрий Адольфович снова сел в кресло.
— Потому что пока не понятно, как это сделать технически.
— Очень просто! — Прямо перед Сашей вдруг осветился прозрачный куб, в котором стоял аппарат Поплавского. — Вот этого проводка, — Юрий Адольфович ткнул наугад пальцем, — здесь быть не должно. И все. — Куб пропал.
— У вас, простите, какое образование? — недоверчиво спросил Саша.
— Консерватория, — ничуть не смущаясь, ответил музыкант.
— Тогда откуда вы знаете…
— Мы сами придумываем правила игры в своих мирах, — грустно улыбаясь, заметил Юрий Адольфович.
— И вы уверены, что все получится? — Тоскливое предчувствие сжало Сашино сердце.
— Других вариантов я не вижу.
Все? Конец? Начало? Лихорадка последних секунд охватила Сашу. Постойте, а как же… я? Неужели в пещере, полной сокровищ, ничего нельзя взять себе? Света! Света!! Неужели ты никогда меня не полюбишь?!
— …Пять. — Игорь Валерьевич Поплавский приготовил электрод и внимательно посмотрел на пациентку. Спокойное лицо, ровное дыхание. Так. Плечевой нерв. Черт возьми, сделают когда-нибудь в лаборатории нормальный свет? Голова женщины оказалась в тени, словно в сером облаке. А с другой стороны к кушетке не подойти. А что, если? Игорь аккуратно дотронулся электродом до виска пациентки. Ни одна стрелка на аппарате не отозвалась на это прикосновение. Ну, естественно, а чего же вы хотели? Доктор еще раз чертыхнулся и занялся плечом.
— Юра! — Раскрасневшаяся Юлия Марковна заглянула в комнату мужа. — Ты что, еще не собрался? Ты же не успеешь! Елисеевский в два часа закроется на обед!
Юрий Адольфович виновато поднял глаза от нот.
— Юленька, а может, Бог с ней, с ветчиной? Леночка мяса не ест, у тебя — гастрит…
— А ты?
— А я вполне переживу без ветчины. — Юрий Адольфович ласково улыбался.
— Ох, ну и семейка! — Юлия Марковна всплеснула руками, выпачканными мукой. — Ладно уж, лентяй. — Она ушла на кухню, приговаривая про себя:
— За последние двадцать пять лет первый раз на столе не будет ветчины…
За окном шумел вечерний Каменноостровский. Саша лежал на любимом своем бывшем бабушкином диване, положив голову Свете на колени, и смотрел на потолок. Телевизор ненавязчиво бубнил что-то про кислотно-щелочной баланс.
— Слушай, а что ты, в конце концов, вяжешь? — Саше надоело смотреть на мельтешение огней на потолке, и он закрыл глаза.
Я полностью отдаю себе отчет в том, что и эти огни, и теплые колени под головой, и вязание, и вопрос, задаваемый в сотый раз, — все это и называется счастьем.
— Я вяжу подставку под слоника. Семь штук свяжу, куплю фарфоровых слонов и поставлю…
— На пианино, — закончил Саша, в очередной раз поражаясь Светиной фантазии. Из ста ответов на дежурный вопрос она ни разу еще не повторилась. — Вчера ты, помнится, вязала теплый набрюшник Илонкиному ребенку.
— Точно, — подтвердила Света. — Но Никита уже в такого бегемота вымахал, что мне никаких ниток не хватит.
— Но у нас нет пианино!
— Что ж, придется подарить и слонов, и подставки твоему Бляхману. — Света пошевелилась, и Саша, не открывая глаз, догадался, что она пожала плечами.
— Кстати, ты не забыла, что мы сегодня идем к нему на премьеру в филармонию?
— Я-то помню. А вот ты — как? Осилишь вечерний поход?
— Да, брось ты, Свет, я совершенно здоров! Как бык!
— Нет, милок, на быка ты пока еще не тянешь. Ты все еще на загнанную лошадь похож. — Света быстро поцеловала Сашу. Проклятые синие тени, кажется, навсегда залегли у него под глазами. Щеки худы-ые. И руки. Исколотые вдоль и поперек. Ретаболил, витамины, глюкоза, АТФ, фестал, лактобактерин, снова витамины, каждый день, каждый день… Дистрофия. Это вам не ОРЗ.
— Жалко как, — вздохнула Света.
— Ты о чем?
— Нитки красные кончаются. И желтые.
— Ну и что?
— Без них мрачно будет.
— Значит, купим новые. — Саша зарычал и полез обниматься.
— Купим, купим… — засмеялась Света, отбиваясь. — Ну, ну, бегемот, все рассыпал!
Красный самый маленький клубочек упал на пол и укатился под батарею.
— Подожди, Саш, я сейчас за клубком схожу… — Света слезла с дивана, наклонилась и начала шарить рукой под батареей.
— Только ты недолго… — жалобно попросил он, переворачиваясь на живот.
— Недолго, недолго. За тридевять земель, в тридесятое царство. — Тихо напевая, Света что-то подняла. И тут же удивленно обернулась к Саше:
— Вот это да!
— Что случилось? — Он, не обращая внимания на головокружение, соскочил с дивана.
— Смотри! — У нее на ладони освобожденное, наконец, от ниток, лежало хорошенькое колечко с сапфиром. — У твоей бабушки было прекрасное чувство юмора, не правда ли?
— Шеф здесь? — Взъерошенный коммерческий директор Витя Толмачев нерешительно топтался перед метрдотелем ресторана «Два ЧП».
— Здесь, — тоскливо отвечал Гаврилов, потягиваясь в кресле. — С утра сидит.
— Злой? — Витя работал у Антонова всего две недели, поэтому шефа боялся до судорог.
— Никакой. — Мэтр махнул рукой в сторону двери. — Можешь сам посмотреть.
В полутемном зале ресторана за самым дальним столиком у водопада сидел Виталий Николаевич Антонов, Даже отсюда было видно, как сильно он пьян. Левый локоть его стоял в тарелке с салатом. Радиотелефон валялся на полу. При виде Толмачева взгляд Антонова слегка оживился.
— Витек! — позвал он. — Проходи! Вы…пьем! — Виталий Николаевич пошарил рукой по столу. — А меня труб…ка сломалась, никак до тебя не дозвонюсь. Меня ис…кал кто-нибудь?
— Искали, Виталий Николаевич. Игорь Эммануилович звонил, Дмитрий Викторович, потом Хренов, еще итальянец звонил, переживал очень, потом господин Шульце…
— Тоже пер…живал?
— Нет. Ругался.
— А, хрен с ними! Больше никто?
— Никто.
Антонов длинно и грязно выругался и потянулся к бутылке.
— Да, еще какой-то доктор Поплавский звонил. — Витя Толмачев почувствовал, что рубашка у него на спине совершенно мокрая от пота.
— Да? И ч…его хотел?
— Спрашивал, не приедете ли вы… — Витя споро развернул свой блокнот, — в Оздоровительный центр «Фуксия и Селедочка».
— А… — Антонов хорошо плеснул себе в стакан, выпил, громко икнул. — В следующий раз, если опять б…удет спрашивать, пошли его… — Последовала еще одна матерная тирада. — Да ты запиши, запиши в своем ск…лерознике, а то еще забудешь, куда. — Антонов захихикал и отвернулся.
Витя Толмачев тихонько вылез из-за стола, бочком пробрался к выходу и, страдальчески-сочувственно покивав метрдотелю, вышел из ресторана.
— ОНИ ВСЕ МАТЕРИАЛЬНЫ…ОНИ ИМЕЮТ ФОРМУ, КОТОРУЮ НЕ МОГУТ ИЗМЕНЯТЬ.
НИКАКОГО РАВНОВЕСИЯ — НЕВОЗМОЖНО УСЛЕДИТЬ ЗА МИЛЛИАРДАМИ РЕАКЦИЙ, ПОСТОЯННО
ИДУЩИМИ В ЭТОМ МИРЕ. СПЛОШНОЕ КОПОШЕНИЕ МОЛЕКУЛ В ЗАМКНУТЫХ ОБЪЕМАХ.
ОЧЕРЕДНОЙ НЕЛЕПЫЙ ФОКУС ОРГАНИЧЕСКОЙ ХИМИИ, КОТОРЫЙ ОНИ НАЗЫВАЮТ «ЖИЗНЬ».
— КАК ОНИ СУЩЕСТВУЮТ В СВОЕМ БЕСТОЛКОВОМ МИРЕ? И ЧТО ЗА СТРАННЫЕ
ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ СОБЫТИЯМИ?
— ОНИ НАЗЫВАЮТ ЭТО «ВРЕМЕНЕМ». И УМУДРЯЮТСЯ ДЕЛИТЬ СКОРОТЕЧНЫЙ ХАОС
СВОЕЙ ЖИЗНИ НА ПРОМЕЖУТКИ. КРОМЕ ТОГО, ОНИ ОБЩАЮТСЯ ДРУГ С ДРУГОМ С ПОМОЩЬЮ
ЗВУКОВЫХ КОЛЕБАНИЙ.
— ГРИМАСА ПРИРОДЫ, НИЧЕГО БОЛЬШЕ… ЗАЧЕМ ЭТО НАМ?
— ОДИН ИЗ ВИДОВ ЭТИХ ПРИМИТИВНЫХ ТВАРЕЙ, ОНИ НАЗЫВАЮТ СЕБЯ «ЛЮДИ»,
ОБЛАДАЕТ УНИКАЛЬНОЙ СУБСТАНЦИЕЙ. НИКАКИХ АНАЛОГОВ ЭТОМУ НЕТ ВО ВСЕЙ
ОБОЗРИМОЙ ВСЕЛЕННОЙ.
— И ЧЕМ ЖЕ ИНТЕРЕСНА ЭТА СУБСТАНЦИЯ?
— ДАЖЕ МЫ НЕ МОЖЕМ ДАТЬ ТОЧНОЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ ЭТОМУ ФЕНОМЕНУ. ПОХОЖЕ НА ТО…
— Я ПОПРОСИЛ БЫ ВАС НЕ УВЛЕКАТЬСЯ НЕСУЩЕСТВЕННЫМИ ПОДРОБНОСТЯМИ.
КОНКРЕТНО: ЧЕМ НАМ МОЖЕТ БЫТЬ ИНТЕРЕСНА ЭТА СУБСТАНЦИЯ?
— ОБОСНОВАНИЕ УЖЕ ПОДГОТОВЛЕНО И ПРЕДСТАВЛЕНО ГЛОБАЛЬНОМУ КООРДИНАТОРУ.
ГЛОБАЛЬНЫЙ КООРДИНАТОР — СУБЪЕКТУ СЛЕЖЕНИЯ КВАДРАТ PQ-WQ, МЕСТНОЕ
НАЗВАНИЕ «ЗЕМЛЯ».
ЗАВЕРШИТЬ НАБЛЮДЕНИЯ В КВАДРАТЕ PQ-WQ ВВИДУ ПОЛНОЙ БЕСПЕРСПЕКТИВНОСТИ.
ВСЕМ СУБЪЕКТАМ СЛЕЖЕНИЯ.
В ЦЕЛЯХ СОКРАЩЕНИЯ НЕПРОДУКТИВНЫХ НАБЛЮДЕНИЙ ПРЕКРАТИТЬ СЛЕЖЕНИЕ В
КВАДРАТАХ, НАСЕЛЕННЫХ ЦИВИЛИЗАЦИЯМИ С УРОВНЕМ РАЗВИТИЯ НИЖЕ 2Z.
— Дерьмо ты, оказывается, — повторила Далька. Я ничего не ответил. За дюнами солнце медленно опускалось к горизонту, море потемнело, вдали, за линией рифов, уже заблестели огоньки китовых вожаков. Сегодня их ночь, мерцанием они приманивают самок, зовут предаться любви…
— Меня аж передёргивает, как подумаю, что… что с тобой спала, — услыхал я. Холоду в Далькином голосе хватило бы на плавучий рыбозавод средних размеров. — Жополиз имперский. Срань помоечная. Как тебя отец из дома-то не выгнал…
Отец-то как раз и выгнал, но Далька об этом пока ещё не знала.
Зашуршал песок, и я невольно напрягся — Далька отличалась темпераментом, чего доброго, пнёт в висок, с неё станется.
Взвизгнула яростно вздёрнутая «молния». Далька лихорадочно одевалась, бормоча вполголоса такие слова, что её мама, наша, между прочим, учительница русского и литературы, точно упала бы в обморок.
— Предатель, — припечатала она напоследок. Я молчал. Не поворачивал головы, смотрел на море. Далеко-далеко, на самом пределе доступного взору, громадный кит выметнул из воды стотридцатитонное тело, развернул светящиеся плавники, описал плавную дугу, плюхнулся обратно, подняв облако пылающих искр. Красиво, чёрт побери. Когда ещё доведётся такое увидеть? За спиной в отдалении взвыли турбины Далькиного вертолёта. Казалось, даже машина сыплет в мой адрес отборными ругательствами.
Пусть. Теперь уже всё равно ничего не изменишь. Бумаги поданы и подписаны, аванс получен. И даже одежда, небрежно брошенная рядом прямо на песке, — не обычные разноцветные шорты с футболкой. Пятнистый комбинезон имперского десанта. С серебристым черепом на фоне чёрного щита, красующимся на левом рукаве.
Отступать некуда, позади Москва. Хотя, конечно, с потерей Москвы не потеряна Россия, как сказал когда-то светлейший князь Смоленский Михаил Илларионович Кутузов…
Киты в море резвились всё вольней, тёмные волны почти что пылали, освещённые их телами. Ночь любви…
Интересно, а на что рассчитывал я, когда звал Дальку на наш остров? Повалять девчонку на песке — так сказать, на прощание? Неужто я думал, что она меня поймет? Что скажет — молодец, так и надо было?
Нет, конечно. Никогда бы Далька такого не сказала. Далька, давний член интербригады «Бандера Росса». Ну да, той самой, знаменитой, чьей главой была небезызвестная террористка Дариана Дарк, которую когда-то ловили чуть ли не все имперские силы безопасности…
Так что мне совершенно нечего надеяться на Далькино прощение или хотя бы понимание. В её глазах — и не только в её — ныне, присно и во веки веков я — гнусный предатель, имперский… гм, блюдолиз. Конечно, отцу никто не дерзнёт бросить такого в лицо. Дуэли не миновать, а с отцом до сих пор на рапирах никто не сравнится. Кумушки, конечно, не упустят случая пошипеть, но…
Солнце коснулось моря нижним краем диска, алые сполохи ползли вдоль вовеки недоступной черты, за которой, как я верил мальчишкой, у Солнца есть настоящий дом и жена, ждущая его каждый день с многотрудной работы.
Однако пора. Далька улетела. Теперь тут только и осталось, что наблюдать издалека за китовыми любовными играми, коль скоро уж со своими ничего не получилось.
Пора, пора. Нечего рассиживаться. Мои пальцы скользнули к шее, к висевшей рядом с нательным крестом наглухо зашитой крошечной кожаной ладанке. В ней нащупали ключ. Это то, с чем я не расстанусь никогда и ни за что. Таких вещей у меня несколько. То, что связывает меня с настоящей жизнью.
Я встал, подобрал комбинезон и ботинки. Ничего не скажешь, ботинки отличные. Вроде как ничего не весят, а в драке зафигачишь — так мало не покажется. И не жмут нигде, и нога в них никогда не потеет, и не промокают они, и в огне не горят, и по любой кислоте идти в них можно. Славные ботинки. Немцы делают, на Новой Баварии, а уж в чём-чём, а в солдатской снаряге швабы толк знают.
Мой вертолёт стоял, странно окривев и завалившись на левый бок. Я вгляделся и присвистнул. Шина прорезана — не иначе Далька постаралась. На прощание, так сказать. Ну ничего, шина — не главная турбина, дотянем и сядем…
Завтра, с зарёй, мне полагалось быть на сборном пункте. Машину оставлю в столице, кто-нибудь, отец или братья пригонят её обратно. Мне вертолёт больше не понадобится. Как и ничто другое с гражданки. Пройдёт совсем немного времени, и эта жизнь покажется мне раем. На меня станет орать идиот фельдфебель, заставляя драить нужники зубной щёткой, или отрабатывать ружейные приёмы в три часа ночи, или полировать парадные сапоги до абсолютного блеска, проверяя люминометром их отражающую способность; болван лейтенант, желая выслужиться, на маневрах погонит нас в полное змей и прочих гадов болото, да притом ещё подставит под огонь собственной артиллерии (как всем известно, на учениях в Империи используют настоящие снаряды и патроны — кому не повезло, тому не повезло. Родные получат компенсацию). Я буду задыхаться в дурно пригнанном противогазе, блевать от тряски в железном брюхе десантного транспорта, высаживаться в охваченных мятежом городах, чтобы пройти их из конца в конец, оставляя за собой только трупы и пожары — для вящей острастки.
Я буду носить на рукаве эмблему Третьей Десантной дивизии «Totenkopf», «Мёртвая голова». Когда-то давно она именовалась 3-й танковой дивизией СС и стала недобро знаменитой именно под этой самой эмблемой: серебряный череп на чёрном геральдическом щите. И ещё — «Gott mit uns» на бляхе парадного ремня.
«Мёртвая голова» печально прославилась не только на полях сражений. Её создали в октябре 1939 года из четырёх существовавших охранных полков, что «действовали» в местах, названия которых не требовали и никогда не потребуют ни переводов, ни пояснений: полк «Oberbayern» — Дахау, «Brandenburg» — Бухенвальд, «Thuringen» — Сашенхаузен, «Ostmark» — Матхаузен, к которым прибавился пятый полк: «Dietrich Eckhardt». Дивизию возглавил Теодор Эйке, инспектор концентрационных лагерей и охранных частей СС. Формировали её в Дахау, предварительно «очищенном» от заключённых. Боевое крещение она приняла во Франции: 16 мая 1940 года дивизию перебросили из армейского резерва для поддержки 15-го танкового корпуса генерала Гота. 21 мая под Камбрэ «Мёртвая голова» едва не стала мёртвой на самом деле — фланги «Totenkopf» и 7-й танковой дивизии оказались смяты ста тридцатью контратакующими английскими и французскими танками. Прежде чем тяжёлая артиллерия и пикирующие бомбардировщики отразили этот отчаянный натиск, многие солдаты «Мёртвой головы» бежали в панике.
…Потом они отыграются на пленных. На солдатах Королевского Норфолкского полка, захваченных после ожесточённого боя. Потеряв в том столкновении семнадцать человек убитыми, эсэсовцы осатанели. Около ста англичан, попавших в плен, были расстреляны из пулемётов по команде оберштурмфюрера СС Фрица Кнохлейна, за что тот и был в своё время повешен англичанами уже после войны.
А потом…
Потом они маршировали по Прибалтике. Я никогда не бывал на Земле, но историю тех дней проштудировал вплоть до номеров полков. 2 июля в Латвии передовой батальон «Мёртвой головы» столкнулся с частями русской 42-й стрелковой дивизии. Потеряв 10 человек убитыми и больше ста ранеными, «мёртвоглавцы» отступили.
И потом они сражались без всякой славы. Зимой 1942 года «Мёртвая голова» вместе с ещё пятью дивизиями попала в окружение под городом, название звучит для меня почти как музыка: Демянск. Из потерянных за время «похода на восток» двенадцати с половиной тысяч человек половина полегла под Демянском.
Потом, потом, потом… будет Курск, будет ещё много всего, будет Будапешт, будет Вена, где «Totenkopf» и закончит свой бесславный путь.
…Много, много позже, когда забубённые эти имена вновь замелькают в официальных документах, Новая Империя предпримет попытку отмыть чёрного кобеля. Будет отброшено многое. Например, две зловещие руны SS в названии. Принятые в СС знаменитые обер-, штурмбанн- и прочие «фюреры». Их заменили обычные армейские звания.
Я выучил это и ещё многое другое наизусть. Империя, Кайзеррейх пока ещё не успела особенно основательно почистить частные книжные собрания. А мои отец, дед и прадед — все собирали исторические труды. Во всех доступных им формах.
Я выучил это потому, что в дивизии, созданной изначально из лагерных вертухаев, нам, само собой, будут талдычить совсем другое.
И всё-таки я иду туда…
Так надо. На этих «мёртвых головах», «лейбштандартах», «викингах», «дас райхах» и прочей нечисти стоит Империя, которой я отныне служу. А Далька… что же Далька. Каждый выбирает, всякий день, всякий миг. Она тоже выбрала.
Её интербригады — это, конечно, романтично и здорово, и красная лента вокруг головы очень шла Дальке, но я не сомневался — стоит интербригадовцам учинить что-нибудь этакое, их повяжут сразу и не посмотрят, что организация «Памяти интернациональных бригад» легальна, разрешена, действует с ведома властей как планеты, так и имперской администрации, выпускает две газеты — по старой традиции бумажную, мемориальную, и основную, сетевую.
Да, многими интербригадами — как, например, Далькиной Шестой — руководили люди, которых трудно было заподозрить в симпатиях к Империи. Взять ту же Дариану Дарк. Родом со всё ещё «независимой» планеты, где обосновались «новые пуритане». В своё время повоевала с имперцами на Каледонии, принимала участие в Босвортском и Жлобинском мятежах, но потом «отошла от активного вооружённого противодействия», подписала «личный мир» с Империей и занялась «моральной борьбой». В частности, возглавляла эту самую Шестую интербригаду, штаб-квартира — на Иволге, главной планете нашего Восьмого сектора.
Далька долго пыталась зазвать меня на их сходки. Я под всякими благовидными предлогами уклонялся, пока Далька не начала злиться. Но мне там показываться было никак нельзя. С такой анкетой не то что в десант, в стройбат имперский не попадёшь.
Двигатели я запускал с некоей опаской. Если разгневанная Далька успела походя шину пропороть, так могла и булыжник в турбозаборник метнуть.
Тем не менее всё прошло благополучно. Я поднял машину в воздух, сделал прощальный круг над островком, над лагуной, над резвящейся и выпускающей разноцветные светящиеся фонтаны китовой вольницей и взял курс на Новый Севастополь.
В город я прилетел, когда уже совсем стемнело. Вода в Северной бухте мягко светилась голубоватым, верный признак, что в гавань опять зашёл косяк радужной морской форели. С земным прародителем у неё общим осталось разве что только название. Мигали огоньки на мачтах, алые, золотистые, изумрудные, плясали ослепительные миражи над весёлым кварталом, солидно и ровно горели вывески больших универсальных магазинов. Чуть восточнее, в районе батареи номер тридцать, которую имперцы отчего-то называли «форт Максим Горький» (и чего они в нём нашли? тоска смертная, я его читать даже под угрозой «пары» не мог) вовсю полыхал фейерверк — наверное, у кого-то свадьба или день рождения. Я подумал, что в своё время мечтал устроить такой вот фейерверк для Дальки… и сцепил зубы. Ни к чему сейчас вспоминать всё это.
В вертолёте я переоделся. Замасленный комбинезон, старые сандалии — разгуливать в имперском камуфляже по ночному Севастополю небезопасно, несмотря на все усилия коменданта и патрулей.
Машину я посадил на общественной площадке. Отец держал для нас ангар, но сейчас я и помыслить не мог посмотреть в глаза техников. Дражен не то что руки не подаст, а точно попытается голову оторвать. Сергей, Зденек, Мирчо — туда же. Лучше там даже и не возникать.
Вертолёт застыл, накренившись. Придётся всю колесную пару менять. Барабан я точно изуродовал.
Пожилой механик с тремя золотыми шевронами — тридцать лет беспорочной службы — угрюмо принял от меня ключи, дал расписаться в ведомости. На меня он почему-то старался не смотреть. Неужели тоже знает?..
Торопливо расплатившись, я поспешил убраться восвояси.
У меня оставалась одна ночь. Последняя ночь свободы. Можно было направиться в весёлый квартал, отвести душу в виртуалке, или же, махнув рукой на порядочность, по обычаю всех уходящих на войну (а какая-нибудь война у нас всегда сыщется) забыться в оплаченных женских объятиях.
Размышляя так, я добрел до стоянки такси. Бежевых машин с шашечками — в силу давней-предавней традиции — было мало, народ на Новом Крыму в большинстве своем добропорядочный и основательный, спешки с суетой не любящий и вовсе не расположенный куда-то там тащиться на ночь глядя. Чтобы дела делать, как известно, день есть.
— Куда поедем, приятель? — окликнул меня шофер.
Я помотал головой и ускорил шаги. Мне некуда ехать в этом городе. Ни в пивные, ни в бары, ни в бордели, ни в виртуалку. И потому я сейчас, таща за собой тюк с имперской формой, быстро, не теряя ни минуты, скорым спортивным шагом двинусь на вербовочный пункт. Ни к чему эти последние часы свободы. Не «они» говорят мне, когда прийти. Я сам выбираю своё время.
…От аэроплощадок до сборного пункта было почти три часа ходьбы, но я даже не заметил расстояния. Признаться, я тогда вообще мало что замечал вокруг себя. Видел только лица. Мама, отец, дед, бабушка… Далька… братья, сестры… Я был старшим, неделимый майорат перешёл бы после отца ко мне — теперь им распоряжаться станет Георгий, второй по старшинству после меня. Наверное, это правильно. Брат всегда любил заниматься «делами», то есть хозяйством на морских плантациях и рыбозаводах. Нетто — и брутто-тонны для него звучали как музыка, а повышение на один процент выживаемости молоди деликатесных донных ползунов приводило в прямо-таки оргиастический восторг. Так что отец, конечно, был прав. Семье так будет лучше. Намного лучше.
…Я вспоминал. Наверное, это неизбежно — вспоминать, когда твоя жизнь меняется резко и, пожалуй, необратимо.
Семья собралась вся — включая самых младших. Едва войдя, я столкнулся взглядами с младшей сестрёнкой, Танюшкой, чудным голубоглазым и блондинистым созданием одиннадцати лет от роду. Глаза смотрели недоумённо и испуганно. Она не понимала, что тут творится, почему её оторвали от игр с подружками и заставили сидеть на странном, внезапно случившемся семейном обеде, который не обещал ничего весёлого.
Отец сидел во главе стола. Раздражённо крутил в руках вилку, не глядя на меня. На другом конце застыла мама — словно статуэтка из слоновой кости. Со спины маму до сих пор принимали за девушку — несмотря на то, что у меня насчитывалось в общей сложности девять братьев и сестёр. Я был десятым, или, точнее говоря, первым. Поскольку был старшим.
Георгий, второй брат. Всегда был правой рукой отца в «делах». Смотрит вниз, на меня глаза не поднимает.
Лена, третья сестра. Тоже правая рука, но на сей раз — мамина. Вечно возилась с малышами, и её никогда не требовалось ни заставлять, ни понукать — живых детишек она предпочитала куклам. Губы у неё подрагивают, вот-вот заплачет.
Света. Посверкивают старомодные круглые очки в архаичной металлической оправе. Пальцы судорожно мнут кружевные манжеты чёрного строгого платья — сестру явно выдернули с какого-то собрания.
Ларион. Ну, он ещё мальчишка. Хотя взгляд уже как у настоящего волчонка.
Остальные — мелкота. Александр, Людмила, Виктор и младшая Танюшка. Они ещё школьники.
Я вошёл последним. Полученная утром записка гласила, что семья собирается в пять, и я не опоздал — но, похоже, остальные успели раньше. Может, их и созывали пораньше?…
Никто не взглянул на меня. Даже отец.
Он заговорил, по-прежнему упорно не отрывая глаз от скатерти, словно надеялся разглядеть там невесть что.
— Я взял на себя труд проинформировать остальных о твоём решении.
Я попытался как можно более независимо пожать плечами.
— Может, с этим стоило бы подождать, отец?
Я хотел, чтобы мой голос звучал твёрдо и уверенно, но, увы, не получилось. С моим отцом, когда он в гневе, так запросто не поговоришь.
— Нет, — на сей раз отец поднял глаза. Глаза у него казались белыми от бешенства. — Нечего ждать и тянуть. Ты опозорил всю семью. Всех нас. Говорю это не для тебя — тебе уже ничего не поможет и тебя ничем не исправишь. Говорю для остальных, надеясь, что смогу прибавить им хоть немного ума и понимания.
— Что это за спектакль, отец? — Я слегка возвысил голос. — Даже если тебе не нравится моё решение…
— Твоё решение?! — взревел он. — Предательство — это твоё решение?! Идти на службу к этим… этим… — отец Потряс кулаком, не находя, наверное, слов.
— Мы граждане Империи, отец. Новый Крым подписал договор. Ты забыл, что там и твоя подпись?…
— Неужели ты думаешь, что мы хоть на минуту смиримся?! Если бы мы тогда его не подписали, на месте Севастополя осталась бы радиоактивная пустыня. И ни тебя, ни твоих братьев и сестёр — никого не осталось бы в живых!
Я не нашёл ничего лучшего, как пожать плечами. Поймал краем глаза взгляд Танюшки — голубые глаза стали похожи на озёра от застывших в них слез.
Мама сидела, по-прежнему не шевелясь. И молча смотрела перед собой на сверкающе-пустую тарелку. Сегодня в ход пошёл «торжественный» сервиз, который у нас доставали только в особенных случаях: дни рождения, Рождество и так далее…
Сегодня, значит, тоже «особый случай».
Отец перевёл дыхание. Схватил графин с водой, налил в хрустальный бокал, шумно выпил. Впечатал бокал в стол, вновь поднял на меня глаза, и я вновь не выдержал его взгляда.
— Мы решили, — на скулах отца заиграли желваки. В свои сорок пять (я появился у них рано, когда маме было всего восемнадцать, а отцу — на два года больше) он выглядел очень внушительно. Никогда не занимался накачиванием мускулов, а завяжет узлом любого культуро-каратиста.
— Мы решили, что тебе здесь больше места нет.
Мама вздрогнула, Света стащила с носа очки, яростно принявшись протирать и без того идеально чистые стёкла. Пальцы её дрожали.
Я вновь пожал плечами.
— Ты ничего не докажешь, отец…
— Тебе здесь больше места нет, — отчётливо повторил он. — И ты больше не первый наследник. Подпишешь добровольный отказ от наследства и передачу своей доли семейных акций Георгию.
— Не имеешь права!
— Очень даже имею. По закону о неделимости майората, — злорадно сообщил он мне.
— Юра… — страдальчески прошептала мама, обращаясь к отцу.
— Что «Юра»?! Он нас предал! Предал и продал! Пусть управляет Георгий. У него и способностей к этому куда больше.
— Я могу сказать? — вдруг зазвенел голос Лены. — Или тут говорят только трое?
Отец метнул на мою сестру недовольный взгляд. — Говори, да не заговаривайся.
— Почему никто не даст сказать Русу? Наверное, у него были причины! — и умоляющий взгляд на меня. Ну не молчи, ну скажи же, что всё это не так, что всё это ошибка!..
Нет, дорогая сестричка. К сожалению, это не ошибка.
Я поступаю в имперскую армию. И тогда мне действительно нет места среди вас. Отец принадлежал к узкому кругу самых богатых рыбопромышленников Нового Крыма, казалось бы, ему и им подобным как хлеб и воздух нужен был мир с Империей, хорошие отношения с военными, рынки сбыта и прочее, прочее, прочее. Однако… в недалёком прошлом мой почтенный отец возглавлял боевое крыло Армии Русского Сопротивления. До самого подписания мирного договора с Империей, согласно которому Новый Крым «добровольно» входил в её состав, а все жители планеты спустя не столь уж длинный «испытательный срок» получали права гражданства. Ну а планета, само собой, — представительство в Рейхстаге, верхней палате (два депутата) и места в Бундестаге (пропорционально народонаселению, но, само собой, не меньше чем одно).
Так было. Шла война. Настоящая партизанская война. Но потом неожиданно среди самых что ни на есть радикалов, «непримиримых», возникло движение «умеренных», ратующих за достижение почётного мира с Империей. И, что самое удивительное, им удалось добиться своего. Партизанская война прекратилась, имперцы и Новый Крым подписали договор, нам было даровано гражданство…
Всего этого добилась узкая группа людей, которых по-прежнему называли «умеренными». И возглавлял их мой достойный батюшка. Бывший глава «непримиримых». Ему тогда было немногим меньше, чем мне сейчас. И я уже был на свете.
Но к творившемуся со мной это никакого отношения не имело.
— Что ж, отец, — я как можно более независимо пожал плечами. — Ты совершаешь ошибку, но… Я докажу тебе, что я лучший сын, чем ты — отец. Давай бумаги. Я всё подпишу.
— Не здесь, — прошипел он, тяжело и исподлобья глядя на меня. — Не здесь. В Деловой Палате. Завтра. В присутствии положенных законом свидетелей. Чтобы всё как полагается зарегистрировать. Так что обратной дороги тебе не будет. Майорат отныне и навсегда закрепляется за Георгием и его потомками. Он хороший сын и настоящий русский человек. Не то что… — отец скривился.
Я видел, как Георгий вздрогнул и ещё сильнее вжал голову в плечи. Да, он прирождённый коммерсант, настоящий знаток всего морехозяйства, окончил, как и я, биологический факультет нашего университета, а сейчас вдобавок получает степень в Деловом Администрировании. Но мы с ним всегда были в прекрасных отношениях. Он младше меня всего на год, в детстве, всем на удивление, мы никогда не ссорились, всегда играли вместе и всё делили пополам — кроме девушек. Тут наши вкусы решительно разошлись. Я любил длинноногих блондинок, Георгий — пышных брюнеток…
— Иди, — сказал отец. — Иди… только крест фамильный сними.
— Папа! — не выдержали разом и Света и Лена.
— Молчать! — гаркнул на них отец. — Ничего не понимаете, сороки! Какой он после этого православный!
— Сестрички… не злите его, — я медленно расстёгивал ворот. — Пусть будет, как он хочет. Всё равно я от нашей веры не отступался, и Господь Вседержитель в том свидетель. А какой крест носить… право слово, неважно.
Я положил золотой крестик на край стола. Больше мне здесь делать нечего. Те немногие вещи, которые я хотел бы сохранить, уже спрятаны в надёжном месте. Об остальном я не заботился. Книги разве что… но их, в конце концов, можно и новые купить.
— Прощайте, — сказал я, повернулся и пошёл к дверям.
Только тут Танюшка позволила себе зарыдать в полный голос.
Вербовочный пункт располагался, естественно, в самом центре Нового Севастополя. Прямо через площадь от Городской Думы и канцелярии городского головы. Раньше там стояла старая больница, самая первая из всех, построенных на Новом Крыму. Имперцы больницу взорвали, отгрохали вместо неё за городом громадный госпитальный комплекс, а на площади появился «Штаб гарнизона Вооружённых Сил Империи, планета Новый Крым». На фронтоне раскинул крылья хищный одноглавый орёл, сидящий на римском лавровом венке, внутри которого вставало солнце. Само здание имперцы отстроили из монументального красноватого гранита, на отполированных поверхностях сверкали блики покачивающихся на ветру оранжевых фонарей. Вперёд выпирали мощные контрфорсы, узкие окна, словно бойницы, подозрительно косились на окружающие дома, далеко не столь же ухоженные, чистые и отполированные.
Напротив, через площадь, наискось от кафедрального собора святого благоверного князя Александра Невского стояло здание городских Думы и Управы. С двуглавым орлом на фронтоне и бело-сине-красным триколором. На груди орла — щит со вставшим на дыбы медведем. А на крыльях — гербы поменьше: Георгий Победоносец со змеем, «Погоня» Руси Белой и трезубец-сокол Рюриковичей — от Руси Малой.
Я привычно перекрестился на кресты собора и поскорее отвёл взгляд.
Как же мало у нас осталось. Страшно подумать. От великой некогда нации и Империи — Российской, само собой, — протянувшейся одно время от Одера до Юкона, от Новой Земли до туркестанских гор, — только и уберегли после всех потрясений и бурь — эту одну-единствённую планетку. Есть, конечно, ещё пара — Славутич и Вольный Дон, но там человеку лучше даже и вообще не жить. Ни растительности, ни воды. Одни рудники. И народу там раз в сто меньше, чем у нас.
Конечно, можно сказать, планета ведь всяко больше, чем одна шестая часть суши, но дело-то в том, что сейчас одна планета, даже такая «курортная», как Новый Крым, — это всё равно как одна оставшаяся от России губерния, к примеру, Таврида…
Всё, всё растеряли. И остановились на самом последнем рубеже, за которым только пропасть, и неважно уже, как погибать — от вражеской пули или сорвавшись в бездну.
Остановились. И какое-то время даже стояли, не гнулись, не кланялись пулям. Были свободны. Были сами по себе. Были — до тех пор, пока из пепла Смуты не поднялась новая империя, гнусаво провозгласившая: Gott mit uns[7].
И наш последний рубеж пал.
Конечно, кое-кто сражается до сих пор. Десятка два отдалённых и бедных планет, где обосновались либо особо фанатичные секты, либо столь безумные националисты, что даже имперцы сочли за лучшее пока бороться с ними маркой, а не пулей, вводя экономические санкции и отгораживаясь торговыми барьерами и таможенными пошлинами. Не так давно одна из «неприсоединившихся» запросила пощады и внесла в имперский сенат прошение о принятии её в состав.
Само собой, была немедленно принята. Остальные пока держались.
…Я вспоминал. Хороший момент для воспоминаний. Словно это было вчера. Мне тринадцать лет, и нам прислали высочайше одобренные учебники. В том числе и по истории. Империя с некоторых пор была очень озабочена унификацией «воспитательного процесса», все, разумеется, во имя «уменьшения центробежных тенденций». Нам тоже прислали. Целый транспорт школьных учебников. Единая программа. Единые «идеологические ориентиры». Единое воспитание. Единая человеческая раса. Единая Империя, которая, само собой, юбер аллеc!
Я до сих пор помню брезгливую усмешку нашей учительницы истории, Нины Степановны. Мы не слишком почтительно звали её за глаза Степанидой, а она обижалась. В школе, где она работала до того, как перейти в нашу сто восемьдесят пятую, её ласково именовали Ниночкой. Она держала красивую, блестящую множеством красок и лакированной обложкой книгу словно какое-то мерзкое насекомое, к примеру помоечного таракана. Или, скажем, дохлую крысу. Тоже, соответственно, помоечную.
Она молча стояла перед нашим классом, и никто, даже неугомонный Пашка Константинов, не рискнул не то что зашептаться с соседом, но и даже вздохнуть.
— Ребята, — негромко сказала Нина Степановна, не отрывая взгляда от книги. — Мы с вами ещё не изучали всерьёз Отечественную войну. Мы должны были заняться этим только через два года, в девятом классе Но я вижу, что начинать придётся прямо сейчас. То, что сказано в этой книге, — неправда. Большая ложь. Книгу написали наши враги. Они хотят, чтобы вы выросли… послушными. А мы, русские, послушными никогда не были. Тут много лжи, в этой книге. Многое искусно спрятано. Многое вам будет не найти самим. К сожалению, стандартные тесты вам придётся сдавать именно по этим учебникам. Так что зубрить всё равно придётся. Но это даже хорошо. Мы начнём изучать новый предмет. Историю правды.
Поднимите, пожалуйста, руки те, у кого в семье остались… реликвии. Письма с фронта… старые книги… фотографии…
Медленно поднялась одна рука. Сашка Фёдоров. Другая, Колька Андреев. Алка Вецпер, моя соседка по парте. Ирка Андреева, самая красивая девчонка класса. Ещё, ещё, ещё… Аккуратненькая белокурая умница Маша Смирнова. И другая Смирнова — только Наташа, Аня Кноринг, Лена Будрина, Юля Пинус, Нина Здуновская, Герка Сокуренко, Паша Смирнов, Гена Хролов, Володя Баяндин…
Руки подняли почти все. Почти в каждой семье остались тщательно сберегаемые Письма. Да, именно так, с большой буквы. Не письма — а Письма. Письмами с маленькой буквы были все остальные. Но не эти, запаянные в прозрачный пластик. «Хранить вечно». Всё-таки много успели сделать тогда, в
— Так вот, — продолжала Нина Степановна. — Вот что написано в этом, с позволения сказать, учебнике, — она обвела нас всех взглядом, а потом вдруг резко перебила себя, — но, надеюсь, вы понимаете, что говорить, если сюда нагрянет инспекция… — и заговорщически нам подмигнула.
Она не боялась никого и ничего, наша Нина Степановна. За что потом и поплатилась. Она окажется до конца связанной с «непримиримыми», с теми, кто даже после подписания договора с Империей пытался подрывать радиоуправляемыми фугасами мышиного цвета бронетранспортёры с чёрно-белыми крестами. Она была их связной. И хранила дома оружие. И взрывчатку. Один из последних приговоров по делу «о вооружённом сопротивлении» был вынесен именно ей. Она получила двадцать лет каторги на Сваарге. За весь процесс она не произнесла ни единого слова. Не ответила ни на один вопрос. Отказалась от предложения написать кайзеру прошение о помиловании. Хотя все понаехавшие имперцы в один голос утверждали, что его величество очень озабочен и ждёт только формального повода, чтобы помиловать пожилую учительницу, чья отправка на каторгу будет крайне негативно воспринята общественным мнением метрополии, не говоря уж о «нововоссоединившихся планетах».
Она не попросила. И отправилась на каторгу. Гордая, прямая. Несломленная. Зная, что обратно уже не вернётся…
Но до этого было ещё далеко. А тогда она читала нам из присланного учебника…
«Никогда ни Германский Рейх, ни германская нация не были врагами других наций. Германская армия воевала с бесчестными политиками, ввергшими свои народы в ужасную войну. И чтобы как можно скорее покончить со страданиями людей по обе стороны фронта, офицерами Генерального Штаба была создана теория «молниеносной войны». Она позволяла быстро окружить армии противника, принудить их к сдаче без большого кровопролития. Рассмотрим для примера операцию германской армии на Балканском полуострове…»
«Никогда германский народ не испытывал никаких отрицательных чувств к великому русскому народу, который не раз оказывался союзником германского народа, как, например, во время Освободительной Войны 1813–1815 годов или во время Франко-Прусской войны 1870 года… И во время Второй мировой войны германская нация не сражалась с русским народом. Война велась против коммунистического режима Советского Союза, режима, причинившего неисчислимые бедствия своим собственным гражданам, ограбившего рабочих, отобравшего землю у крестьян и уничтожившего всех образованных людей, несогласных с его политикой…»
И так далее и тому подобное. Ложь, сплетённая с правдой, — самый страшный вид лжи….
Но мы знали правду. Знали, кто дошёл до Берлина. И что война прекратилась отнюдь не в результате «секретных пятисторонних переговоров полномочных представителей в Берне, завершившихся подписанием мирного договора в Потсдаме, предопределившим грядущее воссоединение великой Германии». Мы помним наше знамя цвета крови над серыми куполами поверженной вражьей столицы.
Мы помним, пока мы живы. Или, вернее, можно сказать — мы, русские, будем жить, покуда помним всё это.
…Вокруг имперского штаба день и ночь вышагивали патрули — просто так, для порядка. Вздохнув, я двинул прямиком ко входу — двери в два человеческих роста, резной дуб, начищенная бронза; хоть сейчас в музей.
Как известно, Империя там, где её армия. Следовательно, там, где на ветру трепещет имперский штандарт с угрюмым орлом, непременно должна стоять лагерем и пехота означенной империи. Старая как мир истина.
У нас на Новом Крыму народу не так уж много, и у нас оставили не корпус, не дивизию и даже не полк. Всего-навсего отдельный десантно-штурмовой ударный батальон «Танненберг» из состава той самой Третьей Десантной дивизии «Мёртвая голова», в которой, собственно говоря, мне и предстоит служить.
И, кстати говоря, помимо всего прочего, солдаты и офицеры батальона «Танненберг» слыли большими специалистами по контрпартизанской борьбе.
Одно утешение — батальон «Танненберг» был именно «батальон», то есть Battalion, а не Abteilung[8].
А ещё, само собой, у нас открыли вербовочный пункт. Тоже старая как сама идея империй истина — новых солдат следует искать в том числе и там, где теряешь старых.
Вербовщики по первости устроились отдельно от штаба, в уютном особнячке. Особнячок этот вначале регулярно забрасывали презервативами с краской — здоровенный штурмовик в бронежилете и с «манлихером» поперёк широченной труди только ухмылялся, ловко уворачиваясь от летящих в него разноцветных снарядов. Выкрики толпы, похоже, нимало его не трогали.
Потом нашим надоело кидаться. У всех мало-помалу нашлись другие дела — Империи тоже требовалось пить-есть, желательно повкуснее, и цены на нашу рыбу, крабов, осьминогов, кальмаров и ползунов медленно, но верно поползли вверх. Империя платила исправно.
А вербовочный пункт продолжал тихо-смирно себе существовать, никому, собственно говоря, не мешая. Империя не вводила всеобщей воинской повинности, ей — удивительное дело — якобы хватало добровольцев. Разумеется, с других планет.
Потом имперцы выстроили этот штаб, куда переехали и вербовщики. А ещё потом настал день, когда к этим дубовым с бронзой дверям подошёл и я.
В тот день…
…Внутренние стеклянные створки разъехались, пропуская меня за КПП. Давным-давно уже не стоит здесь на посту штурмовик. Пост упразднили за ненадобностью. Никто больше ничего не швырял в окна. Всем надоело. Любая забава приедается…
Имперцы ввели круглосуточные патрули. Правда, патрули эти, насколько я мог понять, в основном занимались проверкой увольнительных у имперских солдат, чем как-то следили за нами, новокрымчанами.
Внутри было пусто и прохладно. Как и положено, красовался на стене Орел-с-Венком-и-Солнцем; а между окон, над чистыми столами — нет, никаких кричащих плакатов, никаких «взвейтесь!» да «развейтесь!» — только голографии: военная техника, танки, корабли, штурмовики, бомбардировщики. Не на параде, отнюдь. В бою. Некоторые так и вовсе даже подбитые.
…Танки, завалившиеся в кюветы, расплескавшие вокруг себя землю штурмовики… правда, их неизбежно окружала (и в гораздо большем числе) сожжённая техника врага.
Один снимок так и назывался: «Погибаю, но не сдаюсь!» Подпись, словно нарочно, сделана была на русском, а не на общеимперском, в основе которого, как известно, лежали английский и немецкий языки.
Тяжёлый «PzKw-VII» застыл, высоко задрав хобот пушки. В броневых плитах я насчитал двенадцать сквозных пробоин, машину расстреливали чуть ли не в упор, когда не осталось даже и следа от силового щита и активной брони. Гусеницы исчезли, сметённые взрывами, опорные катки сорвало с осей и разбросало по сторонам, борта покрыты жирной копотью. Несмотря на это, «панцеркампфваген» так и не взорвался. А вокруг него, чуть впереди и дальше, застыло никак не меньше двух десятков чужих машин — разорванных чуть ли не напополам прямыми попаданиями шестидюймовых оперённых снарядов и ракет «королевского тигра».
Снимок был хорош. Даже в гибели «тигр» казался величественным и грозным. И невольно думалось — что уж если погибать, то именно так, за рычагами боевой машины, когда вокруг догорают остатки чужих.
Вербовщики поворачивали дело так, словно они даже и не лгут. Да, у нас погибают. Но смотрите все, как у нас погибают!.. Достойный мужчины, воина финал. Ты сделал всё что мог. Кто сможет — пусть сделает больше.
…И, наверное, такая смерть — лучше, чем от Альцгеймера.
Кое-где под голографиями попадались набранные мелким шрифтом пояснения. Под привлёкшим моё внимание «королевским тигром», например, — «Танк 503-го отдельного танкового батальона, героически погибший при ликвидации Жлобинского инцидента». Или вот здесь, ниже: «Штурмовики «Хе-129-бис» уходят на подавление огневых точек противника. Ликвидация последствий Утрехтского инцидента».
Они называли их «инцидентами». Не восстаниями, не мятежами. Инцидентами или же просто «событиями». «Трагические Босвортские события лишь усилили сплочённость граждан нашей Великой Империи вокруг Его Императорского Величества кайзера…»
За большим серым столом, под портретом Его Императорского Величества кайзера Вильгельма III сидела девушка в форме — блондинка, «блицметал», чёрный парадный мундир с серебряным аксельбантом, широкие серебристые же погоны, на них две четырёхугольные «розетки» — девушка пребывала в чине оберлейтенанта. Между прочим, сей младший офицерский чин десантных войск приравнивался к гауптманну или риттмейстеру обычной пехоты или даже танкистов, так что…
На левой стороне мундира девушки тянулся двойной ряд орденских колодок. Как говорится, весь набор. «За пролитие крови» и «За отвагу», «Мужество и честь» третьей степени, так, так… а вот это уже интереснее.
«За взятие Утрехта» — значит, наша «блицметал» была там, подавляла самый крупный за всё время существования Империи военный мятеж, относительно хорошо, со шведской основательностью, организованный и подготовленный.
Говорят, на месте Утрехта не осталось даже руин. Говорят также, что «Танненберг» не взял тогда ни одного пленного. А что случилось с тамошними — нет, даже не с мятежниками, а со всеми остальными, кто прятался по подвалам, в ужасе ожидая, чем же всё это закончится, — до сих пор в точности никто не знает.
Слыхал я, что их продали в рабство Чужим.
Только тут я поймал себя на мысли, что во всех деталях рассмотрел регалии dame[9] обер-лейтенанта, погоны, нашивки и прочее — но мне и в голову не пришло взглянуть ей в глаза. Прикинуть хотя бы, хорошенькая или нет. Чёрт возьми, мне даже было всё равно, какие у неё ноги!.. Словно вовсе и не женщина передо мной оказалась, а так, манекен из витрины ателье военного платья «Венок и Солнце».
— Чем могу служить, гражданин? — услыхал я сдержанно-холодный голос.
Гражданин. Ну да, Новый Крым уже лет десять как заслужил право на имперское гражданство. Потому что уже давным-давно у нас не было никаких беспорядков. Да, имели порой место несчастные случаи с патрулями… но это ж, как говорится, единичные примеры, исключения, подтверждающие правило. И далеко, далеко не все планеты в ближайших и дальних окрестностях пользовались этой привилегией. На Бете Ворона до сих пор осадное положение, на Сигме Колесницы только-только режим смягчили до «частичного поражения в правах». Оттуда тоже возьмут в армию… но, говорят, такие ребята долго не живут. Попадают почему-то в самые горячие места. Зато уж те, кто себя показал, — они да, они карьеру сделают.
— Желаю… э-э-э… добровольно выражаю желание вступить… э… в ряды доблестных имперских вооружённых сил, — стараясь, чтобы это прозвучало не слишком по-идиотски, сказал я.
Глаза госпожи обер-лейтенанта я разглядел только сейчас. Красивые глаза. Большие глаза, серые, правда, чуть холодноватые. Больше, чем у Дальки.
Госпожа обер-лейтенант чуть склонила голову набок, молча и с удивлением меня рассматривая. С брезгливым таким изумлением, словно я произнёс в её дамском присутствии совершенно непозволительные слова. Не знаю, что уж она там себе подумала, — но из-за стола она соизволила встать, подошла ко мне вплотную, пристально взглянула на меня снизу вверх. Очень так хорошо снизу вверх, но при том я ни секунды не сомневался, что меня, если надо, в момент завяжут тройным морским скользящим узлом, причём я даже пикнуть не успею.
Не самая приятная уверенность, можете мне поверить.
— А почему бы тебе не пойти и просто не утопиться в вашем замечательном море, гражданин? — вдруг спокойно сказала она. — Ты сберёг бы имперской казне немало марок, гражданин.
Признаюсь честно, от таких её слов я, как бы это выразиться, обалдел. Не нашёлся даже, что сказать. Хлопал глазами, словно рыба-весталка, и молчал.
Госпожа обер-лейтенант обошла меня кругом, при этом лицо её выражало такое презрение, словно перед ней оказалась целая куча, пардон, китовых экскрементов, ну, песчано-мелководного кита, как все понимают. Земноводного то есть.
— Ходят тут всякие, — тоном заправской торговки с нашего Привоза сообщила мне госпожа обер-лейтенант. Точнее, не мне, а раскорячившему крылья на стене Орлу-с-Венком-и-Солнцем. — Ни мозгов, ни характера, ни, на худой конец, просто мускулатуры! А имперский паёк все хотят. И что у меня за работа — с такими исключительными ослами дело иметь?..
Наверное, после этих слов ожидалось, что от стыда мои бедные уши покраснеют, почернеют, засохнут, свернутся в трубочки, отвалятся и улетят по ветру, а сам я елико возможно быстро очищу помещение, закрыв за собой дверь с той стороны.
Однако я помещение не очищал. Глазами хлопал, что правда, то правда, краснел — тоже верно, но всё-таки не уходил.
Обер-лейтенант выждала, наверное, целых две или три минуты. Потом раздражённо, с грохотом выдернула ящик, с отвращением швырнула на стол красную, белую и жёлтую формы.
— Заполняй, — процедила она сквозь зубы. — Заполняй, а я стану рассказывать, что тебя ждёт, гражданин. Как-никак, мне за это Империя деньги платит.
Я принялся за дело, а госпожа обер-лейтенант в это время мерила комнату шагами, методичным неживым голосом повествуя об ужасах, что ждут меня, окажись я настолько глуп, что таки решусь пойти на службу Его Императорского Величества. Можно было подумать, что бедняжке приходится повторять это по двадцать раз на дню, хотя я точно знал, что за все годы с Нового Крыма завербовалось всего пять человек.
Я становился шестым.
Впору вешать голографическое фото на доску почётных граждан..
Тренировочный лагерь «Танненберга» расположился на самом северном и самом большом из наших островов. Когда Новый Крым только заселялся, остров в шутку назвали Сибирью, и нелепое имя приклеилось, да так, что и не отодрать. Мало кто вспоминал, что официально остров прозывался Островом Адмирала Нахимова, причём на имперских картах указывалось именно это название, а на наших, местных, изданных на Новом Крыму, поперёк всего зелено-коричневого изогнувшегося дракона тянулось: «Сибирь».
Сибирь заселена была совсем слабо. Несколько крошечных городков, наверное, с тысячу фермерств. Единственная на Новом Крыму горная цепь, вытянувшаяся вдоль северного побережья. Немного леса, я имею в виду обычного леса, а не тропических джунглей, заполнявших, к примеру, место Нового Севастополя, когда пионеры только ступили на планету. «Танненберг» держал одну роту в столице Нового Крыма, боевые, кадровые вторая, третья и четвёртая роты, разделённые на взводы и отделения, базировались по всей планете, во всех сколько-нибудь значимых пунктах. Плюс к тому пятая рота, учебная, как раз и стояла в сибирском тренировочном лагере. Там же, где помещались штаб, части усиления, инженерный взвод, взводы связи, разведки, рота тяжёлого оружия, медицинский взвод и тылы. Имперцы не делали секрета из своего расположения, каждый мальчишка знал, сколько их и где они.
Было в этой открытости что-то сугубо неправильное. Не так должны вести себя завоеватели на покорённой планете. Другое дело, что планете, похоже, не так уж и хотелось освободиться.
Меня могли облить презрением за намерение поступить на имперскую службу, но самим застрелить, к примеру, патрульного — это, само собой, было выше «их» сил.
Из Нового Севастополя я летел обычным рейсом «Столичных Авиалиний». Вербовщики просто забронировали мне место на лайнере, и восемь часов спустя я уже стоял на бетоне Владисибирска, городка, служившего административным центром острова. Оттуда меня увозили уже на армейском вертолёте. Я был единственным рекрутом на борту. Напротив сидел мрачнейшего вида верзила с погонами штабс-вахмистра — чёрное поле, серебряная окантовка, три серебряных же четырёхугольных «розетки». В имперской армии это — очень много, почти что офицерский чин.
(Имперская «табель о рангах»: 1 — гренадёр (десантник, канонир, сапер, санитар и пр.), 2 — обер-гренадер, 3 — ефрейтор, 4 — обер-ефрейтор, 5 — штабс-ефрейтор, 6 — унтер-офицер, 7 — унтер-фельдфебель (унтер-вахмистр в десанте), 8 — фельдфебель (вахмистр), 9 — обер-фельдфебель (обер-вахмистр), 10 — штабс-фельд-фебель (штабс-вахмистр) — высший из неофицерских чинов.
Далее уже идёт «белая кость»: 11 — юнкер (кандидат на офицерский чин), 12 — лейтенант, 13 — обер-лейтенант, 14 — гауптманн (ригтмейстер в частях разведки и спецназначения), 15 — майор, 16 — оберст-лейтенант, 17 — оберст (высший из старшего офицерского состава).
Дальше следует генералитет: 18 — генерал-майор, 19 — генерал-лейтенант, 20 — генерал, 21 — генерал-оберст, 22 — верхушка послужного списка генерал-фелдьмаршал.)
Верзилу звали Клаус-Мария Пферцегентакль, и ему предстояло сформировать пятый учебный взвод пятой — учебной же — роты «Танненберга». Остальных рекрутов должен был доставить «Маргроу», старый штурм-транспорт, ныне таскавший пушечное мясо Империи с планеты на планету.
Откуда я об этом узнал? К моему полному удивлению, господин штабс-вахмистр Пферц… выложил мне всё это, едва вертолёт оторвался от земли, тем же мрачным, лишённым выражения голосом, которым он зачитывал мне правила безопасности полётов.
Рекруты пошли полное барахло, гудел он, глядя куда-то поверх моей головы. Никуда не годятся, даже на мишени. Дохнут как мухи. С ними ничего даже не успеваешь сделать. Их даже нет смысла наказывать — вешаются, топятся, бросаются на колючую проволоку, которая, само собой, под током. А потом ему, честному вахмистру Пферц… приходится соскребать с асфальта их дерьмовые кишки и прочую требуху, потому что все остальные рекруты тут же зеленеют, блюют и отделениями падают в обморок, словно монахини при виде голого мужчины. И никакими силами, ни стеком, ни плетью, ни даже пожарным гидрантом их невозможно привести в чувство.
Короче, всё было отвратительно. До чего же надо дойти, чтобы гонять вертолёт за одним-единственным рекрутом, да ещё вдобавок с этой самой планеты, где нет ничего, кроме воды да уродских китов, от которых его, честного штаб-вахмистра Империи, уже тошнит.
Я молчал. Рекруту, ещё даже не рядовому, не полагается заговаривать с господином штабс-вахмистром. Сидел, выкатив глаза, как велит устав, и молчал. Слушал.
Получалось, что я влип. У рекрута не было никаких прав. Его можно убить на учениях, и никто не понесёт наказания. «Несчастный случай в обстановке повышенного риска». Его можно заставить выполнять сколь угодно глупую команду, и он не сможет пожаловаться вышестоящему командиру. «Приказы не обсуждаются, они выполняются».
Наверное, господин вахмистр ожидал ужаса в моих глазах. Наверное, он ожидал, что я расплачусь и буду умолять его порвать контракт, — голубой конверт с имперским орлом, где лежали все мои бумаги, господин вахмистр нарочито держал на виду. Наверное, это была последняя возможность избегнуть службы — отец говорил мне, такое случалось. Несостоявшемуся рекруту предлагалось только оплатить расход горючего для вертолёта.
Однако я молчал. Не открывал рта. Даже для положенного уставом «Осмелюсь обратиться, господин штабс — вахмистр».
И настал момент, когда господин штабс-вахмистр Клаус-Мария Как-его-там выдохся. Устал перечислять беды и напасти, долженствующие обрушиться на мою бедную голову. Замер, словно даже в некотором недоумении. Побарабанил пальцами по жёсткому сиденью. Подкрутил усы. Прокашлялся.
Я молчал. Рекруту не полагается открывать рта.
Господин штабс-вахмистр Пферц… усмехнулся и полез в карман маскировочной куртки за сигарой. Аккуратно срезал кончик, щёлкнул зажигалкой, раскурил, выдохнул дым — разумеется, прямо мне в лицо. Движения у него были подчёркнуто отточенные, словно раскуривание сигары входило в список обязательных строевых приёмов.
— Разрешаю обратиться, рекрут, — процедил наконец господин штабс-вахмистр, окутываясь сизым сигарным дымом.
— Осмелюсь доложить, господин штабс-вахмистр, не могу знать, о чём обращаться! — елико возможно выпучив глаза, отбарабанил я.
— Не можешь знать, швабра крымская, — передразнил меня Клаус-Мария. — Ну, раз так, то я тебя спрошу. Как будущий твой старший мастер-наставник. Зачем ты пошёл на имперскую службу, рекрут? Я смотрел твоё досье. Из богатой семьи. Твой папочка мог отваливать тебе на карманные расходы больше денег, чем я получаю денежного довольствия за год. Свобода. Красивые девчонки. Незамутненное будущее. Старший наследник. А ты идёшь и записываешься в солдаты. Можешь не сомневаться, шкуру с тебя спустят, и не раз. Так на кой тебе этот дьявол, рекрут?
Для меня это вопрос не праздный. Может быть, нам с тобой придётся идти в бой, рекрут. Прикрывать друг другу спину. И я, знаешь ли, не желаю, чтобы мою спину продырявил бы какой-нибудь паршивый инсургентишка, продырявил бы только потому, что такой вот рекрут, как ты, валялся бы без чувств от страха и с полными штанами дерьма. Вопрос понятен, рекрут? Отвечай!
Теперь отмолчаться я уже не мог.
— Разрешите отвечать, господин штабс-вахмистр?
— О господи, тупица крымская! Я тебе это приказал уже! Говори давай!
— Осмелюсь доложить, господин штабс-вахмистр, желаю служить Империи. Испытываю влечение к военной службе. Мечтаю получить офицерский чин. Ведь Империя не делает различий в крови и рождении.
— Прям как по уставу шпаришь, — очередной клуб сигарного дыма. — Оставь это дерьмо девочкам-вербовщицам. Им паёк отработать сложно. Вот и готовы слушать всякий бред. Только я, Клаус-Мария Пферцегентакль, не из таковских. Я твоего брата рекрута повидал столько, сколько тебе за всю жизнь не увидеть. И могу сказать, где чушь собачья, а где настоящие слова. Ну, давай, рекрут, колись. Говорю тебе, мне моя спина дорога. Не желаю подставлять её под пули из-за чьей-то там глупости, трусости или измены. Говори правду, рекрут. Что тебя сюда понесло?
— Осмелюсь доложить, господин штабс-вахмистр, старший мастер-наставник, не имею чести быть наследником неделимого майората, — отрапортовал я. — Мой уважаемый отец счёл за лучшее поставить во главе семейных предприятий моего брата.
— Гм… — прищурился вахмистр. — Уже теплее, рекрут. Уже лучше. Это мы проверим, не сомневайся, так что лучше тебе не врать. Перевод, разумеется, легально зафиксирован, должным образом оформлен в присутствии необходимых свидетелей и всё такое прочее?
— Так точно, господин штабс-вахмистр!
— А почему же твой почтенный батюшка такое учинил? Оставил старшего сына без гроша в кармане? Ты что, пил? Или в карты играл? Или за девками гонялся?..
— Никак нет, господин штабс-вахмистр!
— Тогда что же?
— Мой брат отличается большими способностями к ведению дел, господин штабс-вахмистр. Мне это скучно, господин штабс-вахмистр. Я не смог бы управлять семейной собственностью на должном уровне, господин вахмистр. А у меня много братьев и сестёр, господин штабс-вахмистр, девочкам нужно приданое, мальчишек надо определить в хороший университет…
— Во-во, — проворчал вахмистр. — В хороший университет… богатые, все вы одним миром мазаны. Спасибо его императорскому величеству, у меня о подобном голова не болит. Выслужил имперскую стипендию своим отпрыскам. Ладно, рекрут, будем считать, ты мне ответил. Когда рекруту некуда возвращаться, это хорошо. А что хорошо для «Танненберга», хорошо и для меня. Отбой, рекрут. Можешь сесть вольно. Скоро на месте будем.
…Не знаю, поверил он мне или нет, но расспросы прекратил. И молча курил, сигару за сигарой, всё то время, пока вертолёт молол винтами воздух, направляясь к тренировочному лагерю «Сибирь».
Тренировочный лагерь ничем не отличался от сотен и сотен других таких же, похожих на наш, словно однояйцевые близнецы. Стандартные бараки, крашенные камуфляжными разводами. Колючая проволока вокруг. Ну и так далее. Не стоит даже описывать. Любой, бывший в армии, с лёгкостью додумает всё остальное.
…После неизбежных душа и медосмотра меня погнали к каптенармусу. В этой должности состоял пожилой уже вольнонаёмный немец, которого все звали просто Михаэлем. Обмундирование мне, против моего ожидания, выдали новое, а не хб/бу, в дополнение к тому комплекту, что я получил ещё в вербовочном пункте.
— Не напасёшься на вас, — только и запомнил я ворчание каптенармуса. — Горит на вас всё, что ли?..
Старый Михаэль был совершенно прав. На нас всё горело. Точнее говоря, на нас всё старательно жгли.
— Раз-и-два-и-три-и-четыре, ногу ровней! Шаг твёрже! Зборовски, плечи! Ригланд, осанка! Келхау, брюхо втяни! Келхау, тебе говорю, втяни, урод, пока не схлопотал!.. Раз-и-два-и-три-и-четыре, чётче шаг! На пле-чо!.. Отставить!.. Стадо беременных макак, а не рекруты. Разве так выполняется команда «На плечо!» в движении?.. Раздва-кряк, как, согласно уставу, должна выполняться вышесказанная команда?
— Осмелюсь доложить, господин штабс-вахмистр, моя фамилия Росдвокрак, господин старший мастер-наставник!
— А-а-атставить! Рекрут Раздва-кряк, если я сказал, что твоя сраная фамилия, которую только на туалетной бумаге и печатать, Раздва-кряк, значит, так оно и есть! Два наряда вне очереди. Чистить «очко». Что молчишь, рекрут?.. Забыл, как отвечать в таких случаях? Ещё нарядов подкинуть, память твою оживить?..
— Виноват, господин штабс-вахмистр, есть два наряда вне…
— Три. За непонятливость.
— Есть, господин старший мастер-наставник, три наряда вне очереди…
— Уже лучше. Ну, так что у нас там насчёт команды «На плечо!», Раздва-кряк?
— Э-э-э… осмелюсь доложить, господин вахмистр, команда «На плечо!» в движении выполняется в три приёма. Приём первый…
— К построению, обезьяны, к построению! Ста-ано-вись! Ра-авняйсь! Смир-рна! Шагом… арш! Так, хорошо, уже лучше, лучше. Теперь — песню! Запевай!
Запевай… Петь эту погань… ничуть не изменившуюся за все долгие годы….
— А тебе особое приглашение требуется, Фатеев?! — гаркает штабс-вахмистр. И я подхватываю вместе с остальными…
Хочется как следует прополоскать рот. Чем-нибудь обеззараживающим. Пять десятков здоровых глоток немузыкально орут во всю мощь, компенсируя тем самым полное отсутствие как слуха, так и голоса. Другое дело, что во всём взводе, наверное, один я понимаю,
Ну и так далее и тому подобное. Уже не столь интересно.
…Уж лучше эта:
Конечно, официальный имперский не тождествен тогдашнему немецкому. Нас заставляли учить три языка. «Классический немецкий», против него я ничего не имел. Шиллера, Гёте и Гейне надо читать в оригинале. Общеимперский, без него не обойдёшься. Новокрымский университет наперекор всем эдиктам и приказам продолжал учить на русском, а вот если выберешься со своей планеты… Эсперанто так и не прижился как универсальный язык, хотя мы его тоже учили. Несколько планет использовали его в качестве официального.
…Я повалился на койку. Мутило невыносимо, голова кружилась, и казалось — подняться на ноги я не смогу уже никогда. Вот уж не думал, что окажусь таким слабаком. Всегда тренировался, всегда считал, что уж имперские нормативы выполню с лёгкостью — они ведь должны были быть рассчитаны на совсем ни к чему не готовых новобранцев, которые в жизни своей ничего тяжелее вилки в руках не держали.
Куда там. Похоже, нормативы специально сделали невыполнимыми. Ну скажите мне, кто способен с ходу отжаться от пола сто раз или подтянуться на турнике пятьдесят раз?..
Но телесные боль и немочь — это ерунда. Пока ты веришь в своё дело.
А я верю. Верил и верю.
…Разумеется, имперские нормативы не мог выполнить никто. Наверное, они такими и были задуманы — показать новобранцам, что никто из них ни на что не пригоден, и внушить уважение к старослужащим, с лёгкостью выполнявшим те же ужасавшие нас нормативы.
…Скоро я начал привыкать. Человек привыкает ко всему, особенно если ему некуда возвращаться. Мне было некуда. Само собой, я не получал никаких писем. Друзья отвернулись, Далька — само собой. Я не ходил в увольнительные. Добровольно записался на дополнительные занятия рукопашным боем по воскресеньям — у того самого господина штабс-вахмистра, сиречь старшего мастер-наставника Клауса-Марии Пферцегентакля. Остальные рекруты наслаждались воскресной свободой, или, во всяком случае, её иллюзией. Вокруг тренировочной базы возник небольшой военный городок, где можно было найти все те нехитрые удовольствия, что Империя считала допустимыми для своих солдат. Разумеется, все виды виртуальных развлечений, старое доброе казино и, конечно же, ну конечно же, — девочки. С чувством известной гордости я узнал, что шлюх сюда пришлось завозить с других, куда более бедных планет. Ни одна уроженка Нового Крыма не соблазнилась длинной имперской маркой. Что, конечно, делало нам честь…
Девушек было много и на все вкусы. Высокие и низкие, стройные и «приятной полноты», молчуньи и хохотушки, блондинки, брюнетки, шатенки и рыжие; говорили, даже есть пара лысых, на особо утончённых любителей. Самое смешное, что от солдат девушки не получали ничего — только расписку «об оказании услуг», каковая расписка впоследствии предоставлялась в канцелярию базы для получения «соответствующего вознаграждения согласно действующему законодательству». Что, в свою очередь, не позволяло «подружкам» уклоняться от уплаты подоходного налога (хоть и срезанного втрое по сравнению с остальными гражданами Империи).
Я к «феечкам», само собой, не заглядывал. И после пятого подряд воскресенья, проведённого в казарме и спортивном зале, получил приказ явиться к политпсихологу нашей роты. Гауптманну фон Шульце. Dame гауптманну.
Был понедельник — как известно, день тяжёлый. Я проверил, достаточно ли надраены ботинки и пуговицы, кокарда на берете, пряжка на ремне, и пошёл являться. Ничего хорошего, само собой, я от вызова к начальству не ждал, но с другой стороны — ко мне не так и просто подкопаться. Взысканий у меня нет, даже две благодарности за отличия в строевой и физической подготовке. Дисциплину не нарушаю. Со штабс-вахмистром господином Клаусом-Марией Пферц… не спорю, в отличие от рекрута Росдвокрака, не забывающего всякий раз напомнить господину вахмистру, что его фамилия никак не Раздва-кряк, и потому непрерывно чистящему «очки» в туалете.
Бояться мне нечего.
Тем не менее предчувствия у меня были самые дурные.
Я постучался в дверь — по уставу, три стука умеренной силы, не больше, услышал уставное же «Входите!» и открыл дверь.
Dame гауптманн была воистину бой-бабой. С неё запросто можно было бы ваять Валькирию для нового Имперского Театра имени Рихарда Вагнера. Высокая и широкоплечая, с монументальным, точно и впрямь из мрамора вырезанным лицом. Красивым, геометрически правильным лицом. В идеально пригнанном мундире с рядом орденских колодочек, причём не за выслугу лет, а так называемых «боевых», которые можно заслужить, только побывав под огнём. И я уже успел узнать, что такие колодочки по блату не заработаешь, будь ты любовницей хоть самого государя императора.
— Dame hauptmann, по вашему приказанию рекрут…
— Отставить! — скомандовала dame голосом, каким только возглашать наступление Рагнарёка. — Вольно, рекрут. Можешь сесть. Хотя вызов я тебе отправила по всей форме, разговор у нас неофициальный. Пока.
Я сел на краешек жёсткого стула, всем видом своим изображая полную и абсолютную готовность. Неважно к чему.
— С тобой всё в порядке, рекрут? — вперив в меня взгляд истинно арийских серо-голубых глаз, осведомилась валькирия. — Как идёт служба?
Мой стандартно-уставной рапорт о том, что служба идёт хорошо, жалоб у меня нет и я всем доволен, госпожа гауптманн прервала небрежным взмахом руки.
— Отставить, рекрут. Что у тебя за первый месяц службы ни одного взыскания и уже две благодарности, я знаю. У меня к тебе вопрос как у политпсихолога, офицера, лично ответственного за морально-психологическое состояние личного состава. Почему не ходишь к девочкам, рекрут? Почему отказываешься от положенных уставом увольнительных? Это необычно, рекрут, и это меня тревожит. Вижу, ты удивлён. Ладно. Поскольку ты парень явно неглупый, скажу тебе вот что. Исследования императорских военных психологов показали неопровержимую отрицательную зависимость всех показателей солдата от его, солдата, физиологической удовлетворённости. Выражусь проще, рекрут: солдат, не трахающий девок, — плохой солдат. Солдат с проблемами. Солдат, у которого возрастает психофизическое напряжение. Которое затем приведёт к срыву. А нам, «Танненбергу», этого не надо. Я посмотрела твои анкеты, рекрут, — ты охарактеризовал себя как гетеросексуального индивида, имеющего стандартные тендерные предпочтения. Выражаясь простыми словами, тебе, согласно твоим утверждениям, не нужны ни малолетки, ни старушки, ни мальчики. Так в чём проблема, рекрут? Я решительно не желаю, чтобы в один прекрасный день у тебя зашли бы шарики за ролики и на практических стрельбах ты бы открыл огонь по своим товарищам. Всё понятно, рекрут? Жду ответа. И не вздумай ссылаться на то, что, мол, это твоё личное дело. В батальоне «Танненберг» у рекрутов личных дел нет и быть не может. Вот дослужишься хотя бы до фельдфебеля, тогда и личные дела появятся. А пока — отвечай!
Я сидел словно проглотив аршин и, согласно уставу, ел глазами начальство.
— Осмелюсь доложить, госпожа гауптманн, у меня была девушка, на гражданке.
— Знаю, — dame гауптманн не сводила с меня пристального взгляда. — Далия Дзамайте. Православная. Подданная Империи. Активный член интербригад. Криминальный файл чист. Политически неблагонадёжна, но в специальном надзоре не нуждается Не выпучивай глаза, рекрут, ты отлично знаешь, что такую категорию имеют все граждане Империи новокрымского происхождения за исключением тех, кто делом доказал свою преданность трону и его величеству. Ну, так и что?
— Осмелюсь доложить, госпожа гауптманн, мы поссорились. Но я не хочу изменять ей со… случайными знакомыми. Я надеюсь добиться примирения.
— Ага, — теперь уже госпожа гауптманн не то что «ела», а прямо-таки грызла меня глазами — «Желаю добиться примирения»… И ты считаешь, что нормальная для всякого мужчины твоих лет полигамия не даст тебе это сделать?
— Так точно, госпожа гауптманн! — отчеканил я.
— Это вытекает из твоих религиозных предпочтений? — осведомилась она. — Я не нашла в православии ничего специально осуждающего «блуд», я имею в виду — нечто отличное от других конфессий.
— Никак нет, госпожа гауптманн! — гаркнул я, являя прямо-таки чудеса усердия в точном и скрупулёзнейшем следовании уставам. — Это вытекает из моего воспитания, госпожа гауптманн, так считают мои родители… Пока ты ещё надеешься помириться с… ты не должен… ну, вы понимаете.
— Я понимаю, — холодно кивнула она. — Ну так вот, рекрут, должна тебе сказать — мне это совершенно не нравится. Я не собираюсь ждать, когда у тебя семенная жидкость из ушей потечёт и ты окончательно взбесишься от воздержания. Необходимость твоего полноценного функционирования как боевой единицы в составе «Танненберга» требует уравновешенного психофизического состояния, каковое без регулярной и упорядоченной половой жизни достичь невозможно. Таковы официальные взгляды Академии Военной Психологии, и я намерена точно следовать изданным ею методичкам. Одним словом, чтобы в следующий понедельник в бухгалтерию поступил листок учёта соответствующих услуг за твоей подписью. Не поступит — пеняй на себя. Всё ясно, рекрут? Ты наш принцип знаешь — «не можешь — научим, не хочешь — заставим».
Я сидел, точно деревянный, выкатив глаза, и не шевелился.
Когда dame гауптманн закончила, я гаркнул что было мочи:
— Да, госпожа гауптманн, будет исполнено, госпожа гауптманн! Разрешите идти?
— Постой, — вдруг сказала она. — Ты вот тут гаркаешь, так что у меня аж уши закладывает. Ты меня не понял, рекрут. Придётся тебе прямым текстом всё объяснять. Проблемы свои на гражданке оставляй, рекрут. Не тащи их с собой. Армия на то армия, чтобы начать всё сначала. Это не в порядке приказания, а всего лишь доброго совета Боюсь, ты ему не последуешь, но даю его всё равно. Чтобы самой спокойней было. Всё ясно, рекрут? Киваешь? Тогда нале-во, крру-гом, за дверь шагом марш! В следующий понедельник я бухгалтерию запрошу, так и знай.
Я привыкал. Всё-таки я был не заморышем-недокормышем, как большинство других рекрутов, привезённых в «Танненберг» с куда менее благополучных планет. В строю учебки я стоял на правом фланге. Высшее образование тоже сказывалось — университет наш маленький, не чета столичным имперским, но учат там на совесть. А я окончил его с отличием, получив диплом, по давней традиции именовавшийся «красным».
Большинство же моих товарищей по взводу не осилили даже средней школы. Так что невольно приходилось подпрягаться и помогать старшему мастеру-наставнику господину штабс-вахмистру Клаусу-Марии Пферц-как-его-там, потому что зачёт в армии, как известно, «по последнему».
Стрелять я умел и любил с детства, плавал как рыба, ничем, впрочем, не выделяясь тут среди остальных моих сверстников, рождённых на Новом Крыму. И ещё — я открыл для себя секрет выживания «в рядах»: ты должен верить во всё, что ты делаешь, и относиться ко всему с полной серьёзностью. Потому что иначе неизбежный армейский маразм затянет и тебя тоже. Солдат есть автомат, к ружью приставленный, — так, если я не ошибаюсь, говаривал небезызвестный Фридрих Великий, король Пруссии. Не однажды битый, правда, русскими войсками, о чём нынешние официальные историки предпочитали умалчивать или ссылаться на «неоднозначность источников».
Само собой разумеется, в следующий понедельник бухгалтерия получила от «подружки» соответствующим образом оформленный «листок». Само собой разумеется, у нас с девушкой ничего не было. Я просто сказал ей, что устал и хочу элементарно побыть в тишине, посидеть на кухне и попить чайку. Ничего больше. «Танненберг», надеялся я, не дознается, как именно я провожу время. Девушка донести бы не должна — зачем ей это? Ничего не делала, смотрела себе мыльную оперу, а денежки — и немалые — в это время капали себе да капали. Кто же от такой халявы откажется, думал я…
В понедельник господин штабс-вахмистр устроил нам двадцатикилометровый марш-бросок в полной выкладке. Разумеется, с зачётом «по последнему». Разумеется, последние три километра мне пришлось тащить на закорках вконец выбившегося из сил рекрута Раздва-кряка
А после марш-броска, едва только мы выползли из бани, меня подозвал уже наш собственный лейтенант. Командир пятого учебного взвода, где погонялой состоял господин штабс-вахмистр Клаус-Мария Пферцегентакль.
Приказание явиться мне передал рекрут из другого учебного взвода, сказав, что лейтенант ждёт меня на полосе препятствий и чтобы я поторопился. Морда у рекрута была при этом донельзя злорадная. Я знал, что меня считали «командирским подлизой» — правда, исключительно за то, что не могли со мной сравниться ни на беговой дорожке, ни в тире, ни на перекладине.
Я побежал являться.
Лейтенант стоял возле грязевого рва, жевал стебелёк. Не в обычной форме, какую носили почти все офицеры учебной роты, в полевом камуфляже, надевавшемся, только если командиру предстояло делать что-то вместе и наравне со своими солдатами.
Чётко по уставу, за шесть шагов до офицера я перешёл на строевой шаг, впечатывая каблуки в землю так, что летели брызги. Отрывисто вскинул ладонь к берету, отрапортовал.
— Вольно, рекрут, — сказал лейтенант. Выплюнул стебелёк, заложил руки за спину. — Я посмотрел твой формуляр, рекрут. Весьма похвально, должен сказать тебе. Весьма похвально. Всё сдано на «отлично с плюсом». У нас в роте давно уже не было такого рекрута. Тебя прямо для журнала снимать можно. Знаешь «Императорский десантник»? Вот там тебе самое место.
Никогда не показывай, что понял иронию или скрытый смысл. Ты — рекрут, солдат, автомат, к винтовке приставленный. Вот и веди себя соответственно.
Выкатив глаза и поедая оными начальство, я гаркнул:
— Премного благодарю, господин лейтенант!
Тот как-то не слишком хорошо нахмурился. Стянул губы в тонкую беловатую линию. Выразительно поднял бровь.
— Рекрут, — проникновенно сказал лейтенант. — Не прикидывайся идиотом. Человек с высшим образованием и высшими оценками по всем предметам просто не может быть таким. О да, ты сейчас идеальный солдат. Другие командиры взводов завидуют мне чёрной завистью. А у меня очень сильное ощущение, что я говорю с человеком, вступившим в ряды имперских вооружённых сил исключительно с подрывными намерениями.
Я молчал. И лишь усердно пялил глаза.
— Что молчишь, рекрут? Язык проглотил?
— Осмелюсь доложить, господин лейтенант, не могу знать, что говорить! Вы ведь не задали мне никакого вопроса, господин лейтенант.
— Ишь ты! — усмехнулся лейтенант. — И верно, не задал. Университетский диплом не скроешь. Хорошо, рекрут. Вот мой тебе вопрос — можешь ли ты доказать, что вступил в ряды не с подрывными целями?
— Никак нет, не могу, господин лейтенант, — отрапортовал я. — Осмелюсь доложить, господин лейтенант, невозможно доказать существование несуществующего. Но точно так же невозможно доказать его несуществование. Я стараюсь быть хорошим рекрутом, господин лейтенант, вот и всё. Вы знаете, что я уже не наследник семейного дела и капиталов. Мне остаётся только искать счастья в иных местах. А Империю я полагаю как раз таким местом, господин лейтенант.
— Твой отец лишил тебя наследства, я знаю, — кивнул головой лейтенант. — Особый отдел проверил это обстоятельство особенно тщательно. Ты действительно вычеркнут из всех бумаг. Твои акции переведены на второго брата, Георгия. Всё верно. Но ты — образованный, имеешь опыт работы. Почему не попытался устроиться к кому-то другому? На Новом Крыму немало процветающих морехозяйств, пусть даже и не столь обширных, как латифундия твоего почтенного батюшки.
— Осмелюсь доложить, никто не принял бы меня на работу, господин лейтенант. Сделать так — нанести несмываемое оскорбление всей моей семье. С моим уважаемым отцом стараются не ссориться. Считается, что ему виднее. И если он не доверил управление семейным делом мне, почему же должны доверять другие?
— Резонно, — кивнул лейтенант. — Но необязательно сразу же становиться главным управляющим. Можно начать снизу. Доказать, проявить себя… А потом, глядишь, И твой отец изменил бы мнение.
— Господин лейтенант, мне… мне скучна коммерция. Я не хочу бултыхаться в садках и пересчитывать молодь.
Рыбу я предпочитаю в варёном или жареном виде, но никак не в живом и плавающем. Лейтенант кивнул.
— Ладно, рекрут. Считай, что ты меня убедил. Пока не появилось прямых доказательств измены, я особистам тебя не отдам. А то они уже рвутся в бой… со своими оперативными разработками.
В его голосе звучало плохо скрытое презрение — извечное презрение боевого офицера неважно какой армии к секуристам и сигуранцам всех мастей и калибров.
— Ты на самом деле хороший рекрут, — сказал он, пристально глядя мне в глаза. — Ты хороший рекрут, так не становись же плохим шпионом.
Сказать, что в казарме меня не любили, — значит ничего не сказать. Не просто не любили — тихо ненавидели. За что? — за всё. Что мог отжаться от пола пятьдесят раз и не запыхаться, сделать «подъём переворотом» тридцать раз, когда у остальных едва-едва два-три раза получалось. Что ни разу не запутался в последовательности сборки-разборки штурмовой винтовки и на стрельбах выбивал девяносто очков из ста с предельной дистанции. Я старался не терять бдительности. «Темная» — дело такое, что и чемпион мира по рукопашному бою не справится. А я, само собой, чемпионом не был.
В учебной роте «Танненберга» было пять взводов. По пятьдесят пять рекрутов в каждом. Пятьдесят пять рекрутов, штабс-вахмистр и просто вахмистр, его заместитель. Во взводе — пять отделений, по десять человек, и одиннадцатый — командир. Ефрейтор. Из рекрутов. Получающий пятнадцатипроцентную надбавку к окладу жалованья и имеющий право на два дополнительных дня отпуска. Достаточно много, чтобы к этому стремиться.
Когда я только оказался в «Танненберге», меня удивило полное отсутствие «истинных арийцев» среди рядовых нашего взвода, в то время как офицерские списки кишмя кишели фонами и баронами. Я оказался неправ. Четыре других взвода наполовину состояли из имперцев, как мы привыкли их называть.
Большинство — тоже фоны. Так они начинали службу. Я с удивлением узнал, что без двух лет солдатчины даже самого разбаронистого барона не примут ни в одно военное училище. Но хватало и просто парней «стержневой нации», как их официально именовали имперские справочники. Эти явно готовились в Клаусы марии пферц… то бишь в вахмистры. Так что выделялся только наш взвод. И, само собой, вечно оказывался в хвосте по всем показателям. Светловолосые и сероглазые имперцы, фоны и не фоны, как выяснилось, не ботфортом трюфеля хлебают. Из всего нашего взвода с ними потягался бы один я да ещё пара-тройка ребят, по происхождению вроде бы не то чехов, не то поляков — они и сами не знали. Но меня, само собой, терпеть не могли. И все обиды, причиненные их странам — когда на Земле ещё были страны — моей Россией, — помнили наизусть. И охотно перечисляли. По поводу и без повода. Остальные в нашем взводе — недокормыши-китайцы, другие из Азии — ещё «не набрали мышцу», как говаривал герр штабс-вахмистр.
Служба шла своим чередом. Это было как спорт, только для меня ставка была куда больше. Не так уж трудно оказалось выделиться на фоне остальных в моём отделении. Очень быстро я получил значок «обер-рекрута» — узкую поперечную полоску серебристого цвета на чёрный погон. За, как говорится, успехи в боевой и политической подготовке.
…Это было наше первое задание. Полоса препятствий, но не обычная наша тренировочная. Преодолеть эту, новую, поодиночке было невозможно. Перед нами чуть ли не до самого горизонта тянулся настоящий хаос — и глубокие рвы, заполненные жидкой грязью, и закопчённые остовы зданий, где в пустых оконных проёмах гудел огонь — для наших тренировок напалма не жалели. Паутины колючей проволоки, и нелепо торчащие прямо посреди поля скалы, обойти которые нельзя по условиям игры, и раскинувшееся болото, над которым поднимались зеленоватые дымки испарений — кусочек знаменитых живых болот Дельты Дракона, приближаться к которым предлагалось лишь исключительно после «высокотемпературной пламенной обработки до уровня гарантированного выгорания органики». Какие-то джунгли, которых я не узнал. Ну и, само собой, деревянные стены метров шесть высотой, свисающие с железных балок канаты, лабиринты решёток, с разлитой по земле горящей нефтью, и прочие прелести. На холмике, как мне показалось, я различаю забетонированное пулемётное гнездо, но эту мысль я отмёл как бредовую. Не собирается же «Танненберг» погнать всех своих рекрутов под кинжальный огонь!
— Взво-од!.. слушай мою команду! — проревел над самым ухом господин штабс-вахмистр. — По отделениям… согласно списку… разберись! Дела-ай — раз!
Надо сказать, дрючили нас всё-таки не зря. Почти никто не налетел друг на друга, не сцепился автоматами, не въехал соседу по носу трубой гранатомёта и даже при этом почти все ухитрились выстроиться по росту.
Но герр Клаус-Мария Пферц… само собой, остался недоволен.
— Стая страдающих запором гиппопотамов! — гаркнул он. — Стыд, позор и поношение!.. Слушай сюды, гамадрилы геморройные. Перед вами — полоса препятствий. Дистанция — десять километров. Норматив — два часа. Зачёт — по последнему. У вас — стандартный комплект снаряжения имперского десантника, каковым, может быть, сподобится стать один из всех вас — в лучшем случае. Имеется: винтовка штурмовая модели 98-kurtz или «манлихер эр-пять» с подствольным гранатомётом калибра пятьдесят пять, пятью снаряжёнными магазинами и двумястами патронами в пачках. Десять гранат, нож десантный универсальный, топорик, лопатка сапёрная малая, кошка пятилапчатая с тросиком, медпакет, устройство переговорное, прицел нашлемный комбинированный всепогодный, индивидуальные средства защиты — встроенная в шлем дыхательная маска и бронекомбинезон. Используя всё это, а также любые подручные средства на ваше усмотрение, отделения должны преодолеть полосу. Отделение, пришедшее первым, получает лишний день отдыха и сможет немедля отправиться к девочкам — разумеется, если уложится в норматив. Отделение, пришедшее последним, моет сортиры неделю и платит пять процентов месячной зарплаты тем, кто придёт первыми.
Кто-то сделал попытку горестно застонать — по-моему, рекрут Раздва-кряк, или попросту Кряк, как уже все стали называть его, — но под грозным взглядом штабс-вахмистра тотчас осёкся.
— Как, без сомнения, должно быть понятно даже таким орангутангам, как вы, патроны выданы боевые. То же. относится и к гранатам. Если постреляете друг друга — так вам, идиотам, и надо. Империя сэкономит немало денег, выдав однократную компенсацию вашим скорбящим, так их так через коромысло, родственникам — вместо того, чтобы оплачивать ваши жалкие попытки остаться в живых на имперской службе и далее. Ну и, понятное дело, вам встретятся препятствия, — господин штабс-вахмистр кровожадно подкрутил ус, — которые тоже будут использовать настоящие боеприпасы. Никаких шумовых эффектов. Взрывпакеты — это для бойскаутов. Вам, соответственно, разрешается палить и взрывать всё, что только сможете. Дозволены все приёмы. Главное — пройти дистанцию. Это как на войне, дорогие мои шимпанзята. Всё ясно? По дистанция-ам… разберись!
Наше пятое отделение получило крайнюю «дорожку».
Пять «трасс» были разделены массивными обдернованными валами с колючей проволокой наверху.
— Заходить на дистанцию соседа запрещается. Карается снятием со всеми вытекающими. Поворачивать назад запрещается. В случае ранений — действовать по обстановке, курсы оказания первой помощи вы прослушали, медпакеты есть. Опять же, бабуины, на войне санитары успевают далеко не всегда. И не всегда есть возможность вынести раненых из боя в безопасное место. И у вас под началом могут оказаться совершенно необученные ополченцы. Так что учиться надо сразу. Всё ясно? По местам… внимание… марш!
И мы рванули Каждое отделение, одиннадцать человек, по своему «коридору». «Дистанции» плавно расходились. Пока бежать было легко, но впереди — расстояние в десять километров, а день обещает быть жарким. Надрываться с самого начала нет смысла. Выиграет тот, кто сохранит больше сил к финишу, а не кто уйдёт в отрыв на старте. Это всё-таки не марафон.
Раздва-кряк, по закону подлости, разумеется, оказавшийся в одном отделении со мной, тотчас рванул прямо с места, пыля и загребая ботинками. Вслед за ним припустили остальные — узкоглазый Хань, темнокожие смуглые Сурендра и Джонамани, не то чех, не то поляк, которого почему-то звали Денеб Фомальгаут Глинка, меланхолический финн Микка Варьялайнен, румын Кеос Ташеску, турок Фатих, иранский армянин Назариан и классический африканский негр, которого с первого дня называли просто Мумбой.
Вся эта публика мигом оставила меня позади. Идиоты. Марш-бросок их, как видно, ничему не научил. Под грузом гораздо легче быстро идти, чем медленно бежать! Пришлось заорать, напоминая всем и особенно Раздва-кряку.
Послушались. Примерились ко мне, зашагали чуть ли не в ногу. Назариан постоянно косился на часы, поставленные на обратный отсчёт метров и минут: 9700 метров… 1 час 57 мин…
Первое препятствие нам встретилось спустя полкилометра после старта. Мы начали неплохо, шли ходко, добрых сто пятьдесят метров в минуту, создавая запас. Все пока что тянули, даже Раздва-кряк.
Ограждавшие «дистанцию» валы вдруг разошлись в стороны.
Посреди круглого открытого пространства торчал холм, явно искусственный — с той самой пулемётной точкой, которую я заметил ещё со старта. Мы вылетели за поворот всей гурьбой, и я едва успел заорать: падайте! — как впереди загремело, затрещало, в чёрном провале амбразуры заплясало пламя и воздух прямо у нас над головами прошила длинная трассирующая очередь. Трассирующей она была, наверное, для наглядности. Чтобы все поняли, что сними тут никто не шутит. Впрочем, я в этом и так не сомневался.
Все так и повалились носами в пыльную траву. Пулемёт вновь загрохотал, прочертил дорогу перед нами линией серых фонтанчиков, чётко обозначая границу, переступать которую не рекомендовалось.
Мумба же то ли не сообразил, то ли слишком вошёл в раж. Он рванулся вперёд с рыком, достойным короля джунглей. Винтовка у него в руках заплясала, задёргалась — он палил куда-то в область амбразуры, но, само собой, даже если бы и попал, ни к чему это бы не привело: за пулемётом наверняка робот, которому наши пули что слону дробина.
Ответная очередь должна была бы перерезать незадачливого Мумбу пополам. Я в последний момент успел повалить его, да ещё и заработал пинок по голове здоровенным мумбовским ботинком сорок шестого размера.
— Лежи, болван! — зарычал я на него. — Лежи и не мешай, урод!
Он, конечно, обидится, но тут уже ничего не поделаешь.
Лёжа на боку, я лихорадочно перезаряжал гранатомёт. Время, время, время! Тут не до правильной осады.
…Гранату я выпустил почти не целясь. Прямо перед амбразурой вспухло грибовидное облако иссиня-чёрного дыма, настолько густого, что, как говорится, хоть топор вешай. Десантные дымовые гранаты — отличная вещь. Намертво блокируют оптические, инфракрасные и радарные системы наведения. Продержится это облако недолго, но надо успеть…
— Вперёд! — заорал я. — Подбирайтесь вплотную! В мёртвую зону! Там не достанет! Кряк, Микки, Хань, Сурендра! Влево! Остальные — вправо до предела! Уйти с биссектрисы! — Я имел в виду, само собой, биссектрису угла сектора обстрела.
Пулемёт загрохотал снова, бессистемно мотая стволом то вправо, то влево, струя трассеров лупила по дороге, изгибаясь подобно хлысту. Интересно, сколько же на самом деле нас тут может остаться?…
Но остальной взвод, хвала богородице, защитнице нашей, не подвёл. Бросились в стороны, словно мыши от кота. Я улучил момент, когда струя пуль миновала меня, и рванулся вперёд.
Рядом со мной оказался Джонамани, пустил ещё одну дымовую гранату. Это было уже лишним, боеприпасы следовало экономить — никто не знал, что ждало нас впереди.
Перебежали, плюхнулись носами в пыль. Что-то свистящее прошло над головами — словно коса над травой. Миг спустя мы ворвались в облако. Я прижал к лицу газовую маску, пихнул Джонамани в бок, потому что он явно собирался бежать дальше как был. Вдвоём мы оказались рядом с амбразурой, и я разрядил подствольник прямо в чёрный проём. Джонамани, правда, вознамерился выпалить тоже, но я видел, что его граната должна угодить в бетонную стенку жёлоба, и едва успел отшибить его «манлихер» в сторону. Взрыв раздался где-то внизу. Иначе нас обоих самое меньшее оглушило бы и посекло осколками — граната, не надо забывать, была боевой.
Пулемёт захлебнулся. Из амбразуры повалил густой чёрный дым, явно от шашки.
Я кое-как собрал отделение. Перепуганы все оказались преизрядно. Гоголем ходил только Джонамани, немедленно забывший, как он едва не угробил нас обоих.
— Отлично, ребята, — тяжело дыша, сказал я. — Так бы и дальше идти…
— Они что, совсем там сбесились? — тонко взвизгнул Фатих. — Перебить нас решили, да?! Пусть кто хочет дальше прорывается! А с меня довольно! Прочь отсюда, рву контракт к чертям! Не хватало мне только от своей же пули сдохнуть!
— Не дури! — оборвал его я. — Никуда ты отсюда не денешься. Зачёт «по последнему», забыл? Вот выберемся — и вали на все четыре стороны. А пока отделением идем — и думать не моги. Верно я говорю, ребята?
Остальные после мгновенного колебания поддержали меня дружным ворчанием. Отнюдь не обрадовавшим Фатиха.
Другой на его месте бы поутих. Но парень оказался слишком горячим. И не нашёл ничего лучшего, как направить мне в пузо ствол. Глаза у него стали совершенно бешеные, лицо побелело.
Джонамани и Сурендра разом повисли у него на плечах, а Кеос пнул ногою винтовку. Пуля ушла в небо. Фатих растянулся на земле и вдруг бурно зарыдал.
— Хорош, вставай давай, — как ни в чём не бывало сказал я. — Нам нельзя время терять. И так тут лишних пять минут проторчали.
Индусы кое-как подняли Фатиха. Тот, словно ребёнок, размазывал по грязным щекам злые слезы.
Винтовку у него от греха подальше я забрал.
Побежали. Наша «дистанция» сделала очередной поворот, и началась работа. Лабиринт противотанковых «ежей», колючая проволока, разлитая по земле горящая нефть. Отделение примерилось было рассыпаться, явно намереваясь продираться в одиночку.
Пришлось снова заорать «стойте!».
Опутанные колючкой «ежи» стояли слишком близко друг к другу, чтобы пробираться между ними. На это ушло бы слишком много времени. Гораздо проще было перебросить что-то через и, помогая друг другу, одолеть преграду поверху.
Разумеется, никаких досок тут не имелось. В ход пошли какие-то куски фанеры, отыскавшиеся на краю дистанции. Парами, держась за руки, отделение стало проходить лабиринт.
Мне пришлось идти вместе с Фатихом. Парень успел успокоиться, но смотрел на меня по-прежнему злобно.
— Не дури, — сказал я ему. — Пройдём полосу — милости прошу. Хочешь, будем драться. Но потом, потом, ладно?! На меня ты злобься сколько угодно, только ребят не подставляй. Они-то тут совершенно ни при чём, верно?
Турок угрюмо кивнул.
Так и пошло дальше. После лабиринта нам попался скелет полуразрушенного дома, где бушевал огонь. Горела здесь уже не нефть, а самый настоящий напалм.
И вновь — ключ к успеху крылся в том, чтобы проходить препятствие не поодиночке, а всем вместе, командой. Забросить наверх самого лёгкого, и чтобы он потом помог взбираться остальным. Невелика хитрость, а если в отделении каждый сам за себя, то норматива вовек не выполнишь.
…Пулемёт подстерегал нас, когда оставалось пройти по узкой перекорёженной железной балке. Под ней, на расстоянии четырёх метров, весело и жарко плясало черно-рыжее пламя.
— Напалм пополам с автопокрышками, — меланхолично заметил Сурендра. Он вообще отличался хладнокровием. — Не слишком приятно падать будет.
Грохот очереди. Летят острые бетонные осколки. Отделение скорчилось за полуразрушенной стеной высотой не более полуметра — всё, что прикрывало нас от по-настоящему губительного огня. Я заметил, что первую очередь здесь всё-таки давали поверх голов и только потом начинали бить на поражение.
«Кто не спрятался, я не виноват».
Пулемётное гнездо было расположено почти идеально — за грудами битого кирпича и скрученных неведомой силой в штопоры двутавр. Единственная дорога к выходу из лабиринта — аккурат посреди сектора обстрела, и чтобы отправить всё наше отделение на вечную переподготовку, потребуется всего лишь одна хорошо очередь.
Мумба выпалил из гранатомёта — без всякого видимого результата. Если, конечно, не считать того, что пулемёт словно оглашенный поливал нас свинцом добрые пять минут.
Дымовые гранаты тут бы не помогли — по балке проползти можно, да что толку, если она вся в отметинах от пуль и всё новые и новые то и дело высекают искры на её стальных боках?
Нет и обходной дороги — снизу огонь, сверху небо, по бокам пустота. И лишь узкая полоса железной балки — вперёд, к свободе. Мир за пределами «дистанции» казался нам сейчас чуть ли не райским садом.
И тут меня осенило. Десять слабых ударов не равны одному сильному. Не бог весть какая мудрость, но иногда решения следует искать среди самого простого и самоочевидного.
— Ребята, надо всем вместе, — сказал я. — Во-он под тот угол. Если все как следует попадём…
Возражать никто не стал.
Мы потратили добрых шесть минут, чтобы установить всё как следует, выверяя линии прицеливания по лазерному лучу нашлемного прицела, благо хорошо видимому. Да ещё и пряча поминутно голову, потому что недостатка в патронах пулемёт явно не испытывал.
— По счёту «три», — скомандовал я. — Все вместе. Раз… два… три!
Все подствольники глухо ахнули разом. Десять гранат ударило в основание кирпичной стены, очень удачно нависавшей как раз над пулемётным гнездом. Взрыв раздался в выемке, и стена, разваливаясь в падении, рухнула, похоронив под обломками камня и пулемёт, и груду скрывавшего его искорёженного металла.
Отделение дружно завопило «хох-хох-хох-хайль!». Громче всех орал негр Мумба.
Перебраться после этого по балке было парой пустяков. Я боялся, что у господина старшего вахмистра хватит ума заминировать её — для пущего веселья.
…Потом были и самые обычные препятствия, которые как раз быстрее было штурмовать поодиночке. Правда, тут уже пришлось кое-кому помогать — разумеется, тому же Раздва-кряку или Фатиху; гонор у парня был, а силёнок пока не хватало. Лучше других держался здоровенный Мумба, который, кстати, первым спросил у меня, когда Кряк стал просто валиться с ног: —Что будем делать, командир? Командир. Слово сказано.
…Солонее всего пришлось в болоте. Доселе я надеялся, что патроны нам даны просто так, в нагрузку. Для пущего реализма и «обстановки, максимально приближённой к боевой». Оказалось, надеялся я напрасно. Болота кишмя кишели всеми мыслимыми видами хищно-зубастой фауны. Как заявил простодушный Мумба, перед нами наверняка были виды с vagina dentata. Правда, высказал он это в совершенно иных выражениях, на бумаге принципиально невоспроизводимых.
Узкая тропинка — точнее, наполовину тропа, наполовину мостки из чёрных прогнивших досок, старых автопокрышек, связанных «венком», время от времени — ограждённые ржавой колючей проволокой мостики над подозрительно тихой чёрной водой.
Я взглянул на часы. Нам оставалось чуть больше трёх километров, а время истекало. Тридцать две минуты до контрольного срока.
— Связаться, — скомандовал я. — Если кто-то сорвётся, удержим. — Странно, что эта простейшая мысль не пришла в голову никому другому. Хотя, если учесть, что шестеро в отделении родились в громадных мегаполисах и отродясь не ходили ни в горы, ни в…
Мои размышления прервал громкий всплеск, и тотчас же тишина взорвалась громом выстрелов. «Манлихер» — оружие мощное, но при этом донельзя, увы, громкое.
Отделение дружно палило в зубастую пасть размером с хороший чемодан, вынырнувшую из ближайшей лужи. На мгновение мне показалось, что это всего-навсего безобидный аниматроник, но уж больно натурально летели из него ошмётки мяса и веера кровяных брызг.
Захлопнув с громким стуком пасть, тварь скрылась в чёрной глубине. Парни палили от души, вода забурлила от пуль, но, само собой, без всякого видимого эффекта.
— Й-я-ат-туда н-не пойду, — щёлкая зубами, заявил Раздва-кряк. — Д-делайте со мной, что х-хотите, н-не пойду, и всё т-тут..
— Кряк, не дури, — зашипел Джонамани. После нашей с ним эскапады он сильно приободрился и, похоже, возомнил, что сумеет пройти полосу, как говорится, «на голове и на глазах».
— Всех подставишь! — гаркнул Кеос.
— Не на плечах же тебя тащить! — закипел и обычно невозмутимый Микки.
— На плечах нам его тащить всё равно придётся, — сказал я. — Так какая разница, с какого места? Километром раньше, километром позже…
Тут я, конечно же, кривил душой. Чем дольше Кряк продержится на своих двоих, тем больше у отделения шансов уложиться в норматив. Но выхода, похоже, у меня не оставалось. Раздва-кряк, что называется, поплыл. Слова на него бы сейчас не подействовали.
Ударил я, как говорится, «аккуратно, но сильно». По той указанной господином старшим вахмистром точке, которая надёжно отключает человека на добрый час, а то и больше. Кряк всхрапнул и обмяк.
— Так будет лучше, — сказал я обмершему отделению. — Без гнева и страсти. Пусть полежит. Я его потащу.
— Нет, командир, — рявкнул Мумба. — Мы носилки срубим.
— Точно! — поддержал негра Кеос. И, подавая пример, размахнулся топориком.
…Не прошло и минуты, как отделение двинулось дальше. У нас оставалось порядка тысячи семисот тридцати секунд.
Неприятности начались, едва мы одолели первый поворот «тропы». Едва выступая над тёмной гладью, среди пышных зарослей тянулась цепочка здоровенных тракторных шин. Первая двойка — Кеос и Микки — едва успела пробежать метров десять, как вода вокруг неё вскипела от десятков полезших на тропу гибких змеиных тел, примерно в руку длиной и в руку же толщиной. Самые шустрые успели вцепиться в ботинки и штанины ребят.
— А-а-а! — завопил Кеос, отчаянно паля себе под ноги.
Отделение поддержало его ураганным огнём, отсекая тварей от тропы. Чёрная жижа мгновенно заполнилась беспомощно всплывшими кверху брюхом телами; другие трупы быстро тонули, разорванные тяжёлыми пулями почти пополам.
Подскакивая и вопя, Микки с Кеосом выскочили на крошечный островок. Змеюки, понеся тяжкие потери, похоже, поняли, что надо ретироваться. Несколько самых жадных устремились было к нам, но тотчас же обратились в кровавое месиво. «Манлихеры» не подвели.
Прикрывая друг друга огнём, отделение группками двинулось в глубь болота. За змеями последовали какие-то шерстистые аллигаторы, потом живые хищные лианы, потом…
В сущности, ничего интересного в этом не было. Мы сбились в тесный круг, ощетиниваясь стволами, и палили во всё, что двигалось. Правда, очень скоро нам пришлось экономить патроны.
За болотами начался асфальт. И танки. Старые списанные «гросстракторы». И странные корявые машины, кое-как слепленные из грубо сваренных вместе броневых листов, в которых я после некоторого напряжения памяти опознал самоделки утрехтских и уппсальских повстанцев. Надо же, целы…
Нам ничего не оставалось делать, как занять круговую оборону в очень кстати подвернувшихся развалинах какого-то домишки.
«Гросстракторы» открыли огонь издали, и стреляли они отнюдь не болванками, как можно было бы ожидать, а самыми настоящими боевыми стопятимиллиметровыми дурами.
Отделение взвыло. Такой подлости от господина вахмистра не ожидал даже я. Семь танков — три «гросса» и четыре повстанческих. «Гросстракторы» медлительны и неповоротливы, однако при нужде проедут сквозь прикрывающие нас стены, даже не развернув башни. Бронебойные штуки.
Недаром их так долго сохраняли на вооружении…
Микки выпалил из подствольника — попал «гроссу» в лоб, но, само собой, танк полз себе дальше как ни в чём не бывало.
Семь. Многовато.
У меня в животе стало как-то совсем гнусно. Фатих тихонько скулил, почти неслышно в рёве наползающих железных черепах.
Наши гранатомёты слишком слабы, чтобы повредить танки. А единственное уязвимое место — гусеницы — надёжно укрыты бронированными фальшбортами.
…Снаряд взорвался совсем рядом с нашим укрытием. Заложило уши, я на время попросту оглох. Семь танков ползло на нас со всех сторон, и я почему-то не сомневался, что они раскатают нас в тонкий блин без всяких угрызений совести. Как там говорится? Несчастный случай в обстановке повышенного личного риска…
— Командир! Что делать-то, командир? — завопил Мумба.
А что тут сделаешь. Нет у нас ни серьёзных противотанковых гранатомётов, ни мин, ни даже боевого газа. Газа?.. Газа!
— Все, у кого ещё остались дымовые гранаты, сюда! — гаркнул я.
Гранат насчиталось восемь.
Лёжа мордами вниз среди груд битого опалённого кирпича, мы считали секунды и вслушивались в вязкий рёв перегретых моторов. И когда танки подошли почти вплотную, я скомандовал:
— Разом!
Между двумя «гроссами» вспухло облако дыма. В которое мы все и ринулись, уповая на то, что пулемётчики всё-таки не среагируют достаточно быстро.
И верно. Не среагировали. Когда я вырвался из облака, передо мной маячила здоровенная корма одного из «гросстракторов». Он всё ещё тупо пёр вперёд.
Эх, жаль, нет склянки с зажигательной смесью, незабвенным «коктейлем Молотова», закинуть вражине на моторные решётки.
Если бы танки сопровождала пехота — мы были бы уже трупами. А так ничего, прорвались…
Мы опрометью бросились наутёк — к следующему зданию. И уже окружить себя не давали…
…Последний километр дистанции не содержал никаких сюрпризов. Но нам надо было пробежать его очень, очень быстро, потому что до двух часов контрольного норматива оставалось всего шесть минут. Вроде как и немало — но не после такого марш-броска, не после такой, с позволения сказать, «тренировки»…
Тяжело дыша, пропотевшие, покрытые грязью и копотью, мы перевалились через финишную черту. Нас встречали лейтенант, господин штабс-вахмистр — и три команды медиков.
Красные кресты сразу же решительно двинулись к валявшемуся на носилках Раздва-кряку.
Я бросил последний взгляд на часы. Мы пришли вовремя. За сорок пять секунд до норматива. И, похоже, пришли первыми. Кроме нас, других рекрутов и близко видно не было.
— Поздравляю, отделение, — холодно сказал лейтенант. — Поздравляю, господа рекруты. Хотя ваше время далеко до рекорда нашей учебной роты, вы пришли первыми. И уложились в норматив. Поздравляю.
Я бросил выразительный взгляд на остальных и дважды кивнул головой. На третий кивок отделение в полную силу десяти глоток заорало уставное «Рады стараться!».
Раздва-кряк открыл мутные глаза.
— Всё хорошо, Кряк, — нагнулся над ним Кеос. — Мы пришли первыми. И уложились во время.
— А… что… меня тогда стукнуло? — слабым голосом спросил Кряк.
— Я неудачно прыгнул, — сказал я. — Извини, Кряк. Так неловко получилось…
— Р-разговорчики! — прикрикнул господин штабс-вахмистр. — Отделение получит свой отпуск. А ты, рекрут, — палец герра Клауса-Марии Пферц… указал на меня, — ты, рекрут…
— Он уже не рекрут, вахмистр, — прежним холодным голосом сказал лейтенант. — Он производится в ефрейторы. И будет командовать этим отделением — посмотрим, как ты себя покажешь, Фатеев.
Так я стал командиром. Расстался с серебряной подоской обер-десантника. Взамен неё получил на рукав камуфляжной куртки, аккурат под скалящимся черепом, треугольную нашивку ефрейтора.
Ребята принялись хлопать меня по плечу, поздравлять. Все и даже Фатих. Лёд оказался сломан. «Командирский подлиза» привёл их к финишу первыми и, что более существенно, целыми.
— Весьма хорошо, ефрейтор, — подошёл ко мне и лейтенант. Протянул руку. — Весьма хорошо.
Я пожал его ладонь — крепкую, бугристую, ладонь отнюдь не барина-белоручки. Пожал руку врага. Имперца, одного из тех, кто отнял независимость у моей родины. Я пожал ему руку.
Муштра продолжалась. Настал черёд освоения десантной техники. Нас учили стрелять из всего, что имеет ствол, или направляющие, или хотя бы их подобие, и водить всё, что имеет колёса, гусеницы или хотя бы нечто, могущее быть к ним приравненным. Герр Клаус-Мария зверствовал в меру положенного господину старшему мастеру-наставнику, так что свои сакраментальные драения отхожих мест зубными щётками мы получили.
Прошло уже четыре месяца, как я носил чёрную форму «Мёртвой головы». Притерпелся и привык. Рекрутские ряды поредели — двое полегли на памятной всем «дистанции», один попался на воровстве у офицера и загремел на Сваарг, каторжную планету, ещё двоих отчислили «за полной неспособностью». Перевели во вспомогательные тыловые строительные части. Муштры там, по слухам, такой не было, зато вкалывать заставляли с утра до вечера, и притом за очень маленькие деньги.
Я командовал отделением. В принципе, на это место не могли назначить никого в ранге ниже фельдфебеля, но у нас рота была учебной, и это многое объясняло В «боевых», кадровых ротах практически все солдаты были по крайней мере ефрейторами.
Настала пора ночных тревог с боевыми стрельбами. Пора «обкатывания» танками. И бесконечных упражнений в лабиринтах полуразрушенных бетонных коробок, имитировавших городские здания. Напалма при этом, как говорится, не жалели. Нашими противниками выступали аниматроники, вооружённые, правда, до зубов. Они палили, однако, из оружия куда более слабого, чем наше, не имели ни разрывных пуль, ни пуль со смещённым центром тяжести, и тем не менее раненых хватало, несмотря на добротные кевлавровые бронежилеты, точнее, не жилеты даже, а самые настоящие комбинезоны; при этом один рекрут из другого взвода и вовсе погиб, получив прямое попадание в лицо.
Конечно, для настоящего боя в городе, когда противник отчаянно дерётся за каждый дом и палит наступающим в спину из-за каждого угла и из каждого канализационного люка, такие потери были бы полной чепухой. Их просто не могло бы быть. Половина роты полегла бы в первый же день. Мы ещё слишком мало умели.
Нельзя сказать, что наше отделение всегда и везде держало первенство, но, во всяком случае, первые места мы получали чаще других во взводе.
Жизнь становилась рутиной. Мы привыкали к свисту настоящих пуль над головой. Человек способен привыкнуть ко всему. Даже к службе врагам своей собственной родины.
— Рекрут Раздва-кряк!
— Я, господин штабc-вахмистр!
— А скажи-ка нам, рекрут Раздва-кряк, в чём состоит нравственное преимущество подданных Империи перед жителями так называемых независимых миров?
— Э-э-э… нравственное… э-э-э… преимущество подданных Империи перед жителями так называемых независимых миров…
— Я помню, в каких выражениях я задал вопрос, рекрут Раздва-кряк. Отвечай по существу. Или, если не можешь, селезень тупоумный, скажи об этом прямо, получи два наряда и не отнимай моего времени. Итак?..
— Ы-ы-ы… Нравственное преимущество в том, что жители Империи… э-э-э… едины. Они… э-э-э… имеют доступ… имеют… э-э-э… ко всем богатствам, созданным человеческой цивилизацией… ощущают… себя единым целым…
— Следовательно, нравственное преимущество подданных Империи заключается только в единстве?
— Никак нет, э-э-э… господин штабс-вахмистр… но также… э-э-э… в… высоком духе…
— Сядь, Раздва-кряк. Селезень ты, селезень и есть. Ефрейтор Фатеев! Твоя очередь отдуваться. Раз подчинённые ни уха ни рыла.
— Слушаюсь. Разрешите отвечать, господин штабс-вахмистр?
— Отвечай, ефрейтор. И мой тебе совет — отвечай не как рекрут Раздва-кряк.
— Слушаюсь. Нравственное преимущество граждан Империи заключается, во-первых, в единстве человеческой расы, во-вторых, в наличии нравственного стержня, каковым выступает верность правящему Императорскому Дому, в-третьих, в едином культурном, экономическом и идеологическом пространстве, в-четвёртых, в чувстве безопасности, и, наконец, в-пятых, в чувстве гордости за могучую державу, внушающую страх даже Чужим.
— Весьма хорошо, ефрейтор. Весьма хорошо. Учил. Сразу видно. Однако почему же с подчинённых не спрашиваешь? На первый раз прощаю — но если Раздва-кряк и дальше плавать будет, сам у меня нужники драить будешь. Всё ясно, ефрейтор?
— Так точно, господин…
— Отставить. Не будем терять времени. Рекрут Мумба! В чём заключается преимущество имперской формы правления по сравнению с так называемой демократией, трактуемой, согласно последним методичкам Главного Политуправления, как охлократия? Заодно можешь сообщить мне определение охлократии.
— Господа рекруты, — сказал лейтенант. Он всегда обращался к нам только так — господа рекруты, никаких экзотических представителей африканской фауны, излюбленных фигур речи господина старшего мастера-наставника Клауса-Марии Пферцегентакля. — Сегодня я должен объяснять вам основные задачи Имперских вооружённых сил. Впрочем, полагаю, что если вы добровольно вступили в их ряды, то должны сами представлять себе эти задачи. Я же сегодня поговорю совсем о другом. Но сперва посмотрите вот этот ролик.
Он щёлкнул переключателем, закрывая жалюзи на окнах класса. Осветился большой экран.
— Смотрите внимательно, господа рекруты, — проговорил лейтенант, отступая к стене. — Потом мы обсудим увиденное.
На экране появилось изображение. Какая-то явно чужая планета. Правда, земного типа. Перед нами расстилались сплошные болота. Чёрная вода, почти сплошь покрытая зелёным ковром кувшинок с крупными мясистыми венчиками всех цветов радуги, включая иссиня-чёрный. Встречались и довольно крупные плавающие островки, образованные, наверное, сплетениями корней, где поднимались короткие и толстые стволы уродливых пальм. Порхали какие-то крылатые ящерицы, из воды то и дело высовывались зубастые пасти хищников, преследующих добычу. По островкам метались мелкие зверьки, чем-то напоминавшие земных утконосов.
Ничего интересного. Хотя, конечно, нет, интересно. Кислородная тёплая планета — нам бы лишняя колония не помешала Особенно тем, кто вынужден замерзать среди льдов.
— Смотрите внимательно, — напомнил лейтенант, хотя никто итак не отрывал глаз от экрана.
Небо тут тоже было зеленоватым, словно рассветная полоса.
На фоне зелёного неба над дальними вершинами того, что я бы назвал «лесом», стали возникать тёмные точки. Много. Они разлетались в разные стороны, пока не осталось двенадцать штук, которые понеслись прямо на объектив. Это оказались странного вида летательные аппараты, размером примерно с наш Schuetzenpanzerwagen. Под днищами полыхали пакеты дюз, в стороны растопырились короткие крылья. Один из таких «транспортов» завис прямо над чёрной водой, и из него по выдвинувшемуся пандусу горохом посыпались вниз какие-то существа, больше всего напоминавшие сухопутных спрутов. Каждое из созданий заковано было в подобие металлически поблёскивающего корсета.
Оказавшись в воде, спрутики очень резво поплыли, раздвигая зелёный покров. Хищных тварей они, похоже, совершенно не опасались.
Камера развернулась следом за спрутовым десантом. Теперь стал виден крупный остров, где возвышались уже настоящие деревья, не примученная топями мелочь.
Там, среди тёмных зарослей, что-то вдруг блеснуло, раздался гулкий треск. Прямо посреди болота, среди плывущего десанта взметнулся вверх столб воды, пены и перемолотых в мелкую кашу листьев. Вместе в водой вверх швырнуло и одного спрута. Щупальца, словно верёвки, бессильно колотили воздух.
Остальной десант мигом ответил. Головы спрутов ушли под воду, над поверхностью поднялись щупальца, сжимавшие нечто вроде небольших Faustpatrone. Миг — и утолщения сорвались с «направляющих», то, что можно было бы назвать «ракетами», полетело вперёд, правда, не оставляя за собой никакого следа.
Миг спустя там, где только что высились деревья, забушевал огонь. Он взметнулся до самых небес. Правда, это длилось только миг — пламя угасло само собой. Даже ветки не загорелись. Но теперь оттуда не прогремело ни единого выстрела. Спруты деловито скрылись в зарослях. Запись остановилась и возобновилась, когда десант Чужих двинулся обратно, гоня пленных — каких-то покрытых шерстью существ, отдалённо напоминавших горилл. Насколько я смог понять, потерь осьминоги не понесли. Погибший от первого и последнего выстрела оборонявшихся десантник оказался единственным.
— Вот так воюют наши дальние соседи, — сказал лейтенант. — Мы называем их октопусами, акустическое самоназвание дбигу.
Дбигу… о них я только слышал. Другие рекруты, похоже, тоже.
— Один залп из лёгкого индивидуального оружия. Почти никаких разрушений. И никакого сопротивления. Вот с каким врагом нам предстоит столкнуться, господа рекруты. Дбигу — только пример. Крылатые, земноводные, иные… у вас будет спецкурс. Они обогнали нас на века. У человеческой расы есть только одна надежда —, что мы, десант, и другие, мужчины и женщины, носящие Feldgrau, окажемся не по зубам этому чудо-оружию. Не броня, не сталь и не огонь — мы, одетые в камуфляж, носящие на рукавах эмблемы славных дивизий, сможем противостоять Чужим, вне зависимости от того, что они пустят в ход. Народ Империи верит в нас, и мы не имеем права обмануть его доверие.
…Мне особенно понравился пассаж об «эмблемах славных дивизий»…
Мы любим приписывать Чужим неимоверное, невероятное могущество. Чудесное оружие, непредставимая техника, материалы, всё такое прочее. Но это не так. Совсем не так. Космос состоит из одних и тех же элементов: что наша галактика, что Туманность Андромеды. И нарушить существующие законы Бытия не можем ни мы, ни Чужие. В этом, собственно говоря, и состоит наша надежда.
Что мы знаем о Чужих? Что их много, есть те, кто намного обогнал нас, а есть те, кто отстаёт на тысячелетия, по сию пору пребывая в счастливом неведении каменного века. Однако те, кто обогнал нас, на наше счастье, заняты какими-то своими малопонятными делами, не обращая на нас особого внимания. Есть несколько цивилизаций, чей уровень космической техники примерно равен нашему, но зато они существенно обгоняют нас во всём остальном. Их развитие шло планомерно, в отличие от нашего судорожного рывка, выведшего нас в Пространство задолго до того, как Человек Разумный оказался способен воспринимать совершенно новую картину мира.
Мы слишком поторопились. Подпространство открыли, когда остальные отрасли знания и близко не подошли к «галактическому порогу». Опять же в отличие от Чужих, развивавшихся, как сейчас принято говорить, «гармонично».
Да, в том-то и дело — мы вышли в глубокий космос, но это случилось слишком рано. Термояд — вот всё, что у нас было и есть. Никаких лазеров-бластеров, боевых роботов и прочей мишуры. Громадные корабли, умеющие раздирать пространство, тратя колоссальные количества энергии, — не больше. Остальное — генетика, медицина, соционика — уже мелочи. Микросхемы — слишком большие, компьютеры — слишком медленные, искусственный интеллект так и остался выдумкой футурологов, и даже в эпоху «покорения Галактики» наше оружие было в принципе таким же, как и при Иване Грозном, «за жестокость прозванном Васильевичем». Старый добрый порох, старые добрые пули Снаряды, ракеты, самонаводящиеся и нет, танки, вертолёты. И, само собой, солдаты.
В то воскресенье я снова пошёл в город. Правда, лишь после того, как закончилась тренировка со штабс-вахмистром. Клаус-Мария Пферц… похоже, начал-таки отличать меня среди остальных рекрутов. Во всяком случае, язвительные его шуточки почти прекратились — он деловито объяснял мне приём, показывал несколько раз, а затем заставлял повторять до тех пор, пока мне не удавалось его удовлетворить. То есть грамотно поставить блок от его удара или пробить его защиту. Ничего не скажешь, учил он на совесть.
Получив увольнительный билет, я медленно брёл по «Невскому», как прозвал для себя главную улочку военного городка, окружавшего базу. Ничего особенного тут, само собой, не было. Стандартные сборные двух — и трёхэтажные домики, с не слишком умелыми попытками разработчиков придать фасадам хоть какую-то индивидуальность. Первые этажи все светились яркими огнями всевозможных кабачков и баров — именуемых в народе «последним рубежом». По улицам чинно, неторопливо шествовали господа офицеры с супругами — наверно, собирались в клуб.
База и городок были явно велики для одной-единственной учебной роты из пяти взводов. Кроме нас, тут стояли также штаб, рота тяжёлого оружия, связисты, сапёры, медики и так далее — всего около четырёхсот солдат, исключая рекрутов, да три десятка офицеров. Другое дело, что сюда, на базу, часто возвращали остальные части батальона, вроде как на отдых. Сейчас у нас как раз стояла вся третья рота — настоящая рота, боевая. Собравшаяся вместе для каких-то упражнений и сдачи неизвестных до сих пор мне нормативов.
Девочки-феечки на улице не показывались. Их дело — сидеть в барах, не оскорбляя своим видом взоров почтенных офицерш, примерных жен и ответственных матерей.
У меня сейчас, собственно говоря, было только одно дело — найти себе «партнёршу», у которой можно спокойно посидеть остаток вечера. В сумке у меня лежала «Прохоровка» Гюнтера Гланца — с официальным штампом батальонной библиотеки, одобренная и разрешённая к чтению. Господам рекрутам полезно узнать о героических битвах предшественников Третьей десантной в то не такое уж и давнее время, когда она ещё называлась «Третьей танковой дивизией СС «Мёртвая голова» и если и не смогла одержать под русской деревней Прохоровкой полной и блестящей победы, то лишь по причине начавшейся высадки англо-американских союзников в Сицилии…
…Гилви мне искать пришлось недолго. Девчонка сидела в том же самом баре, где я встретил её прошлый раз. У наших рекрутов большим успехом пользовались отчего-то дамочки попышнее, и потому число шлюх «приятной полноты» всякий раз оказывалось непропорционально большим
Гилви явно скучала. Сидела на высоком табурете, закинув ногу на ногу — так, чтобы продемонстрировать торчавшие из-под короткой юбки подвязки, — и покачивала чёрной лакированной туфелькой на невозможно высоком каблуке. Перед ней стоял запотевший бокал со шнапсом, но не похоже, чтобы она к нему притрагивалась.
— Гилви, привет.
Она повернулась, заулыбалась, откидывая со лба и глаз длинную белёсую чёлку.
— О, Рус, здравствуй. Ба! Что я вижу? На повышение пошёл? Ефрейтора заимел? Поздравляю, поздравляю, молодец! Ну, такое дело надо отметить. А вот что-то тут сегодня так тихо, не знаешь?
Я оглядел бар — и в самом деле полупустой. Прошлый раз тут, как говорится, яблоку некуда было упасть.
— Болтают, будто первый, второй и пятый взводы на ночные занятия бросили, — сказал я, усаживаясь рядом. — Что-то срочное.
— А вы как же?
— А мы, пятый взвод, — пока ничего, бог миловал. Выпьешь чего-нибудь?
— Выпить? Выпить — это мы всегда пожалуйста, — Гилви обвела стойку рассеянным взглядом. Бармен возле пирамиды пузатых и стройных бутылок разом подобрался, ни дать ни взять — тигр, к прыжку готовый.
— Что-что? — удивилась Гилви.
— Стихи такие, — объяснил я.
— А по-каковски это? Близко вроде — а непонятно…
— По-английски.
— А-а-а… ты и английский знаешь?
— Угу. Что же тут странного? Столько книг хороших на нём написано…
— Кни-иг? А что, на общем их нет, что ли?
— Не все. Блейка, например, нету.
— Э, э, Рус, — испугалась Гилви. — Только не говори мне, что…
— Ты что, он не запрещён, — поспешил я успокоить девчонку. — За кого ты меня принимаешь?..
— А кто вас, русских, знает, вы все как один чумовые, — пробурчала она. — Ну, ладно. Молодец ты, что английский знаешь. А я вот не сподобилась… — она вздохнула.
Вообще, я знал, у «подружек» не было принято ныть и жаловаться на судьбу. Да и не так плохо они жили.
— Ну ничего, ещё нагоню, — с нарочитой бодростью проговорила она. — Ты думаешь, чего я тут сижу? На университет коплю. Да и льготы нам, подругам, положены. Слушай, чего мы тут сидим, Фреду выручку делаем? Ко мне-то пойдём, нет?..
Я аккуратно положил на стойку две монеты в одну марку каждая и поднялся. Бармен Фред проводил меня кривым взглядом. Как бы не обозлился на Гилви, что мало раскручивала солдатика…
…«Подружка» по имени Гилви жила в двух шагах от бара, в маленькой двухкомнатной квартирке — чистенькой, аккуратненькой, где даже пыль, похоже, летала только повзводно и в установленных для полёта местах. Повсюду красовались вязаные разноцветные коврики и половики — похоже, Гилви занималась этим делом всё свободное время.
— Чай будешь? — крикнула она мне, скрываясь в кухне.
— Да, пожалуйста! — откликнулся я, доставая книгу. — И давай мне эту бумажку, которая для бухгалтерии…
Гилви вынырнула из кухни, как-то странно взглянула на меня.
— Ты опять ко мне, как в читальню, пришёл, что ли? Я кивнул
— Гмс… — она как-то неопределённо пожала плечами, вновь отправляясь к плите. — Ну, дело твоё…
— Сейчас как раз «Властителей душ» показывать станут, — сказал я, заглянув в валявшуюся на подзеркальнике программку кабеля
Гилви что-то промычала. Почти сразу же засвистел чайник, и я вошёл на кухоньку, предвкушая горячую кружку в руке и интересную книгу на коленях — пусть даже с ней всё время хотелось спорить и возражать её каждому слову.
— Спасибо, — я принял чашку из Гилвиных рук. Рядом с блюдцем появился серо-голубой «Листок учёта интимных услуг», имя: Гилви Паттерс, персональный общегражданский номер… номер ВУС… личный номер ИВ С… Я быстро проставил, где надо, против названий «услуг» птички с галочками и крестиками, широко расписался, аккуратно вывел в квадратиках слева внизу свой собственный военный номер. Всё в порядке. Гилви получит по высшей ставке.
— Спасибо, — теперь поблагодарила она. Правда, с каким-то странным выражением в глазах, но я этому значения не придал. Меня это не касалось. Мне хотелось просто посидеть в тишине — или даже под бормочущий телевизор — и почитать, неспешно попивая горячий чай. И — ух ты! — даже с вареньем. Из широкогорлой древней стеклянной банки, сейчас таких уже не делают.
— Сама варила? — не удержался я от вопроса.
— Угу. Попробуй. Бабушка научила. Говорят, у меня неплохо получается. Я попробовал.
— Бабушка не зря старалась, — сказал я. — Здорово, Гилви. Не, на самом деле здорово! Малина классная…
— Спасибо, — Гилви неожиданно зарделась. — Ну… так я пойду, да?
— Ага, конечно. Телик включи, мне он мешать не будет.
— А я?
— Что «ты»?
— Я тебе мешать не буду?
— С какой стати? — удивился я. — Нет, конечно.
Она выразительно подняла брови, но ничего не сказала. Повернулась, ушла в комнату. Я отхлебнул чаю и раскрыл книгу.
Я бы хотел оказаться там. В аду и грохоте столкнувшихся танковых лавин. Пятая гвардейская танковая армия, устремившаяся в самоубийственную атаку, — без малого две пятых машин (тридцать девять процентов, если быть точным) в её боевых порядках составляли лёгкие Т-70, не представлявшие практически никакой угрозы для тяжёлых «тигров», «пантер» и Т-IV — кроме как с дистанции пистолетного выстрела.
…
233 «тридцатьчетверки» и 148 лёгких танков, бесполезных даже в ближнем бою…
Там умирали мои предки. На скверных «тридцатьчетверках» с ещё более скверной оптикой — против первоклассных боевых машин Рейха, поражавших русские танки с двух километров — против жалких пятисот метров, с которых пушка Т-34 ещё могла осилить немецкую броню.
Пятая гвардейская потеряла в том бою три четверти своих танков. Но задачу она выполнила. Рейх не прошёл в Прохоровку. И пусть тот же Гланц задним числом теперь уверяет, что танковый корпус СС «и не собирался наступать». Пусть. Я знаю правду.
Чай быстро кончился в кружке. Как хорошо, когда можно просто протянуть руку за чайником и…
— Рус! — негромко окликнула меня Гилви.
Я повернулся. И не то чтобы обомлел — не мальчик, слава богу. Но что изрядно удивился — это точно.
Она стояла в дверном проёме. Как сказал бы какой-нибудь литератор — полуобнажённая. Хотя я сам предпочитаю более простое «полуголая». Во всех обязательных к ношению «подружками» подвязочках, чулочках и прочих деталях женского нижнего туалета, названиями коих я никогда не интересовался. Далька, например, и лифчика-то отродясь не носила.
Очевидно, Гилви, в свою очередь, как и dame гауптманн, следовала каким-нибудь методичкам Академии Военной Психологии.
Наверное, всё это должно очень сильно возбуждать. Не знаю, может быть, я ненормальный — с точки зрения методичек. У меня лично всё это вызывает чувство стыда с поджиманием пальцев в ботинках.
— Красивая? Нравлюсь? — осведомилась она, кокетливо выгибаясь. — Может, всё-таки отложишь книжку и перейдём к несколько более весёлым занятиям?
— Гилви, — осторожно сказал я, не закрывая книгу. — Прости, пожалуйста, зачем тебе это надо? Прошлый раз всё было хорошо. И тебе, и мне. Зачем всё это… представление? Можно подумать, ты от желания умираешь. Господи, Гилви, я же знаю — у тебя тяжёлая, выматывающая работа. Работа, а не удовольствие. Удовольствия от очередного рекрута в твоей постели ты не получаешь. Совсем даже напротив. По-моему, радоваться надо, что мне от тебя ничего не нужно.
— А ты думаешь, мне приятно, что ты на меня как на бревно смотришь? — вспыхнула она. — Что лучше всего меня бы тут совсем не было?
— Прости, Гилви, — я поднялся. — Не хотел тебя обидеть.
Она скорчила гримасу.
— Не хотел, не хотел, я знаю… Просто обидно, что я для тебя вообще не существую. В кои веки зашёл нормальный хороший парень — и на тебе…
— Откуда ты знаешь, что я нормальный? — заметил я. — Нормальный бы, наверное, тебя бы успел уже раза два, а то и три…
— Куда им! — Гилви махнула рукой, засмеялась. — Слабаки. Один гонор, и ничего больше. И каждый требует, чтобы ему сказали, будто бы он — самый лучший и способен за ночь сто девственниц осчастливить. Ты когда-нибудь осчастливливал девственницу, Рус?
— Что-то не припоминаю, — сказал я, и мы оба засмеялись.
С ней отчего-то было легко смеяться. И говорить. И даже господин штабс-вахмистр Клаус-Мария Пферц… в моём изложении получался вовсе не извергом, каким его не без основания считали почти все рекруты, а забавным шутником.
— Клаус-Мария? Вахмистр? — Гилви вдруг наморщила лоб, что-то припоминая. — Как же, как же… подружка про него рассказывала… Вошёл, такой весь из себя бравый, грудь в орденах, морда в шрамах. А потом… — она прыснула, — вдруг ей и говорит: «свяжи, мол, мне руки колготками, раком меня поставь, сама садись сверху и хлещи меня по голой заднице, как только можешь». Представляешь?…
Я не слишком в это поверил, но тоже старательно расхохотался. Наверняка это тоже соответствовало какой-нибудь психологической методичке, рекруты должны смеяться втихую над начальством, чтобы кто-нибудь не разрядил в это самое начальство всю обойму.
Отсмеялись. Выпили ещё чаю.
— Завидую я твоей девчонке, — вдруг сказала Гилви. — Мне бы такого парня… когда с другой — можно, чуть ли не заставляют — он ни-ни… Чего она на тебя взъелась, не скажешь? Я всё равно никому не расскажу. Да и не бываю я в ваших краях — знаю, там имперцев не любят…
— Вот потому и она тоже меня… того, — не выдержал я.
— Из-за того, что ты в армию пошёл? — ахнула Гилви.
— Ну да.
— Ну иду… вот глупая, — успела поправиться Гилви. — Империя, армия — это же хорошо! У нас на планете армию все любят.
— А откуда ты?
— Третья Зета Жука. У нас, покуда Империя не пришла, плохо было. Ой как плохо! Лорды всё под себя подгребли, сословия, цехи, ля-ля, тополя, туда не шагни, здесь не ступи, не суй своё простонародное рыло к благородным, первую ночь — сеньору…
— К земле не прикрепили, часом?
— К тому всё шло. Лорды друг на друга набегами ходили, жгли да грабили всё подчистую. Мужиков и ребятню — в полон, баб — к плетню привязать в ряд, юбки на голову — и пожалуй, дружинушка, развлекаться. Оттрахают всех, уйдут… Ох, хлебнули же мы горя. А потом армия пришла. Как раз «Мёртвая голова» у нас и высадилась. В три дня порядок навели. Лордов, кто сопротивляться вздумал, — на осину. Без суда и следствия. Кто в леса вздумал бежать — объявили награду, выследили с помощью местных, окружили и взяли. Кто с оружием попался — опять же на осину. Кто сдался — каторга и поражение в правах. Но в живых оставили. Я после того поняла — если хочешь чего-то, держись, во-первых, Империи, во-вторых — армии. Правильные люди тут. Даже если любят, чтобы им руки колготками связывали, — она хихикнула. — Я, когда вербовалась, сразу сказала — отправьте, мол, туда, где «Мёртвая голова» стоит. Или её части. Так вот сюда и попала.
— Так ведь тяжко ж…
— Тяжко? Парню разок-другой дать? Парню, который, может, мою сестрёнку от баронского дружинника спасать будет, ежели те вновь бунт учинят? Который голову свою под пули подставлять будет? Видела я их, как они дрались, как в танках горели, когда колонна в засаду угодила… Не смеши меня, Рус. А на всё остальное… врачи есть. Психологи те же. Хорошие. Я нормальная буду, нормальная, и любить смогу, и кончать, извини, по-настоящему… И рожать тоже. И никто, главное, потом ничего не узнает. Проходила службу во вспомогательных частях.
Ты не думай, у нас тут курсы разные есть. Учат, чему только захочешь. И компьютеры, и сети, и биотехнология, что угодно. И служба у нас тоже есть, так что, ежели кто эдак с ехидцей спрашивать начнёт — мол, знаем мы эти «части вспомогательные», «вагинально-давательные», — всегда ответить сможем. Да так, что второй раз спрашивать никому не захочется.
Я ушёл, зная, что приду ещё.
…Так мы стали друзьями. Я приходил к ней каждое увольнение.
Вой сирен полоснул по нервам, вырвал из зыбкого предутреннего сна. Я почти что камнем рухнул вниз. Как ефрейтору и командиру отделения мне полагалась привилегированная верхняя койка. Почему и отчего она считалась лучше нижней, лежало вне пределов моего понимания, но ломать традиции и, как говорится, писать против ветра я считал глупым.
— Тревога! — надрывался металлический голос. — Боевая тревога! Три креста! Расписание «Взлёт»! Срочный взлёт!..
Три креста и расписание «Взлёт» означали, что весь личный состав отдельного десантно-штурмового батальона «Танненберг» в срочном порядке грузится в транспорты и стартует. Со всем штатным вооружением и боевой техникой. На базах остаются только по два-три человека «дежурного персонала». Они будут считать себя несчастнейшими людьми во всей Вселенной — но потом вполне может оказаться, что им очень, очень крупно повезло.
Моё отделение в полном составе уже рванулось к оружейной. Мне навстречу попался господин старший мастер-наставник Клаус-Мария — лицо красное, перекошенное, глаза такие, что лучше в них и не смотреть. Во избежание нервных стрессов и срывов.
— Господин штабс-вахмистр…
— Восстание! — проревел он. — Восстание на Зете-пять! Чужие восстали!
Зета-пять. Понятно, почему нас подняли, — мы ближайшая к ней населённая планета. Земной тип, кислородная атмосфера, богатейшие флора и фауна, мягкий климат, изобилие суши (в отличие от нас), вдоволь морей и океанов. Конфетка, а не планета. Правда, осваивать её начали недавно. Когда люди осмелели настолько, что дерзнули обосноваться на планете по соседству с Чужими.
Да, на Зете-пять имелись Чужие. Конечно, не те, что владеют звёздными державами в районе Денеба или ядра Галактики. Чужие попроще, я бы даже сказал, примитивнее. Не так давно вышедшие из железного века и только-только начавшие формировать свои собственные племенные союзы. Но тут пришли мы. И презрительно назвали их «лемурами».
Они и в самом деле походили на лемуров — покрытые мягкой шёрсткой, большеглазые, обитатели великих девственных лесов, где они облюбовали средние этажи древесных крон. На земле и на деревьях они устраивали маленькие делянки, рыхля их изогнутыми сучьями: железо у них пока ещё было слишком дорого и редко. Жили племенами. Огонь знали, но не любили — были вегетарианцами и сыроедами. И, само собой, лучшими следопытами и охотниками, известными человечеству.
И вот — восстали. Мирные, тихие лемуры. Они даже между собой не воевали. Конфликты улаживались ритуальным поединком, в котором, однако, не проливалось ни капли крови. Честно говоря, больших подробностей я не помнил. Лемуры числились потенциальным противником, как и все Чужие расы, жившие на одних планетах с людьми, но особенного внимания им никогда не уделяли. Никто не верил, что на Зете-пять возможен конфликт. Лемуры держали свои леса, которые колонистам были ни к чему — экспорт древесины в условиях космоса заведомо разорителен. На планете хватало равнин и речных долин, где поселенцы возделывали поля и сады — на Зете отлично приживались самые экзотические фрукты, мечта генетика. Не слыхал я и чтобы этих самых «лемуров» люди стали выдержать в рабстве или как-то угнетать — попробуй найди этих ловких малюток в непроходимых зарослях, да ещё и на вершинах деревьев!
Что-то непонятное. Скорее я бы уж поверил в начавшееся вторжение иных, куда более развитых и агрессивных рас, вдобавок похожих на нас в своём безудержном стремлении к экспансии, неважно какой ценой — лишь бы захватить побольше «жизненного пространства».
А тут — лемуры.
«Дарю, как лемур лемуру эдакую муру…»
Впрочем, я не мог долго предаваться размышлениям. Под вой сирен и полыхание прожекторов мы бежали к транспортам. Они уже давно не поднимались в воздух вот так, все вместе, таща в брюхе полностью всю роту с положенным ей тяжёлым оружием.
Имперские корабли и транспорты вообще строились с размахом. Когда была возможность, солдат следовало перевозить в условиях, несколько, как говорится, приближённых к человеческим. Не набивая трюмы под завязку, как мы мелких креветок в вакуумные контейнеры. На отделение полагался вполне приличный кубрик.
Разумеется, все эти удобства были на самом пробивающем пространство корабле, который, как и положено, стартовать с планеты не мог. Для этого крейсера Глубокого Космоса были слишком огромны, так что никакие двигатели не подняли бы с поверхности этакую махину. К самым первым из них, что не покидали орбит, с планеты поднимались «челноки», разгоняемые примитивными жидкостно-реактивными двигателями. Потом появились движки атомные. Эти оказались получше, но зато каждый из них оставлял в атмосфере радиоактивный след как после небольшого ядерного взрыва в пять-семь килотонн.
Тем не менее они помогли — когда строились уже настоящие «покорители пространства», настоящие корабли, на которых человечество достигло звёзд. И обнаружило, что землеподобные планеты с кислородной атмосферой и белковой жизнью — не такая уж исключительная редкость, хотя, конечно, попадались они куда реже, чем бесполезные газовые гиганты, подобные Юпитеру, откуда мы пока ещё не научились извлекать ничего толкового. Может, со временем и научимся…
Да, мы по-прежнему ломились через пространство. Хотя уже смогли обосновать теоретически существование тех самых сакраментальных «кротовых нор Пространства», «природных гипертуннелей», соединявших друг с другом звёздные системы. Правда, влезать в эти «норы» мы до сих пор не научились.
Мало-помалу справились и с грязными, битком набитыми всевозможнейшими тяжёлыми изотопами выхлопами ядерных «челноков». На одном из таких, для чего-то размалёванном зелёными и коричневыми пятнами «летнего» камуфляжа, мы сейчас и поднимались на орбиту. Туда, где наматывала бесконечную спираль вокруг Нового Крыма изящная «Мерена», элитный скоростной клипер, гордость «Танненберга» и всей достославной дивизии «Мёртвая голова». Небольшой, но быстрый — даже в под — и надпространстве, как выяснилось, имеет значение масса покоя.
Именно здесь, на «Мероне», я впервые увидел и услышал Иоахима фон Валленштейна, майора, командира «Танненберга». Он обратился к нам, когда стонущие от перенапряжения реакторы разорвали-таки неподатливую ткань пространства и клипер ушёл в затяжной прыжок.
На экранах мелькали звёзды — компьютеры транслировали имитацию «полёта» со сверхсветовой скоростью через обычное пространство, как если бы мы ехали на сакраментальном поезде из пункта А в пункт Б. От Нового Крыма к Зете-пять.
Господин Иоахим фон Валленштейн говорил короткими энергичными фразами, и можно было представить, кик он расхаживает сейчас по мостику, резко рубя воздух ребром ладони.
Солдаты! Сегодня перед нами поставлена важнейшая задача. Защита добропорядочных и законопослушных граждан нашей великой Империи от наглых и кровавых посягательств Чужих. На планете Зета-пять имеет место мятеж. Лемуры осмелились пролить кровь наших собратьев по расе. Наш долг — спасти безоружных, вывести в безопасное место уцелевших и преподать аборигенам такой урок, чтобы они раз и навсегда запомнили — не связывайтесь с людьми, в этой войне вас Ждут только муки и смерть. Наглый бунт должен быть подавлен в зародыше. Никому не позволено безнаказанно проливать человеческую кровь. Наша эмблема должна стать символом ужаса, непреодолимого и неотвратимого. И неважно, кто стоит за спиной лемурьей смуты, — именно их руки держали оружие, от которого гибли наши старики, женщины и дети. Поэтому мы покараем исполнителей. И, не сомневаюсь, в свой черёд мы не только узнаем, кто вдохновил этих несчастных дикарей, но и принесём наше возмездие к порогу вдохновителей. За фатерлянд! За Его Величество кайзера! За всю нашу расу! Хох-хох-хох-хайль! Зиг хайль!
Переборки клипера содрогнулись от согласного рёва сотен и сотен глоток, в упоении оравших «Зиг хайль!».
Я тоже кричал. Хотя было донельзя противно.
«Мерона» ломилась сквозь пространство на самом пределе возможностей своих реакторов. Звёзды так и мелькали в компьютерных «окнах». Такого вот безумного бега нам оставалось почти полных сорок часов.
Моё отделение валялось на койках. Кто в буквальном смысле плевал в потолок, кто пялился на красоток из раздела «Отдых» журнала «Императорский Десантник», кто резался в «морской бой» на деньги. Карты на борту были строжайше запрещены.
И все в равной степени мандражили.
Старавшийся казаться невозмутимым Микки шёпотом молился, и притом — по-немецки. Индусы сели в свои позы лотоса и уставились друг другу в глаза. Фатих метался по кубрику, словно лисица по клетке.
— Сядь, турок, не мелькай, — раздражённо бросил Мумба. Он как раз и сражался в «морской бой» с Раздва-кряком. — Без тебя то…
Мумба осёкся. Недостойно императорского десантника проявлять столь неподобающие настроения прямо перед боем.
Я сделал вид, что не расслышал, будучи поглощён чтением. Собственно говоря, читать мне как раз сейчас не полагалось, а полагалось беседовать с личным составом, поднимая его, состава, боевой дух и готовность немедленно умереть за обожаемого монарха.
— Муторно-то как, — вздохнул Кеос, отбрасывая в сторону «Десантника». Полуобнажённая красотка застыла, обиженно глядя с подогнувшейся страницы одним глазом. — Прям блевать хочется. Господин ефрейтор! А господин ефрейтор! Что в уставе говорится по поводу неодолимого желания рядового блевать перед боем? Во сколько марок штрафа мне это обойдётся?
— В пятьдесят, — сказал я, не отрываясь от книжки. — Выписать тебе квитанцию?
— Так я же ещё не блюю…
— Тогда умолкни, Кеос. Не баба чай.
— Не баба, не баба… — зло проворчал румын. — Посмотрим ещё, кто из нас бабой окажется, когда под отравленные дротики полезем…
— Угомонись, — сказал я, глядя на Кеоса поверх раскрытой страницы. — Никто тебя в заросли не погонит. Пока не пройдутся артиллерией, а летуны напалмом зелёнку не прочистят.
— Я слышал — макаки эти и под землёй могут… — проронил Мумба. — Из туннелей вылезают — и ну горла резать…
Я поднялся. Отделение и в самом деле нуждалось в беседе. И подъёме морального духа. С такими нытиками в бой идти — только сам погибнешь и их всех положишь. А мне надо, до чёрта надо выполнить этот первый боевой приказ. И не просто выполнить, а выполнить на «отлично», чтобы меня заметили…
— Откуда бы ни вылезли — обратно уже не залезут, — меланхолично резюмировал Хань. Этот проделывал какие-то пассы руками — нет, не у-шу, что-то иное, вроде дыхательной гимнастики. Пожалуй, он был лучшим солдатом в отделении — и уже успел дослужиться до своего первого «обера» и полоски на погонах. — На что тебе, Мумба, винтовка дана? Девочек удовлетворять, если длины своего не хватит?
Мумба немедленно взбеленился, поскольку за отсутствием каких-либо иных внятных достоинств очень гордился как раз длиной соответствующего своего органа. Как-то раз он поставил этим даже в тупик наших снабженцев — никак не могли отыскать подходящих по размеру защитно-профилактических средств. Поиски эта сопровождались обильной перепиской, донельзя казённой, что делало всякое серьёзное её чтение невозможным — у всех начинались колики от хохота.
— Тихо! — гаркнул я, приподнимаясь с койки. — Мумба, успокойся. Хань, заткнись. Не хватало мне только вас, уродов, от трибунала отмазывать. Помните, что бывает за драку в боевой обстановке?
— Сваарг, — мрачно бросил Назариан. — Не хотел бы я там очутиться…
— А что, уже бывать приходилось? — немедленно поддел его Глинка.
Назариан метнул на чеха гневный взгляд, но ничего не сказал. Поднял отброшенный Кеосом журнал и зашуршал страницами.
Я-то знал, что Назариан как раз бывал на Сваарге. Правда, не в качестве заключённого — иначе его бы просто не взяли в армию, — а посетителя. Приезжал на свидание к сестре. Девчонка умудрилась вляпаться в какой-то «студенческий заговор» и получила десять лет по статье «за недонесение», поскольку щепетильная имперская Фемида не отыскала никаких доказательств её участия в подготовке покушения на местного гауляйтера, сиречь генерал-губернатора.
— Тихо, ребята, — уже нормальным голосом сказал я. — Ничего не сделаешь. Взялся за гуж — не говори, что своя рубашка ближе к телу. Там сейчас на самом деле умирают. Дети, девчонки, старухи беспомощные. Или мы не мужики? Или мы не люди?
— И боевые приличные к тому ж… — громким шёпотом сказал Раздва-кряк.
— И боевые приличные к тому ж, — согласился я. — Так чего же не сделать дело, которое и правильное, и моральное, да за которое ещё и платят? Что нам эти лемуры? Неужели нас хитрее? Мы же не идиоты — даром лезть в заросли, верно?
За пять часов до высадки с нами начали проводить последний инструктаж. Каждый взвод собрался вокруг рельефной, на компьютере смоделированной карты — место высадки с показанной ближайшей задачей.
С нами был наш лейтенант и ещё один офицер, в кожаной тужурке без погон, в простом чёрном берете, как у танкистов, и без всяких эмблем на рукаве. Человек из ниоткуда. Лицо — истинно арийское. Волевой подбородок с заметным до сих пор шрамом, холодные серые глаза, из-под берета видны короткие светлые волосы. Лейтенанта пришелец не перебивал, сел в сторонку и слушал себе, не особенно отсвечивая.
Мне он не понравился сразу. Было в нём что-то от родной и незабвенной Geheime Staatspolizei. И смотрел он отчего-то на меня. Только на одного меня
— Ставлю задачу, — спокойно и холодно сказал лейтенант. — Взвод высаживается у деревни Кримменсхольм. Отделения с максимально возможной быстротой занимают посёлок, ни на что не отвлекаясь. Лемуров игнорировать до тех пор, пока они игнорируют нас. Есть данные, что они не станут связываться с десантом. Мы не судьи и не палачи. Наше дело — безопасность штатских. Гражданское население должно покинуть Кримменсхольм и эвакуироваться. Мы обеспечиваем прикрытие. В случае атаки аборигенов занимаем круговую оборону и отстреливаемся, пока погрузка гражданских лиц не будет закончена. Разведка не предполагает массированного наступления лемуров на нашем участке. Действуем спокойно и внимательно, парни, помним, что на орбите наши крейсеры и что у лемуров нет не только тяжёлого оружия, но и вообще огнестрельного. Они берут только массой. А что может быть лучше для пулемётов, чем противник, атакующий густыми цепями?
Он старался нас ободрить. Вчерашние рекруты шли в свой первый настоящий рейд и донельзя трусили. Что вполне понятно и объяснимо. Но легче от этого лейтенанту наверняка не становилось. С такими солдатами непонятно куда глядеть — не то на противника, не то на Раздва-кряка, чтобы чего не учудил.
— Занятие Кримменсхольма проводим по схеме «два-бэ», — лейтенант вытянул руку. — Отделения входят в деревню с четырёх сторон, здесь, здесь, здесь и здесь. Продвигаемся к кирхе. Сильные очаги сопротивления обходить, мелкие подавлять своими силами. Даю дефиницию: сильным считается очаг, на подавление которого требуется более трёх минут.
Схема «два-бэ» предусматривала наличие дружественно настроенного мирного населения. Нет нужды бояться, что из-за приоткрывшейся на миг ставни симпатичная веснушчатая девчушка с косичками всадит тебе в спину железный болт из натянутого руками взрослых арбалета.
— Продвижение и первичный осмотр осуществлять, ни на что постороннее не отвлекаясь, — продолжал тем временем лейтенант. — Убедившись, что в деревне нет неподавленных очагов сопротивления, приступаем ко второй фазе операции — эвакуации имперских граждан, оказавшихся в зоне мятежа. Тут уже будем тщательно осматривать каждый дом и каждый погреб. Особое внимание детям — они могли испугаться, убежать, спрятаться… Всё ясно, десант? Надеюсь, вы меня сегодня не подведёте. Всё, инструктажи окончены. Готт мит унс!
— Готт мит унс! — рявкнул взвод.
Высадка. Нас уже сбрасывали трижды на транспортных ботах. Ничего особенного, только жуткая болтанка. Раздва-кряка немедленно вырвало.
Мы сидели, вглухую затянувшись ремнями. Двигатели выли так, словно грозились вот-вот лопнуть. После посадки возле этого самого Кримменсхольма останется здоровенное выжженное пятно, да ещё и донельзя радиоактивное. Мы наглотались таблеток; о том, чтобы заблаговременно выдать эти самые таблетки гражданским, и речи, само собой, быть не могло.
…О землю нас шандарахнуло так, что мне показалось — многострадальный бот немедленно развалится на мелкие кусочки. Но ничего — имперская сталь выдержала, хотя все до единого сочленения жалобно заскрежетали.
— Взвод! — холодно скомандовал лейтенант, рассматривая собственные ногти, словно ожидая увидеть там нечто потрясающе интересное. — Встали, господа.
Пошли. Как говорится, женихами!
Широкие створки распахнулись, упали наружу. Хлынул солнечный свет — здешняя звезда относится к тому же спектральному классу, что и наше собственное «коренное» светило. Небо было голубым, трава — зелёной, стволы деревьев — коричневыми. Тут, вблизи от человеческого поселения, растительность была нашей, земной — колонисты не слишком жаждали очутиться среди чужих, враждебных зарослей. Тополя и вязы отлично прижились на жирных чернозёмах Зеты-пять. Лемуры тоже как будто бы не слишком возражали против их присутствия… И вот на тебе такое.
Уже издалека было ясно, что в посёлок пришла беда. На высоком и тонком шпиле местной кирхи развевался, рвался по ветру чёрный флаг — такой в средние века поднимали над зачумлёнными замками и городами. С окраин лениво тянулись в безмятежное небо три или четыре дымных столба — там что-то горело, но пламя пока ещё не охватило больших пространств. Этот момент нам следовало использовать.
Отделение быстро и довольно споро развернулось в цепь, и даже Раздва-кряк ухитрился ни за кого не зацепиться и не заехать никому стволом по носу.
По диспозиции нам выпало заходить в Кримменсхольм с севера, а бот опустился на южной окраине. Так что теперь пришлось топать в обход, поскольку брони с нами вместе не сбросили — в первой волне шло максимальное количество солдат и минимальное — тяжёлой техники; её черед наступит позже, когда пехота займёт плацдарм.
— Бегом! — гаркнул господин штабс-вахмистр. Он пошёл с нами.
Хотел бы я знать зачем…
Честно говоря, смысла этого кругового обхода я не понял. Если нам надо как можно скорее спасти гражданских, то терять время на то, пока все отделения выйдут на обозначенные позиции, — просто глупость. Деревню следовало просто занять, без долгих рассуждений.
Так я думал в те минуты. Я ошибался.
Вокруг Кримменсхольма тянулись тщательно возделанные поля, перемежавшиеся геометрически правильными прямоугольниками цветущих садов. Здесь была в разгаре весна, или, что правильнее, сезон цветения.
Поля во многих местах носили следы потрав. Многие фруктовые деревья — ободраны, ветки безжалостно обломаны, на земле — целые покрывала сбитых нежно-розовых и снежно-белых лепестков. Аккуратные низкие заборчики повалены, разнесены в щепки.
Первого лемура мы нашли минут через пять. Он лежал лицом вверх — мордашку покрывала слипшаяся от крови шерсть. С левой стороны череп размозжён — громадная рана от удара чем-то тупым и тяжёлым, вроде дубины. В руках, в маленьких ловких пальчиках убитый сжимал оружие — примитивное копьецо с вырезанным из кости какого-то зверя наконечником.
Да, с таким оружием много не навоюешь…
Чуть спустя мы нашли второй лемурий труп. Прямо в груди торчали трезубые крестьянские вилы, полной замены которым так и не нашлось даже в «век покорения космоса». А шагах в пяти лежал и сам владелец вил — точнее, то, что от него осталось.
Голова оторвана. Мягкие ткани на груди и животе выедены вплоть до скелета. То же самое на бёдрах и икрах Такое впечатление, что над телом потрудилась стая крыс, лишь по чистой случайности не успевшая довести свой труд до конца.
Лица не осталось совершенно. Опознать погибшего невозможно — только разве что по нагрудному жетону-номеру.
— Ефрейтор, запротоколировать, — ледяным голосом приказал Клаус-Мария.
Я поднял камеру. Не останавливаясь, сделал несколько снимков. Лемур с вилами. Мёртвый крестьянин. Оба вместе.
Потом я нагнулся к телу. Цепочка с опознавательным жетоном исчезла. Может, просто отлетела куда-то в схватке — земля вокруг тела была вся истоптана и взрыта.
— Время не терять! — прикрикнул на нас вахмистр. — С холодным грузом будем разбираться после зачистки.
Мы двинулись дальше. Я оглянулся — Раздва-кряк был совершенно зелёным, Фатих немногим лучше. Остальные смотрели дико и растерянно
Рекруты впервые увидели такое.
Я тоже. Но у меня имелись свои преимущества.
— Шире шаг! — гаркнул Клаус-Мария. — Ефрейтор, не спать! Глаза разуйте, удавы узловатые!
Мы не успели выполнить эту команду. Из гущи цветущего сада, с расстояния в десять шагов в нас колючей тучей устремились стрелы.
Имперский десант не зря таскает на себе добрых десять кило бронежилета. Опускные пластиковые забрала шлемов выдерживают удар пистолетной пули в упор, а с дистанции — так даже и автоматной.
Мы не имеем права бояться. Вроде как по теории.
Но страшно всё равно было очень. Резкий отрывистый свист, глухой удар в грудь — а руки сами собой вскидывают «манлихер», палец жмёт на спусковой крючок, свинцовый веер рубит заросли, а тело уже прижимается к земле — и стрелы бессильно летят поверху.
Слева от меня кто-то истошно завопил. Опустошив магазин, я скосил глаза — ну конечно, вечный неудачник Раздва-кряк получил стрелу в мякоть ноги. Остриё вошло между защитными пластинами. Чёрт, оно наверняка ещё и отравлено…
Отделение залегло и ответило огнём. Дождём летели щепки, срезанные пулями ветки и листья. Господин вахмистр Клаус-Мария лежал в цепи наравне со всеми и азартно палил. Людьми никто не командовал.
Я вжал кнопку переговорника.
— Первый, я четвёртый. Попал в засаду, обстрелян из луков, имею одного тёплого.
— Четвёртый, не отвлекайся на ерунду. Подавите сопротивление гранатами и вперёд. Слышите? Только вперёд! В деревне жарко…
— Вас понял, первый.
Мне потребовалось секунд пять, чтобы осмотреться. Стрелы летели только с одной стороны, окружить нас ещё не успели. Были ли у противника потери, мы не знали. Трупов на виду не валялось.
— Гранаты! — скомандовал я. — Микки, Фатих! Под ту яблоню! Сурендра, Джонамани! На ладонь правее! Глинка, Мумба! Ещё на ладонь! Кеос и Хань…
— Поняли тебя, командир! — отозвался дисциплинированный китаец.
Я перекатился к несчастному Раздва-кряку, прижал к земле, с ходу вогнал шприц анальгетика и вспорол ножом штанину.
Рана выглядела паршиво. Наконечник наверняка костяной и наверняка останется в теле, если дёрнуть как следует.
Я вскрыл медпакет, и в этот момент отделение дало дружный залп гранатами.
Подлетела и, бессильно раскинув ветви, рухнула вниз подсечённая яблоня. Во все стороны брызнули щепки и комья земли. Вывалился из кустов крыжовника вспоротый от глотки до паха лемур, повалился, расплёскивая вокруг себя внутренности.
Стрелы лететь тотчас перестали.
— Отделение, осмотреться! — скомандовал я, торопливо обрабатывая рану Раздва-кряка универсальным противоядием. — Микки, Мумба — носилки!
— Долго ещё копаться будешь, ефрейтор? — зло гаркнул мне Клаус-Мария, поднимаясь в полный рост и пренебрежительно поворачиваясь спиной к изуродованному саду. — Встали и пошли! Раздва-кряк, опять, урод, всё из-за тебя?!
Ребята задвигались быстрее. Многие со страхом косились на окровавленную ногу Кряка. Анальгетик уже подействовал — Раздва-кряк не выл и не стонал от боли, только с каким-то странным удивлением рассматривал торчащий из ноги деревянный оперённый стержень.
— Не тащи его с собой, ефрейтор, — вахмистр наклонился над раненым. — Не смертельно. Всё, что мог, ты уже сделал. Пусть включит пищалку и ждёт медиков. Не переться же с носилками под стрелы!
Детская подначка. Знаем, как с этим управляться.
— Никак невозможно, господин штабс-вахмистр! — в свою очередь по-уставному гаркнул я. — Десант своих не бросает! Даже на время.
Клаус-Мария поморщился.
— Думаешь, я тебя проверяю, мальчик?.. Нет, не проверяю. Это приказ. Легкораненый десантник может сам о себе позаботиться, иначе это не десантник, а тряпка. Тряпки нам в «Танненберге» не нужны. Ну, долго ещё разговоры говорить станем? Или выполним приказ? Эвон, и так сколько на тебя лишних слов потратил. Всё потому, что я не только вахмистр, но ещё и доннерветтер… Старший мастер-наставник
Я скосил глаза, встретил совершенно безумный взгляд Раздва-кряка… и отдал вахмистру честь.
— Отставить носилки! Продолжаем движение. Кряк, включи маяк. Санитары тебя подберут.
Несчастный Селезень затрясся, словно в лихорадке, и громко шмыгнул носом.
Обезболивающие подействовали, он сейчас почти ничего не чувствовал, но перспектива остаться одному явно его не вдохновляла Правда, под взыскующим взором господина старшего вахмистра вслух охать и ныть он не осмелился
Оставшись вдесятером, отделение вошло в Кримменсхольм.
Добротный дом под красной черепичной крышей, стены тщательно выбелены. Здесь с каким-то маниакальным упорством кто-то имитировал так называемый «тирольский» стиль
И прямо на пороге распахнутой двери, на высоком кирпичном крыльце лежал второй встреченный нами мёртвый человек Лицом вниз, раскинув руки — скрюченные пальцы так и не разжались на рукояти дозволенного поселенцам нарезного «маузера». На ступенях валялось с полдюжины стреляных латунных гильз. Трава и дорожка выпачканы кровью, но тел нет — верно, нападавшие унесли с собой и убитых, и раненых
Вахмистр вновь выразительно покосился на меня. Я отдал приказ — Микки и Мумба вбежали в дом. Через мёртвого они просто перешагнули У нас была задача эвакуировать живых, а не хоронить павших.
— Пусто! — миг спустя крикнул Мумба, высовываясь из окна.
Один дом, второй, третий Пусто. Несколько полусъеденных человеческих трупов. Ни на одном мы не нашли опознавательных жетонов, словно лемуры задались целью собрать их все. И ни одного лемурьего тела, хотя крови было предостаточно. Тоже вынесли? На них похоже.
Никто из поселенцев не сдался без боя, все погибшие лежали с оружием в руках; ещё одна загадка — для чего лемурам потребовалось собрать все до единого имперские жетоны, а вполне мощные ружья и охотничьи винтовки, с которыми они, лемуры, спокойно бы управились, остались лежать где лежали?
Нормальный ефрейтор даже не стал забивать бы этим себе голову. Пусть думает разведка, ей за это повышенные оклады платят. Но я как раз не был нормальным ефрейтором.
Жетоны имперского гражданства. Голографическая фотография, микрочип, содержащий всю информацию о субъекте, могущую представлять интерес для «компетентных органов». Считается, что подделать это невозможно. Что не различит глаз, опознают сканеры. Так зачем лемурам это потребовалось?..
О, разумеется, у меня тут же сама собой придумалась версия — что жетоны каким-то неведомым для меня образом будут изменены и шпионы Чужих пойдут гулять по нашим градам и весям..
— Командир! — завопил в переговорнике Фатих. — Дети, командир!..
Фатих, Микки и оба индуса как раз обшаривали очередной дом. Остальные из моего отделения прикрывали их — на всякий случай.
— Родители?
— Мёртвые, да упокоит их Аллах.
— А где детей нашёл?
— В погребе прятались. Кто-то дверь снаружи запер. А они кричать стали…
— Вы что же, так топали, что аж в погребе слышно было? — рассвирепел я. Хорош десант, нечего сказать!
— Не… мы покричать решили, — услыхал я голос Микки. — Виноват, господин ефрейтор, это была моя идея…
— Не орать надо было, а замки снять, — рыкнул на них я. — Помните, что говорил лейтенант?.. Турок с финном пристыжено затихли.
— Ладно, ребятишек сюда давайте. На взрослых жетонов — нет?
— Никак нет, господин ефрейтор, — зачастил Фатих. Верно, чувствовал себя на самом деле виноватым. — Жетоны сняты, трупы обглоданы…
— Прикрой их чем-нибудь, прежде чем дети увидят.
— Слушаюсь!
Нехитрая эта идея, как видно, сама в голову Фатиха не пришла.
Вскоре появился Микки, держа на руках двоих ребятишек. Мальчишка лет восьми и девочка примерно пяти.
В аккуратном платьице, полосатых гольфах и красном наголовнике — ну точь-в-точь Гретхен из известной сказки. Девочка плакала, размазывая слезы кулачками, мальчик дёргал Микки за подшлемный ремень, повторяя как заведённый:
— Где мама? Мама, господин солдат, я должен к маме… Папа велел, когда уходил…
Мальчугана уже научили обращаться к незнакомым «господин»…
— Вот наш ефрейтор, Петер, — Микки осторожно опустил мальчишку наземь. Девочка осталась на руках у финна, прижимаясь зарёванной мордашкой к броневому наплечнику.
— Господин ефрейтор, — мальчик тотчас просиял, словно я был для него самим господом Богом. — Господин ефрейтор, меня зовут Петер. Петер Штауфенманн. Мы тут жили… с мамой и папой, ну и сестричка ещё, Штеффи, но она ещё маленькая, не понимает ничего. Господин ефрейтор, мне очень-очень нужно к маме…
За каким чёртом Микки подсунул мне это? Что я скажу мальчугану, этому славному мальчугану-поселенцу, будущей опоре Империи, «представителю стержневой нации», — что его родителей нет в живых, что они валяются в доме, выпотрошенные и наполовину сожранные?
Я сглотнул. Пожалуй, легче было бы выдержать настоящую лемурью атаку.
— Петер, я… должен тебе кое-что сказать. Мальчик, ты молодец, ты… словом… — голос у меня сорвался на хрип. — Петер, твои мама и папа погибли. Погибли в бою. Они спасали вас. До последней крайности…
Мальчик вдруг сел. Просто сел, словно ему разом отказались служить ноги. Лицо у него сморщилось, искривилось, брови, словно сломавшись пополам, поползли к переносице. Он не заплакал, не закричал — я даже не могу обозначить словом то, что вырвалось у него из груди. Наверное, ближе всё-таки будет «предсмертный вопль», так кричит заяц, когда ушастого беднягу настигает собачья свора. Он сразу всё понял. И закричал. Хотя утверждалось, что в таком возрасте дети относительно легко переносят потери — они: ещё не совсем сознают, что это значит.
Ерунда. Этот малыш всё понял сразу.
Он скорчился на земле, прижав сжатые кулачки к лицу, а мы стояли вокруг, здоровенные грубые десантники в броне, с серебряным черепом на фоне чёрного геральдического щита, и не знали, что делать. Я взглянул на Микки и подумал, что флегматичный финн тоже предпочёл бы сейчас оказаться под огнём, чем смотреть на терзаемого ребёнка.
Господин штабс-вахмистр тоже безмолвствовал.
— Отделение, — я прочистил сжатое спазмом горло. — Не останавливаться! Микки и Фатих, за детей отвечаете головой. Если с ними что случится — сам вас расстреляю. И пусть меня потом судят…
Это уже лишнее. И так ребята не дадут с головы детишек и волосу упасть.
Конечно, я не знал прошлого ни Микки, ни Фатиха. Оба — с громадных планет-мегаполисов, покрывших без малого всю поверхность. Оба выросли на гидропонике и синтаминах Оба рано попали туда, откуда самая дорога в доблестные Имперские Вооружённые силы, всегда готовые прикрыть твою задницу, — на дно. Нет, едва ли парни успели стать серьёзными уголовниками или драгдилерами — их бы просто не пропустили отделы внутренней безопасности. Но в бандах состояли наверняка. Армия на подобное смотрит сквозь пальцы — тем более что новобранцы приходят в ряды, понюхав пороху и умея прилично стрелять..
К чему это я? Никто не гарантирует, что если станет горячо, те же Микки с Фатихом не отшвырнут ребятишек в сторону, принявшись спасать свою шкуру.
Собственно говоря, именно это я и имел в виду, произнося всяческие грозные слова про ответственность головой и так далее.
Но отчего-то я всё-таки уверен, что этого не случится.
— Не задерживаемся, ефрейтор, не задерживаемся! — зло гаркнул Клаус-Мария, враз напомнив мне, кто здесь хозяин. — Сколько ещё домов не осмотрено?
Не осмотрено было немало. Я махнул рукой ребятам, отделение затопало за мной, и тут мальчишка, скорчившийся было на руках Микки, вдруг взглянул мне прямо в лицо.
Он был ещё в шоке, и ему, вообще-то говоря, следовало вкатить изрядную дозу транквилизатора, — но обратился он ко мне честь по чести. Словно сам был рядовым под моей командой.
— Господин ефрейтор… там ещё Мэри осталась, и ещё Грэхем, и ещё Пауль с Максом…
— Где? Показать можешь?
— Во-он там, господин ефрейтор. За тем домом, мы там всегда играли… Там старый погреб, господин ефрейтор…
Для только что потерявшего родителей восьмилетнего мальчугана он держался поразительно твёрдо.
— Хань, Сурендра, Джонамани! Быстро туда! Вытащить детей и обратно!
Парни отбарабанили уставное «Есть!» и рванули в указанном направлении.
Я связался со штабом, доложил обстановку. Лейтенант холодно порекомендовал мне «ускорить движение» и «протоколировать все случаи гибели имперских граждан», равно как и «принять все возможные меры для обеспечения безопасности несовершеннолетних».
Самым разумным сейчас было как можно быстрее сделать свою работу и убраться отсюда. Отчего-то предчувствия мною владели исключительно гнусные.
Мальчишка вроде бы стал поспокойнее.
— А ещё я знаю, где Марта могла спрятаться… — и его ручонка указала в сторону, противоположную той, где только что скрылась моя тройка.
Не знаю почему, но я вдруг подумал, что у меня вот-вот не останется людей. Селезень, наверное, так и валяется, поджидая санитаров, трое отправились за детьми, Микки и Фатих держали найденных первыми ребятишек и, следовательно, были небоеспособны. «Манлихер» хорошая и мощная машинка, пробивная, но ранить из неё с одной руки способны только истинные профи. К каковым ни мой финн, ни я сам, само собой, не принадлежали. Только четверо способных по-настоящему вести бой. И все — расслабившиеся как-то, словно ушибленные открывшимся страхом, трупами и, самое главное, неизвестностью. Конечно, тут присутствовал господин штабс-вахмистр, который один в бою заменил бы всё моё отделение, но…
— Собрались, ребята, — словно мальчишкам-скаутам сказал я. — Никуда пока не двигаемся, пока не вернутся остальные.
Остальные…
В следующий миг разом произошло слишком много событий. Описывать их придётся последовательно, темп неизбежно потеряется. Но всё-таки.
Ожил переговорник. И я услыхал истошный вопль обычно сдержанного Сурендры:
— Засада!.. Заса…
Треск выстрелов. Вопль, приглушённый электроникой.
Захрипел Микки, словно его душили.
Фатих не то взвизгнул, не то закричал.
Оба они стояли ко мне спиной, я не видел их лиц, но что я разглядел — коричневое щупальце, внезапно и стремительно захлестнувшее шею финна.
И из окон окружавших нас домов полетели стрелы. Много и метко.
Назариан опрокинулся навзничь: бедняга не успел бросить на лицо бронепластиковое забрало, и стрела вонзилась ему аккурат под скулу. Кеос оказался порасторопнее — плюхнулся в канаву, и его винтовка плеснула огнём.
Клаус-Мария Пферц… не подкачал. Он-то как раз был профессионалом. И не зря, как выяснилось, носил за спиной второй ствол, короткий «alder». И сейчас с двух рук, не пригибаясь, бил по окнам, так, что только летели щепки крошимых в капусту подоконников. Вот перекувырнулся и грянулся вниз лемур, вместо головы — кровавое месиво, но руки-лапы так и не выпустили из рук стрелы…
А я, мало что не оцепенев от ужаса, смотрел на Микки. Вернее, на мальчика, только что мирно сидевшего на руках у десантника.
Вместо рук у мальчишки были коричневые, покрытые слизью щупальца, стремительно стягивавшиеся на горле финна. Микки уже хрипел.
Я выстрелил. Не рассуждая, что это я такое вижу перед собой, не сошёл ли я с ума и не есть ли это всё хитроумная лемурья провокация, с помощью, скажем, неведомых галлюциногенов.
Пуля «манлихера», тяжёлая, снабжённая дополнительным сердечником и надпиленной оболочкой, прошла через голову «Петера». Точнее, прошёл сердечник, расколовшаяся оболочка осталась внутри.
Голова лопнула, словно перезрелый арбуз. По аккуратным плитам тротуара (да, да, в деревне с прославленной немецкой аккуратностью были положены тротуары) брызнула какая-то чёрная жижа.
Второй мой выстрел предназначался девчонке, успешно душившей Фатиха. Глинка тоже выпалил, и я увидел, как из груди девочки вперёд вылетает сноп кровяных брызг — пуля вошла ей в спину. Моя пробила ей голову.
Оказалось, что тяжёлые пули стандартного армейского калибра 7 и 9 отлично действуют не только на людей, но также и на неведомую нечисть.
Я не успел больше ничего сделать. Даже не смог протянуть Микки руку и помочь ему встать. По шлему успело попасть пять или шесть стрел. И мне пришлось прыгнуть в ту же канаву, рядом с Кеосом, и опустошить пару-тройку магазинов.
— Хань! Сурендра! Джонамани!
— Командир! — отозвался Сурендра.
— Обстановку!..
— Хреново. Зажали нас. Детишки-то…
— Знаю! Дай пеленг! Что с остальными?
— Джонамани ранен, Хань тоже. Монстров этих… постреляли вроде. У них в голове чёрная жижа, командир. Лемуры… со всех сторон. Вроде как хотят живым взять…
— Знаю. Сейчас пошлю к тебе Мумбу и Кеоса. Вытащите раненых. Держись!
— Держусь… хорошо ещё их стрелы броню не пробивают.
— Гранатами их, Сурендра.
— Понял, командир.
Я переключил коммуникатор.
— Кеос, Мумба! По пеленгу Сурендры — бегом марш! Хань и Джонамани ранены. Вытащить их сюда.
— Что, ефрейтор, штаны пока ещё не намочил? — прорезался голос господина старшего вахмистра.
— Никак нет, господин…
— Отставить. Что за ребятами послал — правильное решение. Я бы на твоём месте связался с господином лейтенантом.
Это было разумно. Я вызвал штаб.
Лейтенант отозвался сразу,
— Что у тебя, четвёртый? Ситуация?
— Так точно. Подверглись нападению… мутанты, замаскированные под детей. Имею четверых раненых. Лейтенант секунду помолчал, а потом выругался.
— Не ты один, четвёртый. Все остальные отделения тоже. Помочь не могу. Поставленную задачу выполнять своими силами. Поиск имперских граждан продолжать, несмотря ни на какие обстоятельства. График операции остаётся прежним. Конец связи.
Легко сказать — поиск имперских граждан продолжать, несмотря ни на какие обстоятельства. Как их отличить от этих тварей? Брать каждого найденного на руки и ждать, когда они начнут душить моих ребят?
Да и то вопрос — как они могли душить? Горло десантника прикрыто гибким высоким воротником из кевлара, который дави сколько хочешь, а всё равно не задушишь. Специально было сделано для участия в контрпартизанских действиях. А то были любители накидывать на шею десантникам петли-удавки.
— Молодец, что помощи просить не стал, — услышал я Клауса-Марию. Лемуры тем временем перестали осыпать нас стрелами, очевидно поняв бессмысленность этого занятия. — Лейтенант не любит тех, кто сразу начинает ныть и требовать целую танковую роту, едва оказавшись в котле.
— Благодарю…
— Можешь обращаться ко мне просто «вахмистр», — милостиво соизволил снизойти господин штабс-вахмистр.
— Слушаюсь, вахмистр. Сурендра! Сурендра, ответь!
— Командир, видим их, — отозвался вместо индуса Кеос. — Лежат. У Сурендры торчит стрела из-под шлема.
— Ч-чёрт! Противник?
— Стреляет… — процедил сквозь зубы румын, и в следующий миг переговорник заполнил гулкий голос «манлихера».
Больше посылать на помощь было некого. У меня и так на руках был раненый Назариан.
Лемуры отступили, надолго ли — кто знает. Все окна окрестных домов, откуда летели стрелы, были разворочены, избиты пулями, стены покрылись частыми оспинами, кое-откуда лениво начинал подниматься дым, отмечая места, где взорвались выпущенные господином старшим вахмистром гранаты.
Назариан тихо подвывал.
— Раз воет — значит, будет жить, — заметил Клаус-Мария, ловко подкатываясь к армянину. — Давай, ефрейтор, не спи.
— Командир! — ожил в переговорнике Мумба. — Мы ИХ тащим, всех троих. Мохнатые вроде как отошли. Мы Их покрошили немерено… Но Сурендра плох. А Хань ничего, даже перебирать ногами может…
— Пеленг устойчивый? Дойдёте?
— Дойдём, командир, — пропыхтел Кеос
Я бросил быстрый взгляд на лежавшие посреди дороги тела. Мальчик и девочка, головы разбиты в кашу, чёрная слизь, растёкшаяся по плитам. Руки, вполне человеческие, но заканчивающиеся коричневыми щупальцами. Меня передёрнуло.
Тянуло блевать, но я не для того становился ефрейтором.
Аккуратно завернув оба нетяжёлых тела в плёнку, так, чтобы ничего не просочилось наружу, я запихал их в заплечный «сидор». И вновь натолкнулся на одобрительный взгляд вахмистра.
Вскоре показались Кеос с Мумбой. Хань и в самом деле кое-как перебирал ногами, тяжело опираясь на плечо румына, зато обоих индусов могучему Мумбе пришлось волочить на себе.
Некоторое время нам пришлось потратить на раненых. Хань вогнал себе один за другим три шприца — обезболивающее, универсальный антидот и стимулятор, в результате чего хоть и с трудом, но мог брести сам. Остальных пришлось класть на носилки, и на сей раз даже господин вахмистр ничего не сказал. Хотя отделение разом превратилось в ходячий госпиталь. Мы потеряли ранеными шестерых.
На ногах остались я, Мумба, Кеос и Глинка. Ну и, само собой, господин штабс-вахмистр. Нам пришлось класть на импровизированные носилки сразу по двое. Мумба один тащил здоровенного Микки.
Ясно, что при таких делах нам следовало как можно скорее вынести раненых в безопасное место и вернуться к выполнению задачи, но после случившегося все, похоже, молчаливо согласились, что безопасных мест вблизи просто не осталось.
Я вновь доложил лейтенанту. На сей раз он, не колеблясь, послал ко мне медиков. Инвалидная команда воевать не может. Держать оборону, стоять насмерть и до последнего патрона — да, а вот вести поиск — нет.
Пока ждали санитаров, успели обшарить ещё несколько домов. Клаус-Мария настоял, чтобы мы осмотрели и те, откуда в нас стреляли лемуры.
Делать нечего, поднялись.
Могу сказать только одно: трупы — это отвратительно. Посечённые пулями и осколками гранат лемуры, разорванные чуть ли не пополам, с вывалившимися кишками и раскроенными черепами — малоприятное зрелище. Мы нашли ещё несколько мёртвых поселенцев (все как один — без опознавательных жетонов), но и только.
И лишь когда команда медиков забрала у нас раненых и уменьшившееся вдвое отделение двинулось дальше, началось настоящее веселье.
Остальные парни из нашего взвода были уже близко, и когда поднялась пальба, они тотчас бросились нам на выручку, но пока они добежали, господин штабс-вахмистр успел провалиться в замаскированную яму-ловушку, а на нас со всех сторон посыпались уже не стрелы, а увесистые булыжники и короткие тяжёлые болты, выпущенные из настоящих арбалетов. Лемуры были повсюду: на крышах, внутри домов, за сараями и амбарами, на вершинах деревьев; они собрали здесь стрелков и пращников, и нам пришлось жарко. Провалившийся в яму господин вахмистр ревел, словно медведь на случке, Кеос поймал забралом увесистое пращное ядро, и пластик изнутри немедля окрасился кровью.
Оставшись втроём, мы с Мумбой и Глинкой, наверное, попытались бы отступить за хоть какое-то укрытие, но, увы, угодивший впросак господин вахмистр вынудил нас застрять аккурат посередине, как говорится, словно дырка на картине.
Чех и негр палили во все стороны, я бросился к поглотившей господина Клауса-Марию дыре, включил фонарь — на дне катался настоящий живой мохнатый комок, господин вахмистр совершенно исчез под массой лемурьих тел. Время от времени кто-то из лемуров подвертывался под железный кулак господина вахмистра и отлетал в сторону, однако число мохнатых врагов не убывало. Стрелять я не мог, «манлихер» на такой дистанции прошьёт бронежилет насквозь, и всё, что мне оставалось, но крикнуть:
— Маска, вахмистр! Маска!
В ответ из переговорника послышалась дикая брань.
Ничего не поделаешь. Ничего, кроме газа, у меня не оставалось. С такой массой лемуров не справиться — завалят, и ничего не сделаешь.
Я швырнул вниз газовую гранату. Оставалось надеяться, что маска у господина старшего вахмистра подогнана как следует и, в соответствии с уставом, ему не потребуется поднимать забрало — шлем у нас, само собой, не для работы в открытом космосе. Не герметичный.
Поук-пшшшш…. Граната исторгла облако плотного и густого дыма. Лемурий клубок тотчас разметало в разные стороны. Я бросил вниз тросик с «кошкой» — трос тонок, однако господину вахмистру в самый раз — показать мастерство.
Клаус-Мария и в самом деле вылетел из ловушки как на крыльях. По затылку его шлема тотчас стегнула стрела, со звоном отлетела в сторону — такое впечатление, что снабжён бельт был самым настоящим стальным наконечником. Интересно только, откуда они у не знающих даже бронзы мохнатых обитателей лесов?
Мне тоже досталось — два пращных ядра. Несмотря на броню, тюкнуло чувствительно. Опрометью бросились к укрытию, за нами, отстреливаясь на ходу, Кеос и Мумба. И едва мы добежали до казавшейся нам спасительной стены, как она внезапно рухнула прямо нам навстречу.
Хорошая, добротная кирпичная стена. За ней — что-то вроде гаража, только теперь там обосновались совершенно новые обитатели.
Не только я или Кеос, не говоря уж о Мумбе, но даже и господин штабс-вахмистр никогда не видел ничего подобного.
Шевелящаяся «масса тех же самых коричневых щупалец. Выдавшаяся вперёд крокодило-акулья пасть. Два пучка зелёных глаз по обе стороны челюстей. Внизу — что-то вроде «подошвы», как у улиток или слизней. Тварей этих было там самое меньшее с десяток, гараж был битком набит, и Кеос, разогнавшийся быстрее остальных, с разгону влетел прямо в ждущие объятия.
Открыть огонь успели только я и Клаус-Мария. Помню, что меня перекорежило от отвращения — твари казались настолько уродливыми и несообразными, как ни один из самых пугающих хищников. В следующий миг наши «манлихеры» извергли потоки свинца. Пули с чмокающим звуком вонзались в податливую мягкую плоть, густо покрытую блестящей в неярком свете слизью.
На площадь за нашими спинами вырвалась подмога, и тут стены стали падать одна за другой. Подточенные загодя, они, как говорится, держались на одном честном слове.
Хлынули. Нет, не лемуры. Отвратительные бестии, каких не выдумает самое извращённое воображение. Ростом с человека, вдвое выше и вдвое ниже. Словно кто-то задался целью посмотреть, что получится, если на самом деле скрестить ежа и ужа. Или, точнее, анаконду с дикобразом и кайманом. А заодно прибавить лапы, как у комодского дракона.
Истошно завопил Кеос. Правда, кричал он недолго. Челюсти не прокусили броню, но сдавили несчастного так, что перетёрли почти пополам. Разорвали. Растянули. Одна коричневая туша стекла нам под ноги, но другие, само собой, не остановились.
— Гранаты! — заорал Клаус-Мария.
Я выстрелил не колеблясь. Кеос уже мёртв. А если даже нет — ничего не поделаешь. Мне надо выйти живым из этого боя. На Новом Крыму, не колеблясь, дрался бы и голыми руками, чтобы вытащить своего, а здесь… я должен просто уцелеть. Честь и всё прочее не имеет ко мне никакого отношения.
Гранаты взорвались не сразу. Видать, взрыватели оказались слишком тугими — подрыв происходил, когда снаряд уже успевал уйти в глубь мерзкой туши, и потому эффект оказался потрясающим.
Гранаты взрывались. И коричневые, истекающие слизью туши разносило в клочья, жалко и нелепо торчали чёрные обугленные обломки костей. Мумбу чуть не вырвало.
Другие отделения, появившиеся в разных концах площади, тоже взялись задело. Поток уродливых, гротескных тел. Коричневое, стремительно расползающееся пятно. Зелёные вонючие лужи, хрип, рёв, бульканье. Кто-то из десантников поопытнее пустил в ход наплечные гранатомёты, термитные заряды выжигали всё на десять шагов вокруг себя.
Но в тот миг нам было не до того, вместе с Клаусом-Марией мы пытались вытащить Кеоса. Несчастный румын оказался разорван почти пополам. Не помогли ни броня, ни надетый в полном соответствии с уставом жилет. Мы перебили тварей в гараже, но при этом сами остались почти без амуниции. Патронный подсумок показал дно. Чуть поколебавшись, я потратил последнюю гранату для подствольника — взгромоздившееся на крышу уродливое существо, больше всего напоминавшее громадного богомола с длиннющими, загибавшимися тройной спиралью антеннами, разнесло в мелкие клочья.
И после этого как-то само собой получилось, что атака захлебнулась. Уцелевшие бестии отхлынули. Убрались лемуры-стрелки. Взвод почти в полном составе — если не считать убитых и раненых — оказался собранным в самом сердце Кримменсхольма.
…Разумеется, штаб «Танненберга» встал на уши. Разумеется, нам приказали во что бы то ни стало «удерживать поле боя» до того времени, пока умники из батальонного штаба — проще говоря, разведка и контрразведка, а также «другие необходимые специалисты» — не прибудут на место и не разберутся, в чём дело.
Мы были единственными, кто столкнулся с подобным, гм, феноменом. Остальные взводы и роты успешно выполнили задание. Они на самом деле спасали гражданских. Нашему взводу не повезло. Ни одного спасённого. Ни одного.
Как бы то ни было, помощь нам оказали. Ближе к вечеру пришли первые транспорты с тяжёлым вооружением. Конечно, не «королевские тигры», об этом оставалось только мечтать. Впрочем, мы были рады и скромным БМД, боевым машинам десанта. Огневая мощь у них не уступала среднему танку, а проходимость была выше. Броня, конечно, подкачала, ну да лемуры вроде как не располагали противотанковой артиллерией.
— Вот так-то, ефрейтор, — господин штабс-вахмистр уже успел закурить свою неизменную сигару. — Шли, как говорится, по ровному, да голой ж… прямо в муравейник. Докладывай. Как отделение?
— Всего выбыло из строя семь человек, господин вахмистр. Из них безвозвратные потери — один. Тяжелораненые, нуждающиеся в немедленной госпитализации, — ноль. Легкораненые, помощь может быть оказана в полевых условиях — шесть.
— Селезень твой как? — вдруг хмуро поинтересовался вахмистр. Немало меня удивив, сказать по правде.
— Подобран санитарами, — браво отрапортовал я. — Состояние удовлетворительное. С корсетом может ходить сам, господин вахмистр.
— Парни, которых эта дрянь за глотку взяла?
— Хуже всех Джонамани, у Сурендры проникающее ранение в лицо. Стрела пробила забрало, но ничего.
— Постой, ефрейтор. Что за чушь? Как стрела могла пробить забрало, оно пулю выдерживает!
— Не могу знать, господин вахмистр. Первичный осмотр предполагает не пробитие, а проплавление, каталитическое проплавление, бронепластик словно поплыл…
— Гм… яйцеголовым доложил, ефрейтор?
— Так точно, во время первичного опроса. — И что они сказали?
— Сказали, что это невозможно, господин вахмистр.
— Ничего другого от этих дармоедов я и не ожидал. Ладно, ефрейтор, можешь идти к своим. Я передам свое мнение господину лейтенанту… и оно будет положительным.
— Рад стараться, господин старший…
— Не тянись, ефрейтор. Мы в поле, а не на плацу. Вы неплохо прошли. Парня твоего, конечно, жаль. Хороший десантник бы вышел. Признаться, я бы предпочёл на его месте видеть Селезня. Всё равно от него никакого толку.
— Осмелюсь доложить, господин вахмистр, рядовой Раздва-кряк хороший и старательный солдат! Он не опозорит…
— Защищаешь своих, ефрейтор? Правильно делаешь, только на твоём бы месте я списал бы Раздва-кряка в стройбат. В этот раз из-за него никто не погиб по чистой случайности. Не знаю, долго ли продлится такое везение.
Я ничего не ответил. Вытянулся в струнку, откозырял и спросил разрешения идти.
— Давай-давай, — хмуро кивнул вахмистр. — И прочисти Мумбе мозги. Этой ночью, я чувствую, нам спать не придётся.
О, как он был прав!..
Я пошёл к своим ребятам. Благодаря усилиям медиков держались они неплохо. Даже Селезень перестал ныть и стонать.
Тело Кеоса, запаянное в чёрный пластик, заполненный инертным газом, подлежало теперь отправке на Новый Крым. Имперский десант вообще и «Танненберг» в частности очень заботились о том, чтобы ни один погибший не остался на поле боя. И чтобы потом он был со всеми почестями похоронен. По обычаю многих армий ещё старого мира, когда существовали различные страны и ещё была настоящая Россия, погибшему посмертно присвоили внеочередное воинское звание. Кеос отправлялся в мир иной старшим вахмистром. Его перебросили аж сразу через две ступеньки — ефрейтора и просто вахмистра. В смерти он сравнялся с самим господином Клаусом-Марией. С образцом, так сказать, имперского служаки и солдата…
А поскольку Кеос погиб, со всего разбега влетев в ждущие коричневые объятия, дело оказалось представлено так, будто бы он прикрыл собой непосредственного командира, то есть меня, и вышестоящего начальника, то есть господина старшего вахмистра. За такое дело полагался солдатский Железный крест четвёртой степени, но с дубовыми листьями. Армейские острословы прозвали эту награду «терновым очком».
Посмертно Кеосу вручили этот самый крест. Теперь его семья, если только она у него была, получала права на двойную пенсию. А его имя будет высечено на громадной мраморной плите, где скрупулёзный «Танненберг» отмечает всех погибших в своих рядах и всех награждённых. Надо сказать, что список отмеченных посмертно устрашающе и деморализующе длинен. Но это было уже позже, много позже.
Эту ночь мы провели, что называется, «на костях». Взводу запретили покидать Кримменсхольм. Вместе с прибывшими БМДэшками нам предстояло удерживать деревню, «пока потери не превысят уровень принятой целесообразности».
Экипажи БМД вместе с нами рыли аппарели, вполголоса недобрым словом поминая тыловиков, которые, само собой, не включили во вторую волну тяжёлую сапёрную технику, бульдозеры-грейдеры и тому подобное. Поэтому положенные уставом укрытия копать пришлось в ручную.
Ближе к вечеру инженеры запустили полевой генератор. Кримменсхольм и его окрестности залило ярким, режущим глаза белым светом. Прожекторов было велено не жалеть. Лемуры по-прежнему вели полуночной образ жизни, и снопы слепящего света, по теории, должны были помешать их возможной атаке.
Чего мы ждали? Мы, собственно говоря, ждали прилёта команды Внутренней безопасности, сиречь контрразведки. Так уж как-то получилось, наверное, вследствие аппаратных игр в высшем имперском руководстве, что контрразведка подмяла под себя не только тривиальную ловлю шпионов (очевидно, вследствие малого количества оных; мне ещё ни разу не приходилось слышать о разоблачении хоть одного настоящего шпиона Чужих. Заговорами и восстаниями внутри самой Империи занималось, само собой, гестапо).
И теперь в ведении контрразведки оказалось, помимо всего прочего, и расследование необъяснимых случаев. С одним из каковых мы явно и имели дело здесь, в Кримменсхольме.
Пока тянулась ночь и наши комбинезоны мокли от пота, а лопаты вываливались из перенатруженных рук, в виде особой милости командования нам объявляли общий ход операции «Лемур».
Остальные части «Танненберга», выбросившиеся в угрожаемых местах планеты, успешно провели эвакуацию гражданских. Потерь, за исключением нескольких легкораненых, батальон не имел. Все атаки лемуров были отбиты с большим для тех уроном. И надо же было так сложиться, что с неведомым выпало столкнуться не четырём отлично вышколенным кадровым ротам, а именно нам — роте учебной, которой, по сути говоря и по всем имперским порядкам, в бой идти и вовсе не полагалось. Не полагалось — но только не в случае «непредвиденных обстоятельств, угрожающих жизни и здоровью большого числа имперских граждан».
Мои ребята мало-помалу оправлялись от шока. На ногах остались только я с Мумбой да Глинка. И теперь копать нам пришлось за десятерых. Я поразился, когда к нам неожиданно присоединился господин Клаус-Мария Пферц… Было уже крепко за полночь, а отведённая нам аппарель не была откопана и на четверть. Оно и понятно — где же троим сработать за десятерых?
Господин вахмистр слова тратить не стал, просто встал рядом со мной, с чувством хакнул, вонзая остро отточенную лопату в неподатливую, пронизанную тысячами корней почву Зеты-пять. На мою попытку вытянуться во фронт он ответил только пренебрежительным взмахом руки и столь же пренебрежительно-неразборчивым ворчанием. Работал он, надо признать, не за одного и даже не за двоих, а самое меньшее за троих, так что к утру, когда явился проверяющий помощник начштаба батальона, срочно прилетевший к нам вместе с БМД, наша аппарель выглядела вполне прилично. Во всяком случае, взыскания мы не получили.
Утром, вконец выбившись из сил, мы получили разрешение «отдыхать». Два тела… или две тушки? — были к тому времени у меня давно уже изъяты и дожидались в морозильнике прилёта высоких чинов и экспертов из контрразведки.
Просто удивительно, на что способна пехота, если ей дать в руки по лопате и велеть рыть отсюда и до утра. За ночь вокруг Кримменсхольма возник самый настоящий оборонительный пояс. Улицы, проходы между домами прикрывала вдобавок ко всему и колючая проволока, по которой наш предусмотрительный лейтенант велел пропустить ток от генератора. Крайние дома превратились в настоящие крепости, с пулемётными гнёздами, позициями снайперов (их надобность сейчас мне казалась сомнительной) и сооружёнными из набитых землёй мешков полукапонирами для миномётов и тяжёлых гранатомётов. НМД застыли в аппарелях, высоко задрав хоботы пушек — им предстояло, в случае чего, вести огонь с закрытых позиций.
Дрыхнуть нам дали часа четыре — невиданная щедрость в боевой обстановке — после чего подняли, и притом весьма немилосердно. За ночь в результате ударной работы медиков вернулись в строй Микки с Фатихом, остальные, особенно получившие проникающие ранения стрелами, выбирались не так проворно — как я и ожидал, наконечники у лемуров оказались отравленными, а универсальный антидот справлялся с этой отравой неважно. У Сурендры вдобавок оказалось задето что-то серьёзное, и ему скорее всего светил стационарный госпиталь.
Моё отделение тем не менее выросло до пяти человек Вот-вот должны были выкинуть из медсанчасти и Раздва-кряка. Толку от Селезня в бою наверняка немного, но хотя бы копать-то он сможет!.
— Вставай, ефрейтор. — Надо мной склонился господин штабс-вахмистр. — Вставай, с тобой хотят говорить… люди Иоахима.
Иоахим фон Даркмур, двадцать седьмой барон Даркмур, был главой имперской контрразведки.
И Микки, и Мумба, и Глинка при этом известии как-то странно потупились.
Я вскочил. Заправил как следует под ремень камуфляж, дохнул на кокарду, протёр её рукавом. Надел шлем. Мимоходом оттянул затвор «манлихера», заглянул в казённик — нет ли нагара? А то ещё проверят, в порядке ли оружие содержу… Броню решил было не надевать, но потом подумал, что если представать «в полном боевом», то без неё негоже.
В сопровождении сумрачного Клауса-Марии (бравый вахмистр, как и многие другие боевые солдаты и офицеры, охранку всех и всяческих мастей недолюбливал, солидаризируясь в этом с нашим лейтенантом, предупреждавшим меня о том, что не стоит становиться плохим шпионом из хорошего солдата) я отправился являться.
«Люди Иоахима» прибыли в немалом числе и с чёртовой пропастью всяческой аппаратуры в защитного цвета ребристых металлических кофрах. Можно было только дивиться их оперативности — верно, болтались где-то на орбите в ожидании чего-нибудь эдакого. И дождались.
Клаус-Мария чётко отсалютовал, доложился.
— Свободны, вахмистр, — сдержанно сказал поднявшийся нам навстречу рослый человек в чёрном комбинезоне с узкими витыми погонами. Погоны — обычные пехотные, даже не десанта, и звание вроде бы невелико, риттмейстер, но, как известно, в разведке чины значат куда больше, чем простое число «розеточек». Этот риттмейстер наверняка равен был самое меньшее полковнику обычных войск или майору — десантных…
— Ефрейтор, — капитан взглянул мне в глаза, и я мгновенно напрягся. С обладателем таких глаз шутить не следовало. Этот не колеблясь выстрелит не только в упор, но и в спину. Будет пытать и женщину, и ребёнка. Для него существует только одно понятие — «эффективность процесса», а как она достигается — никого не волнует. Оно и понятно, правозащитные организации остались только на немногочисленных, пока ещё формально независимых планетах.
— Расскажите все как было, ефрейтор. С максимально возможными подробностями. И не стойте, как манекен. Мы не на строевом смотру. Можете сесть. Курите?
— Благодарю вас, господин риттмейстер, нет.
— Разумно, — щелчок закрывшегося и спрятанного портсигара. Массивной золотой вещицы, явно стоящей как хорошее спортивное авто. — Итак, я слушаю. Предупреждаю, ефрейтор, наша беседа будет записываться. Нам важна каждая деталь, которую вы сможете сообщить. Приступайте, ефрейтор.
Я приступил. Риттмейстер слушал внимательно. Не перебивал, не задавал вопросов и вроде бы даже не моргал.
Когда я закончил — описанием того, как погиб Кеос, — секурист молча кивнул и выключил запись.
— Прекрасный рассказ, ефрейтор. Сразу виден полный курс новокрымского университета, там традиционно уделялось большое внимание риторике и публичным выступлениям. Профессор Обручев всё ещё преподает психолингвистику?
— Так точно.
— Попадёте в увольнение, не сочтите за труд, передайте привет старику, — небрежно бросил риттмейстер. Его коллеги в глубине комнаты молча возились всё это время с какими-то электронными блоками, составленными в стойки, перевитые кабелями и перемигивающиеся разноцветными огоньками. — Так вот… постарайтесь ещё раз как можно точнее описать момент, когда вы поняли, что вместо детей на руках у ваших солдат имеют место быть… монстры, идентифицируем их пока таким образом.
Я стал описывать. Ещё раз. Подробно, как только мог.
— Выражения их лиц — я имею в виду, м-м-м, монстров — вы не заметили?
— Никак нет. Рядовые Фатих Исмаил и Микки Варьялайнен стояли ко мне вполоборота. Лиц де… монстров я не видел.
— Даже когда стреляли?
— Так точно. А потом уже… не смотрел.
— Ваши пули вынесли им мозги, — раздумчиво сообщил мне господин контрразведчик. — Прекрасная реакция, ефрейтор, отменная меткость. Даже без нашлемного прицела, не так ли?
— Так точно. Стрелял навскидку, господин риттмейстер.
Обычно имперские офицеры в разговоре с рядовым или вахмистром после одного-двух обращений «по уставу» отдавали приказ «без чинов», и разговор вёлся просто на «вы». Но этому секуристу, похоже, титулование «господин риттмейстер» доставляло нескрываемое удовольствие. Новопроизведённый, что ли? Не наслушался?
— Прекрасное владение оружием, — холодно заметил мой собеседник. Он что, мне комплименты собрался говорить? Как красной девице? — А скажите, ефрейтор, у вас не возникало сомнений в том, что вы делаете? Скажем, вы не допускали мысли, что пали жертвой, к примеру, галлюциногенной атаки? Ведь в тот момент вы не пользовались изолирующей маской?
— Никак нет, маской не пользовался. Сомнений не возникало Я видел, что моих солдат душат. Времени выяснять, не галлюцинация ли это, у меня не было, господин риттмейстер. Я не мог допустить…
— Понятно, — с непроницаемым лицом прервал меня секурист. — Можете идти, ефрейтор. Скажу вам только одно на прощание. Вы убили не чудовищ. Вы убили самых обыкновенных детей. Мы провели все возможные и невозможные тесты. В том числе учитывая возможность перманентного псионического воздействия. Ничего не обнаружено. Это самые обычные мальчик и девочка.
Земля покачнулась у меня под ногами. Кожа на лице запылала. Невольно я сжал кулаки. Секурист, явно наслаждаясь, наблюдал за моей реакцией. Он явно ждал от меня каких-то слов Но мне не задано никакого вопроса. Не предъявлено обвинения. Мне не на что отвечать. И, если это обычные дети, кто тогда душил Микки и Фатиха?! Что, в медсанчасти у всего персонала тоже галлюцинации?!
— Благодарю, что сочли возможным поделиться со мной этой информацией, господин риттмейстер. Она наверняка строго секретна, я ценю ваше доверие и постараюсь оправдать его в дальнейшем!
Лицо у него едва заметно дрогнуло Похоже, чего угодно он ожидал от меня, только не подобного заявления. Однако «человек Иоахима» тоже умел держать удар.
— Информация, само собой, совершенно секретна. Но, ефрейтор, вам не интересно узнать, отчего вас не привлекают к суду за убийство несовершеннолетних имперских граждан?
— Полагаю, господин риттмейстер, остальные солдаты моего отделения подтвердили мой рассказ. И кроме того, иллюзия — если это была иллюзия — не рассеялась после… моего выстрела.
— Отлично держитесь, ефрейтор, — многозначительно уронил риттмейстер. — Вы правы, мы уже опросили других. Пока вы спали, — он усмехнулся. — Все как один действительно подтвердили вашу версию. Особенно красноречив был рядовой Варьялайнен. То есть вы — и не только вы, но и несчастные дети — находились под очень мощным гипновоздействием, ефрейтор. Мы выясняем механизм этого воздействия. Было ли оно псионическим, химическим или каким-либо ещё. Но это уже не ваша компетенция, ефрейтор. — Он поднялся. — Само собой разумеется, всё, о чём мы с вами говорили, должно быть сохранено в полной тайне.
— Так точно, господин риттмейстер!
— Можете идти, ефрейтор, — и секурист повернулся ко мне спиной.
Вот такие пироги с котятами, как говаривал тот самый профессор Обручев, заслуженный деятель науки, академик Императорской Академии Наук, которого давно и упорно приглашали лучшие университеты «полноправных» планет и который упорно отвергал все приглашения, предпочитая оставаться не ректором, не деканом даже — скромным заведующим небольшой кафедры в маленьком провинциальном университете, дипломы которого лишь совсем недавно стали признаваться в остальной Империи…
Под бронёй, по спине, груди, бокам с меня градом лил лот. Дети. Галлюцинация. И шрамы на шее Микки с Фатихом тоже, наверное, галлюцинация. Надо было спросить секуриста, а возможно ли вообще нанесение подобных ран человеческими руками, руками ребёнка, даже если этот ребенок «под гипнотическим воздействием»? Откуда возьмутся силы? Загадочные «резервы человеческого организма», о которых так любят писать бульварные газеты? Не верю. Нет. Не может такого быть. Абверовец меня просто проверял. По каким-то своим внутренним причинам. Может, ему надо было выяснить, как я отреагирую на такое… известие. Зачем, почему — не мой вопрос. До поры до времени мне нет резона вставать на пути у этого ведомства.
Само собой, рассказывать ребятам я ничего не собирался. И не из-за данного имперцу обещания. Чтобы выжить, мне нужно боеспособное отделение. Помирать вследствие их глупости, трусости или растерянности я не намерен.
И потому к нашей аппарели, куда уже успели подвезти жратву, я подошёл почти как ни в чём не бывало. Несчастный случай, твердил я себе. Непредвиденная случайность. Ни предотвратить, ни предусмотреть её я не мог. «Не мог, — твердил я себе, — никак не мог. Выброси из головы. И всё тут».
— Командир! — завопил экспансивный Мумба, размахивая моим котелком с явным риском расплескать к чёрту всё содержимое. — Командир, я пайку тво… вашу припас!
— Ешь, Мумба, если хочешь, и поделись с ребятами, если у кого настроение порубать ещё есть. — У меня сейчас кусок в горло не лез.
— Галеты что, тоже делить? — с надеждой осведомился негр.
— Галеты оставь. — Я постарался внять голосу рассудка. До темноты ещё далеко, кормёжка нескоро, а на голодное брюхо хорошо воевать вряд ли получится.
Надо сказать, командовал отделением я в тот день плохо. Для начала мне устроил разнос господин штабс-вахмистр «за непроверку состояния чистоты вверенного подчинённым боевого оружия» плюс за «несоответствующий внешний вид подразделения», а потом чёрт вынес на нас какого-то очередного проверяющего из штаба батальона, который, вне всякого сомнения, считал себя почти что героем, осуществляя «полевую инспекцию войск во время боевых действий». От полного краха меня спас только наш лейтенант, заявившийся на сей раз как нельзя кстати. Он наверняка сам собирался учинить суд и расправу, но при виде того, что
— Господин гауптманн!..
— А, вы, лейтенант. Что за бардак у вас во взводе? Как такой обезьяне могли доверить ефрейторство?! Посмотрите: подворотнички свежие не подшиты, форма мятая, две кокарды утеряно, не говоря уж…
— Господин гауптманн, мои люди только что вышли из боя.
— Бой был
— Так точно, трое суток ареста, — в голосе лейтенанта словно броневые траки лязгнули. — Однако я выражаю несогласие с вашим решением, господин гауптманн, и вынужден обратиться к вышестоящему командиру. К господину майору Иоахиму фон Валленштейну. До его решения приказ об аресте ефрейтора в силу не вступит.
Лицо
Офицеры молча откозыряли друг другу и разошлись.
— Ефрейтор! — Лейтенант присел на край аппарели. — Знаю, то, о чём с тобой толковал этот тип из ИСС[13], сугубо и трегубо секретно, но если они собираются взяться за мой взвод из-за тебя, так и знай, что лучше бы тебе на свет не рождаться.
— Никак нет, господин лейтенант. Заверяю вас, за наш взвод они не возьмутся. Это касается меня и только меня, господин лейтенант.
— Надеюсь, — буркнут тот, вставая. Однако, уже собираясь идти, вдруг повернул голову: — Но знай, я дам тебе самую лучшую рекомендацию, какую только могу. Чую, нам понадобятся настоящие солдаты. И скоро. Не благодари, ефрейтор. Делаю это не за твои красивые глаза. Мне во взводе нужны такие, как ты. Всё ясно?
Я постарался гаркнуть «Так точно!» как можно выразительнее.
До самого конца дня ничего интересного так и не случилось. Подвергнутые «активной полевой реабилитации», накачанные стимуляторами и прочей гадостью, один за другом доложились о прибытии все мои ребята, кроме двух — упокоенный Кеос дожидался отправки на орбиту, Сурендру уже транспортировали в госпиталь. Его проплавленный шлем тоже стал добычей секуристов. Нам, мелкой сошке, оставалось только ждать.
В нашу аппарель танкисты загнали БМД, мы помогали им с маскировкой. Потом я заставил своих архаровцев как следует вычистить оружие и «осуществить индивидуальную подгонку снаряжения».
…Ясно было, что мы столкнулись с какими-то совершенно неведомыми нам формами жизни. Крайне нецелесообразными по форме, скорее всего — неспособными к выживанию в естественной среде. Неэндемичными для данной планеты. Животный мир Зеты-пять мы уже успели изучить достаточно хорошо. Ничего подобного тут никогда не наблюдалось. То есть кто-то перебросил сюда этих монстров; но тогда — зачем? Что это — война? Война с Чужими, которых мы всегда так страшились? Ведь доселе все войны Империи были, так сказать, гражданскими войнами в пределах человеческой расы. Мы ещё никогда не сталкивались с Чужими в открытом бою. Симуляторы и прочее оставались именно симуляторами и прочим.
Надо сказать, мне от этого стало несколько не по себе. Даже и не «несколько». Только большим усилием воли я удержал свои зубы от постыдного выколачивания быстрой дроби. Потому что иначе моё отделение, и без того не отмеченное, как говорится, печатью храбрости, окончательно потеряет дух. А помирать из-за этих «отбросов Империи», как выразился бы мой отец, мне было решительно не с руки.
Конечно, они пристали ко мне с расспросами. Ефрейтор — это всё-таки не вахмистр, который есть почти что офицер. Ефрейтор — тот же рядовой, лишь чуть-чуть приподнятый над общей массой десанта.
Никто здесь не имел больше чем восемь классов. Из школьных курсов биологии помнили только, что там «лягушек резали». Что такое ДНК и ген, вспомнил один Глинка.
— Биологическое оружие, ребята, — сказал я. — Твари, специально выведенные для войны. С очень коротким веком, но все системы у них работают на пределе и за пределом. Образно говоря, они себя сами сжигают. Оно и понятно — долго такие бестии не проживут. Хотел бы я повозиться с их геномом…
— Командир, а лемуры как же? — спросил Мумба. Мои истории о генах, энхансерах, интронах и экзонах он слушал широко разинув рот. — Они что, тоже… чушки, для войны только?
— Лемуры — нет, — подумав, сказал я. — Они тут жили испокон веку. А вот те коричневые твари, которых мы на площади били, — они да… И то сказать, те, кто их сюда забросил, дураками большими были.
— Почему, командир? — хором спросили разом Мумба, Глинка и Хань
— Потому что с большими тварями и бороться легче. Они уязвимы для пуль, для гранат, для снарядов. От них защитит… гм, должна защитить броня, — поправился я, вспомнив несчастного Кеоса. — А вот будь тут рои пчёл с ядовитыми жалами… или какие-нибудь мелкие муравьи… с ними много не навоюешь. Их обиталища пришлось бы просто огнём выжигать. А. зачем нам планета-пепелище? На Зете-пять люди жили. Надо, чтобы и дальше жить смогли. Термоядерными бомбами это легко закидать. А вот попробуй на самом деле
— Что, ефрейтор, ведёшь разъяснительную работу с личным составом? — вдруг прогудел над самым моим ухом голос господина старшего вахмистра. Клаус-Мария Пферцегентакль в совершенстве владел искусством подкрадываться бесшумно — важнейшее умение для господина вахмистра, желающего знать, чем дышат вверенные его попечению «удавы узловатые» и «орангутанги геморройные».
Мы дружно вскочили.
— Вольно, отделение. Так что, ефрейтор? Истории рассказываешь? Давай, продолжай, я тоже послушаю. — Клаус-Мария без церемоний устроился на перевёрнутом патронном ящике и принялся гильотинировать свою неизменную сигару.
— Осмелюсь доложить, господин старший мастер-наставник, отвечал на вопросы рядового состава о природе встреченного нами противника!
— Очень любопытно, ефрейтор. И что же ты им сказал?
— Что мы имеем дело с биологическим оружием нового рода, господин штабс-вахмистр. Вероятно, масштабное клонирование, массированные направленные мутации, чудовищно ускоренный метаболизм, у воинов, полагаю, отсутствует репродуктивная функция, наподобие ос или…
— Погоди, ефрейтор. Я знаю, ты университет окончил. — Тлеющая сигара Клауса-Марии описала широкий полукруг. — А я в твоей фразе только отдельные слова и понимаю. Проще скажи, чтобы каждый понял, — что ты имеешь в виду?
Я повторил. Простыми словами. Не забыв и своё мнение, что кусачие ядовитые осы или иные мелкие насекомые были бы куда опаснее.
— А ведь смертельный для человека токсин подобрать совсем нетрудно…
— Верно, едрит их в колено, — вахмистр сплюнул. — В большую тварь хоть попасть можно, и она, как опыт показывает, от пули имеет обыкновение окочуриваться. В комариную тучу стрелять не будешь. Доннерветтер, ефрейтор, за такие разговорчики тебе и пораженчество пришить можно, и разложение личного состава!..
— Полагаю, господин вахмистр, что личному составу лучше всего знать правду и быть готовым к худшему..
— Вот когда в штабах заседать будешь, ефрейтор, тогда свои дефиниции вводить и станешь. А пока слушай, что я тебе говорю, — Клаус-Мария махнул нам рукой, веля всем склониться поближе, и понизил голос. — Всё верно, но желательно, чтобы эти взгляды дальше вас, обезьяны пустоголовые, не пошли. Я — с вами, и господин лейтенант тоже, но услышит какая-нибудь штафирка из безопасников… вот тогда жди беды. Господин лейтенант должен узнать, и остальные господа офицеры… которые в поле командуют, а не в штабах штаны протирают Всё ясно? Короче, язык держать за зубами, иначе самолично повырываю! Вы меня, ослы свинские, знаете.
Мы его знали. Никто и не подумал усомниться в словах господина старшего вахмистра.
На следующий день командование «Танненберга» решило, что держать целый взвод в охранении пустой деревни нет смысла. На планете ещё оставалось немало поселений, требующих немедленной эвакуации. К «акциям умиротворения», как выразилась посетившая нас dame политпсихолог нашей роты, приснопамятная валькирия гауптманн фон Шульце, батальон приступит позднее. Не раньше, чем все гражданские лица окажутся в безопасности.
Уже успевшие обжиться тут танкисты с ворчанием принялись разбирать своё хозяйство. На планету ещё не успели перебросить в достаточном количестве тяжёлые вертолёты, и нашему взводу предстояло совершить двухсоткилометровый марш к небольшому городку Ингельсберг, по какой-то странной случайности не задетый первым лемурьим ударом. Судя по всему, наш противник действовал вообще стихийно, не озабочиваясь никаким планированием, ни тактическим, ни тем более стратегическим. Командование пыталось растянуть тощие шеренги «Танненберга» на всю планету, точнее — стараясь прикрыть населённые области, откуда первыми поступили сообщения о восстании и жертвах. В Ингельсберге насчитывалось почти пять тысяч жителей, там работали небольшие перерабатывающие заводики, принимавшие продукцию окрестных ферм. Насколько я знал, тамошнюю милицию немедленно возглавил бравый отставной Hauptmann, и лемуры так и не приблизились на расстояние выстрела. Тем не менее, несмотря на кажущееся спокойствие, приказ наш был чёток и ясен — эвакуировать всех гражданских. И только после этого приступить к «выкорчёвыванию сорняков».
Граница леса быстро приближалась. Это был самый обычный земной лес — как уже упоминалось, наши дубы, вязы, липы и грабы вполне уверенно теснили «эндемичную растительность». Хотел бы я знать, что по этому поводу думали наши мохнатые противники, равно как и их хозяева, буде таковые на самом деле имелись.
Разумеется, пока «наши» леса — всё равно что песчинка рядом с арбузом, и хоть сколько-нибудь значимую площадь они займут ещё через много человеческих жизней, но что, если для лемуров этого достаточно, чтобы восстать и пролить кровь «угнетателей»?..
— Ефрейтор, неужто нас через эти леса погонят? — тоскливо осведомился у меня Мумба, сидя на тряской броне нашей БМДэшки, что с уверенным рёвом направлялась по дороге к зарослям.
— Другой дороги нет, Мумба.
— Перебьют нас тут…
— Не ной! Стреле броню не пробить.
— Яму ловчую выроют…
— Вы в своих джунглях тоже так делали, когда только с деревьев слезли и ещё хвосты себе не купировали? — зло бросил Назариан.
В десантном отделении хоть и трясло, но дышалось легко, конструкторы не поскупились на фильтровентиляционную установку с кондиционером. Впереди нас пылили две БМД, длинные жёлтые шлейфы подхватывал ветер, относя в сторону от старого грейдера. Даже дороги здесь строили по старинке. Кто-то из наших невесть зачем включил обдув на внутреннюю циркуляцию. Снаружи мы воздух не подсасывали.
— Мумба! Тихо! Назар, два наряда, как на место придём, — гаркнул я, предотвращая готовую вот-вот вспыхнуть драку. — А ну прекратить! Совсем с ума спятили?..
Ну в самом деле, что за идиоты?.. Прекрасно ведь знают, что будет за драку. Я это им ещё на «Мероне» пытался втолковать. Верно, не слишком убедительно. Придётся повторить.
Спорщики оказались слишком близко ко мне, и всё, что я должен был сделать, это протянуть обе руки и как следует стукнуть и Назариана, и Мумбу друг о друга шлемами. Эффект получился впечатляющий. Оба враз прикусили языки.
— Вот и хорошо, — внушительно произнёс я. — И не станем ссориться, ладно? У нас у всех сегодня…
Что у нас будет сегодня, я придумать просто не успел. Где-то рядом что-то затрещало, загрохотало, двигатель БМДэшки надрывно взвыл, словно в смертельном ужасе, в переговорнике водитель разразился проклятиями, резко сворачивая в сторону и перемалывая гусеницами молодой подлесок.
— Амбразуры открыть, собаки свинские! — завопил я, неосознанно переходя на жаргон господина старшего вахмистра.
Разумеется, ничего особенно мы вокруг не увидели. Оно и понятно — заросли. Неугомонный Мумба тем не менее дал очередь — как говорится, в белый свет, как в копеечку.
— Взвод! — загремел у меня в наушниках лейтенант. — Лемуры! Лему…
И в тот же миг наступило гробовое молчание. В коммуникаторе не слышно стало даже обычной статики. Словно кто-то заткнул мне уши ватой, да так тщательно, что, пожалуй, пропустишь даже трубы Страшного Суда.
Наша БМД с глухим скрежетом и лязгом остановилась. Такое впечатление, что мы со всего размаху сели брюхом на железные зубья бороны. Я такие видел в музеях — разумеется, сетевых.
— Командир? — Хань искательно заглянул мне под козырёк шлема. — Господин ефрейтор?..
— Никому не двигаться, — страшным голосом бросил я. — По местам осмотреться!
Отделение браво доложило, что всё в порядке, убитые и раненые отсутствуют, видимых повреждений не имеется. Сейчас неважно было, какие приказания я стану отдавать, — главное, чтобы никто не почувствовал моей растерянности. Связи нет, где противник — непонятно, и стоит нам только высунуться из-под защиты брони…
Я переключил коммуникатор.
— Эй, водитель кобылы! Долго мы тут ещё сидеть будем? И чего ты в кусты-то улепетнул?..
Молчание. Нас от кабины водителя отделяет перегородка с люком, сейчас наглухо задраенным.
— Экипаж?
Тишина. Двигатель работает, но на малых оборотах. Я попытался выглянуть в амбразуру, в очередной раз ничего там не увидел и успокоился.
— Джонамани, Хань! Нижний люк!
Парни послушались беспрекословно. В таких ситуациях великое благо — верить, что отдающий приказы знает, что к чему.
Нижний люк откинулся легко. По счастью, никакой особо страшной «бороны» под днищем не обнаружилось.
— Назар! Пулемёт!
Верный «MG-242». Назариан первым скользнул в люк, следом тотчас последовал его пулемёт и добровольный второй номер расчёта Джонамани.
— Прикроете нас, — приказал я и сам полез наружу. Ещё одна попытка связаться с лейтенантом или другими отделениями ни к чему не привела. Умерли они там все, что ли? Поражены внезапной смертью?
Трава под железным брюхом БМД была нашей, человеческой травой, самой обыкновенной. То есть мы пока ещё в пределах «своей» зоны. Её лемуры вроде бы должны избегать, но… мы уже видели, как они это избегают.
Я увидел остальные машины, с виду совершенно целые. Правда, двигатель работал только на нашей. Остальные успели заглохнуть.
— Хань! За мной! Остальные — держите заросли и особенно ветки! Что пошевелится — снимать немедленно!
Сегодня мне не до нанесённого природе Зеты-пять ущерба.
Я сдвинул в боевое положение нашлемный прицел. В принципе, очень хорошая штука. Видит разом и в инфракрасном, и в видимом диапазонах, чип реагирует на движение, умеет захватывать цель и выдавать целеуказание, если в твоём боекомплекте есть что-то самонаводящееся. Показывает также, куда попадёт твоя пуля, если ты вот прямо сейчас нажмёшь на спуск, куда полетит граната, рассчитывает упреждение и вообще делает массу полезных дел. Сейчас меня интересовал именно тепловой режим. Если вокруг нас есть эти создания…
Впрочем, я не слишком удивился, когда прицел не нашёл вокруг нас вообще ничего. Кроме, разумеется, ещё неостывших двигателей БМД.
И по-прежнему молчал переговорник.
Я пополз к машине лейтенанта. Рядом сопел Хань. Он, пожалуй, сейчас лучший солдат в моём отделении, но и от него шуму… Если бы лемуры хотели, то с их-то слухом уже давно угостили бы нас и в хвост и в гриву.
Ничего вокруг. Вообще ничего. Ни движения, ни звука. Словно весь мир на самом деле погрузился в спячку.
Не придумав ничего лучше, я скользнул под лейтенантскую машину. Люки, конечно, наглухо задраены изнутри. Никто не предполагал, что возникнет необходимость открывать их снаружи.
— Лейтенант? — Яне сразу сообразил, что пропустил «господина». Я постучал в днище рукоятью ножа. Потом ещё раз, громче. Ничего. Как и следовало ожидать.
У меня за спиной вполголоса выругался Хань. Выругался по-китайски.
— Ничего не поделаешь, это надо резаком вскрывать, — повернулся я к нему. — Возвращаемся, попробуем наш люк к водителю открыть.
Тоже задачка та ещё…
— Может, другие попробуем, господин ефрейтор?
— Нет смысла. Чем-то их накрыли… словно две газовых бомбы взорвали. Хвост и голову зацепили, а у нас пронесло…
— У нас приток воздуха заблокирован был…
— А почему же потом сразу не задохнулись, когда только наружу высунулись? — возразил я.
— Не могу знать, господин ефрейтор!
— То-то и оно, что «не могу»…
Лес вокруг нас молчал. Ни звука, ни движения. И мне это донельзя не нравилось. Так на войне не бывает. Мне доселе не приходилось бывать в настоящем бою, но даже в наших военных играх такого не случалось.
Ребята возились возле люка в отделение экипажа. Он был заперт, как и положено по уставу, но не заблокирован, и после всего лишь десяти минут непрерывной и цветастой ругани (особенно отличался Хань) броневой блин наконец-то уступил.
На всякий случай я приказал всем быть в масках.
Экипаж был на местах. И слава богу, а то я уже, грешным делом, стал подозревать, не исчезли ли они вообще, благодаря неведомой магии и волшебству. Водитель уронил голову на рычаги, командир свесился вниз из башни, наводчик свалился со своего железного ковшеобразного сиденья на подвесной пол.
Внутри у меня всё оледенело. Все погибли? В один миг? Но почему тогда уцелели мы?..
За спиной сдавленно охнул Назариан.
Однако уже в следующий миг водитель пошевелился. Повернул голову, взглянул на нас мутным, словно с перепою, взором.
— Р-ребята, а что…
Штабс-вахмистр, командир БМДэшки, очнулся следом за ним. Очумело повертел головой, словно проверяя — на месте ли?
— Что случилось, ефрейтор?
Я в двух словах рассказал. Вахмистр выругался и ткнул кнопку на рации, вызывая лейтенанта.
Несколько мгновений в эфире царила полная тишина. Даже без извечного треска помех. А потом…
…Брань, которой разразился лейтенант, заставила меня отнестись к нему с неподдельным уважением. Так ругаться в моём представлении мог только заслуженный боцман торгового флота. Лейтенант помянул всю многочисленную эволюционную родню лемуров, припомнил всех их возможных и невозможных половых партнёров и так далее и тому подобное.
Я понимал его. Взвод остался в живых только по чистой случайности. Нас запросто могли перебить. И для этого не требовалось даже взрезать броню наших БМД. Достаточно было просто развести под днищем большой костёр, и мы повыскакивали бы сами. Когда у нас кончились бы патроны — я имею в виду, у моего отделения…
Лейтенантский Befehlspanzer[14] ревел мотором, пятясь, выбирался на дорогу. Следом за ним, словно поросята за маткой, потянулись остальные машины. Наша тоже тронулась.
— Разрешите обратиться, господин вахмистр? — Мне же надо было понять, что произошло!
— Не разрешаю, — отрезал тот. — Потом, ефрейтор. Не до разговоров сейчас… а ты смотри, куда тянешь! — тотчас обрушился он на ни в чём не повинного водителя. — В канаву завалиться хочешь?..
БМД играючи выберется из любой канавы, на то она и БМД, но водитель понял, что с вахмистром сейчас лучше не спорить.
— Виноват! — гаркнул он. Переговорники приглушили вопль, иначе бы точно нам всем оглохнуть.
— Взвод! — загремел лейтенант. — Держать интервалы!..
Я вернулся к своим. Покачал головой, давая понять, что рассказывать тут не о чем.
Дорога тянулась дальше, и хотя спокойно подумать, конечно, было нельзя, кой-какие мыслишки в голове всё-таки отложились.
Итак, это не нападение. Нападавшие просто уничтожили бы весь взвод. Когда надо, лемуры сражаются. Я это видел собственными глазами. Да и эти… твари, погубившие Кеоса, тоже не промах. Нет, на нас не нападали.
Второй вариант — предупреждение. Вариант более чем невероятный, но всё-таки с порога отбрасывать не будем. Ксенопсихология, сколько бы ни пыжились имперцы, была и остаётся тайной за семью печатями.
И, наконец, вариант третий. Самый вероятный. Несмотря на то, что самый бредовый. Мы встретились с Необъяснимым. С тем, что не укладывается в нашу картину мира. Пусть доселе ничто из наших построений не давало сбоев и физические законы исполнялись одинаково хорошо что на Земле, что на Новом Крыму, что на Зете-пять, — но ведь существует же отличная от нуля вероятность, что какая-нибудь локальная флуктуация… особенность пространственно-временного континуума… умных слов можно придумать очень много. Вот только толку от них всё равно никакого не будет. Сколько ни старайся.
В третью версию мне верить не слишком хотелось. Крепко мужику спалось, пока кракен не подплыл. Встречаться с подобными «необъяснимыми» явлениями на своей родной планете мне категорически не улыбалось. Может, это было живое существо. Может, «пролетавший тихий ангел». Или, напротив, пробегавший мимо нечистый.
Я машинально осенил себя крестом и незаметно сплюнул через левое плечо, на поругание мелкому бесу.
В общем, наши слегка ошеломлённые Kraftfahrtrupреn[15], они же доблестные и несгибаемые Panzer-Grenadiere, следовали курсом, установленным командованием. Не знаю, о чём говорили сейчас в других машинах. Хотя мог догадаться…
Мои ребята вновь пали духом, им начали мерещиться всякие ужасы, а тут ещё Назариан принялся рассказывать какую-то страшилку в духе вечных и бессмертных детских сказаний о Красной Руке и Чёрной Простыне. Пришлось выдать ему ещё один наряд. Подействовало.
Время от времени бодрячески порыкивал из коммуникатора лейтенант, видимо тоже озаботясь «поддержанием боевого духа вверенных его командованию войск».
Двести километров до Ингельсберга мы должны были пройти по плану за десять часов. И лейтенант громогласно поклялся, что мы уложимся в график, хотя бы ему, лейтенанту, придётся самолично нас всех или перестрелять, или предать суду военного трибунала за преступное неусердие. Двадцать километров в час по незнакомому лесному просёлку — любой грамотный танкист вам рассмеётся в лицо и назовёт лжецом.
Однако мы дошли. Правда, во время этого перехода весь взвод вконец изблевался — тряска была совершенно немилосердная; зелёные на лицо, но, как говорится, полные боевого духа и готовности пролить кровь за обожаемого монарха, Империю и всю человеческую расу, мы выстроились на площади перед ингельсбургской ратушей. Собственно, это громкое имя носил самый обыкновенный сборно-щитовой двухэтажный барак, где помещалось градоуправление; но поселенцы с чисто немецким упрямством именовали сие строение «ратушей», burghalle.
В Ингельсберг должны были подойти ещё войска — два взвода нашей же пятой роты, однако им предстояло пройти ещё больше, чем нам, — триста и четыреста километров соответственно.
Нам, как я уже говорил, предстояло обеспечить порядок при эвакуации. Поселенцам приказ передали заранее, и они уже все толпились тут же, на площади, каждая семья — возле небольшого серебристого контейнера с дозволенным к вывозу с собой имуществом. Лица людей были угрюмы — кому охота покидать дома, достаточно просторные и куда более уютные по сравнению с клетушками «внутренних планет», где зачастую нельзя было выпрямиться без риска разбить себе затылок о чрезмерно низкий полоток. А так называемая «санитарная норма» полагала совершенно достаточным четыре квадратных метра на человека, «принимая во внимание уровень развития, достигнутый средствами санитарии и гигиены».
Тем не менее они, эти поселенцы, все как один принадлежали к так называемой «стержневой нации» и потому не роптали. Хвалёная немецкая дисциплина. Потому-то, многажды битые и англичанами, и французами, и русскими, они всякий раз поднимались. И, поднявшись в последний раз, всё-таки: победили.
Отставной гауптманн, командир ополчения, косился на нас с известной ревностью. Ещё бы — поселенцы все имели право на ношение оружия, в городке были арсеналы с игрушками посерьёзнее охотничьих ружей и лёгких пистолетов, под ружьём в милиции стояло чуть ли не всё мужское население Ингельсберга, от пятнадцати до шестидесяти пяти лет, то есть никак не меньше полутора тысяч «штыков», выражаясь старым армейским языком. А тут пригоняют всего полсотни десантников и требуют, чтобы немедленно началась эвакуация!
— Гражданские лица тут в куда большей безопасности, чем где бы то ни было, — услыхал я намеренно громкое ворчание господина гауптманна. Разумеется, с таким расчётом, чтобы его услышал наш лейтенант.
Правда, тот и бровью не повёл. У нас был приказ. Остальное его не интересовало. Любой, кто сопротивляется выполнению отданных командованием приказов, суть неприятель, с которым надо поступать соответственно, вне зависимости от его биологической принадлежности и внешнего вида.
Наверное, это ясно читалось на лейтенантском лице, потому что ни у кого, кроме господина отставного гауптманна, не хватило пороху ему противоречить в открытую. Поселенцы покорно собрались на площади и ждали команды к отправке.
Честно говоря, я не слишком понимал смысл нашего присутствия здесь. В чём наша задача — охранять пустые дома? Карать возможных мародёров?.. Или этому городку предстоит стать нашей базой для «операций по умиротворению»?
— Господа командиры отделений, ко мне! — громко скомандовал лейтенант. Скомандовал по общей связи, не через коммуникатор. Верно, хотел, чтобы поселенцы видели — Императорские Вооружённые силы на посту и ни на миг не ослабляют бдительность.
Мы поспешили явиться. Четверо ефрейторов, волей судьбы вознесённые над нашими остальными товарищами. О да, мы уже отличались. Мы уже считали себя вправе отдавать приказы и посылать людей на смерть.
— Господа ефрейторы. — На сей раз лейтенант не пренебрёг закрытым «командирским» каналом. Несмотря на то что мы стояли голова к голове — по его приказу никто не расставался с дыхательными масками и не поднимал забрала шлемов. Поселенцы косились на нас, верно, считая последними идиотами, но помалкивали. — Господа ефрейторы, теперь, когда мы на месте, я могу передать вам приказ командования. Разумеется, он строго секретен, и я не сомневаюсь, что вы сохраните всё в тайне, как и положено воинам-десантникам.
…Сейчас он уже не вспоминал, что мы на самом деле ещё даже не принёсшие присягу рядовые
И господин штабс-вахмистр Клаус-Мария Пферцегентакль тоже отчего-то забыл и обезьян, и гамадрилов, и прочий экзотический зоопарк. Сейчас, в бою, — мы все равны перед Господом, хотя у нас разные Символы Веры и мы молимся на разных языках.
— Слушай приказ
— Имеющийся в наличии космический транспорт, — глухим голосом продолжал лейтенант, явно цитируя всё тот же самый приказ, — в состоянии начать эвакуацию гражданских лиц не ранее чем через семьдесят два часа. Ответственность за безопасность подданных Империи возлагается на… ну, это и; так понятно, на кого, — закончил он. — Как обычно, на меня как на командира боевого подразделения Имперских Вооружённых сил и на этого шута, — лейтенант мотнул головой в сторону надутого экс-гауптманна, — то бишь на представителя местных законных вооружённых формирований.
— Единственное более-менее пригодное к обороне здание — местный культурный центр. Он не сборно-щитовой, это капитальное строение. Библиотека, читальни, театр, кино и всё прочее достаточно просторно. И оно — на отшибе. Боты сумеют сесть почти что рядом. Сколько времени нам надо продержаться — вы слышали. К делу, господа. Танкистами я займусь сам. Вы же, господа ефрейторы, по прибытии на место получите каждый сектор обороны, составите огневую карточку, доведёте до каждого бойца его ориентиры, проведёте инструктаж и всё прочее. Гражданские сейчас начнут движение. Мы должны поспешить. Господа ефрейторы, к отделениям, бегом — марш!
Мы повиновались. Никто не перебросился даже парой слов. Если разведка говорит, что мохнатые собрались «атаковать крупными силами», это означает только одно — кровавую баню. И не только для нападающих. Что само собой разумеется.
Взвод «выдвигался». Мы топали по вымершим улочкам Ингельсберга, чистеньким, аккуратным улочкам, где, похоже, никто никогда не мусорил, не курил в не отведённых для этого местах и не оставлял окурков на тротуарах и газонах. Ровно подстриженные живые изгороди, идеальные «кубы» или «шары» древесных крон, посыпанные песком дорожки, гипсовые гномы в красных и зелёных колпаках в садах и возле калиток, причудливые почтовые ящики — в виде птиц, драконов, других сказочных чудовищ — или, напротив, сугубо модернистские — типа ездящих и разговаривающих роботов. Нигде не залаяла собака, не замяукала забытая кошка — жители Ингельсберга эвакуировались с немецкой тщательностью и педантичностью.
Поток людей тёк по улицам следом за нами. Господин отставной гауптманн, хотя и ревниво отнёсся к нашему появлению здесь, саботировать приказ Верховного командования, само собой, не решился. И порядок он, надо признать, поддерживать умел.
Люди шагали, вели за руки детей, поддерживали стариков, перекликались, лишний раз проверяя, не потерялся ли кто, не отстал. На лицах была тревога, но вместе с тем и какая-то мрачная решимость, какую я скорее бы ожидал встретить у своих соотечественников, буде нам пришлось драться насмерть. Хоть и с теми же имперцами, если бы горячие головы на Новом Крыму тогда победили и подписание договора с Империей оказалось бы сорвано.
«Культурный центр» я сперва порывался назвать «сельским клубом», однако, едва увидев его, я резко переменил мнение. Такое сооружение сделало бы честь иному городу Внутренних Планет, не говоря уж о матушке-Земле. Монументальное здание, гранитные блоки и местный «мрамор», точнее, камень, очень похожий на земной мрамор. Места Ингельсбергу было не занимать, и строители размахнулись, здание вышло длинным, широким и плоским, всего в четыре этажа. Его явно соорудили «на вырост», для нынешнего Ингельсберга он был слишком велик. Вот будь тут хоть раз в десять больше народу, пришёлся бы в самый раз.
Внутри места тоже хватало. Видно, Зета-пять не бедствовала, если сумела без всяких субсидий и кредитов отгрохать в не самом важном своём городке этакую благость. Новому Севастополю новые театр с библиотекой точно бы не помешали…
Конечно, Зета-пять, как и все «новые колонии», пользовалась немалыми привилегиями. Налоги тут низкие, считай, никаких, в имперскую казну отчисляются и вовсе крохи. Практически всё остаётся на планете, а капстроительство так и вовсе от податей освобождено. Многие крупные фирмы, я слышал, занимались подобным.
…Дубовые диваны, ковровые дорожки, бронзовые вычурные светильники. Внутреннее убранство было выдержано в помпезном «новоимперском стиле», который особо вольнолюбивые критики связывали с «государственным монументализмом» Третьего Рейха. Кстати, кто не знает — у нас сейчас Рейх Четвёртый, а пятому, как говорится, не бывать.
Гауптманн с добровольными помощниками тут же принялись разводить людей по помещениям. Женщин и детей — в глубокие подвалы, настоящие катакомбы, выкопанные якобы для книгохранилища, компьютерного центра и театральных складов (хотел бы я взглянуть на декорации, которые они тут собирались хранить, — в самую пору для Императорской Оперы им. Рихарда Вагнера).
Мужчин помоложе и поздоровее оставили наверху — помогать нам готовить здание к обороне.
Я поразился снова — поселенцы двигались как заведённые автоматы, никто не плакал, расставаясь, дети хоть и висли на отцах, но на удивление послушно расцепляли ручонки, едва только звучала команда и Ганс, Фридрих или Пауль мягко начинали высвобождаться из детских объятий.
Здание «сельского клуба» явно строилось с расчётом на оборону. Никаких тебе широченных окон — узкие прорези-бойницы. Никаких тебе стеклянных потолков — тяжёлые бетонные перекрытия, которые, наверное, выдержат прямое попадание снаряда четырёхдюймовой гаубицы. Мрачно было внутри, совсем не радостно и не торжественно, и я подумал, что, будь я мальчишкой, меня бы в такой театр или такую читальню не заманить ни за какие коврижки. Тем не менее сейчас нам это было на руку.
Моё отделение получило «восточный сектор обороны», то есть стену здания, обращённую на восход. Мы поднялись на третий этаж — здесь от торца до торца тянулся длинный широкий коридор с удобными для стрельбы позициями. Все подходы к «читальне» с нашей стороны простреливались на километр, как услужливо сообщил мне нашлемный, спаренный с прицелом вычислитель.
Я вздохнул и принялся расставлять ребят по местам. Не так-то и много — десяток стволов на почти двести метров коридора. Мы поставили оба пулемёта, два тяжёлых «шмеля»; затем пыхтящие ополченцы приволокли посылку от танкистов — стационарный огнемёт «муспель». Я оценил мрачноватый юмор создателей оружия; похоже, во всём отделении один я читал Эдду. Остальные о ней и слыхом не слыхивали, хотя «героические мифы предков» в обязательном порядке должны были преподаваться в школе. Славные у ребят моих были учителя, нечего сказать.
Как положено, я составил огневую карточку, распечатал тут же выданную компьютером карту моего «сектора», наметил с ребятами ориентиры, проверил прицелы. На правильный интервал дистанций было выставлено у одного Ханя. Что творилось с «манлихером» Раздва-кряка, не хочу даже и вспоминать.
К бойницам мы подтащили мешки с песком, предусмотрительно заготовленные тем же отставным гауптманном. Молодец мужик, ничего не забыл. Как говорится, уважаю, хотя и принадлежит к «становой нации», да и чин сам за себя говорит..
Во внутреннем дворе лейтенант развернул полевую кухню и велел вскрыть все НЗ. Нам надо было продержаться семьдесят два часа — или проторчать тут, помирая от скуки, буде разведка ошиблась.
— Не, ну её к бесу, такую войну… — ворчал Фатих, приканчивая розданный незадолго до полуночи «поздний ужин». — За каким иблисом сюда притащились? Что тут делать? Этих идиотов защищать? А нечего было небось в лемурьи угодья лезть, вот и не случилось бы никакого восстания…
— Это называется своей задницей на чужой болт накручиваться, — мрачно заметил Назариан.
— Ты не забыл, у тебя ещё три наряда сегодня? — выразительно спросил я его.
— Никак нет, господин ефрейтор, — издевательски педалируя мой невеликий чин, ответил Назар.
— Тогда бегом марш. Можешь себе представить, что уже в туалетах творится.
— Господин ефрейтор! — горестно возопил бедняга, но я был непреклонен.
Стемнело. По приказу господина лейтенанта танкисты выволокли на плоскую крышу восемь мощных прожекторов. В Ингельсберге нашлась тяжёлая строительная техника, экскаваторы, бульдозеры, скреперы, и они весь вечер копали глубокий противотанковый ров, окружая кольцом наше убежище. Получилось внушительно. Против четырёх выходов уложили пластиковое покрытие, которое легко в случае чего сбросить или подорвать.
На сей раз рыть укрытия для БМД нам не пришлось. Постарались ополченцы-экскаваторщики и бульдозеристы. Что называется, повезло.
К бою мы были готовы. Связь со штабом присутствовала. Что ещё надо засевшим в крепком месте солдатам? Только одно — уверенность, что ты делаешь правое дело…
И вот с этим-то у нас были проблемы. Большие проблемы.
Всё-таки сказывалось, что мои парни встали в строй без году неделя. Хотя и считались вполне к бою готовыми.
Если начнётся драка, мне надо выжить, твердил я себе, как заговорённый. Пусть погибнет всё отделение, лопух Раздва-кряк, горячий Фатих, сноб Назар, простодушный Мумба, флегматичный Микки, все остальные — мне надо выжить и вернуться. Потому что не за тем я здесь, чтобы геройски отдавать жизнь за, как говорится, обожаемого монарха. Пусть даже весь майорат теперь на Георгии…
Сестры, подумал я. Лена, Света… Танюшка… простят ли они меня когда-нибудь? Конечно, я для них — предатель, и Татке наверняка уж постараются внушить…
Мои кулаки сжались.
Кое-кто за это заплатит, посулил я Дайте только выбраться отсюда, и вы мне за это заплатите. Да так, что все наши гауптманны и гауляйтеры содрогнутся от ужаса.
И эти люди здесь, на этой планете, — они всего лишь моя ступенька. Моя отмычка. Всего одна. Одна-единственная. Которую нельзя сломать ни в коем случае. Второй попытки не будет. Уже никогда.
Была глубокая ночь, когда меня сморил сон.
…И снилась мне Далька, как она стоит, улыбаясь, на белом песке кораллового пляжа, и из всей одежды на ней — одна только узкая полоска трусиков-бикини. Море осторожно касается берега белопенным языком, и, если взглянуть подальше от черты прибоя, станут видны исполинские туши трёх ручных китов-вожаков молочных стад. Море возле нашей лагуны глубокое, дно отвесно уходит вниз, видны разноцветные кусты кораллов, мелькание рыбьей мелочи, ковыряются на дне ползуны-производители, которых никто не трогает, чтобы не истощить запасы и не подорвать экологию — на экспорт давно уже идут только выращенные на рыбофермах
Далька смеётся, и я вдруг вспоминаю, что мне нельзя там находиться. Я же теперь имперец, десантник, и вся эта планета мне должна быть более чем подозрительна.
А Даля, продолжая смеяться, легко бежит ко мне через полосу прибоя. Только теперь я замечаю, что стою, как говорится, в полном боевом — панцирь, «малихер», шлем, ботинки и всё прочее. Зачем мне это здесь, мы же на пляже?
— Далька! — ору я и бросаюсь ей навстречу Она больше не сердится на меня, замечательно, превосходно, я всегда знал, что она поймет, она не может не понять, мы же по-настоящему с ней любили друг Друга, мы…
Далька видит меня, и лицо её словно бы каменеет. Она ещё бежит, но похожа сейчас на подстреленную птицу, чьи крылья уже подломились, и она вот-вот мёртвым комком перьев низринется на ждущие камни
Она легко уворачивается от моих рук и бросается на шею какому-то парню у меня за спиной. Парень мускулистый и загорелый, пожалуй, выглядит повнушительнее меня, но..
…Стоп! Какой же это «парень», если прямо перед моим носом мою девушку нагло лапает мой собственный родной брат Георгий?
— Гошка, гад! — рычу я и сам бросаюсь вперёд. Но прежде, чем я успеваю добраться до них, Далька резко нагибается и накоротке, без замаха, всаживает мне в печень зазубренную острогу.
Боль и тьма.
И я просыпаюсь. От боли. В ушах — рёв тревожной сигнализации. Наш предусмотрительный лейтенант не забыл поставить её на полную громкость, так, чтобы будила подобно трубам архангелов.
— Командир! — орёт Мумба, заглушая даже вой сирен. На улице — глухая ночь. Небо затянуто облаками, ни одной из лун Зеты-пять (а у неё их три) не видно. Только яркий свет прожекторов. И — со всех сторон — живой шевелящийся ковёр, ползущий к нашей «крепости».
Кое-где в городке вспыхнули пожары. Кто зажёг, почему загорелось?
— По местам! — завопил я что есть мочи. — Расчёты, не спать! Вторые номера! К делу! Ориентиры вы знаете. Огонь!..
Почти в ту же секунду такую же команду я услыхал в переговорнике.
Гулко бахнуло орудие сперва одной БМД, затем ещё, ещё и ещё. Прямо посреди накатывающейся лавины выросли столбы и султаны разрывов, полетели обрывки и ошмётки плоти наступающих. Я взглянул в прицел — наверное, тут собрались лемуры со всей планеты. Их были десятки тысяч, если не сотни. Никогда не видел ничего подобного. В Кримменсхольме они действовали поумнее — а тут валили всей толпой, прямо на наш кинжальный огонь..
Заговорили пулемёты. Наш «МГ» стрелял трассерами, и по рядам атакующих прошла словно коса смерти. Наверное, ни одна пуля не пропадала зря, больше того, каждая прошивала по три-четыре тонких тела, прежде чем утратить злую убойную силу.
Хакнули оба «шмеля», осколочные гранаты взорвались в гуще нападающих, но те, похоже, вообще не обращали никакого внимания на наш огонь. Они словно забыли, что такое смерть. Словно у всех разом отменили инстинкт самосохранения. Потрясая своими игрушечными копьецами, вопящая волна мохнатых, похожих на детские игрушки лемуров докатилась до самого рва Сколько их погибло на подступах — не взялся бы сказать никто. Но прорехи в их строю немедленно заполнялись, поток льющихся из-за окраинных домов Ингельсберга созданий не иссякал.
Этого не может быть, подумал я. Лемуры разумны и осторожны. Совсем недавно они сражались с нами совершенно по-другому. Стрелами и из засад. А теперь — они рвутся вперёд, словно очумевшие лемминги, собравшиеся топиться.
Никогда ещё ни я, ни остальные ребята, ни даже, полагаю, господин лейтенант не видели ничего подобного. Тут, наверное, были миллионы лемуров. Никакие леса, никакие мелкие делянки не смогли бы прокормить такую ораву. Из какого же инкубатора они выскочили? И кто, если можно так выразиться, «разморозил» их?..
Опустевшие пластиковые магазины один за другим летели в стороны. Плевались огнём самоходки, разрывы снарядов на миг расчищали небольшое пространство в рядах наступающих, но прореха заполнялась уже в следующий миг. Стреляй, не стреляй — всё едино. Мы убивали лемуров тысячами, но на место погибших вставали, наверное, десятки тысяч.
Коричневая волна докатилась до рва. Его копали на совесть, в глубину он достигал добрых трёх метров, но лемуры и не подумали остановиться. Истошно вереща, первые ряды с разбегу бросились вниз. Они падали, ломали себе кости, задыхались под валящимися сверху телами, но никто не остановился и ни один не повернул назад. Передовые шеренги до конца выполнили свою роль смертников. Бьющиеся, окровавленные тела заполняли ров, и эта живая пена с пугающей быстротой поднималась.
Тот, кто организовал эту атаку, не считался с потерями и, наверное, просто не знал, что такое «потери». Ему было наплевать на гибель тысяч и тысяч забавных, пушистых созданий. Всё, что его интересовало, — это мы.
Ребята стреляли в ров, и от пуль, словно на поверхности воды, вверх взлетали кровяные фонтанчики. БМД развернули башни, стреляя вдоль рва, сметая всё живое на его гребне, но остановить лемуров сегодня, наверное, смогла бы только атомная бомба. Я не сомневаюсь, что командование отдало бы приказ орбитальным бомбардировщикам, если бы вместе с нами не было пяти тысяч мирного населения. ОКН1 могло не щадить войска, набранные во всех концах Империи, но к гражданам «становой нации» всё же относилось по-иному.
Смачно плюнул огнемёт. Ребятами не требовалось командовать. Ни к чему пропал весь мой труд, все мои «огневые карточки» и прочая военная премудрость. Стреляй в накатывающийся живой вал, и всё. И молись, чтобы этот прилив кончился прежде, чем иссякнут патроны.
Клубящаяся огненная струя, длинный пламенный язык, словно выметнувшийся из пасти сказочного дракона, лизнул передовые шеренги лемурьего войска; жидкий огонь растекался по земле, и всё, с чем он соприкасался, вспыхивало тоже. Я ожидал, что лемуры остановятся хотя бы перед полыхающей завесой, но куда там! Коричневые шеренги бестрепетно бросились в пламя, как до того их предшественники заваливали собственными телами наш ров.
Ни пули, ни снаряды, ни огонь лемуров сегодня не остановят.
С грохотом и топотом бежали нам на подмогу ополченцы, падая у бойниц и открывая стрельбу.
Считанные минуты прошли с того мига, как мы увидели наступающих, а они уже заполнили всё пространство вокруг нашей «крепости Ингельсберг», одолели ров, и теперь им оставалось не больше двух десятков метров до стен. Все окна первого этажа тщательно закрыты тяжёлыми решётками и стальными ставнями (лишнее подтверждение того, что «культурный центр» строили ещё и как цитадель, где в случае надобности можно будет отсидеться); но едва ли это всё особенно сильно задержит сошедших с ума аборигенов Зеты-пять. Сегодня они и сталь зубами перегрызут…
Я видел, как из замершей БМД выскакивали очумелые танкисты. Они успели расстрелять, наверное, почти весь боекомплект, пушка у них снабжена автоматом заряжания; и сейчас им там оставаться было явно незачем. Лемуры просто завалят машины, и тогда, наверное, даже самого мощного движка не хватит, чтобы сдвинуть эту живую тяжесть.
Танкисты опрометью бежали к чуть приоткрывшимся дверям. За дверями сейчас наверняка весь резервный взвод во главе с самим лейтенантом — ждут, готовятся захлопнуть створки перед самым лемурьим носом.
— Хань! Отсеки тварей! Огнемёт! Завесу за спиной у наших! — скомандовал я.
Получилось неплохо. Поток пуль и жидкого пламени на самом деле отсёк визжащий клин лемуров, в самоубийственном усилии бросившийся в погоню за танкистами. Ребята насилу успели проскочить.
Хочется верить, что остальным экипажам тоже повезло.
— Не выдавай, братцы! — вдруг совершенно не в обычаях «стержневой нации» завопил ополченец рядом со мной, чуть ли не до половины высовываясь в бойницу и паля вниз из крупнокалиберного дробовика. Мельком я подумал, что такое оружие — в самый раз против мелких лемуров.
…И на какую-то минуту мы, наверное, их всё-таки приостановили. Но только на одну минуту. Раскалились стволы пулемётов, у огнемётчиков кончалась зажигательная смесь, пол устилал ковёр стреляных гильз, а лемуры неё шли и шли, и сходил с ума от невероятного обилия целей мой слишком умный «ефрейторский» прицел…
Голос лейтенанта загремел в наушнике как раз вовремя.
— Всем, всем, всем! Оставить амбразуры! Повторяю, оставить амбразуры, отходим вниз! Все — вниз, в подвалы! За собой закрывать все двери, какие только сможете! Не медлить, по счёту «пять» — все вниз! Начинаю отсчёт — один… два… три…
— Отходим! — крикнул я своему отделению и ополченцам. — Приказ лейтенанта!
Моё отделение повиновалось мгновенно. Словно ребята только этого и ждали. Впрочем, их осуждать трудно — вид катящихся живых волн способен свести с ума кого угодно.
Вниз, вниз, вниз. Вой и визг лемуров слышен был сквозь все стены и перекрытия. Коричневое море со всего размаха ударило в рукотворную скалу, забилось, заплескалось…
Сейчас они полезут наверх, подумал я. Построят живые пирамиды и полезут. А может, им хватит и мельчайших выступов стены. Ловкие, лёгкие и цепкие обитатели исполинских лесов, где деревья стараются принять на себя часть тяжести небесного свода, — что им стоит вскарабкаться до не столь уж высокого третьего этажа? А потом — они протиснутся внутрь… мы продержались бы ещё какое-то время, но потом у нас бы просто кончились патроны. И стоит лемурам ворваться в одном месте, как это будет означать конец.
Мы бежали вниз. Я — последним. Раздва-кряка я послал вперёд. Решительно не желаю вытаскивать этого недотёпу из маленьких, но хватких лемурьих ручонок.
Лейтенант встретил нас на пороге подвала. Надо сказать, что подвал запирался более чем внушительной дверью, укреплённой толстыми железными полосами — такую не вдруг сломаешь и не вдруг прогрызёшь.
— Вниз, ефрейтор, вниз! Всё отделение — вниз!
Куда же тут можно ещё дальше?..
Оказалось, что можно. Оказалось, что бомбоубежище здесь таки есть. Просторное, глубокое, настоящее. Укрытое по меньшей мере в двадцати метрах под поверхностью земли. Здесь легко поместилось всё население Ингельсберга и ещё оставалось порядком места.
И двери, которыми закрывалось подземелье, сделали бы честь любому стратегическому бункеру. Сколько же средств в это было вбухано?.. Или — заподозрил я — Зета-пять не простая фермерская планетка, осваиваемая и заселяемая в соответствии с Гомстед-актом?
Мы наконец перевели дух.
Лейтенант приказал провести перекличку. Все оказались в наличии, даже танкисты, которых я уже было записал в смертники.
— Ребята, — без всяких церемоний сказал лейтенант. — Штаб сверху, — он ткнул в потолок, — приказал прекратить сопротивление, забаррикадироваться в укрытии и ждать дальнейших указаний. Они сняли эту баталию со спутника. Штаб говорит, что весь Ингельсберг затоплен лемурами. Их тут не меньше нескольких миллионов, по их оценкам.
Кто-то из десантников сдавленно охнул.
— Я тоже не поверил, — сказал лейтенант. Сейчас его не возмутило столь бесцеремонное «наличие отсутствия боевого духа». — Несколько миллионов — да столько, по прикидкам, не набиралось и на всей планете. И что — они все сюда на крыльях прилетели? Под землёй пробрались?.. Короче, неважно. Ребята, скрывать от вас не буду… штаб решил, что настал удобный момент покончить со всем лемурьим восстанием. Догадываетесь, каким способом?
Ну конечно, подумал я. Действительно, с точки зрения отвлечённой стратегии можно достичь прекрасного результата. Несколько миллионов врагов и всего лишь полусотня своих солдат. Ну и пять тысяч гражданских, но это тоже наверняка в пределах «допустимых потерь».
Прекрасное решение. Не спорю. Но как же глупо…
— Конечно, бомба, — проговорил лейтенант. — Они запускают первый бомбардировщик. На клипере нет ракет достаточной мощности, чтоб достать до нас. Бомбовоз пройдёт над нами и вывалит свой груз. Взрыв будет воздушным, порядка ста килотонн. В штабе полагают, что этого достаточно. По идее, убежище должно выдержать. Его проектировали на двести килотонн.
Раздва-кряк взмемекнул дурным голосом и едва не повалился в обморок. Хорошо ещё, с двух сторон его придержали Хань и Мумба. А то позору не оберёшься.
— Поэтому мы остаёмся здесь, — подытожил лейтенант. — После… экстерминации враждебных форм жизни мы должны будем вывести гражданских лиц в место эвакуации. Но это случится ещё через семьдесят часов. Запасов воды и продовольствия тут на месяц. Фильтры в порядке. Так что можете отдыхать, взвод. Всё ясно? Это приказ! Разрешаю в виде исключения сыграть в карты.
…Сидеть и ждать, когда на тебя сбросят стокилотонный атомный заряд, — невеликое удовольствие, должен я вам доложить. А тут ещё местные. Пристали как банный лист — почему мы ушли от бойниц и чего ждём теперь. Лейтенант категорически запретил нам — «для невнесения паники» — говорить о готовящемся ударе. Наконец нас оставили в покое.
Моё отделение было настолько деморализовано и подавлено, что никто не хотел смотреть даже на девушек, что как-то мало-помалу, бочком-бочком стали пробираться поближе к героическим десантникам. Даже Мумба, великий любитель женского полу, доблестно перевыполнявший, наверное, все мыслимые нормативы половой жизни, установленные психологами типа госпожи Шульце, сейчас уныло сидел, уронив чёрную бритую голову.
Я постарался отогнать мрачные мысли. Выдержат ли перекрытия — ещё не самое важное. Мы вполне можем задохнуться, получить летальную дозу радиации, и прочее, и прочее, и прочее. Нет. Об этом я не стану думать. Приказываю себе не думать и запрещаю себе думать. А вместо…
Я хотел представить, себе Дальку, но погрузиться в мечты не сумел.
— Ефрейтор.
— Господин лейтенант?
— Без чинов, Рус, — лейтенант сел рядом на жёсткую лавку. Преувеличенно аккуратно поставил рядом шлем. По уставу вывернул и зафиксировал «дорогостоящий высокоточный прибор», сиречь нашлемный прицел. Казалось, он делает сейчас всё это, чтобы только занять руки и не впустить в сознание тот ужас, что неминуемо раздавит тебя, если только дать ему волю.
— Есть без чинов, — с готовностью откликнулся я.
Лейтенант мне нравился. Я не мог испытывать подобных чувств к врагу, это было сугубо неверно, но вояка он всё же был бравый и к солдатам относился по-человечески.
— Рус, у тебя одного из всего моего взвода университетское образование, — тихо сказал лейтенант. — Я окончил Императорскую десантную академию, но биологию, особенно ксенобиологию, нам читали очень ограниченно. А это, я знаю, твоя специальность. Верно?
— Так точно, только я специализировался больше по морским…
— Неважно. Специализировался по морским, разберёшься и здесь. Невелико отличие, даже я это понимаю. Что ты думаешь по этому поводу? С чем мы тут столкнулись? Я никогда с Чужими не воевал. А на подавлении мятежей большого опыта не наберёшься, — он криво усмехнулся.
Ишь ты. Как заговорил-то распроклятый фон-барон, едва только припекло по-настоящему. Понятно, он сейчас пытается любым путём от страха укрыться, вот и нужен ему сейчас умный разговор, потому что иначе от ужаса те же мозги вскипят и паром через уши вылетят.
— Биологическая война, гос…
— Я же сказал — без чинов. Рудольф меня зовут, если ты забыл, Рус.
— Виноват… Рудольф. Имеет место биологическая война. Если штаб не ошибается… кто-то или что-то контролирует всю лемурью расу. Контролирует настолько, что может полностью гасить даже самые основополагающие инстинкты. Но, само собой, это не всё. Те твари, что мы видели на площади, в Кримменсхольме… они явно выведены искусственно. Они ни на что другое не годны, кроме боя. Они нефункциональны. Короткоживущие, с бешеным метаболизмом. Существа-факелы. Их испытали. Испытание они не выдержали. Теперь, я уверен, эти неведомые мастера-затейники переменят тактику.
— Каким образом? — не выдержал лейтенант.
— Очень просто, Рудольф. Они поймут, что посылать в бой бронированных гигантов с клыками и щупальцами бессмысленно. Их создания уязвимы для пуль и снарядов. Уже сейчас они послали против нас исключительно лемуров — потому что смогли собрать миллионную армию. Следующими будут, наверное, какие-нибудь особо зубастые крысы. Чем меньше создание, тем труднее в него попасть, тем в большем числе их можно вывести, тем легче создать численный перевес. Но крысы пределом не станут.
— А что же тогда? — Похоже, лейтенант по-настоящему заинтересовался и даже смог забыть о зависших над нами ста килотоннах.
— Не знаю. Что-нибудь совсем мелкое.
— Боевые штаммы? Вирусы?
— Возможно, но с таким врагом мы бороться умеем. Сыворотки, антидоты — с нами не так легко справиться. Мы победили хищную микросферу на добрых пяти десятках планет. Справимся и тут, пусть даже понеся на первых порах потери. Нет.
— Ты ведь уже придумал, что вместо?
— Я — не «они», Рудольф. Я бы на их месте прибег к насекомым, но не крупным, не чудовищным. Осы. Пчёлы. Шершни. Муравьи. Несложно дать им яд или даже комбинацию ядов. А такие токсины — это не вирусы. Против цианистого калия или синильной кислоты противоядия не существует. Немного модернизировать ядовитые железы — и вот вам, пожалуйста, пчела, укус которой смертелен, и никакая сыворотка, никакой антидот против неё не подействует. И никто не станет стрелять в рой шершней из штурмовой винтовки.
— Можно из огнемёта… — озабоченно проронил лейтенант. Мои слова, похоже, всерьёз зацепили его.
— Конечно, хороший стрелок может сжечь компактно летящий рой. Ну а если это туча и она атакует со всех сторон? Конечно, можно пустить в ход пестициды и дефолианты, можно уничтожать гнёзда и колонии на ранних стадиях… но это всё равно паллиатив. Если «они» до этого додумаются, нам придётся солоно. Высаживаться только в скафандрах высшей защиты или что-то вроде того.
— Ну ты и накаркаешь… — проворчал лейтенант. — Осы, шмели всякие… — Он храбрился, однако я видел, что он сбит с толку и растерян.
— Может, тараканы. Или пауки. Или крошечные ящерицы. Одним словом, что-то слишком мелкое, чтобы против него было бы действенно наше оружие.
— Но их же можно травить, верно?
— Верно. А что станет с планетой, где в ход широко пойдёт такая отрава? Для нас она, боюсь, станет совершенно непригодной.
— Верно… — протянул лейтенант. — Хорошо сказал, Рус. У тебя есть мозги, недаром тебя вахмистр хвалит.
— Благодарю… Рудольф. Лейтенант взглянул на часы.
— Бомбовоз выходит на цель. Если, конечно, не сбился с курса. — Он посмотрел на меня. — Веруешь в Бога, Рус?
— Верую. Имею честь быть православным, господин лейтенант.
Рудольф усмехнулся.
— Тогда молись ему. Как можно горячее. И по-русски. Кто знает, может, поможет. — Его коммуникатор коротко взблеснул: красный, жёлтый, красный. — Начинаем отсчёт. — Лейтенант побелел, но держался. У меня в животе всё скрутило так, что казалось, перенапряжённые мускулы вот-вот лопнут. Вновь мигание лейтенантского переговорника. Красный, красный, красный.
— Сбросили, — прошептал лейтенант. — Ну, теперь держись…
Лица ребят белели в полумраке убежища. Все замерли, оцепенели, только в более дальних отсеках по-прежнему гомонили распалённые недавним боем ополченцы. Они ничего не подозревали… хотя как тут можно ничего не подозревать? Не дураки же они, в самом деле…
Эта мысль на краткое время отвлекла меня.
А потом я вдруг уловил, как лейтенант считает — едва слышно, одними губами:.
— Тридцать один, тридцать, двадцать девять, двадцать восемь…
Раздва-кряк разинул рот, уставился в потолок широко раскрытыми глазами
— Двадцать пять, двадцать четыре, двадцать три… Мумба шевелит посеревшими губами, вроде как молится.
— Двадцать, девятнадцать, восемнадцать… Глинка сплёл пальцы, вжал в них лоб, словно надеялся, что этого защитит.
— Пятнадцать, четырнадцать, тринадцать…
—
— Три. Два. Один, — спокойно и уже в полный голос отсчитал лейтенант.
Рука великана ударила в чудовищный барабан, наверное, размером с целую планету. Другая рука того же великана встряхнула как следует бронированную коробку со сбившимися в кучу людьми, подобно тому, как мальчишка встряхивает спичечный коробок с жуками. Разом лопнули, рассыпавшись колючим дождём острых осколков, лампы, всё вокруг наполнилось едкой пылью, взвыли на пределе компрессоры, проталкивая воздух сквозь задыхающиеся фильтры…
А потом всё разом стихло, и в наступившей жуткой тишине слышно было только натужное гудение стонавших под полом машин. Они старались до конца, пытаясь спасти нас.
Ещё не веря в то, что мы живы, я бросил взгляд на сгиб руки, где тихо и мирно тикал счётчик.
Сто двадцать микрорентген в час — в шесть-семь раз выше нормы, но не смертельно. Как бы то ни было, убежище выдержало. «Стержневая нация» ладила крепко.
— Всё, господа, — поднялся лейтенант. Он уже перестал быть Рудольфом. Только — лейтенантом.
Разом взвыла в голос толпа. Все орали, кто-то суматошно бросился к нам, размахивая кулаками.
В ответ клацнули затворы.
— Спокойно, господа, спокойно. — Сам лейтенант был бледен, но держался стойко. — Сожалею, что не мог проинформировать вас раньше. Приказ верховного командования. Только что было проведено массированное сканирование местности наверху. Остановить инфестацию иными средствами оказалось невозможно. Нам следует оставаться здесь. До тех пор, пока к нам не пробьются спасательные команды. После этого будет осуществлена полная и всеобъемлющая эвакуация. Компенсации за утраченное имущество и страховые премии будут выплачены в строгом соответствии с законом, по ускоренному графику. Ещё раз прошу всех соблюдать спокойствие. И… от лица Имперских Вооружённых сил, как старший офицер, приношу вам извинения — свои и командования. Поверьте… иначе было нельзя. Те, кто стоял вместе с нами у бойниц… они видели. Они не дадут мне солгать. Лемуров сегодня было не удержать. И мы решили… лучше потерять город, чем пять тысяч жизней. Командование рискнуло. Они верили в ваших инженеров и рабочих. И… они не ошиблись. Мы живы. Осталось потерпеть совсем недолго.
…Конечно, они не успокоились. Конечно, они бросились на него. Правда, уже не с кулаками и не с ножами. Просто с криками, бранью, которые тем не менее мало-помалу стали сменяться вопросами.
Как скоро выплатят компенсацию? Подлежит ли возмещению ущерб от потерь в бизнесе, сорванных контрактов и упущенной прибыли? Предоставят ли им второй раз подъёмные, если они решат устроиться на совершенно новой планете?..
И потекло медленное, тягучее время. Заструилась чёрная река, чёрная, бездонная, незримая. Заструилась сквозь нас, сквозь нашу броню и кости, смешиваясь с сочащейся по каплям радиацией — фон медленно, но верно возрастал. Я прикинул, что через трое суток он дойдёт до одного-двух миллирентген в час — тоже ничего особо страшного, но всё-таки неприятно. О том, что творится наверху, мне не хотелось даже и думать. Собственно говоря, непонятно, как мы станем отсюда выбираться — вместо Ингельсберга сейчас настоящая горячая зона, битком набитая тяжёлыми изотопами и светящая на тысячи и тысячи рентген; входить туда — верная смерть. Наша броня — облегчённая, мы не брали с собой настоящих лат, которым, на самом деле, не так страшна даже и радиация и в которых на время можно хоть даже на место эпицентра.
А что будут делать гражданские?.. Дегазация и дезактивация займёт бог весть сколько времени. Спасательные команды в танках высшей защиты, конечно, подойдут к убежищу, потом им придётся ещё разбирать завалы. Но как вывести отсюда пять тысяч человек?..
— Ефрейтор! — Голос лейтенанта. Холодный, сосредоточенный. О том, что совсем недавно он предлагал мне звать его Рудольфом, следовало забыть, и как можно скорее. Для моего же собственного блага.
— Соберите своих людей. Помните, что мы в любых обстоятельствах остаёмся частью доблестных Императорских Вооружённых сил и в качестве таковых должны являть собой достойный пример. — Мне казалось, что со мной говорит сейчас не человек, а робот. — Никто не должен болтаться без дела. Разбейте людей на пары. Начните обход отсеков. Выявите все возможные повреждения. Особое внимание — системам вентиляции и регенерации воздуха. Все трещины в стенах тщательно пометить и задокументировать. Потом подготовить цементную смесь для пломбирования. Всё ясно, ефрейтор? Выполнять!
Цепкий холодный взгляд и плотно сжатые губы. Солдату сейчас нельзя оставаться наедине со своими мыслями. Его нужно занять работой, сколь угодно пустой и никчёмной, вроде как то самое бессмертное: «копать траншею отсюда и до вечерней поверки».
Я чётко ответил «Есть!», откозырял и отправился наряжать моих ребят на копку траншеи. Отсюда и до вечерней поверки.
Только теперь я поймал себя на мысли, что больше не думаю о своём отделении как о врагах, наёмниках в чужой армии, оккупировавшей мою родину. «Ребятами» я раньше называл только своих. Только своих, с Нового Крыма.
Я наскоро объяснил отделению задачу. Конечно, они заворчали. Я — не лейтенант. Несмотря на то, что могу впаять наряд, и даже не один.
…Мы работали как одержимые, потому что все, даже не блещущий остротой ума Раздва-кряк, поняли — если сейчас ничего не делать, очень просто на самом деле лишиться рассудка. О нас могли просто забыть. Могли решить, что риск для элитных имперских спасательных частей слишком велик — а их тоже ведь берегли и не бросали в дело по первому требованию терпящих бедствие. Могли не выдержать фильтры. Могли треснуть баки с питьевой водой. Могли…
Я зло оборвал сам себя. Это называется «негативное мышление», Рус. Оно бесплодно и ни к чему не приведёт. Ищи лучше трещины в стенах. Честное слово, при всей бессмысленности это более разумное занятие для твоих мозгов.
…Так прошло три дня. Мы с трудом сдерживали вспышки безумия среди гражданских. Очень быстро выяснилось, что броневые двери убежища перекосило и заклинило, так что своими силами мы отсюда выбраться никак не можем. Среди жителей Ингельсберга были страдавшие клаустрофобией, и известие, что мы уже ни при каких обстоятельствах не сможем покинуть убежища, вызвало у них такие припадки, что, честное слово, милосерднее было бы застрелить их сразу, потому что никакие транквилизаторы и наркотики не могли прекратить их страданий.
Я по мере сил старался, чтобы моё отделение ни в коем случае не бездельничало. И решительно пресекал все разговоры типа: «Господин ефрейтор, а нас точно станут вытаскивать?..» Конечно, все слышали бесчисленные рассказки из серии «Десант своих не бросает», но одно дело героические повествования, и совсем другое — когда надо лезть в эпицентр стокилотонного взрыва.
Лейтенант пытался связаться со штабом. Безуспешно. Внешние антенны смело, а сигнал его собственного коммуникатора не мог пробиться через десятки метров грунта, брони и бетона.
Мы могли только ждать.
Три дня прошло. И ещё один. И ещё. Пять тысяч человек за нашей спиной быстро теряли рассудок. Медленная смерть в подземелье — не самый приятный способ расставаться с этим светом, можете мне поверить.
Несмотря на это, лейтенант заставлял нас непрерывно отжиматься от пола и проделывать все положенные комплексы десантной системы рукопашного боя. Угрюмые и осунувшиеся солдаты подчинялись плохо, двигались вяло — надежда гасла в них слишком уж быстро, они просто не знали, что это такое — надежда.
Наш взвод был собран «с бору по сосенке», всякий разный люд со всех концов Империи, польстившийся на относительно сытный солдатский паёк и положенные по выслуге лет льготы. Кто-то надеялся помочь своим родным, до сих пор не имевшим имперского гражданства, как Глинка. Кто-то рассчитывал сколотить хоть сколько-то деньжат и, отслужив, открыть какое ни есть мелкое, а своё дело. А Мумба шёпотом и под страшную клятву молчать признался мне, что ему надо выкупить своих каких-то достаточно дальних, но тем не менее важных для него родичей из долговой кабалы. Его родная планета давно и без всяких неурядиц влилась в состав Империи и потому избежала масштабной «зачистки», как случилось там, откуда была родом Гилви. Мятежных лордов её родины просто и без церемоний перевешали, а у Мумбы клановые вожди остались благоденствовать, только перебравшись из скромных домиков в роскошные офисы с зеркальными окнами. И средневековая система долгового рабства и ямных тюрем для несостоятельных должников продолжала действовать и даже процветала.
…Они приходили ко мне один за другим, испуганные, растерянные, уже понюхавшие пороху солдаты Империи, но ещё далеко не те, кого принято было называть Третьей десантной дивизией «Мёртвая голова», кто пошёл бы по трупам, равнодушно перешагивая через упавших и хладнокровно добивая раненых, если их нельзя было спасти.
Они искали утешения в разговоре. Они выкладывали мне нехитрые истории своих недолгих жизней. Так, наверное, исповедывались Рыцари Храма перед своим последним боем, когда орды язычников уже подступали к Храмовой Горе и последние пути отступления были отрезаны. Тогда среди удерживавших святыню рыцарей не нашлось ни одного рукоположенного духовника, и защитники исповедывались друг другу, словно первые христиане в подвалах Колизея, перед тем как выйти на арену с голодными львами.
Я узнал, что Фатих успел побывать в трёх молодёжных бандах (оно и неудивительно) и боится, что в последней драке на танцах убил своего противника до смерти, достав его по голове куском арматуры. Я узнал, что у Джонамани старшая сестра согласилась на постылый брак, чтобы остальная семья — одиннадцать ребятишек мал мала меньше — не умерла с голоду, потому что имперского пособия катастрофически не хватало. Я узнал, что сдержанный, хладнокровный Хань едва избежал на своей планете почётной, но несколько обременительной должности главного городского палача, поскольку его соплеменники истово верили в справедливость древнего свирепого изречения «око за око».
И всё это имело место прямо под носом у имперских генерал-губернаторов и гауляйтеров, или даже на самих Внутренних Планетах, где власть Его Величества кайзера была установлена давно и сразу, и опираясь на чьи войска, собственно говоря, группа офицеров и начала создавать ту самую Империю, гражданином которой я имею честь состоять.
Мы говорили. Нам просто больше ничего не оставалось делать. Микки с горечью признался мне, что сожалеет о своём атеизме — тогда не так страшно было бы умирать, а Назариан, напротив, изрыгал богохульства и заявлял, что одно лишь это сидение в заваленном подвале способно обратить самого истового католика в воинствующего безбожника.
Я тоже рассказывал. Но, в отличие от остальных, я не исповедывался. Я говорил о людях, которые шли с радостью и гордостью на смерть, потому что верили в истинность того дела, которому служили. Я приводил примеры. Я вспоминал историю — которую практически никто из них не знал, даже в пределах элементарного школьного курса. Меня это не удивило. Притчей во языцех успел стать один из рекрутов нашего взвода, Биймингалиев, который поначалу не знал даже таблицы умножения.
Я говорил и о
Подделать документы при нынешней технологии нетрудно. И что самое главное — люди любят верить в сказки. Тем более побеждённая некогда «стержневая нация»… Это было давно. Само собой, не осталось никого из живых свидетелей. И много ли таких, у кого в семье до сих пор хранятся запаянные в пластик для большей сохранности письма родных, типа «Дошли до Берлина»? А книги изъять нетрудно. Все архивы давно перешли на электронную форму хранения, так что надо просто на очень короткое время перекрыть доступ к группе документов, а потом вместо них выставить уже совершенно иные. И всё — прошлое необратимо изменится. Ведь бронзовый русский солдат в старом Трептов-парке имперской столицы давным-давно снесён. Даже его фотографии найти практически невозможно. Что, если, подумал я вдруг, это не есть лишь моя выдумка, что, если такой план на самом деле существует и осуществляется?
Славная тема для размышлений в нашей ситуации, нечего сказать. Впрочем, неожиданно для самого себя я увлёкся. Манипулирование историей… причём глубокое, настоящее. Не ежеминутное и ежедневное «изменение правды», как в старинном (и отчего-то до сих пор не запрещённом) романе Оруэлла, а глубокое, настоящее изменение. Создание событий, которых не было и быть не могло. Фантомные войны. Неизвестные герои. Черт возьми, если до этого додумаются имперские политтехнологи… то, наверное, Москва будет взята ещё в одна тысяча семьсот шестьдесят первом году славными и непобедимыми прусскими войсками короля Фридриха… А можно и ещё глубже. Можно вообще вывести всю нынешнюю Империю из всемирного государства «стержневой нации», окончательно сложившейся с концом Второй мировой войны. Завершившейся, само собой, их доблестной победой. Ведь уже сейчас в школьном курсе об окончании этой войны говорится невнятной скороговоркой, и учебник стремительно перескакивает к Великому Объединению Германии и балканским войнам, само собой, сведённым на нет благодаря мужеству и доблести реформированного бундесвера.
Долго ли свести всё это на нет?.. Если уже в начале двадцать первого века многие американцы, наши, между прочим, союзники в той войне, искренне были убеждены, что их противниками выступали не только немцы, но и русские?..
До чего же удивительно читается книга. Вроде бы и говорится в ней правда, а так повёрнутая, что закрывает книгу ученик в полном убеждении, что на самом деле произошло совершенно обратное тому, о чём он только что прочитал.
Странным образом это помогло мне выдержать пять дней сидения в подвале. Под конец нам пришлось просто связывать и укладывать рядами на пол окончательно обезумевших людей. Господин отставной гауптманн, надо отдать ему должное, вместе с нашим вахмистром держался просто молодцом. Наверное, если бы не эта пара, у нас точно дошло бы до рукопашной и кровавой вакханалии. Вахмистрский кулак обладал поистине магическим действием. Ну и ещё, само собой, то, что вахмистр, один из немногих в наших рядах, тоже принадлежал к «стержневой нации», как и почти все поселенцы.
…На шестой день мы услыхали грохот размётываемых завалов. К нам пробивалась спасательная экспедиция. От города, само собой, осталось только одно большое радиоактивное пятно, но тут уж было ничего не поделать. Тяжёлые сапёрные танки подтащили нечто вроде бетонного короба, его поставили над совершенно разрушенным выходом из бомбоубежища и туда забросили большую партию противорадиационных скафандров. Наверное, собирали со всего флота. Но собрали-таки, и хватило их всем. И всех размеров.
После чего нас вывели из руин.
Надо сказать, что при виде солнца очень многие десантники повели себя неадекватно. Кто плакал, кто молился, кто истерически хохотал… Во всём взводе хладнокровие сохранили только четыре человека: господин лейтенант, господин штабс-вахмистр, рядовой Хань и ваш покорный слуга.
Ну а что творилось с жителями Ингельсберга, не описать никакими словами. Да, наверное, и не нужно. Нельзя так уж слишком любить жизнь и радоваться собственному спасению.
И когда мы уже дотопали до выжженного, но не столь радиоактивного леса, я поймал на себе внимательный взгляд лейтенанта.
Надо сказать, место, где стоял город, производило сильное впечатление. Нигде не осталось ничего. Просто ничего. Огненная волна снесла и дома, и деревья, и дороги — всё, до чего только смогла дотянуться. Похоже, пилоты бомбардировщика специально целились в наш «культурный центр», от которого осталось только озеро расплавившегося кирпича.
Армию лемуров словно корова языком слизнула. Хорошая такая корова, увесистая, на сто тысяч тонн тротилового эквивалента, с языком из чистого ядерного огня, от которого не убежишь и не скроешься.
Мы оставили пепелище позади, а вокруг уже разбивали кордоны отряды оцепления, уже спешили в горячую зону дезактиваторы в тяжёлых, проложенных со всех сторон свинцом скафандрах и забронированных на манер древних мониторов танках. Нам тут было делать нечего — соседние леса опустели, и никакая разведка не могла обнаружить ни одного лемура. Чудовища тоже куда-то все скрылись.
Пока мы сидели под развалинами, флот успел перебросить сюда чуть ли не целый армейский корпус. Три полнокровные свежие дивизии, два артполка, два сапёрных полка, специальный антирадиационный полк, строители, врачи, трапперы из местных ополченцев и так далее и тому подобное. «Танненберг» получил приказ «отбыть по месту постоянного базирования». Мятеж — если это на самом деле был мятеж — затих словно бы сам собой. Не столь уж большое число «граждан Империи», поселившихся на Зете-пять, полностью вывезено. Начато строительство военных городков. Отныне тут будет базироваться настоящий, большой гарнизон.
Разумеется, мы получили свою долю висюлек на мундиры.
…Батальон стоял в торжественном строю. Прямо за нашими спинами возвышались крашенные пожухлым кое-где маскировочным зелёным цветом боты. На орбите нас ждала «Мерена» и отдых.
Мы не сменили полевого камуфляжа на парадную форму. Мы только сняли броню.
При полном параде был только командир полка. Господин майор… нет, уже не майор — оберст-лейтенант Иоахим фон Валленштейн. Рядом с ним знамённая группа — вьётся на свежем ветру Зеты-пять красное знамя, в середине — белый круг, а в нём расправляет крылья Орёл-с-Венком-и-Солнцем.
Печатает шаг почётный караул, и идёт в окружении подтянутых офицеров свиты сам господин генерал-оберст Пауль Хауссер, командующий Вторым десантным корпусом, в который как раз и: входили дивизии «Лейбштандарте», «Мёртвая голова» и «Дас райх». Вместе с ним и командиры дивизий: «Лейбштандарте» — генерал-майор Висч, «Дас Райх» — генерал-лейтенант Крюгер и командир нашей собственной «Тотенкопф» бригадный генерал Присс.
Странно. Второй десантный корпус не высаживался на Зете-пять, как мы уже знали. Флот перебросил сюда Сорок восьмой моторизованный корпус под командованием генерал-оберста Отто фон Кнобельсдорфа, в составе 3-й и 11-й танковых дивизий плюс ещё панцергренадёрская дивизия «Гроссдойчланд», ну и ещё те полки, о которых я говорил выше. Та ещё группировка. Они собрались зачищать всю планету? Но для этого нужны настоящие охранные дивизии, как печально знаменитая «Галичина», а не армейские танкисты, которые, может, и умеют брать укреплённые мятежниками города, как тот же самый Утрехт, но совершенно беспомощны в лесной войне.
Впрочем, это уже не моё дело. Я что, сочувствую этим бандитам в Feldgrau? Чем больше их тут поляжет, тем лучше. Для Нового Крыма и вообще для всех, ещё мечтающих о свободе.
Нам скомандовали «Смирно!» и «Равнение на середину!». Генералы и их свита остановились напротив знамени «Танненберга», в свою очередь отсалютовали ему. Повернулись к нам.
Хауссер вышел вперёд. Поджарый, совершенно седой, лицо прорезано глубокими щелями морщин, словно противотанковыми рвами.
— Зольдатен! Доблестные воины «Танненберга»! Верные слуги Его Императорского Величества! Я хочу поблагодарить вас за службу. Вы столкнулись с противником, превосходившим вас численностью в сотни тысяч раз. Но вы не дрогнули. Вы не опозорили славных знамен Империи, что реют сегодня над вашими шеренгами.
Во-во, подумал я. Взвейтесь да развейтесь. Интересно, жил ли на свете хоть один генерал, что умел по-человечески говорить со своими солдатами? Наверное, даже знаменитый Гай Юлий перед строем своего любимого Десятого Железного легиона произносил столь же напыщенные и глупые слова.
Солдаты порой бывают милосердны, как дети. Жаль только, что милосердие их направлено не на тех, на кого надо.
Потом было сказано ещё много всякой ерунды. Я слушал, и скулы мои каменели от ненависти. Я уже не мог ненавидеть Мумбу, Ханя, Джонамани или Микки, но эту имперскую сволочь с витыми генеральскими погонами на полевой форме, надетой словно в издёвку над нами, рядовыми, сделавшими всю работу, — их я ненавидел чистой и незамутнённой ненавистью.
…Стали выкликать имена. К генералам подался вперёд изогнувшийся от усердия адъютант с ящичком, где лежали награды.
И первым выкликнули…
— Ефрейтор Руслан Фатеев!
Это я. Моё имя. На общеимперском оно звучит дико и покорежено. Но это моё имя. И ноги мои сами начинают печатать шаги по бетонным плитам взлётного поля. И я, я, Рус, чётко останавливаюсь в положенных двух шагах от смотрящего на меня с усмешкой Хауссера, вскидываю руку в старом и злом приветствии, дошедшем до наших времен ещё из эпохи легионов великого Рима.
— Ефрейтор Фатеев, за мужество и стойкость при выполнении воинского долга, за храбрость — Железный крест третьей степени с дубовыми листьями. И досрочное производство в чин обер-ефрейтора.
Генерал Хауссер смотрел на меня. И я смотрел на него. У меня не было оружия, но, клянусь, я убил бы его голыми руками. И его, и троих других генералов, прежде чем меня успели бы изрешетить.
Так почему же я этого не делаю? Почему помимо собственной воли отвечаю, что я служу Его Величеству кайзеру и великой Империи? Почему не вцепляюсь в тянущуюся ко мне с презренной железкой руку генерала, выламывая её так, чтобы в один миг затрещали бы кости? Я могу это сделать. Я умею. Клаус-Мария Пферцегентакль мучил меня не зря…
Но я ничего этого не делаю. Я вновь салютую в ответ на «Поздравляю, солдат», чётко поворачиваюсь и возвращаюсь в строй. На правой стороне маскировочной куртки покачивается в такт шагам чёрный железный крест с тонкой белой каймой и бронзового цвета дубовыми листьями, охватившими его снизу и с боков.
Высокий имперский орден. И сразу третья степень. Обычно сперва дают только четвёртую. И ещё одна треугольная нашивка на рукав. Обер-ефрейторы — становой хребет армии…
Что, Рус, ты гордишься этим? Ты гордишься наградами врагов?..
Дай ответ. Дай ответ самому себе. Чего ты боишься, чего стесняешься? Никто, кроме Небесного Всеотца, не услышит тебя. Молчишь, Рус?.. Молчишь. Молчишь…
…Награды получили многие. Господин лейтенант в том числе. Из моего отделения крест четвёртой степени без листьев дали Ханю, Микки и Фатих получили медали «За отвагу» вместе с первым чином «обер-десантника». Вообще наш взвод оказался самым богато украшенным. Что, собственно говоря, и неудивительно. Другие не сидели пять дней под завалами.
…На пути домой команда «Мерены» выставила пиво. Как говорится, пей от пуза. Можешь даже напиться. Хотя лучше приберечь запал для Сибири и девочек-феечек. Нам полагаются приличные боевые, и, само собой, казначей «Танненберга» с чисто немецкой пунктуальностью уже прокредитовал наши счета. Ещё один закон десанта — боевые не задерживают ни на один день. Деньги ждут солдата, едва он ступит на землю базы. Будет на что гульнуть.
Всё моё отделение стояло на ушах. Недолго думая, я назначил Ханя своим помощником-заместителем, написал ему представление на ефрейтора, которое наш лейтенант подмахнул с удивительной быстротой. Хань с чисто китайской мудростью принял бразды правления, а я…
А меня на второй день пути вызвал к себе командир батальона. Господин обер-лейтенант Иоахим фон Валленштейн.
Тут уже пришлось наводить парад по классу «А».
В просторной, по-спартански просто убранной каюте Валленштейна сидели мой лейтенант, сам господин новоиспечённый оберст-лейтенант (то есть подполковник) и уже знакомый мне по Кримменсхольму секурист непонятного звания. Прошлый раз он надевал погоны риттмейстера, а сейчас носил простой чёрный комбинезон танковых войск, но без знаков различия.
— Обер-ефрейтор Фатеев по вашему приказанию…
— Отставить, — Валленштейн поднялся, обошёл вокруг стола, в упор взглянул на меня. — Поздравляю с наградой, солдат.
— Рад стараться, господин оберст-лейтенант!
— Без чинов, обер-ефрейтор… Фатеев. Садись. Ты показал себя настоящим молодцом-десантником. Вслед за твоим лейтенантом повторю — побольше бы таких солдат. Тогда Империи не страшны были бы никакие Чужие, — Валленштейн хлопнул меня по плечу. — Садись. Мы хотим послушать твои соображения. По поводу тех тварей, с которыми мы столкнулись на Зете-пять.
Секурист ободрительно кивнул.
— Говори, Фатеев. Мы пришли к схожим выводам. Но мы всегда стараемся выслушать свидетелей как можно подробнее. Что ты говорил о биологической войне?
Я взглянул на лейтенанта. Тот коротко кивнул головой.
Не вдаваясь в подробности, я сказал, что, по всей видимости, мы столкнулись с противником, практикующим биологическую войну. Специализированные организмы, способность к репродукции их в огромных количествах, кардинально перестроенный метаболизм, совершенно ясно, что новый тип генной регуляции, очевидно — новые, неизвестные нам катализаторы ферментативных реакций плюс очень небольшой индивидуальный «запас прочности» каждого такого создания. Иными словами, как я уже упоминал, они быстро «сгорают». Бойцы-однодневки. Накопление опыта каждым индивидуумом невозможно и несущественно, знания аккумулирует популяция. Невольно я вспомнил о схожем с богомолом существе, которое я подстрелил из гранатомёта. Из-за длинных антенн его так и тянуло поименовать «наводчиком» или «корректировщиком».
Сказал я и о том, что, по моему мнению, если наш противник способен к самообучению (а он наверняка способен) — он пойдёт по пути миниатюризации своих «боевых средств». Сперва, очевидно, спустится до вирусов и патогенных бактерий. Но скорее всего стабилизируется на уровне пчёл, ос или шмелей.
Меня слушали внимательно, не прерывая. Фон Валленштейн самодовольно погладывал на секуриста — вот, мол, какие у меня обер-ефрейторы, так сразу и не подумал бы, что русский, что не «стержневой нации» человек…
— А как же дети? — дождавшись, пока я выдохнусь, спросил секурист. — Дети, которых ты подстрелил в Кримменсхольме? Псионические способности противника как вписываются в твою картину?
Я покачал головой. История с детьми на самом деле не лезла в рамки какой-либо теории. Если дети были настоящими, а щупальца нам просто привиделись — то почему бы просто не отдать нам приказ перестрелять друг друга? Для чего такие сложности? Универсальный закон стратегии — простота и рациональность. Рациональности я в данном конкретном случае не видел.
— У нас есть свои предположения, — сказал секурист, вальяжно закидывая ногу за ногу. Я увидел, как поморщился Валленштейн. — И первое из этих предположений… Скажи, обер-ефрейтор, ты не думал, что под ментальным контролем были не дети, которым наш неведомый неприятель отдаёт псионический, невербальный приказ на сверхчувственном уровне, — а ты и твоё отделение? Что вам приказали увидеть то, что вы увидели? Я пожал плечами.
— Господин риттмейстер, нам можно внушить, что у ребёнка щупальца вместо рук. Но я не верю, чтобы эти детские руки сумели бы продавить кевларовый воротник брони. Гарротой его так просто не возьмёшь. — И поэтому?.. — ласково подбодрил меня секурист. Лейтенант выразительно кашлянул, фон Валленштейн нахмурился, уже не считая нужным скрывать своих чувств. — И потому я не верю, что эти дети были детьми, — твёрдо закончил я. — Почему бы не предположить, что… — Не заговаривайся, обер-ефрейтор, — поморщился секурист. — Ты, конечно, не хочешь сказать, что мы вынесли своё суждение, потому что наш, — он усмехнулся, — наш «неприятель» исказил показания приборов и данные тестов, так что мы приняли чудовищных монстров за тела невинных детей?
Я подумал, что для научного диспута место выбрано немножко неудачно.
— Не могу знать, господин риттмейстер! Говорил, что думаю, — по-уставному выпучив глаза и вскинув голову, рапортовал я.
Э — Гм, Карл… — прокашлялся уже и Валленштейн. — Что, Иоахим? — резко повернулся секурист. — Убиты дети. Их родители уже подали петиции со всеподданнейшей просьбой покарать злодеев. Как ещё можно им объяснить смерть их детей от пуль?! Лемуры огнестрельным оружием не обладают. Ты, обер-ефрейтор, — голос риттмейстера зазвенел, — ты с Нового Крыма. Ты неблагонадёжен. Как и все твои, гм, соплеменники. И я утверждаю — ты намеренно убил этих детишек. Движимый ненавистью к «стержневой нации», опоре нашей славной Империи.
— Господин ритгмейстер! — Теперь звенел сталью уже и голос Валленштейна. — Если вы выдвигаете обвинения в адрес моего обер-ефрейтора…
— Если бы выдвигал, господин подполковник, мы бы уже разговаривали с ним в других обстоятельствах и в другом месте, — мрачно огрызнулся секурист. — Мне было важно проверить мои предположения. Я же вас предупреждал. Разве не так?
— Так, но…
— Тогда, с вашего разрешения, я закончу, герр оберст-лейтенант. Так что, обер-ефрейтор? Ты продолжаешь настаивать? Я ведь могу на самом деле выдвинуть против тебя обвинения, и тогда…
Он выразительно выложил на стол пару звякнувших никелированных наручников. Старого образца, такие давно уже не применяются в войсках.
— Господин риттмейстер, я невиновен. Но я не сомневаюсь, вы поступите так, как вам велят долг верноподданного Империи и честь офицера.
Сексоты, охранка и им подобные очень любят, когда им напоминают об офицерской чести. Трусость в таком случае очень легко скрыть под маской благородства и милосердия.
Но этот секурист, может, и сволочь — однако вот трусом он точно не был. Он только усмехнулся в ответ на моё высокопарное заявление.
— Обер-ефрейтор, дело о твоём поступке пошло в производство. Мы не можем игнорировать петиции верноподданных нашей великой Империи. Так что мы с тобой ещё поговорим… после. А пока можешь идти. И подумай как следует, что ты скажешь дознавателям, когда мы вернёмся на базу. Можешь идти.
— Обер-ефрейтор, останьтесь, — ледяным голосом вдруг сказал Валленштейн. — Господин риттмейстер, мне кажется, ваши непосредственные обязанности требуют вашего присутствия в помещении аналитического отдела. Не смею больше вас задерживать, господин риттмейстер.
Я ожидал, что секурист начнёт злобно шипеть и грозить Валленштейну последствиями, однако риттмейстер только рассмеялся.
— Разумеется, герр оберст-лейтенант. Разумеется. Тем более что я выяснил уже всё, что хотел. — Он полез в карман, выудил плоскую серую коробочку, перемигивавшуюся многочисленными разноцветными светодиодами. — Нет-нет, господа, не волнуйтесь. Наша беседа не записывалась. Это не регистратор, а, с вашего позволения, пробник. Тестер. Меня интересовал ваш обер-ефрейтор, а теперь я удаляюсь. С вашего разрешения, господин подполковник… господин лейтенант… — Он небрежно вскинул руку в салюте и шагнул за порог.
Несколько мгновений в каюте царило молчание. Почти что похоронное, иначе и не скажешь. Фон Валленштейн мучительно двигал шеей и кадыком, словно ему нестерпимо жал туго накрахмаленный воротничок. Я ещё ни разу не видел командира полка небрежно или неаккуратно одетым. Даже полевую камуфлированную броню он ухитрялся носить так, словно это был вечерний фрак.
Мой лейтенант сидел с таким выражением, словно только что упустил преступника, покушавшегося на священную особу Его Императорского Величества кайзера.
— Обер-ефрейтор, — наконец заговорил Валленштейн. — Мне не нравится вся эта история. — Мне тоже, герр оберст, с вашего разрешения.
— Я ещё не герр оберст, так что давай без лести, парень. Ты заслужил Железный крест, ты дрался как настоящий десантник. Но что за история с детьми? Я читал отчёты. Контрразведка любезно переслала мне копии. Я знаком с твоими показаниями. Но я не понимаю, для чего Карлу потребовалась эта мизансцена.
— Он проверял… — подал голос лейтенант.
— Проверял… что проверял? Не кинется ли на него обер-ефрейтор? Слушай, Рус. Ты хороший солдат. Я не слишком люблю господ из контрразведки. Это не секрет ни для кого в «Танненберге», в том числе и для них самих. Я постараюсь прикрыть твой тыл. Но скажи — тогда, в деревне… ты был полностью убеждён, что имеешь дело с монстрами?
— Так точно. Любое иное объяснение натыкается на бритву Оккама и потому непригодно для серьёзного анализа.
Подполковник и лейтенант переглянулись.
— Ты считаешь, что контрразведка ошиблась со своими тестами? — медленно осведомился Валленштейн. Я позволил себе пожать плечами.
— Я могу представить, что мы все стали объектом какой-то операции сил безопасности, находящейся далеко вне пределов секретного допуска даже для вас, господин оберет-лейтенант.
Валленштейн хмыкнул.
— Соображаешь, обер-ефрейтор… Ладно, служи и ничего не бойся. Я тебе верю. На твоём месте я поступил бы точно так же. Если кто-то посягает на моих солдат, он автоматически становится неприятелем, а с неприятелем надо поступать согласно уставу, то есть уничтожать, в случае, если он продолжает оказывать сопротивление. Разрешаю идти. А ты, лейтенант, присмотри за обер-ефрейтором. Штази нечего делать в моем батальоне.
Я поднялся и отсалютовал.
— Иди, служи, обер-ефрейтор, — повторил Валленштейн. — Ты хорошо начал. Желаю так же продолжить. Я молча склонил голову.
Я вышел из каюты. С шипением закрылась дверь. Я не успел сделать и пару шагов по коридору, как…
—
—
Между собой офицеры «Танненберга» действительно общались без чинов, причём все называли друг друга по именам, независимо от возраста, положения и заслуг.
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
Что-то щёлкнуло, клацнуло, словно прикрылась неплотно задвинутая дверь, и голоса стихли. Я стоял в коридоре, шатаясь, словно пьяный. Как такое возможно? Никакие голоса не пробьются через керамическую броню! Никакие и никогда! Это вне пределов здравого смысла, и никакая изощрённая метафизика тут не поможет.
Два объяснения. Или дверь в каюту на самом деле неплотно была прикрыта, или… Да нет, нет, второе — просто чушь. Не станет контрразведка устраивать столь сложных фокусов, да и не поздоровится ни лейтенанту, ни самому оберст-лейтенанту, если такие их разговорчики дойдут
Признаюсь, я ожидал от господина риттмейстера ещё каких-то гадостей. Вёл он себя действительно странно. Начал за здравие, кончил… Я попытался было поговорить с лейтенантом, но Рудольф был мрачен и даже «без чинов» не скомандовал, что являлось несомненным признаком отвратительнейшего настроения.
Тем не менее никаких громов и молний на мою голову не обрушилось. Разве что господин штабс-вахмистр, получивший орден «Мужества и чести» второй степени (в дополнение к уже имевшейся третьей), решил провести со мной профилактическую работу, чтобы я не возгордился от нежданно-негаданно свалившейся на меня награды. Так что на время я даже обогнал по числу «воспитательных нарядов», то есть нарядов «без занесения в личное дело», бедолагу Раздва-кряка. Который тем не менее, как получивший ранение в боевой обстановке, удостоился соответствующего значка, на солдатском жаргоне именуемого «кость в пасти».
Но это меня уже не трогало. Случившееся не отпускало, услышанное в коридоре заставляло память снова и снова возвращаться к происшедшему — и я не находил никакого рационального объяснения, кроме как самого простого: неплотно закрытая дверь.
Не скрою, в дверь ко мне стучались и другие объяснения. Но их я настойчиво гнал от себя.
«Мерена» достигла Нового Крыма строго по расписанию. Ничего не случилось с нами во время прыжка, не перегрелись надрывавшиеся на пределе реакторы, не отказала защита, не свалился на нас неведомо откуда истребитель Чужих. Мы вывалились обратно в обычное пространство в нескольких часах хода от родной планеты.
Нас уже ждали. Местная имперская телесеть вовсю передавала приветственные адреса, обращения и телеграммы. Выступали политики, бизнесмены, банкиры — те, кого на Новом Крыму было принято причислять к «умеренным», сторонникам мирной интеграции в Империю. Я со страхом ждал появления отца, но Бог миловал. Как было сказано, «лидер унионистского большинства в Думе Нового Крыма депутат Юрий Фатеев находится в деловой поездке и временно недоступен для комментариев».
Потом была высадка. «Мерена» оставалась на орбите, слишком громоздкая, слишком неуклюжая, оставляющая слишком грязный радиоактивный след, чтобы опускаться на поверхность планеты.
Клаус-Мария лично проверял нас перед тем, как взвод должен был покинуть транспортный бот
— Запланировано торжественное шествие, обезьяны гамадрильные, — гудел он, прохаживаясь вдоль строя. — Первое в вашей жизни прохождение в строю батальона, под знаменем, с отданием чести господину рейхскомиссару нашего сектора господину Тодту. Если хоть одна свинская скотина собьётся
Я не обращал внимания. Дурак Клаус не способен мне помешать. Если надо, я стану чемпионом батальона по чистке сортиров. Да что там батальона! — всей дивизии или даже корпуса. Всё это значения не имеет. А имеет — только то, что я увидел и понял там, на затерянной Зете-пять.
К тому времени я уже успел поговорить со многими. Моё отделение смотрело мне в рот, и на них я мог в какой-то мере положиться. Осторожные расспросы солдат из других взводов дали новые детали случившегося.
…Конечно, нашему взводу повезло особенно. Именно мы нарвались на «чудовищ». Именно мы оказались в Ингельсберге, когда началась лемурья атака. Остальным выпали более рутинные дела. Но кое в чём все рассказы сходились — у убитых поселенцев, у всех до единого отсутствовали опознавательные жетоны и все найденные тела носили следы частичного поедания. Лемуры вообще слыли вегетарианцами. Никогда доселе их не замечали в употреблении мясной пищи. Значит, или что-то очень сильное сдвинуло их, как говорится, «по фазе», или все наши прежние данные о них были неверны. Учитывая давность контакта, многочисленные исследования, нам пришлось бы предположить, что либо сотрудники постоянно действующей ксенобиологической экспедиции на Зете-пять были «под колпаком», либо…
Мне, если честно, больше нравился первый вариант. Так у нас оставались какие-то шансы.
Почти всюду сопротивление лемуров удалось подавить легко. И повсюду они предпочитали рукопашным схваткам луки, пращи и самострелы. Вполне, кстати, разумно. Наталкиваясь на плотный огонь (а остальные роты «Танненберга», кадровые роты, превосходили нас в выучке не то что на голову, а, наверное, на все пять), лемуры немедленно отходили. Они понесли потери, но потери эти были не сравнимы с тем, что произошло под Ингельсбергом.
По словам солдат, это была обычная операция. И даже не слишком трудная. Так что, если бы не «чудовища», осада и «сидение», не видать бы мне Железного креста как своих ушей.
Проклятая железка жгла мне грудь.
…Торжественную встречу нам, само собой, устроили. По такому случаю на «Невском проспекте» впервые нарушили негласную традицию — феечки визжали и прыгали в одних рядах с почтенными и благонравными офицерскими жёнами.
Они на самом деле визжали и прыгали, размахивали руками и бросали нам под ноги цветы. По случаю праздника и ввиду наличия присутствия господ офицеров феечки оделись поскромнее. Но всё равно — задолго до трибуны, где возвышалась монументальная фигура господина рейхскомиссара (большая шишка, один на целых десять обитаемых планет, включая и злополучную Зету-пять), моё отделение принялось пялиться на девчонок, беззастенчиво раздевая их глазами.
Я услыхал злобное шипение Клауса-Марии и гаркнул на своих. Не подействовало. Особенно выделялся, как обычно, Раздва-кряк, выкативший зенки на молодую даму совершенно монументальных форм, настолько монументальных, что бедолага Кряк едва ли дотянулся бы ей и до плеча. И вопил он ей в ответ какой-то бред вроде «Пусечка! Лапочка! Милая!» и так далее.
Пришлось слегка нарушить строй и сунуть Селезню кулаком под рёбра. В отличие от слов, это подействовало. Как сказано в одной мудрой старинной книге, «насилие разрешило больше конфликтов в человеческой истории, чем все остальные методы, вместе взятые». Воистину так!..
Я старался гнать от себя эту мысль, но Гилви всё-таки в толпе выискивал. Надеялся, что она тоже выйдет встречать, и не кого-то другого из своих клиентов, а именно меня. Я по ней соскучился. И… если честно, то приснопамятные методички господ военных психологов уже не казались таким уж бредом. Что нужно солдату после боя, кроме доброй выпивки и женской ласки?..
Но Гилви так и не появилась.
Мы пропечатали шаг на плацу, перед светлыми очами герра комиссара. Ребята в последний момент сообразили, какими неприятностями может грозить небрежение, и прошли как надо. На мой взгляд, даже не хуже кадровых рот.
Повара не пожалели для нас НЗ. Обед был на славу. Впрочем, пушечное мясо и следует кормить — чтобы не погибло совсем уж безо всякой пользы.
Моё отделение веселилось, словно дети. О погибшем Кеосе уже никто не вспоминал. Он мёртв, но мы-то живы!
Чего ещё ждать от «армии жизни, солдат зла»? Выросших на задворках имперских мегаполисов, привыкших, что рядом чуть ли не каждый день гибнут подельщики из твоей банды и, чтобы выжить, надо убивать? В войнах за лишнюю улицу, где именно ты можешь продавать «свет» и «семь колов», где именно ты взимаешь дань с мелких торговцев, что по неистребимой старинной традиции объезжают кварталы со своими неказистыми фургончиками, предлагая мороженое, фрукты или поношенную одежду?
Нас отвели в казарму, и тут господин штабс-вахмистр объявил, что по случаю успешного выполнения поставленной командованием задачи мы все получаем отпуск. Обратно надо явиться только к полудню послезавтра. Как мы проведём это время — наше дело. Хоть на своей койке, хоть где. Всё поняли, шимпанзе бесхвостые? Тогда — р-разойтись! По возвращении из отпуска всем вам предстоит принять присягу. Станете полноправными десантниками, хотя, скажу вам по чести, добрая половина из вас этого не заслужила…
…Разумеется, ни у кого из моих ребят фантазия дальше наших любимых феечек не пошла. У меня были кое-какие идеи — например, слетать к Дальке и попытаться… но, по здравом размышлении, этот вариант я отбросил.
Даля не из тех, кто прощает.
И ноги сами собой понесли меня следом за радостно галдящей толпой вчерашних рекрутов — пройдя «крещение огнём», мы получили право на досрочную присягу. Мы уже все считаемся «действительными», а присяга — формальность.
«Невский» ярко освещён и забит народом. Многие офицеры в гражданском. Женщины в нарядных платьях. Играет батальонный оркестрик, играют вживую, и у открытых дверей баров и кабаков начинаются танцы. Сегодня такой день, когда все равны — и даже феечки не стесняются. И даже чопорные гауптманнши и майорши снисходят до разговоров с ними. Батальон вернулся назад, и это единственное, что имеет значение.
Моё отделение растаяло как летнее облачко, как утренний туман. Разбившись на пары и тройки, господа императорские десантники ломанули к гостеприимно распахнутым дверям всевозможных забегаловок
А я побрёл вниз по улице, косясь на ярко освещённые окна и гомонящий люд. Сейчас они ничем не напоминали солдат. Скорее — какие-то ряженые, невесть зачем напялившие на себя камуфляжную форму. Не желая признаться в этом самому себе, я искал Гилви. И шлялся так довольно долго, отчего-то не решаюсь нырнуть в самую гущу толпы, искал до тех пор, пока услышал:
— Рус!
Она. Ну конечно, она. В обтягивающих розовых брючках до колен, в коротком топике — ей было что показать.
Странно даже, что красивая девчонка не нашла ничего получше на своей родной планете или даже на одной из Внутренних — там ведь подобные профессии тоже процветали и оплачивались не в пример щедрее, отнюдь не из скуповатой имперской казны.
— Привет, Рус, — она неловко улыбалась, как-то неравно поправляя тщательно уложенные волосы. — Рада, что ты… цел и вернулся. Мы скучали тут без вас. Офицерши только что на стенку не лезли.
— Привет, Гилви. Ничего, офицерши — не лемуры. Не укусят.
— А что, те покусали? — участливо спросила она, беря меня под руку.
— Покусали, — пришлось признаться. — У меня один погибший, Кеос, может…
— Кеос? Ташеску? Он к Марии ходил, подружке моей. Говорила, хороший парень…
— Да будет ему земля пухом, — проговорил я. Кеос был одной веры со мной, и надо бы отслужить по нему заупокойную…
— Он погиб, но мы-то живы, — тем не менее проговорила Гилви, прижимаясь ко мне плечом. — Живы, и другие ребята твои вернулись… Пойдём куда-нибудь, а?
— Куда?
— Где мои… другие нас не увидят, — неловко произнесла она. — Пойдём ко мне. Мы пошли.
— Ты знаешь, а я ведь из «подружек»-то уволилась.
— Серьёзно? — не нашёлся я.
— Ага. Помнишь, я тебе говорила, у нас курсы всякие есть и классы? Ну вот, я компьютерные закончила и подала заявление. Чтобы взяли в штаб батальона. Хоть кем.
— И… давно это было?
— Давно. Закончила ещё месяц назад, да ты же понимаешь — это «Танненберг», сюда кого ни попадя не возьмут. Проверяли… обычное дело.
— Так взяли или нет, Гилви? Впрочем, если ты… гм… из «подружек» ушла, то, наверное, взяли, так? Она кивнула.
— У нас многие девчонки там работают. Которые, конечно, согласны, чтобы денег меньше платили, — она хихикнула. — Ты же знаешь, с вами, солдатиками, бедной девушке частным порядком не подработать. Раз уволилась — всё, номер ВУС другой, и никто тебе листок учёта не заполнит. А если и заполнит — так бухгалтерия не оплатит. Но это ничего, — с энтузиазмом заявила она. — Если буду стараться, в штабе тоже продвинуться можно. Офицеров там мало, они эту работу терпеть не могут. Им бы всем в бой идти, подвиги совершать… так что…
— Рад за тебя, — сказал я искренне. — Что ж, такое дело и отпраздновать не грех…
— Ты что, ты что! — замахала она руками. — Мы твоё возвращение будем праздновать! Что ты живым вернулся, на части не разобранным, не «медицинским консервом»!
— Да, — сказал я. — Это… да, приятно.
Мне было хорошо с ней, но с другой стороны, царапнуло меня почему-то странное чувство — мы же с ней и не спали ни разу. Приятельствовать приятельствовали (насколько это вообще возможно при её-то основном занятии), но вот ничего больше у нас не было и быть не могло. Я хранил верность Дальке, пусть даже она меня сейчас проклинает и, может быть, даже убить готова.
А Гилви, почти что волоча меня за собой, оживлённо болтала о том, как хорошо её приняли в штабе, сколько там бывших «подружек», и никто не попрекает их прошлым, напротив, считается, что они делали большое и нужное дело, потому как солдату без этого никак, а значит…
Когда-то к штыку перо приравнивали, мелькнула у меня не слишком приличная мысль, а теперь, выходит, и женская vagina мобилизована? Наравне со всем прочим?
Жила Гилви всё там же, всё так же до стерильной чистоты была выскоблена её квартирка, всё так же покрывали пол домотканые половики, и всё так же не переводились запасы ею самой сваренного варенья. Всё было как всегда, когда я приходил к ней, находя тихую гавань. Не хотелось бы это терять, но что поделать — Гилви больше не «подружка», значит, серо-голубые «листки учёта интимных услуг» нести к кому-то другому. Я невольно поморщился.
— Ты чего? — враз всполошилась девушка. Я сказал.
— Вот глупый… я с Мари поговорю, она ломаться не станет. Так погоди, ты хочешь сказать, что раз тебе только и надо было ту бумажку подписывать — ты ко мне и в гости не зайдёшь?
— Зайду, конечно, — стал отпираться я. — Неужто ты думаешь, что я способен от такого варенья отказаться?
— На то моя последняя надежда…
…Мы сидели, пили бесконечный чай с бесконечным вареньем и разговаривали. В каком-то смысле Гилви стала мне ближе — раз она теперь тоже с полным правом носит серебряный череп на рукаве, с ней можно говорить откровеннее, обсуждать офицеров, приказы, солдатские новости и прочее, прочее, прочее…
Она расспрашивала меня о Зете-пять. И я говорил. Мне очень надо было хоть с кем-то поговорить. Об убитых детях. Или монстрах, принявших их вид? Или детях, превращённых в монстров неведомой силой? Это сидело внутри меня, словно заноза в нагноившейся ране, и я выталкивал из себя слова точно так же, как моё тело стало бы выталкивать вонзившийся под кожу острый кусочек щепки.
Я рассказал о Кримменсхольме и пропавших жетонах поселенцев. О раненом Раздва-кряке, о Микки и Фатихе, о погибшем Кеосе. О коричневых, истекающих слизью уродливых телах. Громадных челюстях, перетирающих тело моего солдата. О твари-богомоле на крыше, шевелящихся длинных антеннах, как запомнил я её за миг до того, как бестию разнесла в клочья моя граната. Говорил и о том, что отделение моё, как и вся пятая учебная рота «Танненберга», — десант только по названию, а в остальном даже какие-нибудь ополченские части справились бы лучше.
Гилви охала, ахала, прижимала ладони к щекам, зажмуривала глаза. Она слушала меня, словно древние греки — Гомера или гордые римляне — Овидия с Вергилием.
— А лейтенант-то как? Ничего оказался?..
— А Клаус? Клаус-Мария? Годен на что-нибудь, кроме как чтобы его по заднице лупили?..
— А танкисты? Ничего или уроды?..
— А когда сказали, что бомбу кинут, — они как, все сразу под лавки залезли?..
И так далее и тому подобное.
А я говорил. Мне тогда это было очень нужно. Куда нужнее, чем постель.
И, кстати говоря, в постель Гилви отправиться не предложила. Спросила, просто и прямо:
— Ты сегодня где ночевать собрался?
— В казарме, где же ещё? — пожал я плечами. Больше мне на самом деле идти было некуда. Не покажешься же в Новом Севастополе, где меня каждая вторая собака знает, в имперской форме, с проклятым черепом на рукаве!
— Брось. Я тебе тут постелю, — она сделала шаг к дивану. — Да не красней, не красней, я к тебе приставать не буду, — Гилви рассмеялась, и смех у неё получился почти что натуральным. — Завтра у всех внеплановый выходной. Мне в штаб тоже тащиться не надо. Можно отоспаться. Ты когда последний раз спал вволю, Рус? Чтобы никто не будил, «подъём, обезьяны!» над ухом не орал?
— Я думаю, эти времена мне только мерещились. По-моему, я в армии с самого рождения, — в тон ей ответил я.
Я остался у неё. И у нас ничего не было. Дверь в спальню Гилви оставалась запертой. Изнутри.
Весь следующий день я провёл на тренировочных стендах и в «качалке». Потом отправился в тир. Хорошо, что патронов на учебные стрельбы у нас не жалели. Любой солдат батальона в любое
Заветная мечта любого двенадцатилетнего мальчишки. Или того, кому «всегда двенадцать».
— Славная работа, обер-ефрейтор, — пробасил за моей спиной господин штабс-вахмистр. — Девяносто из ста на пятидесяти метрах, неплохо. Но спорим на сто добрых имперских марок, обер-ефрейтор, что я выбью девяносто пять?
— У меня нет в этом никаких сомнений, господин старший мастер-наставник! Сто марок — слишком много для меня. — Я улыбнулся, стараясь свести всё к шутке.
— Ишь ты! Верно. Ты бы просто потерял сто марок, обер-ефрейтор, — хохотнул вахмистр. — Ну, тогда давай, если ты выбьешь сейчас девяносто пять — с меня двести марок, обер-ефрейтор.
— А если не выбью, господин штабс-вахмистр?
— Поставишь мне пива в «Старой пивоварне». Идёт?
— Так точно. — Я вскинул «манлихер».
Пули пошли кучно и хорошо, я стрелял на выдохе, не спеша, винтовка давно и тщательно пристреляна, и я брал чуть ниже и левее «яблочка» — пятый «манлихер» имеет обыкновение задираться вправо вверх.
Четвёртый выстрел я слегка сорвал, слихачил, едва ли будет больше восьми. Первые три, я не сомневался, стоили каждый не меньше девятки, но теперь запас прочности растаял. Сделал глубокий вдох, осторожно повёл стволом. Ошибается тот, кто считает, что винтовка должна лежать в руках, как влитая. Может, так и стреляют настоящие снайперы-профессионалы, но я всегда стрелял «с ходу», когда ствол чуть-чуть гуляет — что неизбежно, а задача стрелка — что называется, нюхом почуять, когда наступает время по-настоящему нажать на спуск.
Пятым, шестым и седьмым выстрелами я был доволен. Быстро, на дыхании и хорошо. А вот восьмой я опять сорвал. Да так по-глупому, что чуть не хватил «манлихером» оземь. Вахмистр был, конечно, врагом, но тем меньше мне хотелось позориться. Перед врагом особенно.
На последних двух я заставил себя вообще забыть о том, что я — на стрельбище, что у меня на рукаве — проклятый серебряный череп и что рядом башней торчит господин штабс-вахмисгр-наставник. Настоящий, без дураков, профессиональный убийца. Который лично жёг восставшие города, наверняка лично пытал и убивал. Не говоря уж о насилии.
На миг мне показалось, что я вижу его ухмыляющуюся бычью рожу там, вместо фанерной мишени, и последние две пули я отправил словно в бою, одну за другой, чуть ли не очередью.
— Ну что, теперь посмотрим? — услышал я Клауса-Марию. — Быстро ты… я думал, дольше целиться станешь, обер-ефрейтор. Не поторопился ли? А то смотри, я пива много выпить могу, когда устав разрешает, — он хохотнул. Очевидно, это должно было означать остроумную шутку.
На стрельбище сейчас было мало народу, и мишень к нам подтягивать не стали. Пришлось тащиться на своих двоих.
— Ишь ты, — только и сказал господин Пферцегентакль, когда увидел мою мишень — с напрочь вынесенной «десяткой». Кроме одной большой дыры в центре, мы увидели всего две других — «девятку» и «восьмерку», не поймешь, то ли с четвёртого выстрела, то ли с восьмого.
Девяносто семь.
Господин штабс-вахмистр без звука полез в карман, доставая бумажник.
— Держи, обер-ефрейтор. Заслужил. Когда видишь такую стрельбу в своём взводе, двух сотен из собственного кармана не жаль. Короче, обер-ефрейтор, раз ты такой крутой, будешь у меня отныне заместителем по стрелковой подготовке. Уяснил? И чтобы через два месяца у тебя Раздва-кряк выбивал бы не меньше восьмидесяти пяти!..
Насилу отвязавшись от вахмистра, я поплёлся в казарму. На душе было скверно и кисло. Мне
Я и никто другой. А ведь такой соблазн обвинить в своих бедах кого-нибудь другого! Собственно говоря, мы, русские, всегда этим и отличались… Может, потому у нас и осталось всего ничего планет. Уже упоминавшиеся Вольный Дон, Славутич — и всё. Но это — планеты тяжёлые, рудничные, там если что-то и растёт — так только в оранжереях, в шахтах — радиация, и жить там не слишком комфортно. До защитных куполов дело не дошло, хотя, по совести-то говоря, возвести бы их там следовало. Но эти планеты упорно дрались, когда имперцы вознамерились прибрать их к рукам, куда более упорно, чем, например, мы — и соответственно там до сих пор осадное положение, и лишь всего год как им разрешили свободное перемещение в пределах нашего сектора, не более.
Внутренние Планеты, не говоря уж о Земле, для них строго-настрого закрыты.
А Далька… и её интербригадовцы… ни до чего хорошего эти их игры не доведут. Кончится всё ведь тем, что её возьмут и сошлют на Сваарг, сошлют — потому что военно-полевые суды у нас давно отменены, и скорее всего их возьмут ещё на подготовке какого-нибудь теракта, а не после его совершения. Поэтому на смертную казнь им просто не хватит. Да и все знают — пожилой уже кайзер терпеть не может высшей меры и почти всегда пользуется правом помилования, заменяя расстрел вечной каторгой.
Хотя неизвестно ещё, что лучше…
Я пришёл в пустую — казарму. Гулкие своды каземата, тускло горят «дежурные» лампочки. Всё-таки дикари мы, и больше ничего. Ни до чего более совершенного так и не додумались, а туда же — покорять космос, лезть в другие миры… и когда в этих мирах мы встретим нечто подобное тому, с чем нам довелось столкнуться на Зете-пять, боюсь, как бы не пришлось горько раскаиваться.
начал было я и тотчас оборвал себя. Ни к чему вспоминать свои детские нелепые стихи. Хотя тогда они казались мне искренними и идущими от сердца. А теперь — теперь я ничего не делаю от сердца. Я чужой среди чужих и чужой среди своих. И ничего тут не поделаешь.
«Делай, что можешь, свершится, что суждено».
Нет, этим довольствоваться я не могу. Иначе не стоило бы вступать в армию. Прикидываться своим в доску рубахой-парнем. И даже наедине с самим собой не решаться беззвучно прочесть свои собственные стихи.
— Мы ведём наш репортаж: из деревни Поммельсдорф, планета Зета-пять, Восьмой сектор. Тут только что закончилась операция по умиротворению аборигенов, без малейшего предлога атаковавших мирные поселения наших мужественных колонистов. Вы видите сами — всюду следы недавнего боя. На земле — стрелы и копья, оружие восставших аборигенов. Мы зовём их лемурами. По счастью, доблестный имперский десант успел вовремя. Мы обращаемся к обер-лейтенанту Паулю Фляйшнеру, командиру Н-ской роты, принимавшей участие в операции по наведению порядка на Зете-пять. Просим вас, господин обер-лейтенант!
— Здравствуйте, Пауль. Что вы можете рассказать нашим зрителям об операции в этой деревне? Как развивались события?..
— Как только мы получили сигнал, что в этом районе имеют место нападения на мирных поселенцев, мы немедленно отправились на место. Ведь лемуры, они настолько коварны, что способны притворяться слабыми и беззащитными. Но это только маска. На самом же деле они беспощадные людоеды. Некоторые из несчастных поселенцев были почти что съедены заживо!
— Какой ужас! Но что же было дальше?
— Мы прибыли вот сюда… к деревне. Начали прочёсывать. Находили повсюду убитых, растерзанных людей…
— Просим прощения у наших зрителей, что вынуждены показывать это. Но такова суровая правда! И мы должны знать её, чтобы ещё крепче сплотиться вокруг нашего обожаемого Императора, Его Величества кайзера, потому что только единство может помочь нам, людям, отстоять то, что нам принадлежит по праву!.. Простите меня, Пауль, я… Так что же было дальше?
— Мы прочёсывали деревню. Нашли немало живых. Наши колонисты отстреливались. До последнего патрона…
— Они отстреливались до последнего патрона. И многие смогли продержаться до того, как подошли мы. Многих мы спасли…
— Но многие наши сограждане, увы, погибли. Мы не могли успеть раньше…
— Но как же так? Где же был гарнизон планеты, вправе спросить наши законопослушные налогоплательщики, неужели он ничего не смог сделать?..
— Не говорите так о гарнизоне. Ребята дрались героически. Но что делать, если их на всю планету — лишь два усиленных взвода? Они спасали всех, кого только могли. И они спасли. Несколько тысяч человек. Они сражались, как настоящие львы. Но их было слишком мало. Ведь в этом-то и заключается коварство лемуров — десятилетиями они усыпляли нашу бдительность, притворяясь чуть ли не нашими друзьями, и мы не держали больших сил на Зете-пять.
— Как же протекал бой? Что вы имеете право нам рассказать, не нарушая, само собой, режима секретности?
— Лемуры напали на нас, когда мы выводили спасённых людей к ожидающим их транспортным средствам. Засыпали стрелами, камнями, копьями… пытались опутать сетями, поймать в ловушки… мы ответили им огнём. На уничтожение!
— Мы стреляли и стреляли, пока у нас не раскалились стволы. Но они всё лезли и лезли. Дикари, наверное, накурились какой-нибудь дряни или наелись ядовитых грибов… Но, конечно, разве они могли устоять против нас? Мы смели их, как букашек. Людям на Зете-пять больше ничто не угрожает. Отныне тут будет сильный гарнизон. А мы, люди, должны быть бдительны!
— Благодарю вас, Пауль. Соотечественники! Впервые человечеству довелось столкнуться с таким врагом. Впервые мы сошлись в бою с Чужими. Не мы первые пролили их кровь. Они, они нанесли первый удар, подлый и коварный. Но мы встретили их нашим мужеством, нашей сплочённостью, нашей верностью, самими нашими жизнями! И мы отразили натиск. Зета-пять наша! И навечно останется таковой! А теперь, в честь славного успеха наших Вооружённых сил — троекратное «зигхайль!»…
— А теперь к другим новостям нашей Великой Империи…
Как известно, чем дальше в лес, тем толще партизаны. Короткий отпуск закончился, и господин штабс-вахмистр вновь вернулся к своему обычному настроению. И наша жизнь тоже вошла в привычную колею. Муштра, занятия, тесты. Тесты, занятия, муштра. Свои награды мы сдали на «гарантированное хранение», а взамен нашили на боевые комбинезоны соответствующие колодочки.
Мы приняли присягу. Я поклялся верно служить Империи. Говорят, что подобные слова ничего не могут значить. Империя — враг; присяга врагу — не более чем военная хитрость.
Но для меня это не так. Я ненавижу эти знамёна, тщательно выполненные реплики со знамён, под которыми другие солдаты, тоже одетые в Feldgrau, выжгли всю Европу, а их союзники — добрую половину Азии. Я слишком хорошо знаю о том, что творилось во имя этих знамён. Но я поклялся им служить. И дороги назад теперь нет. Впрочем, я знал это с самого начала, едва переступив порог вербовочного центра. Не знал я лишь одного — что мне будет настолько тяжело и горько, когда мне придётся опуститься на одно колено перед знаменем с одноглавым римским орлом и поцеловать его шёлк. Я так и не заставил себя коснуться его губами.
Теперь мы все сделались «господами рядовыми и обер-ефрейторами действительной службы». Переформирование и доукомплектование «Танненберга» завершилось. Батальон был готов к бою. Оставалось только ждать, куда нас пошлёт военная судьба, — почему-то после Кримменсхольма и Ингельсберга никто уже не сомневался, что война на пороге.
Жизнь вновь входила в обычную, будничную колею. Моё отделение приняло нового рекрута, присланного с последним пополнением, и по сравнению с этим заморышем даже Раздва-кряк выглядел удалым молодцом-десантником. Недолго думая, я поручил рекрута ему, пообещав спросить нормативы с обоих.
По выходным, за исключением дежурств по части или когда случались учебные тревоги, я ходил в городок. Я нашёл себе новую подружку, Мари, приятельницу Гилви, и отсиживался у неё, аккуратно проставляя крестики и галочки в соответствующих квадратиках серо-голубого «листка по учёту…». Мари, в отличие от Гилви, моему отсутствию специфического интереса к ней откровенно радовалась, старалась во всём угодить, тоже поила чаем, угощала печеньем собственного изготовления и не мешала.
С Гилви я встретился пару раз, просто поболтать, «на нейтральной территории». Это было неплохо, но как-то раз я заметил её на «Невском» под руку с каким-то лощёным штабным обер-лейтенантом, и отчего-то продолжать наши с ней беседы мне совершенно расхотелось. Неужто я её стал ревновать? Ревновать «подружку», феечку, в просторечии — солдатскую шлюху, подстилку, если не сказать ещё и некое иное слово на вторую букву алфавита?..
Так шло время. Миновала «зима», в кавычках, потому что на тёплой и ласковой планете не бывало настоящих зим. Отговорили своё звонкие февральские дожди. Наступила весна. И всё в жизни моей вроде бы шло путём, если посмотреть со стороны, но…
…Мне нужен бой, думал я. Скоро шесть месяцев, как я обер-ефрейтор. Хватит. Я не могу ждать двадцать лет. Шанс надо хватать за хвост и не давать мошеннице-судьбе ни отдыха, ни срока. Иначе ничего не получится и все мои усилия на самом деле окажутся напрасными. Нужен бой, нужна возможность отличиться. Да так, чтобы дело не обошлось одной-единственной медалькой или даже орденом.
Но минули и март и апрель, наступил май, а никакими «осложнениями международной или внутренней обстановки» даже и не пахло.
Июнь. Тёплое, местами даже жаркое сибирское лето. Уже много месяцев, как я ношу череп на рукаве. И уже много месяцев «Танненберг» бездействует.
После Зеты-пять я так больше и не увидел того самого секуриста, что грозил мне разбирательствами. Он словно в воду канул. И, само собой, расспрашивать о нём кого бы то ни было я не мог. Меня самого никто не трогал, во взводе я был на хорошем счету, выиграл сперва взводные, а потом ротные состязания по стрельбе, попал на батальонный финал, где занял второе место — 567 очков, уступив победителю всего шесть.
Отличился и Мумба, правда, в неофициальной части состязаний. В конкурсе «кто быстрее слопает усиленный полевой паёк» с ним никто так и не смог сравниться.
Нет, нельзя сказать, что жизнь наша была сплошной малиной. Ночные тревоги, марш-броски, учебные высадки, батальонные учения и так далее. Патрулирование. Пятая рота, официально считавшаяся учебной, в рутинном мероприятии участия обычно не принимала, однако время от времени, когда на базу прибывали для отдыха другие взводы и даже роты, нас бросали, что называется, затыкать прорыв. Обычно это были достаточно отдалённые от Нового Севастополя районы, но, само собой, по закону подлости, когда подошла очередь вставать на подмену нашему взводу, нам, естественно, выпал именно Новый Севастополь.
И господин штабс-вахмистр, и господин лейтенант при этом выразительно смотрели на меня — когда нам зачитывался приказ о заступлении на временное патрулирование столицы Нового Крыма. Но я только по-уставному пялил глаза и на предложение кому-то добровольно остаться в лагере на «санитарных работах» не отозвался.
Я хорошо помнил и секуриста, и слова лейтенанта о том, что «не стоит становиться плохим шпионом». Яснее ясного, в Севастополе за мной станут наблюдать. Не дам ли я поблажку «местным», не окажется ли, что я, как говорится, «затесался в ряды с подрывными намерениями». Я всё это знал. Проверки детские, но эффективные. Какие-то наивно-рыцарские. И эффективны-то они тоже только с наивными рыцарями.
Вопрос теперь только в том, не окажусь ли таким же наивным рыцарем я сам…
В Новый Севастополь нас перебросили имперским транспортником. Посадили на военной базе, за чертой города, где стояла рота постоянного новосевастопольского гарнизона. Наверное, у имперцев были основания держать тут целую роту: как-никак, Новому Крыму оставили право содержать свою собственную криминальную полицию и «контингент поддержания порядка». Имелся и «отряд особого назначения», вроде как для противодействия возможному терроризму. На вооружении у этих подразделений имелось вполне современное оружие. Немного, но всё же лучше, чем ножи и дубины, с которыми, было дело, шли прямо на танки отчаявшиеся поселенцы.
Третья рота, настоящая, кадровая рота, где собрана была старая гвардия, ветераны, никого со сроком службы меньше трёх лет, отправлялась на отдых, в Сибирь. Правильнее было бы говорить «на Сибирь», поскольку наша Сибирь — не более чем остров, но… так уж мы все привыкли. И даже правила русского языка видоизменили. Ввели «нашу» Сибирь в качестве исключения.
Их место занимали мы. Наш взвод. На десять дней. Не так уж и много, да и хлопот особых у патрульных не было. Кроме «Танненберга», на планете имелись и ещё кое-какие имперские части, небоевые — тылы, госпиталь, ремонт, склады боезапаса и тому подобное. Имелись и строители. Разумеется, прислуга при штабе. Вся эта публика не пренебрегала скромными удовольствиями ночной жизни Севастополя, и патрули в основном занимались отловом тех, кто отправился в самоволку.
Кстати, даже офицеры штаба, медики, медсестры и тому подобные жили не на городских квартирах. Имперцы построили для них особый квартал на отшибе, рядом с авиабазой. Чтобы удирать было бы сподручнее, случись чего?
Инструктаж давал сам господин штабс-вахмистр, проникшийся серьёзностью момента. Солидно откашлявшись, он принялся «доводить до нас вводную», пересыпая речь своими любимыми «скотскими жирафами», «слонами-переростками» и «удавами узловатыми».
Нам предписывалось, в соответствии с уставом патрульной и сторожевой службы, следить за:
— соблюдением имперскими военнослужащими установленной формы одежды;
— соблюдением имперскими военнослужащими правил поведения в общественных местах;
— и то и другое распространялось как на рядовой и вахмистрский состав, гак и на офицерский. Ссылки одетого не по форме офицера, что, к примеру, обер-ефрейтор-патрульный не имеет права делать замечаний старшему по званию, во внимание не принимать и заносить таковое в рапорт;
— следить за общественным порядком, не подменяя местной полиции, но тем не менее: пресекать хулиганские выходки, давать отпор антиэстетическому поведению (бедному вахмистру пришлось изрядно напрячься, прежде чем он сумел выговорить слово «антиэстетический», а на наивный вопрос Раздва-кряка, в чём же, по мнению господина вахмистра, заключается таковое поведение, дал ответ по-десантному чёткий и двойственного толкования не допускающий: кто по улице с голым афедроном расхаживать станет, тот, стало быть, и ведёт себя «антиэстетически»).
Но были нам даны и другие инструкции, типа:
— следить за появлением листовок, плакатов, постеров антиобщественного и антиимперского содержания, клевещущих на общественный строй, мораль, идеологию государства, равно как и на личность Его Императорского Величества кайзера;
— пресекать все незаконные, т. е. незарегистрированные и не одобренные городской управой уличные шествия, митинги, собрания, манифестации и иные формы выражения общественного мнения.
— Можно вопрос, господин штабс-вахмистр?
— Задавай, обер-ефрейтор.
— Получается, что мы таки подменяем собой полицию? Ведь всякие там митинги и шествия — дело городской управы, не имперского гарнизона, не так ли?
Клаус-Мария снисходительно хмыкнул.
— Молод ты ещё, обер-ефрейтор. А я тебе так скажу — если на сборище оскорбляют Его Императорское Величество кайзера, то это значит, что оскорбляют и его верную армию, а если оскорбляют армию, то оскорбляют и меня, Клауса-Марию Пферцегентакля. А когда меня оскорбляет какая-то штафирка, я, честный штабс-вахмистр, становлюсь просто сам не свой, — он вновь широко ухмыльнулся, давая понять, что «штафирке» не поздоровится, стоит ей, бедняге, оказаться на пути у господина старшего мастера-наставника.
— То есть мы должны вмешиваться, только если задеты честь и доброе имя Его Величества?
— Вот лошак крымский, непонятливый! Не заставляй меня думать, что обер-ефрейторство тебе дали зазря. На любом сборище, повторяю, на любом сборище, которое городской управой не разрешено, а может, и на том, что разрешено,
Я молча откозырял и сел.
Вопросов больше не было. Итак, гарнизон таки должен был следить за политическим благонравием столичных обитателей. А оно, понятное дело, не всегда оказывалось на высоте. В конце концов, я сам шесть лет учился здесь в университете, славном своими традициями вольнодумства. В договоре Нового Крыма с Империей имелся особый пункт о независимости Новосевастопольского университета, неподотчётного имперскому министерству образования. Ректор назначался советом попечителей, деканы избирались свободным голосованием преподавателей и научных сотрудников факультетов. А совет попечителей, хотя и включал в себя представителя имперской администрации сектора, решения принимал квалифицированным большинством, а не консенсусом, так что присутствие одного мышиного мундира ничего не меняло.
— Обер-ефрейтор! — нарушил мои воспоминания злорадный голос Клауса-Марии. — Возьмёшь своё отделение. Разобьёшь на две патрульные группы. Одну возглавишь сам, другую — твой заместитель. Ваш объект — комплекс студенческих общежитии в районе улиц Чехова и Достоевского. Время патрулирования четыре часа, с двадцати ноль-ноль до двадцати четырёх. Потом, в соответствии с уставом, явитесь с докладом в комендатуру. Всё ясно? Выполнять, обезьяны бесхвостые!
Общаги. Ничего хуже не придумаешь. Они что, рехнулись? Сегодня пятница. Студенческая братия расслабляется после трудовой недели — июнь, время сессии. И в это осиное гнездо, куда и наши-то либеральные городовые не заглядывали, молчаливо признав за студенчеством право стоять в «своём» районе на голове и ходить на ушах.
Да и когда я сам учился, имперские патрули нам не досаждали. Порядок изменился, что ли? Или это всё специально подстроено — ради моей проверки? Всё тем же приснопамятным секуристом?..
Получить ответ на этот вопрос можно только опытным путём.
Патрули в Новом Севастополе всегда носили оружие. Но не только боевое, а и полицейское. Слезоточивый газ, короткоствольные шотганы, палившие резиновыми кругляшами, и тому подобное. Так что «манлихеры» были у нас заброшены за спину и даже магазины отомкнуты — чтобы случайно чего не вышло.
Я наметил с Ханем маршрут.
— Связь каждые пять минут, — снова и снова напоминал я ему. — И если что случится…
— Командир, да не переживай ты так, — басил в ответ Мумба, уже предвкушавший знакомство с симпатичными студенточками. Я не стал заранее его разочаровывать и перечислять те слова и действия, которые последуют со стороны оных студенточек на его первую же попытку подъехать к кому-нибудь.
Джип высадил мою группу и покатил дальше. Ханю я оставил участок полегче — спальные корпуса, где сейчас всё равно никого нет и ещё не скоро появится: навеселившиеся индивидуумы, равно как и созревшие для постели парочки, станут появляться далеко за полночь.
Себе я оставил главное — район «Бесильни», как прозывался небольшой квартальчик клубов, кабачков, виртуалок и тому подобных заведений. «Красных фонарей» тут, само собой, не допускалось. Там сейчас главное веселье. Пиво льётся рекой, языки развязываются, а кулаки, само собой, чешутся. Появляться там имперскому солдату, пусть даже и с повязкой патруля, просто бессмысленно — если только он не хочет нарваться на крупные неприятности.
Тем не менее нас туда отправили.
— Внимание, патруль, — негромко сказал я ребятам. Джонамани, вылечившийся и вернувшийся к нам Сурендра, Глинка и Раздва-кряк. С Ханем пошли Микки, Фатих, Назариан, Мумба и присланный вместо погибшего Кеоса рекрут, впрочем, уже принявший присягу и превратившийся просто в рядового. — Маршрут всем известен. Следовать строго за мной. Никаких разговоров, никаких шуточек. Рты на замок. Когда будем проходить мимо заведений — даже голов не поворачивать. Смотреть вперёд, перед собой. На провокации не поддаваться. Выкрики, оскорбления… пусть себе. Нам не нужно побоища. Всё понятно?
Они мрачно покивали. Кажется, народ начинал понимать, в какую задницу мы угодили.
— И ни в коем случае не хвататься за оружие. Отбиваться, если придётся, дубинками, кулаками, ногами, но ни в коем случае не стрелять. Кто прикоснётся к винтарю — лично голову оторву. И никакой старшина-вахмистр не поможет. Всё ясно?
Помолчав для внушительности и убедившись, что серьёзностью момента проникся даже Раздва-кряк, я скомандовал:
— Пошли.
И мы пошли.
Улицы студенческого квартала были ярко освещены. Тут не было тёмных закоулков, студенты-старшекурсники — сами ходили обходами, организовав добровольную дружину, так что насильникам тут было бы не разгуляться. Они, собственно говоря, и не разгуливались.
Улицы в университетском квартале по старинке были вымощены булыжником. Я невольно припомнил известное изречение про «оружие пролетариата» и выругался про себя. Не хотелось бы испытывать прочность своей брони таким способом.
— Командир, а тут неплохо! — заявил Раздва-кряк, едва окинув взглядом ярко освещённые улочки, купы сирени и жасмина, распахнутые двери и окна заведений, откуда доносилась весёлая музыка. Каждый бар или кабачок «Бесильни» старался выделиться, в каждом играли только свою музыку — где-то отдавали предпочтение тяжёлому року, где-то признавали только бардов, и каждый вечер устраивали живые концерты, а где-то и вообще играли одну лишь полумистическую «музыку эльфов».
На площадках перед заведениями, как всегда в это время, роился народ. Нет, тут решительно ничего не менялось. Кроме разве что мод. В этом сезоне девчонки поголовно обтянули бюсты — кому было что обтягивать — кричаще-яркими тряпками и обнажили пупки. Шириной же клёшей они смело могли потягаться с самыми отвязными мореманами.
Мои ребята пялились на них и пускали слюни, забыв про все мои наставления. Пришлось одёрнуть их — по коммуникатору.
Спокойным шагом, держа строй, мы двинулись по улочке. Направо от нас надрывался «Бойцовый петух», ему вторил совершенно немыслимыми обертонами эльфьих напевов «Старый маг» через дорогу. В «Старом маге», я знал, собирались интербригадовцы, и потому я хотел миновать это место как можно быстрее и раньше, пока народ не успел как следует разогреться, чтобы начать делать глупости.
— Держи равнение и не глазей по сторонам, — шипел я в переговорник. — Тут всё в порядке. Никто не покушается на общественное спокойствие и не оскорбляет особу Его Императорского Величества. Спокойно проходим мимо…
Над дверьми «Старого мага», совершенно не согласуясь с названием, развевался красный флаг с серпом и молотом, а чуть пониже красовался не менее вызывающий лозунг «Но пасаран!», написанный отчего-то по-русски, а не по-испански.
Горящий рвением Раздва-кряк забеспокоился.
— Господин обер-ефрейтор, осмелюсь обратить внимание…
Он обратился «господин обер-ефрейтор», не «командир», как обычно делали все. «Обер-ефрейтором» ребята называли меня, только когда требовалось, как говорится, придать делу официальный ход.
Осёл, подумал я. Что тебе не нравится, Селезень ты несчастный?.. Хочешь, чтобы нас всех…
— Всё в порядке, Селезень. Это флаг интербригады, у них официальное разрешение…
Дай бог, чтобы пронесло, взмолился я.
Однако Раздва-кряк заупрямился. Что называется, вожжа под хвост попала.
— Да нет, господин обер-ефрейтор, нам же господин вахмистр ясно сказал…
Я не успел ответить дураку Раздва-кряку. Потому что в этот самый миг двери «Старого мага» распахнулись и на деревянную балюстраду, опоясывавшую здание и где обычно устраивались танцы, вывалила целая орава ребят и девушек. Многие носили поперёк лба красные повязки — знак принадлежности к интербригаде.
И ещё через секунду я увидел Дальку. В камуфляжной майке и чёрных шортах, с красной повязкой, босую. В левой руке она держала открытую бутылку «Медведя», нашего знаменитого пива, а другой…
Другой она обнимала за плечи хлыщеватого вида парня, на полголовы меня ниже и примерно настолько же уже в плечах, с модной у нонконформистов всех времён и народов причёской типа «конский хвост».
Наверное, этим бы всё и кончилось. Но, на беду, Далька меня узнала. Мы стояли на хорошо освещённом месте, и лицом я был обращён как раз к ней, а забрало шлема поднято…
— Смотрите, какого шакала к нам занесло! — громко, так, чтобы все услыхали, бросила она. — Гадюка имперская. И с целой кодлой. В одиночку-то они нас боятся. Боятся ведь, верно, ребята?..
В принципе, ничего странного в том, что мы столкнулись с Далькой, не было — в интербригаде она состояла давно, и «Старый маг» тоже давно уже слыл их неформальным штабом. Так что вероятность налететь на неё тут на самом деле была велика… и, полагаю, тот, кто послал нас сюда, именно на такой исход и рассчитывал.
— Не реагировать, — быстро сказал я. — Пошли отсюда, ребята…
— Да она же нас оскорбляет! — дружно возмутились и Кряк, и индусы. Глинка поморщился, но ничего не сказал.
— Если обращать внимание на каждый… — начал я, и тут Далька, видно, совсем потеряла терпение. Как я говорил, она всегда отличалась пылким темпераментом. Во всех смыслах.
Она сбросила руку длинноволосого, легко сбежала по ступеням. Мои ребята явно растерялись — никакого оружия у Дальки явно не было, прятать его совершенно негде, не под обтягивающей же майкой и столь же обтягивающими шортами?..
Но в лицо она мне засветила вполне профессионально. Далька давно занималась сётоканом, и теперь, видно, решила продемонстрировать свои познания на мне. Это была не пощёчина — хорошо нацеленный удар, каким обученные бойцы ломают нос противнику, после чего тот уже совершенно небоеспособен вследствие болевого шока.
Я успел перехватить её руку. Отшиб в сторону. Думал, что это её приостановит, но куда там! Далька зашипела разъярённой кошкой, не хуже всё той же кошки засверкала глазищами и явно вознамерилась напасть снова.
—
—
Эсэсовец — на Новом Крыму страшное, несмываемое оскорбление. Вернее, его можно смыть, но только дуэлью. Мы — наверное, единственная планета, где Империя терпит существование собственного дуэльного кодекса. Кроме, разумеется, Гейдельберга.
Нас быстро обступили со всех сторон. Далька стояла прямо передо мной, грудь её бурно вздымалась, кулаки плотно сжаты — она явно намечала точку следующей атаки.
— А ну, разойтись! — заорал Раздва-кряк, для пущей убедительности наводя на толпу шотган. Все разговоры до этого, само собой, шли по-русски, и никто в моём патруле, кроме меня, понятное дело, не понимал ни слова, кроме первой фразы Дальки, нарочно произнесённой на общеимперском.
— Кряк, спокойно! — рявкнул я на имперском. — Все остальные тоже! Вы все, — я обвёл взглядом подступившую толпу, — вы осуществляете нападение на военнослужащих, находящихся в патруле и, следовательно, имеющих право, как и часовые, в случае посягательства на свою неприкосновенность, после второго предупреждения открыть огонь на поражение. Разойдитесь миром! Это первое предупреждение. Вторым станет выстрел под ноги. Третьего предупреждения не будет. Мы положим вас всех и будем в своём праве. Нас наградят, а вас, кто выживет, сошлют на Сваарг! Всё ясно? Р-разойтись!
Моя патетическая речь была встречена дружным хохотом.
Далька опять шагнула вперёд.
—
Нам оставалось только одно.
— Маски! — коротко скомандовал я.
Нас окружали уже со всех сторон. Джонамани с Сурендрой оставались спокойны, а вот Кряк, похоже, запаниковал.
— Буду стрелять! — взвизгнул он, словно не слыша моей команды. Шотган он забыл, руки судорожно пытались взять на изготовку висящий за спиной «манлихер».
— Не сметь, Кряк! Маску надень!
—
Тело моё отреагировало совершенно автоматически. Приём, которым меня изводил господин штабс-вахмистр, получился почти как в учебнике. Уход вперёд-влево и мгновенная контратака по двум уровням — голова и область почек. Прибавьте к этому, что мои кулаки были в увесистых боевых перчатках.
Такие удары, если проведены правильно, отправляют противника в глубокий нокаут. Дальку отбросило, ноги у неё подломились, и она подстреленной птицей рухнула на землю.
Болван Кряк только теперь додумался задействовать дыхательную маску, и, недолго думая, я рванул чеку газовой гранаты. Имперская слезогонка — штука ядрёная, от неё не спасёшься мокрым носовым платком или примитивным респиратором. Народ с воплями кинулся в разные стороны от повалившего из жестянки густого белого дыма. Что это такое, здесь, похоже, очень хорошо знали.
Я нырнул в едкую мглу. Маска работала идеально, автоматически выдвинувшийся прицел позволял ориентироваться, поэтому лежащую Дальку я увидел сразу. Бросился, подхватил на руки. Вынести из облака, вынести как можно скорее, пока не случилось серьёзного ожога всех слизистых…
«Сирень», полицейский слезоточивый газ, очень едок, но, по счастью, не летуч. Распространяется относительно медленно, поэтому облако не успело покрыть большую Площадь. Несколько шагов — и я вырвался из белой пелены. В коммуникаторе заполошно загалдели разом и Кряк, и Джонамани, я не отозвался. Осторожно положил Дальку на траву. Ветер дует на нас, облако не дойдёт сюда ни при каких обстоятельствах. Миг — и я нырнул обратно в клубящуюся тучу.
— Командир! Господи обер-ефрейтор! — надрывался Кряк.
— Спокойно, ребята, спокойно — Несколько шагов, и я уже рядом с ними. — Ничего особенного не произошло. Продолжаем обход. Я доложу о случившемся.
Отчего-то я не сомневался — за всей этой сценой наблюдали. Издали, но пристально. Нельзя было сейчас ни в чём отклоняться от устава.
Я переключил коммуникатор на волну комендатуры. Коротко, без лишнего драматизма доложил о случившемся.
— Что вы говорите, обер-ефрейтор?! Нападение на имперский патруль?! Немедленно высылаем…
— Господин обер-лейтенант, ничего не случилось. Это было личное. Это… была моя девушка. Бывшая моя девушка, с которой мы поссорились. Никто из остальных не предпринял никаких угрожающих действий. Только она и только в отношении меня. Мы продолжаем патрулирование.
— Гм… благодарю за оперативность и откровенность, обер-ефрейтор. Ваше решение применить слезоточивый газ одобряю. Самый лучший способ рассеять толпу. Продолжайте патрулирование. Докладывайся каждые десять минут, обер-ефрейтор Я буду на связи. Отбой.
Тут очень кстати доложился и Хань, у него, как я и ожидал, всё было в порядке. За нашими спинами колыхалось, медленно опадая и рассеиваясь, плотное облако «сирени».
— Кряк, повесь винтовку. Шотган не потерял со страху? Джонамани, форму поправь. Сурендра, ты в порядке?.. Идем дальше, ребята. Нам ещё четыре часа тут на своих двоих прохаживаться…
Конечно, я не сомневался, что с рук нам это не сойдёт. Горячие головы так просто не успокоятся. Да и то сказать — слишком уж долго не было на Новом Крыму серьёзных беспорядков. Никогда у армии не было повода по-настоящему вмешиваться для подавления действительно массовых волнений. Так что этого повода создавать нельзя. Даже если кому-то в штабе «Танненберга» или geheimestaatspolizei этого бы очень хотелось.
— Держать строй, — резко сказал я ребятам. — Мы — десант. Дрались с монстрами. Под ядерным взрывом сидели. А тут? Пара десятков каких-то сопляков. А нас пятеро. Пятеро вооружённых до зубов, в броне, которую и пуля-то не вдруг пробьёт. Выше голову! Нам надо думать не о том, что нас убить могут, а о том, чтобы самим никого не убить. Едва ли это особенно понравилось бы господину штабс-вахмистру!
Последний аргумент подействовал особенно хорошо.
А меж тем по всей «Бесильне» расползалась тревога. Я ощущал её физически, всем своим существом и вдруг подумал, что испытывал что-то подобное, когда стоял под дверью командирской каюты на «Мероне» и слушал разговор обер-лейтенанта фон Валленштейна с моим взводным. Сейчас тоже было что-то похожее. Мне казалось, я улавливаю слабые отзвуки гневных голосов, звяканье стальной арматуры, звон бьющегося стекла. Где-то работали ломом. Наверное, разбирали мостовую, собираясь пустить в ход то самое сакраментальное «оружие пролетариата».
Гнусно. Интербригадовцы, похоже, завелись. И если этих идиотов сейчас не остановить…
Тем временем суматоха, поднятая моей гранатой, мало-помалу затихала. «Бесильня» невелика, многие наблюдали за происходящим из окон, многие видели, как по ярко освещённой брусчатке расползалась мохнатая, клубящаяся молочно-белая клякса, словно сливки в кофе. Я благодарил Бога за то, что никто сдуру не кинулся сразу же в драку.
Мы миновали целую вереницу рестораций, кухмистерских, пивных и закусочных. Повсюду — в окнах, возле входных дверей — торчали людские головы. Нас провожали пристальными, ненавидящими взглядами — признаться, я даже не ожидал такой сосредоточенной, концентрированной ненависти. Здесь, оказывается, память держалась крепче, чем я полагал когда-то, призывая на головы своих соплеменников громы и молнии, чтобы только встряхнуть их. Здесь, похоже, не требовалось никаких гроз. Сухой хворост только ждал искры.
…Нас встретили за поворотом. Не меньше трёх десятков решительно настроенных юнцов и примерно дюжина ещё более решительно настроенных девиц. Вооружённых всем, что попалось под руку, от бит для лапты до ломов, кувалд и кусков арматуры. Разумеется, и классических уличных «розочек» хватало, равно как и мотоциклетных цепей, нунчак, тонф и прочих восточных хитростей. Они успели подготовиться, замотать лица белыми шарфами, платками, всем, что подвернулось. И на нас они бросились тоже сразу, со всех сторон, чтобы не дать проклятым «фрицам» опомниться и схватиться за оружие.
Если бы не моё непреходящее чувство тревоги, мы бы точно пропали. А так я успел скомандовать «Маски!» за пару секунд до того, как мы свернули за угол. И, увидав толпу, я без колебаний привёл в действие вторую газовую гранату. С секундной задержкой бросили источающие сомнительный аромат «сирени» жестянки и Сурендра с Джонамани. Кряк с перепугу выпалил в толпу резиновой болванкой из шотгана, но, конечно же, не попал.
Они не ожидали от нас столь быстрой реакции. Опыта борьбы с полицией и полицейскими газами у них не было никакого, и толпа просто разбежалась, осыпая нас отборными проклятьями.
Впрочем, убежали они недалеко. Со всех сторон в нас посыпались увесистые булыжники. Один едва не впечатался мне прямо в забрало, другой угодил Сурендре в плечо.
—
—
Я стиснул зубы. Далька, моя бедная глупая честная Далька, прямая, как русский меч, не знающая компромиссов, лежала сейчас где-то там, позади, на траве, сбитая с ног моим собственным кулаком. Внутри у меня всё горело, и немалых трудов стоило оставаться спокойным внешне.
Этим юнцам не хватает октана? Сейчас вам будет октан. Да такой, что не обрадуетесь!
Щелчок — выдвинулся и заработал нашлемник. В оранжевом круге заплясали тени, фигуры размахивали руками, наугад швыряя камни в облако слезоточивого газа. Мы стояли внутри, и сейчас нам ничего не угрожало, однако…
Я быстро поднял шотган. Алая точка, обозначавшая конец линии прицеливания, легла на правое плечо самого ретивого из нападавших, ближе всех оказавшегося к облаку. Я нажал на спуск.
Парня швырнуло назад шагов на пять, он покатился кубарем. К чести его товарищей, они сразу же кинулись к упавшему, подхватили под руки; кто-то истошно завопил: «Убили, убили!», но склонившиеся над упавшим тотчас замахали руками — мол, всё в порядке, он жив.
По моей команде выстрелили и Сурендра с Джонамани. Раздва-кряк в панике забыл перезарядить своё оружие.
…Больше до самого конца обхода нас никто не побеспокоил. Заведения «Бесильни» закрывались одно за другим, угрюмый и мрачный молодняк кучками тянулся прочь, в сторону спальных корпусов; а мы знай себе вышагивали вокруг да около, то и дело поглядывая на часы. Кряк со страху чуть не напустил в штаны; бедняга вдруг вообразил, что если бы он застрелил кого-то из студентов, то неминуемо угодил бы на каторгу.
Когда мы вернулись в комендатуру, она уже гудела, как тот самый «растревоженный улей». Откуда-то взялось десятка три военных полицейских, не меньше двух дюжин срочно поднятых по тревоге офицеров и так далее. Мне пришлось немало потрудиться, убеждая всех, что ситуация под контролем.
— Обер-ефрейтор! Ты должен будешь вместе с нами свидетельствовать перед городской администрацией, — повернулся ко мне комендант.
Только этого мне и не хватало! Этих-то людей, из управы, я знал почти всех. И они почти все знали меня. Многие не раз бывали в нашем доме, многие — добрые знакомые отца, некоторые так и вовсе друзья семьи…
Тем не менее я щёлкнул каблуками и лихо, по-уставному, отрапортовал, что готов отправиться немедленно.
— Немедленно ты будешь писать рапорт о случившемся, обер-ефрейтор, — остановил меня комендант. — Твой патруль тоже. Мне нужно как можно больше свидетельских показаний, чтобы идти к голове. Ну, теперь-то я его прижучу! С таким-то материалом!.. — Он злорадно потёр руки.
Я стоял, совершенно закаменев. Перед глазами — падающая Далька. Закрытые глаза. Помертвевшее лицо. Оставалось только надеяться, что она на самом деле не успела наглотаться газа.
Продержали нас в комендатуре чуть ли не полночи. Со всех снимали показания. Меня заставили писать подробный рапорт. Составили два акта о списании «четырёх гранат газовых, полицейского образца, модель G-8, заполнение — газ кратковременного раздражающего действия…» и выполняли прочие «следственные действия».
На следующее утро меня вызвал наш ротный. Гауптманн Мёхбау, который, по словам командира «Танненберга», терпеть не мог секуристов. Уж не знаю, так ли он сильно их не любил, но, во всяком случае, мой старый знакомый из нашей сигуранцы там имел место. Вместе с моим лейтенантом Руди. Я ожидал мрачной гримасы на лице последнего — однако тот выглядел, словно ничего не случилось.
Всю ночь, вернее, её остаток, я не спал. Имя Дальки гремело в опустошённом мозгу, словно чёрный каучуковый мячик, ударялось о кости черепа, отлетало обратно, и так — без конца. Что я наделал? В кого превратился? Никто не будил во мне зверя — я сделал это сам. По собственному желанию. Никто не мог помешать мне уклониться. Спортивное карате Дальки не шло ни в какое сравнение со свирепой школой десантного рукопашного боя, где смешались все стили и направления, подчинённые одной-единственной цели — убить противника. Любыми средствами и за минимально возможное время.
Тем не менее к командиру роты я явился в надраенных до солнечного блеска ботинках, отутюженной форме и при всех положенных регалиях с аксессуарами.
Мёхбау окинул меня взглядом и явно остался доволен. Я выглядел, как и подобает молодцу-десантнику.
— Садитесь, обер-ефрейтор. Курить не предлагаю, знаю, ты не куришь. Вот, риггмейстер, — кивок в сторону безопасника, — риттмейстер хотел бы с тобой переговорить. Я настоял на своём присутствии, как твой ротный командир. И твой взводный тоже здесь. На тех же основаниях.
— Я готов отвечать на вопросы, господин гауптманн!
— Вопросы буду задавать я, — прошелестел секурист, подаваясь вперёд и глядя на меня плотоядно, аки удав на кролика.
Конечно. Как же они могут обойтись без своей любимой кодовой фразы! «Вопросы здесь задаю я», «если вы ещё на свободе — это свидетельство не вашей невиновности, а нашей недоработки», и так далее и тому подобное.
— Я готов, господин риттмейстер!
— Скажите, обер-ефрейтор… в вашем рапорте в комендатуре, возможно написанном в состоянии сильного душевного волнения, нет чёткого указания причины ссоры с посетителями трактира «Старый маг».
— Господин риттмейстер, эта причина мной указана, как я считал, достаточно чётко. Нас стали называть…
— Не трудись повторять, обер-ефрейтор. Я всё это читал. У меня вопрос —
Ага, вот оно. Наверняка наблюдали. Думаю, Далькино лицо они хорошо разглядели. Ну что ж, вот тебе ещё одно доказательство, что в нашем деле нельзя оставаться чистеньким. Белые одежды тут не годятся.
— Господин риттмейстер… это очень личное.
— И всё-таки? — Голос секуриста зазвенел металлом.
— Это была моя девушка. Моя бывшая девушка. С которой мы расстались перед тем, как я ушёл в армию.
Лейтенант с Мёхбау переглянулись, и, я клянусь, на их лицах читалось что-то вроде отвращения. Ну да, конечно. Я раскололся сразу же, даже не попытавшись выгородить дорогого для меня человека. О, эти русские!
— О как! — Кажется, я сумел удивить безопасника. — Значит, ваша бывшая девушка, обер-ефрейтор. Прекрасно. Далия Дзамайте, если не ошибаюсь?..
— Так точно, — проговорил я голосом, каким только и произносить последние слова заупокойной службы. «И больше уже открывать нельзя…»
— Замечательно. Превосходно. Великолепно. И что же произошло потом? Когда она напала на вас вторично?
— Я был вынужден защищаться. Сбил её с ног.
— Ещё лучше. Нападению на военнослужащего Имперских Вооружённых сил дан достойный отпор. Но почему же вы не предприняли никаких мер к её задержанию?
— Господин риттмейстер! Как я уже имел честь докладывать, это было глубоко личное. Хотели ударить меня как Руслана Фатеева, а не как имперского военнослужащего.
— Так-так… — скривился секурист. — А как велит поступать в данном конкретном случае устав сторожевой и караульной службы, обер-ефрейтор?
— Погодите, погодите, — поморщился Мёхбау. — Если обер-ефрейтор утверждает, что это было личное, то…
— Личное? — немедленно вскинулся секурист. — Личное?! Вот, полюбуйтесь, — от потряс внушительной пачкой исписанных листов, — у меня здесь показания остальных патрульных. И все повторяют одно и то же — Дзамайте оскорбляла их как солдат доблестной имперской армии, она…
— И десантник должен обращать внимание на слова каждой взбалмошной девчонки? — не слишком вежливо прервал риттмейстера мой ротный. — Вы хотите устроить нам тут новую партизанскую войну, сударь? Сильному нет нужды отвечать на дешёвые выходки. Он просто посмеётся над ними. Или у вас есть сомнения в том, что мы можем раскатать весь этот город в тонкий блин?..
— С такими обер-ефрейторами, как Фатеев, — вполне возможно, что и не раскатаете, а раскатают вас, — усмехнувшись, ответил контрразведчик.
Я никак не ожидал, что мой лейтенант не выдержит. Однако лицо его сделалось совершенно белым, он резко поднялся, столь же резко одёрнул китель.
— Милостивый государь, оскорбляя моего обер-ефрейтора, вы оскорбляете мой взвод и меня лично. Будучи младше по званию, не вижу иного выхода защитить свою честь, кроме как…
— Рудольф! — громыхнул Мёхбау. — Сядь. Только дуэлей мне тут и не хватало. А вы, господин риттмейстер…
— А я забираю вашего обер-ефрейтора с собой, — ухмыльнулся тот.
Теперь уже побледнел и Мёхбау.
— Ордер на арест, — ледяным голосом потребовал он. — Ордер, подписанный военным прокурором сектора. Вы поняли меня, господин риттмейстер? Ордер, подписанный военным прокурором, а не главой вашей службы. Без этого в моей роте вы ничего не сделаете. Слышите, сударь? Ни-че-го!
Секурист, похоже, здорово растерялся. Формально он не был старше Мёхбау по званию, приказывать ему не имел никакого права — ни один устав Империи не ставил секретные службы над остальными армейскими частями, только в случае чрезвычайных обстоятельств и с предъявлением соответствующим образом подписанных полномочий — причём подписанных, как уже заметил мой ротный, «не главой вашей службы». Контрразведка не могла сама себе присвоить диктаторские возможности. Его Величество кайзер, очевидно, слишком хорошо понимал, что может случиться с его Империей, если тайная полиция — неважно, как она будет называться, — получит всю полноту власти.
Контрразведчик не покраснел, не побелел, не стал сыпать пустыми угрозами (впрочем, в его-то случае они как раз могли оказаться и не пустыми). Некоторое время он пристально смотрел в глаза Мёхбау, потом пожал плечами, словно делая нам большое одолжение.
— Пожалуйста, господин гауптманн, если вы так настаиваете… я принесу вам этот несчастный ордер. Сможете либо повесить его на стенку, либо… употребить по прямому назначению.
Мёхбау шагнул вперёд, сильно прищурившись. Я знал, что он происходит из древнего баронского рода, потомственный военный, известный своей выдержкой, — но в тот миг мне показалось, что он сейчас ударит секуриста.
— Ещё одно слово, сударь, и уже я принуждён буду вызвать вас на дуэль. Считаю, что вам следует немедленно покинуть расположение вверенной мне части. И что вам не следует появляться здесь, пока вы не сможете мне предъявить соответствующим образом оформленный ордер. А о вашем возмутительном поведении будет немедленно доложено по команде. В строгом соответствии с полевым уставом Императорских Вооружённых сил.
— Как вам будет угодно, — равнодушно бросил безопасник, поворачиваясь к нам спиной. Ещё раз пожал плечами и вышел вон, не сказав больше ни слова.
Несколько мгновений все молчали.
— Ну а теперь, обер-ефрейтор, — выразительно покрутив шеей, так, словно ему жал слишком тугой воротничок, проговорил Мёхбау, — я был бы признателен, если бы ты в конце концов рассказал нам толком, что там случилось.
— Слушаюсь, господин гауптманн. Дело обстояло так. Девушка, о которой я сказал… госпожа Дзамайте… она действительно была очень зла на меня.
— Насколько я понимаю, она из интербригады? — хмуро осведомился лейтенант.
— Так точно. Поэтому… она сильно возненавидела меня, когда я поступил на службу…
— Это нам известно, — кивнул Мёхбау.
— И когда мы столкнулись… она выплеснула накопившееся. Это было обращено на меня, и я не мог оставить…
— Это я и хотел услышать. — К моему удивлению, Мёхбау одобрительно усмехнулся. — Ты не мог бросить свою девушку в облаке «сирени», это яснее ясного. Пусть даже девчонка втянула тебя в самую большую неприятность твоей жизни. Уважаю, обер-ефрейтор. Ладно, не бери в голову. Я переговорю с фон Валленштейном. Он тоже не любит, когда контрразведка забирает у него лучших людей, гоняясь за какими-то призраками. Иди служи, обер-ефрейтор. У тебя наверняка полно дел в отделении. Разрешаю приступить к ним немедленно.
Секурист с означенным ордером на арест так и не появился. Зато появился приказ о моём направлении на краткосрочные курсы повышения квалификации младшего начальствующего состава.
О них ничего интересного я рассказать не могу. Обычная армейская рутина. Новые системы целеуказания и управления огнём. Усовершенствованные коммуникаторы, позволяющие командиру управлять своим отделением, как одиночками, так и группами, задавать цели, указывать ориентиры и прочее. Новая система потоковой обработки разведывательных данных о противостоящем противнике, простая для понимания и удобная в работе. На моё забрало могла проецироваться чуть ли не трёхмерная карта местности с указанием вражеских огневых позиций, типа размещённого там вооружения и так далее и тому подобное. Такие системы были известны уже давно, но наконец-то их удалось привести к достаточно простому и надёжному формату. Работа с ними отныне не требовала глубоких познаний в компьютерной технике и степени «мастер программирования».
В остальном база — даже будучи расположена на другой планете — очень сильно напоминала нашу сибирскую. Гравитация тут была чуть выше, процентов на десять, а в остальном… даже девочки-феечки почти те же самые. С теми же ужимками и прихватами. Ничего интересного.
Само собой разумеется, к ним я не ходил.
На курсах я провёл десять недель и обратно вернулся, когда сибирское «лето» было уже на исходе и приближался сентябрь Я прослужил уже почти год. Уже почти год, а до цели еще…
И я вновь подумал, как мне нужен бой.
Отделение встретило меня, словно семья давно уехавшего родителя. Я даже поразился. Впрочем, причина выяснилась очень быстро. Несмотря на то что в моё отсутствие командование формально перешло к Ханю, господин Клаус-Мария Пферцегентакль вызвался быть его «куратором» и докураторствовался до того, что всё отделение едва ноги волочило от бесконечных дополнительных ночных тревог и внезапных марш-бросков.
Мы занялись освоением новой техники, рутинным солдатским трудом. Все были уже далеко не новичками. Всё-таки «Танненберг» делал своё дело. Даже Раздва-кряк уже не всегда выглядел сбежавшим по нерадивости персонала пациентом психиатрической клиники.
И имперские новости, словно по команде, сделались тихими и мирными. Информационные сети сообщали о больших урожаях, поднимающемся курсе акций, растущем спросе на редкие деликатесы и предметы роскоши. Среди «популярных угощений столицы» фигурировали наши ползуны, икра и осьминоги. Платёжный баланс Нового Крыма свели с большим положительным сальдо, примерный процесс над «злостными налогоуклонистами», как поименовали их в новостях, существенно расширил «открытую налогооблагаемую базу», и так далее и тому подобное.
Всё оставалось спокойным и на злополучной Зете-пять, где нам пришлось хлебнуть лиха. Сорок восьмой корпус в поте лица «осуществлял патрулирование поселений наших колонистов»; лемуры забились в свои недоступные крепи и носа оттуда не высовывали. Прекратилась даже та небольшая меновая торговля, которой они порой занимались с колонистами. Карательных экспедиций у Отто фон Кнобельсдорфа хватило ума не проводить. Громкие слова Валленштейна, произнесённые перед нами, когда мы только летели на Зету, так и остались словами. Все словно дружно решили притвориться, что ничего странного или страшного там не случилось.
Разумеется, о монстрах, с которыми мы столкнулись, нигде не было сказано ни единого слова.
Время от времени я виделся с Гилви. Она усердно трудилась в штабе, не то младшей точильщицей карандашей, не то старшей крутильщицей вентиляторов, как порой называли таких, как она, бывших «подружек» злые языки. Мы всякий раз останавливались поболтать, но дальше болтовни у нас ничего не шло. Ещё несколько раз я видел её с разными офицерами (все в чине не меньше обер-лейтенанта или гауптманна)…
И я ничего, совсем ничего не знал о Дальке. Судя по отсутствию протестов и тому подобного, она жива. Оставалось утешаться только этим.
…Да, и на патрулирование студенческого городка нас тоже больше не посылали. Что лишь укрепило меня в мысли, что это была проверка.
Я как-то попробовал заговорить с ротным о случившемся — но тот лишь нахмурился и оборвал разговор, заявив мне, что, мол, всё устроилось в лучшем виде, никто меня не трогает, а остальное — не моего ума дело. Моя осторожная попытка настаивать нарвалась на ледяное:
— Следует ли мне вспомнить о субординации, обер-ефрейтор?
И всё это время, само собой, никаких писем из дома. Как и с Далькой, я понятия не имел, что там творится. И это оказалось тяжелее всего.
…И снова всё начиналось как тогда, перед Зетой. Бьющие по глазам красные отблески «тревожных» ламп. Душераздирающий вой сирен, словно нас атакует целая стая бомбардировщиков. И вновь — сотни раз отрепетированное соскакивание с постелей, одевание даже не за сорок пять секунд, а куда быстрее; и молчаливый, сосредоточенный бег к ожидающим на взлётке транспортам…
Отличие было только в одном — мы перестали быть новичками. Хотя нам предстоял всего лишь второй боевой выброс.
На сей раз даже Клаус-Мария не знал, в чём дело. Единственное, чем он поделился с нами, — мы пойдем целой эскадрой и высаживать нас станут вместе с тяжёлой техникой.
— Опять лемуры, что ли? — предположил Раздва-кряк, когда мы оказались уже на «Мероне» и перестала донимать невесомость.
— Что передают, Хань? — вместо ответа повернулся я к своему заместителю. Конечно, шансов очень мало, но какие-то крохи могли просочиться в сети.
— Пусто, командир, — лаконично отозвался китаец, быстро просканировав каналы. — Всё как всегда. Новости, развлекуха, шоу… ничего необычного.
— Дождёмся комбата, — заметил хладнокровный Микки. — Он скажет, как только сможет. В неведении зря держать не станет.
Это была чистая правда, и моё отделение с флегматизмом бывалых солдат ждало, когда командование соизволит объявить, где и во имя чего мы будем погибать; моё отделение, но не я. Едва отошёл первый шок поднятого среди ночи человека, навалилось совершенно мерзкое предчувствие чего-то донельзя отвратительного и грязного. Словно мне предстояло окунуться по уши в нечистоты.
Что такое? Почему? Опять Чужие? Но на Зете большой гарнизон, полностью развёрнутый по штатам военного времени моторизованный корпус, без малого пятьдесят тысяч человек; дивизия «Гроссдойчланд» принадлежала, подобно нам, к элитным частям рейхсвера, да и 3-я с 11-й танковые дивизии тоже не стройбаты. Что, положение смог бы кардинально изменить один-единственный наш батальон, чтобы поднимать его по тревоге, да ещё и ночью, и спешно бросать куда-то в неизвестность?
Вновь вспарывала молчаливый космос «Мерона»; как я говорил, на планеты она не садилась, и на ней наш батальон хранил второй комплект тяжёлого вооружения чтобы не тратить зря средства, таская его взад-вперёд с поверхности на орбиту и обратно. Мы вооружились до зубов. Шло время, а мостик молчал. Валленштейн безмолвствовал.
Так продолжалось довольно долго, пока даже самые стойкие в отделениях не выдержали. И не принялись строить свои предположения, одно другого цветистее и краше.
Четыре дня мы протомились в полной неизвестности. Связи ни у кого из нас с «землёй» не было и быть не могло, так что при всём желании никакой шпион, окажись он на борту, не смог бы передать своим ничего ценного. Скорее всего, прикидывал я, Валленштейн сам не получил ещё никакой задачи. А такое может произойти, только если имперское командование захвачено совершенно врасплох, попало в цейтнот и, самое главное, не знает, как реагировать на случившееся.
Излишне говорить, что меня терзали самые чёрные подозрения.
На пятый день мы вывалились из подпространства, словно мешки с картошкой. «Мерона» и три грузовика. «Танненберг» прибыл в полном составе, оставив на Новом Крыму крошечную «комендантскую группу».
И только теперь Валленштейн обратился к нам. Когда даже самые стойкие бросили заключать пари на смысл и цель нашего нынешнего задания.
Голос оберст-лейтенанта как никогда наполняли металлические нотки. Казалось, к нам обращается машина, не человек. Фатих даже высказал предположение, что голос командира батальона был смоделирован на компьютере.
— Зольдатен. Нам предстоит тяжёлая работа. На Сильвании… — он сделал паузу и словно с усилием проговорил: — На Сильвании восстание. Часть подданных Империи… обернула оружие против законной власти. Часть… часть войск гарнизона оказалась на стороне мятежников. Им… удалось захватить значительные запасы оружия и боеприпасов. Они… хорошо подготовлены и умеют сражаться. Готовьтесь к серьёзной драке. Но… — Валленштейн не был бы Валленштейном, не попытайся он как-то ободрить нас в конце речи. — Но будем радоваться, что на сей раз нам не придётся столкнуться ни с какими чудовищами!
И всё. Коротко и неясно.
Отделение загудело пчелиным роем.
Сильвания. Ещё один двойник Земли, подобно Новому Крыму. Примерно такое же соотношение суши и моря. Сильвания переживала эру расцвета рептилий, соотносимых с нашими динозаврами. Почти всю территорию покрывали леса, ещё более густые и непроходимые, чем на Зете-пять. Правда, тут не было разумной жизни. Колонию здесь основали довольно давно, больше века назад, но в эндогенный ландшафт старались не врубаться, особо ретиво размахивая топором. Обживали речные долины, высокогорье, холмистые плато, океанское прибрежье. Сильвания славилась своими курортами.
То, что здешние поселенцы восстали, — ещё более удивительно, чем мятеж некогда мирных лемуров на Зете-пять.
…Потом нас, обер-ефрейторов, собрал лейтенант. Выглядел он так, словно не спал всю ночь.
— Короче, дело такое, — без предисловий начал он, высвечивая большую трёхмерную карту. Я увидел морской берег, вплотную подступившие к нему горы и широкую речную долину, голубым и зелёным росчерками пересекающую коричневую полосу приморского хребта. В устье реки стоял город.
— Противник занимает позиции здесь и здесь, — каким-то каркающим, злобным голосом бросал лейтенант. — Как видите, вот тут — мост, без которого нам не обойтись. Он на единственной дороге от космопорта в этой части планеты. Командование не хочет сажать тяжёлые транспорты вне поля. Якобы они наносят слишком большой ущерб экологии. — Лейтенант скривился, давая нам понять, что он думает обо всей экологии вообще и о принимавших это решение в частности. — Поэтому «Танненберг» должен осуществить скрытную выброску и на северном, и на южном берегах реки. Мост сильно укреплён. Поэтому атаковать будем с двух направлений. Весь план операции разработан в соответствии с принципами блицкрига, как никогда потребуются чёткость и слаженность действий. Космопорт, само собой, занят крупными силами противника. Ими займутся другие части нашей дивизии. Наша задача — мост. Как только порт будет открыт, двинутся обычные армейские части. К моменту их подхода мы уже должны овладеть мостом. Авиация перебрасывается также, так что надо надеяться, что поддержка с воздуха у нас будет. По данным космической съёмки, у противника стационарная ПВО, так что… — лейтенант вздохнул. — Так что это будет война по всем правилам, ребята. Теперь смотрите, вот их система…
Эти самые повстанцы даром времени не теряли, подумал я. Мост действительно был всем мостам мост — почти двухкилометровой длины, переброшенный через глубоченное ущелье, не меньше пятисот метров. И по обе стороны моста, возле северной и южной оконечностей — настоящая паутина траншей, окопов, огневых точек… наверняка и мины тоже есть.
— Перед наступлением мы применим системы дистанционного разминирования, — лейтенант словно подслушал мои мысли. — Артиллерийская подготовка — только по переднему краю. Мы не можем рисковать мостом. Он наверняка подготовлен к взрыву, так что… — Лейтенант обвёл нас взглядом. — Так что будет и третья атака. Особая группа высадится прямо на мост с задачей обезвредить заряды. Я хотел бы, чтобы эту честь доверили моему взводу… но увы. Мы в составе нашей роты атакуем с севера. Противник теоретически не должен бы ожидать нашей атаки оттуда, но… вы сами видели его укрепления. Он готов сражаться на два фронта. Атака будет ночью. Вон наш сектор. Каждое отделение отвечает за обезвреживание своих огневых точек. Внимание, обер-ефрейторы, ставлю задачу отделениям…
— Господин лейтенант, позвольте вопрос?
— Давай, Фатеев, что у тебя?
— Известно ли, что за силы обороняют мост? Численность, вооружение, и главное — кто они? Ополченцы, э-э-э… бывшие имперские части или кто-то ещё?
— Тебе бы, Фатеев, в генеральном штабе штаны просиживать, а ты тут в обер-ефрейторах… Численность, думаю, две-три тысячи штыков. Точнее данных пока нет. А вот насчёт того, кто они… это установили точно. У них поднят флаг интербригады, обер-ефрейтор Фатеев.
У меня подкосились ноги и потемнело в глазах.
Лейтенант тяжело взглянул на меня, дёрнул щекой и вновь заговорил о задачах каждого взвода.
К своим я вернулся с тяжёлым сердцем. Мало того, что нам предстояло штурмовать отлично оборудованные и со знанием дела подготовленные позиции. Их будет защищать интербригада — ещё того хлестче. Я знал многих ребят, ещё когда Далька таскала меня с собой на их мероприятия. Если тут такие же, нам несдобровать. «Танненберг» и трижды, и четырежды умоется кровью.
С ребятами я говорил сугубо о деле. Наш сектор атаки; пулемётные точки тут, тут и тут; этому участку особое внимание, этот холмик — забетонированное укрытие, возможно, даже для безоткатки. Здесь и здесь разведка предполагает наличие огнемётов. Тут — минное поле. Тут и там — вкопанные танки. Разумеется, старая добрая колючая проволока, рвы, «ежи» и прочая прелесть.
И приказ командования взять мост к рассвету. А операция начнётся в два часа ночи…
Нас выбросили в пустынной местности. Травянистая степь полого сбегала к клокотавшей в каменном жёлобе реке. Над руслом поднимался туман — река была порожистой, и водяная пыль от каскада водопадов поднималась чуть ли не до краёв ущелья. Невольно я залюбовался. Тут и там посреди степи торчали широченные зонтики местных деревьев. В отличие от Зеты-пять тут не высаживали земных растений и злаков. Биосфера Сильвании развивалась практически идентично земной. Местные «фрукты», как и наши ползуны, считались одним из изысканных деликатесов. Даже не надо было ни от чего иммунизироваться.
Вместе с нами выбросили пропасть всяческой техники. По ровной, как тарелка, степи ехать было легко и даже приятно, хотя нас, само собой, немилосердно трясло и швыряло в железном чреве БМД. К вечеру мы должны были выйти в район ожидания. К полуночи — приблизиться на расстояние выстрела. И глубокой ночью — атаковать.
Неудачи не должно быть.
Увы, мы не тот десант, что может падать прямо на головы врагов. Нет у нас ни капсул, чтобы сбрасываться прямо из космоса, ни скафандров, чтобы прыгали, как говорится, выше крыш. Мы такие же солдаты, как в двадцатом веке, как в двадцать первом. И сидеть бы нам тихо-мирно на матушке-Земле, приводя в порядок экологию, мало-помалу переводя цивилизацию на биологический путь развития…
Действительно, это было очень интересное время. Запасы нефти и газа иссякали. Леса рубили, но не больше, чем могло вырасти. Амазонию вообще объявили заповедником. Лучше уж ходить пешком или ездить верхом, чем загубить «лёгкие планеты». Ударными темпами выводили метансинтезирующие штаммы бактерий. Известны они были очень давно, просто надо было довести КПД до промышленно-обоснованного уровня. Энергетику переводили на термояд. И всем было понятно, что потребление пора урезать, что на красивую жизнь всем ресурсов планеты просто не хватает, когда…
…Когда было открыто подпространство. Когда мы вырвались из пределов Солнечной системы. И как стремглав, за какие-то двести лет прошли путь от одной-единственной планеты до могущественной звёздной цивилизации.
К сожалению, не республики и даже не конфедерации. Империи. Во главе с Его Императорским Величеством кайзером.
— Фатеев! Спишь?! — прервал мои философические размышления родной глас господина старшего вахмистра.
— Никак нет, господин…
— Отставить! Мы прибываем в район ожидания, твоё отделение я посылаю для рекогносцировки. Господин лейтенант хочет увидеть их передний край собственными глазами.
Ночи на Сильвании глухие и тёмные. У неё есть аж три маленьких луны, но света от них — кот наплакал. Растянувшись в цепь, мы пробирались ползком. Вахмистр запретил пользоваться даже переговорниками, которые, как нас уверяли техники, перехватить и запеленговать вообще невозможно.
Близко лейтенант подбираться не рискнул — наверное, помнил о минах. Мы о них тоже помнили. И, чёрт возьми, это были малоприятные мысли.
Однако, как я уже сказал, лейтенант Рудольф имел голову на плечах. Далеко он не пошёл. До небольшого холма, с которого открывался неплохой вид на «предмостное укрепление» мятежников.
Вообще все наши действия носили отпечаток отчаянной спешки. Так, не было приказа взять «языка» — пришлось бы долго и упорно отыскивать проходы в минных полях. Правда, когда мы приближались к холмику, лейтенант сделал знак, означавший — «возможен противник, брать живым». Устроить на этой высотке ПНП для мятежников было бы очень резонно; однако холм оказался пуст.
Мы лежали, распластавшись, а над нами плыла местная тёплая ночь. Перекликались какие-то твари и тварюшки странными квакающими голосами, чуть веял ароматный ветерок, и я невольно подумал — как хорошо было бы оказаться здесь с Далькой. Она всегда мечтала путешествовать, видеть далёкие миры — наш Новый Крым хорош, спору нет, но уж слишком однообразен — вся планета сплошной океан с россыпью покрытых буйными джунглями тропических островов. Морехозяйства, громадные рыбозаводы, дрейфующие следом за рыбьими косяками; только Сибирь несколько отличалась от прочих, и, собственно говоря, любители экстремального туризма собирались именно там. Интербригады, например, всю Сибирь пропахали чуть ли не на брюхе.
Впереди, километрах в трёх, лежал передний край противника. Противника… Я поймал себя на том, что на самом деле думаю уже как истинный солдат Его Императорского Величества кайзера: повстанцы есть противник, подлежащий эрадикации. Я только и мог что горько усмехнуться: самое трудное в армии на самом деле — это остаться человеком, не зверем, даже если тебя никто не унижает и не оскорбляет.
В приборе ночного видения можно было чётко различить траншеи и окопы, вздутия над вкопанными в землю бетонными колпаками, башни танков, которые мятежники также врыли в землю. Конечно, по правилам, такую оборону надо взламывать основательной артиллерийской подготовкой, атаку поддерживать тяжёлыми танками прорыва, беспрестанно утюжить противника с воздуха, свои идущие в наступление войска прикрывать вертолётами и так далее и тому подобное. Всё согласно правилам военной науки.
У нас была артиллерия — но не так много и не столь «тяжёлая», как мне бы того хотелось. У нас были танки — но не «королевские тигры», способные протаранить любую оборону. У нас было даже несколько вертолётов — но если у защитников моста в достатке ПЗРК[17], геликоптерам придётся солоно. А ещё солонее придётся их пилотам и стрелкам-наводчикам.
Наш сектор атаки высвечивался на моём внутреннем дисплее тёмно-зелёным. Ярко-алым горели доты, ярко-голубым — врытые танки, оранжевым — пулемётные гнёзда, синими росчерками легли траншеи. Эту систему строили профессионалы. Яснее ясного чувствовался почерк императорского корпуса военных инженеров.
Лейтенант, похоже, думал о том же самом, что и я. Прорывать эту прелесть должен не батальон, пусть даже прозванный «десантно-штурмовым», а по меньшей мере усиленный танковый полк. Идти в лоб на эти укрепления — просто даром положить людей и не выполнить задания.
И вот ведь что погано — мне до чёртиков
Но я не могу ничего сделать. Не могу. Морально, аморально — всё это слова. Если дураки лезут поперёд батьки в пекло, так их и в алтаре бьют.
— Обер-ефрейтор, — шёпотом сказал мне лейтенант. Не через переговорник, просто приблизив лицо. — Я так понимаю, что шанс у нас только один.
— Ночью, но без артподготовки, скрытно приблизиться на расстояние броска — и вперёд, в рукопашную? — предположил я. Ничего более безумного мне не пришло в голову.
— Нет, — усмехнулся лейтенант. — Есть вариант поинтереснее. И ты мне в этом поможешь. Твоему отделению я доверяю больше всех.
— Слушаюсь! — по-уставному, но ничего не понимая, отчеканил я.
Вместе с остальными обер-ефрейторами мы собрались в расположении взвода.
— Ну, какие у кого мысли? — Лейтенант обвёл всех взглядом. — Ротный ждёт наших предложений. В штабе всё спланировать не могут. Это не простая атака. Нужна наша инициатива. Фатеев?
— Если я правильно понял, господин лейтенант, без существенной огневой поддержки нам задачу атакой в лоб не решить. Значит, атаковать надо там, где обороны нет или она слабая. То есть вдоль русла реки. По ущелью. Сплавиться до опор моста, подняться по ним и ударить с тыла. Так, по крайней мере, нам не придётся иметь дело с их тяжёлым вооружением в дотах.
— Вот-вот, — кивнул лейтенант. — Соображаешь. Та же мысль пришла в голову и мне. Я уверен, наш ротный думает так же. Какой смысл биться лбом в эту стену?..
…За час до назначенного времени атаки нам прислали официальный приказ. Умные головы все думали одинаково. В штабе тоже решили, что сил для атаки прекрасных укреплений противника совершенно недостаточно. Лёгкие БМД вместо танков прорыва — послать их в атаку означает просто зря потерять с таким трудом доставленное сюда тяжёлое вооружение. А оно, само собой, нам ещё пригодится. Предстоит не один «правильный» бой.
Всей нашей роте предстояло спуститься вниз, к ревущей и клокочущей воде. Сплавиться до мостовых опор. Подняться наверх. Одновременно спецназ, разведвзвод батальонного подчинения будет ликвидировать запалы и взрывчатку. Нам же предстояло
Как всегда, на бумаге всё это выглядело очень красиво и убедительно.
…Надев спасательные жилеты, обвязавшись длинными верёвками, мы взвод за взводом спускались к бешено мчащейся реке. Между камнями взбились целые холмы пены. Тут, наверное, было бы раздолье «экстремальщикам», а вот каково будет сплавляться самим?..
— Пошли, пошли, пошли! — зашипел лейтенант и, подавая пример, сам первый шагнул в воду. Река подхватила его, закрутила и понесла — течение сбило его с ног, едва он зашёл чуть выше колена.
Мы бросились следом.
Вода была не ледяной, но достаточно
На дисплее стремительно увеличивался, наплывая на нас, компьютерный муляж моста. Схематичный и грубый, он пылал оранжевым на фоне тёмно-серых сходящихся стен ущелья. Опора наплывала, словно огненный столп. А потом был внезапный удар — кому-то из наших повезло, его бросило прямо на контрфорс, и вся наша связка оказалась прижатой к опоре быстрым течением.
Не до переклички. Переговорники отключены. Каждый за себя, один Бог за всех.
На вакуумных присосках, помещённых у меня на коленях и запястьях, я полез вверх. Глянул вправо, влево — моё отделение являлось из кипящей пены, словно стадо морских чертей. Предстояло подниматься — высоко, очень высоко.
Шаг. Шипение присоски, автоматически сбрасывающей вакуум. Шаг. Снова шипение, теперь она его набирает, помогая мне закрепиться выше. Десантника в броне и с вооружением могут удержать две присоски, и потому мы движемся вверх очень медленно. Шаг — остановка. Шаг — остановка. Метр за метром мы поднимаемся ввысь, и кажется, что весь оставшийся нам мир — это серый бетон опоры, а внизу — ревущий водяной ад.
Я не знал, все ли смогли зацепиться и подняться. В грохоте несущейся под нами воды не услышишь ни вскрика, ни всплеска, если кто-то сорвётся вниз.
Выше, выше, выше. Прошла вечность, или мне только кажется? Звёзды должны были отгореть и распасться серым пеплом за это время, пока мы ползём вверх, словно жизнь по древу эволюции.
Глазами я стараюсь пересчитать своих. Вроде бы все тут. Кряка и Ханя не видно, они за ребром опоры. Вроде бы всё в порядке… вроде бы… вроде бы — твержу я себе, словно заклинание.
Но вот наконец над головой — массивные гребни продольных балок. Мы прижимаемся к мосту, словно ласточки или летучие мыши, прячущиеся от грозы. Мы должны подождать отставших. Мы должны атаковать по сигналу.
И мы дожидаемся его — целой грозди осветительных ракет, расцветших в безлунном небе. Пронзительно-яркий мертвенный белый свет мечется по серым стенам ущелья, и мы орём что-то совершенно невразумительное, один за другим выскакивая на настил.
Водонепроницаемые чехлы с «манлихеров» уже предусмотрительно сняты. Как Раздва-кряк не помер от ужаса, проделывая это, ведь приходилось держаться только на коленных присосках да рассчитывать на страхующих тебя соседей?..
Так или иначе, мы на мосту. Долой молчание, долой секретность, я ору своему отделению рассыпаться, и мы бросаемся вперёд среди десятков других чёрных, мокрых фигур. Не знаю, минирован мост или нет, не знаю, где спецназ; подхваченные одним порывом, мы бежим вперёд, к берегу.
Господи Боже, защити и оборони!..
Навстречу нам грохочут выстрелы. Мне кажется, что огнями вспыхнул весь берег. Кажется, что в тебя извергает потоки пуль сама земля, что каждый её клочок сам целится в тебя, ловит тебя на мушку, жмёт на курок и злорадно ждёт, когда же тебя согнёт в дугу и швырнёт на асфальт угодившая в живот пуля…
О да, конечно, мы в броне. Мы сами расстреливали наши бронекомбинезоны, мы знаем, что они защитят нас от обычных винтовочных выстрелов. Но уже заговорили пулемёты, огненный росчерк трассеров вспарывает бегущую чуть впереди и правее меня фигуру — десантник падает, я с разгону бросаюсь на настил рядом с ним. Тотчас же «ныряет вниз» всё моё отделение. Мы очень, очень близко к берегу. И пулемёт…
— Гранату, Хань!
Хань спокойно привстаёт, аккуратно целится, на рукояти его «вепря» вспыхивает красный огонёк — цель захвачена, и тут его словно кто-то вздёргивает. Его тело отлетает назад, в воздухе — шлейф красных брызг. Осветительные ракеты по-прежнему горят; Хань лежит лицом вверх, и из раны на плече толчками бьёт кровь.
Сурендра и Джонамани разом совершают какое-то невообразимое движение, что-то вроде прыжка из положения «лёжа», оказываясь возле Ханя. А я подхватываю выпавший гранатомёт — красный светодиод погас, вместо него мигает жёлтый — цель ушла из захвата. Вскидываю оружие, не чувствуя его тяжести. Пищит автомат наводки. Двадцатикратная оптика, повинуясь командам моего микрочипа, послушно сужает поле зрения. Я вижу пулемёт. И не простой — пулемёт-спарку, калибра четырнадцать с половиной. Как Ханю не оторвало напрочь руку?..
Я не вижу людей. Я приказываю себе не видеть их. Я вижу только пулемёт. Он не живой. Его можно взорвать. Это как на маневрах. Я не убиваю. Я взрываю пулемёт.
Полсекунды требуется автоматике, чтобы захватить цель. Вспыхивает красный огонёк. Гудит прямо в ухо зуммер. Цель захвачена. Разрешена стрельба в режиме самонаведения.
Я жму спуск. Без чувств и эмоций, как машина.
Огненный росчерк. Сгоревший твёрдотопливный движок гранаты — и одновременно чьи-то сгоревшие надежды на жизнь.
Взрыв. Спарка исчезает в клубящемся пламенном облаке. Граната имеет БЧ объёмного взрыва. На короткий миг мой ночной прицел слепнет — настолько высока температура в эпицентре. На месте пулемёта остаётся только дымящаяся, раскалённая, светящаяся белым в инфракрасном диапазоне яма.
Я встаю. Почему все лежат? Вперёд, вперёд, нас перестреляют тут всех до последнего.
Вообще-то им пора взрывать мост. Где эти чёртовы командос?..
— Встали! — Кажется, я кричу. Не слышу собственного голоса. Глаза что-то режет и щиплет — не то пот, не то слезы.
И моё отделение встаёт. За ним — кто-то ещё. И мы бежим, прямо на полыхающую выстрелами тьму. Мы орём что-то невозможное, рёв десятков глоток сливается в переговорнике. Я вскидываю «манлихер», система наведения захватила ещё одну пулемётную точку, и я стреляю, едва услыхав зуммер готовности. Моя граната не самонаводящаяся, это значит — винтовка чуть ли не случайно «нацелена» правильно. Чип рассчитал траекторию гранаты и дал «добро» на стрельбу…
Взрыв. Топает за мной моё отделение. Никто не остался позади, над Ханем уже склонился кто-то с большим красным крестом на форме. С ним всё будет в порядке, пытаюсь я уверить себя.
Воздух густеет от пуль. Опрокидывается наш новичок, тот самый рекрут, которого прислали на смену Кеосу. Я не успеваю даже заметить, что с ним, вижу только совершенно разбитое забрало шлема и хлещущую кровь.
Холодный груз.
Мои ребята стреляют, темнота огрызается в ответ. Кто-то падает справа и слева, я не вижу. Под ногами кончается асфальт. Полотно моста переходит в покрытие широкого шоссе.
Колючая проволока. И окопы. Траншея. И шевелящиеся фигуры. Даю очередь вдоль. Фигуры падают. Пули отбрасывают их, точь-в-точь как манекены на стрельбище.
Здесь нет людей, барабаном бьётся в моём мозгу. Здесь манекены. Стреляющие роботы. Сделай свою работу, десант!
Чёрный провал блиндажа. Ручную гранату внутрь. Глухой удар, с петель срывает дощатую дверь. Только теперь я замечаю намалёванный на ней красный крест.
Это просто полигон. Это просто манекены. Ничего большего. Вперёд, десант! Gott mit uns! Fur Fuhrer und Faterland!
Отделение идёт за мной. Броневой колпак, засыпанный землей К нам обращён распахнутый рот лаза. Кряк кидает гранату. Из бойницы над нашими головами выплёскивается пламя.
Бой уже идёт по всей глубине. Несколько фигур бросаются на нас — так быстро и проворно, что мы не успеваем открыть огонь. На их винтовках блестят примкнутые штыки. Фигура оказывается около меня, блестящее остриё летит мне в живот — бей, дурак, там у меня броня. Я уворачиваюсь и бью в ответ — прикладом в голову. Фигура падает, и я пинком отшвыриваю её винтовку.
Дальше, дальше, дальше.
Мы подрываем ещё несколько блиндажей и дотов. Противник повсеместно кидается в рукопашную. Мы стреляем. В упор. Очереди «манлихеров» режут серые фигуры пополам, так что летят кровь и внутренности. У наших противников нет брони. Вернее, она есть далеко не у всех.
Бухает артиллерия. Невдалеке, прямо перед нами, земля встаёт дыбом, летят какие-то бревна, доски… Взрывы гремят снова и снова. Откуда-то из темноты летят огненные стрелы — они рвутся на чистой земле перед позициями, сапёры проделывают таким образом проходы в минных полях… Потом мне кажется, что я различаю басовитый рокот танковых моторов — и верно, в центре, справа от нас, шесть или семь низких, приплюснутых силуэтов с длинными пушками Они уже ворвались на позиции, давят то, что можно раздавить. Один из них окутывается дымом, ствол пушки дёргается вверх-вниз, словно от сильнейшего удара, и замирает, но остальные продолжают двигаться.
У меня нет времени оглядываться. Отделение идёт кучно, хорошо. Мы старательно чистим наш сектор. У нас много гранат, и мы не экономим. Взрываем любую дыру, любое подозрительное место. У нас нет потерь, хотя и Кряка, и Фатиха, и Назариана уже опрокидывало пулями.
Спасла броня. Пока никто, кроме Ханя, серьёзно не пострадал.
Танк, вкопанный в землю. Это серьёзно. Он бьёт из всего, что у него есть, а у него есть даже огнемёт для ближнего боя. Судя по всему, PzKw-V, какая-то экзотическая модификация. Мы с трудом сбиваем пламя со спины Раздва-кряка.
Я заряжаю гранатомёт Ханя — как он снова оказался у меня в руках? Кто-то из ребят подобрал?.. — кумулятивной гранатой и аккуратно прошиваю башню высокотемпературной струёй. У этого танка нет ни силовой защиты, ни активной брони. После удара кумулятивным зарядом там скорее всего никого не осталось, но мы на всякий случай доканчиваем его, швырнув внутрь через проплавленную дыру пиропатрон. Едва успеваем отскочить и укрыться, как у танка взрывается боеукладка.
…И как-то сразу после этого бой внезапно стихает. Ещё слышны одиночные выстрелы, но их всё меньше и меньше. Я оглядываюсь — мост стоит. С противоположной стороны бежит кучка людей. Они тащат развевающийся имперский стяге Орлом-и-Солнцем. Там тоже всё кончено.
Меня начинает трясти. Я вдруг вижу не серые безликие фигуры, а кинувшегося на меня мальчишку лет, наверное, семнадцати. Лоб перевязан красной повязкой интербригады. У него нет бронежилета, грудь вся залита кровью, и кровь застыла лужицами в топорщащихся складках серой куртки.
— Обер-ефрейтор! Фатеев! — оживает мой переговорник. Лейтенант. Как он не понимает, что я сейчас не могу говорить!
— Обер-ефрейтор Фатеев на связи, — машинально откликаюсь я.
— Докладывай.
— Сектор пройден, господин лейтенант.
— Вижу. Молодец. Прошёл, и без помощи. Потери?
— Один убитый. Один тяжело раненный. Трое с лёгкими контузиями и ушибами. Боеспособны.
— Кто ранен? — Хань.
— Чёрт! Где?
— На мосту. Я видел, с ним был кто-то из санитаров… — Понял тебя. Ясно. Давай подсчитай, что взято и уничтожено. Благодарю за отличную работу. И… за отличный первый выстрел. Когда ты поднял залёгших…
— Господин лейтенант, наводил не я, наводил автомат…
— А ты стоял и не кланялся пулям, обер-ефрейтор, пока не произошёл надёжный захват. Ладно. Прочистить как следует сектор. Собрать трофеи. Пленных, буде таковые найдутся. Раненым мятежникам приказано оказывать помощь. Всё ясно? Приступай.: Мы приступили.
Ребята мои выглядели неважно. Попятнаны пулями оказались почти все. Хорошо, ни одна не пробила кевларовой брони. Но ушибы от них оставались дай боже.
Развернувшись в цепь, мы прочёсываем наш сектор. Убитых очень много. Почти никого в форме. Почти все в гражданском. У многих лбы повязаны алыми платками. Здесь лежит, наверное, целая интербригада…
Мы стаскиваем в кучу трофеи. Винтовки — те же «манлихеры» и «эрне» старых модификаций. Раненых мятежников тоже очень много. Очень много…
Я чувствую, что мой мозг сейчас взорвётся. Словно кто-то властно сдёргивает с глаз пелену.
Я вижу изуродованное взрывами поле боя. Развороченные ямы блиндажей. Источающие тяжёлый чёрный дым доты, подорванные танки — и повсюду тела. Большинство неподвижны, но некоторые ещё шевелятся…
И всё это сделали мы? Но… я же не помню… мы только подрывали… Когда это могло случиться? Что, мы убили их всех?..
Слева от меня доносится стон. Из полуобрушенного блиндажа, взрыв разбросал брёвна наката; стон доносится как раз из-под них. Стон жалобный, не похожий на мужской.
— Вытащим? — останавливается Сурендра.
— Пусть подыхает, — злобно скалит зубы Фатих. — Мятежник… поделом им всем. Мы им покажем, как бунтовать!
Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не заехать турку между глаз.
— Лейтенант приказал оказывать раненым мятежникам помощь, — холодно говорю я, тем самым пресекая все дальнейшие разговоры. — А ну, взялись! Микки, Глинка! Помогите бревно сдвинуть!..
Не проходит и пяти минут, как мы вытаскиваем на свет божий раненого. Мятежник. Точнее, мятежница. — В серой туристской штормовке — похоже, многие тут использовали их как что-то вроде формы.
— Глядите, братва, никак девка! — алчно зашептал Раздва-кряк.
— И не раненая, — хладнокровно заметил Джонамани, приподнимая девушку за плечи и осматривая со всех сторон, словно она была связкой бананов. — Просто контужена слегка.
— Жетон есть? — спросил я, вовремя вспомнив порядок.
— Жетона нет, командир. Они все, по-моему, их поснимали.
— Ладно. Давайте осмотрим, может, переломы или ещё что…
Я наклонился над девушкой. Прощупал, не касаясь груди или ещё чего-то интимного. Вроде ничего.
— Кряк, наручники.
— Что, убийца, боишься?.. — вдруг услыхал я. Бледные бескровные губы шевельнулись, большие карие глаза приоткрылись. Они ещё были полны боли, но девушка явно приходила в себя. — Боишься?.. Даже меня, раненой, безоружной?..
Она говорила с характерным для «славянских» планет акцентом.
— Ты не ранена, — мрачно сказал я ей. — С тобой всё будет в порядке.
— И меня расстреляют, а не повесят… — Она постаралась усмехнуться, но это у неё получилось плохо. — Только я всё равно ничего не скажу! Слышите, палачи? Ничего не скажу!.. Даже и не старайтесь!..
— Это не по нашей части, — отрезал я. — Фатих, Назар — поднимите её.
— Командир… — жадно облизнул губы Раздва-кряк. — А может, нам её того… пока тёпленькая? — Тебе что, Селезень, сперма в голову ударила? — гаркнул я. — Хватит болтать. Девушку — к пленным.
— Да погоди, командир! Командир, так-то ведь оно слаще… когда она визжит и вырывается…
— Маньяк, блин, — плюнул я. — Р-разговорчики!
— Командир! Погоди… погоди… ну давай ты первым, а? Мы не гордые, правда, ребята?
Что-то совсем плохое и жалкое было сейчас в нём. Словно гниль, пожравшая середину яблока, вдруг вылезла наружу. Раздва-кряк как-то скрючился, угодливо и в то же время с явной угрозой заглядывая мне в глаза.
—
— Что? Командир, так как, привяжем её?..
Раздва-кряк никогда не отличался особыми успехами в рукопашном бою. Я ударил его не сильно, не искалечить, а просто оглушить. Проследив при этом, чтобы не задеть алую бляху прицела — эта дрянь стоит чёртовых денег, не хотелось бы впоследствии за неё расплачиваться из собственного кармана. Кряк свалился, как куль с мукой. Глаза мгновенно закатились.
— Всё ясно? — Я обвёл мрачно застывшее отделение выразительным взглядом. — Мы не какие-нибудь там иррегуляры-ополченцы. Мы, блинчатый карась, десант! А этого идиота, — я брезгливо пихнул Кряка носком ботинка, — я от банальной неприятности спас. Так что всё, без разговоров — девчонку к пленным, Селезня привести в чувство.
Отделение молчало. Очень нехорошо молчало. Все, включая даже Мумбу, первым признавшего меня командиром. Джонамани склонился над Раздва-кряком, зачем-то прощупал артерию на шее, покачал головой, раскупорил ампулу-самовспрыску, прижал Селезню к щеке.
— Ты его едва не убил, командир, — укоризненно сказал он, не поднимаясь с колен. Как некто вроде отделённого доктора, он позволял себе кое-какие вольности. — Нельзя так. Со своими-то. Ну, трахнул бы он девчонку. Какой в том кому убыток? Ей? Её так и так в расход пустят. Или Чужим продадут, для опытов. Кряк же не садист какой, не извращенец Как говорится, сунуть, вынуть, убежать.
— Так, — сказал я, закипая. — Кто еще так думает? Кому ещё честь не дорога?
— Что такое честь, командир? — спокойно спросил меня Сурендра. — Мы не знаем таких слов. Ты учился, говорят, даже в универе, а мы восемь классов едва осилили.
То, как он строил предложения, напрочь опровергало его утверждение о «восьми классах», но я не стал в тот момент заострять на этом внимание.
— Мятеж, ребята! — как можно спокойнее спросил я. — Неподчинение приказам старшего по званию в боевой обстановке. Карается каторжными работами на срок до двадцати лет или смертной казнью.
Девушка всё это время очень старалась держаться гордо и независимо, однако это получалось у неё плохо. Наручники на неё так и не нацепили, однако бежать она не пыталась. Только тяжело дышала да из глаз одна за другой катились слезы. Она не плакала, нет. Слезы бежали сами собой. Она скорчилась в яме рядом с размётанными брёвнами блиндажа, поджав ноги в грубых брезентовых штанинах и высоких армейских ботинках с рубчатыми подошвами.
Я понимал, что дело плохо. Что надо было отдать им девчонку. Они считали её своей законной добычей. Никто бы не узнал. А схваченная мятежница на самом деле не прожила бы долго. Если её не прикончат на первом же допросе, то, наверное, на самом деле продадут Чужим — по слухам, так уже поступили с уппсальскими повстанцами.
Так зачем я ударил Кряка? Зачем теперь настраиваю всех парней против себя?.. Но теперь отступать уже нельзя. Господином обер-ефрейтором управлять нельзя. — Так, — снова сказал я. — Видно, придётся мне исправить вам мозги старым верным методом. Кто считает, что я не прав? Что девчонку надо оттрахать, а потом, скорее всего, просто пристрелить, потому что это милосерднее, чем отдавать её охранке?
Ты сказал, командир, — ответил за всех Сурендра.
— Уж лучше мы её прикончим. Эй, ты! — обратился он к пленнице. — Хочешь умереть быстро и легко? Или предпочтёшь сперва помучиться?.. — Сурендра, — спокойно сказал я. — Даю тебе две секунды. Или ты надеваешь девке наручники, или отправляешься отдыхать к Селезню.
— Вот как? — усмехнулся Сурендра. Он тоже привык считать себя крутым парнем.
Уложить его одним ударом мне не удалось. Пришлось потратить время на второй. Сурендра опрокинулся на спину, словно подрубленное дерево, а на меня со всех сторон кинулись остальные. За исключением Микки, который остался стоять возле пленницы, прижимая её тяжёлой рукою к земле.
В такой драке закон один — бить, так бить. Один удар, на второй уже не достанет мгновения. Я встретил Фатиха прикладом, с разворота приложил тем же прикладом по шлему Джонамани. И тут оказалось, что больше бить некого. Глинка, Назариан и Мумба оказались умнее. Они вовремя отскочили. Микки так и не сдвинулся с места.
— Ну что? — Кровь во мне кипела. — Вторая смена?..
— Командир, прости дураков, — вдруг быстро сказал Глинка. — Бес попутал, как говорится. Вы, козлы позорные! Вставайте!..
Потребовалось некоторое время, чтобы привести всех в чувство. Вид у побитых был пристыженный.
Микки, сохраняя своё знаменитое хладнокровие, надел на пленницу наручники.
И тут она закричала. Словно до неё только сейчас дошло,
— Стойте! Погодите! Не надо!.. Убейте меня, пожалуйста, убейте! Меня будут пытать, я., не могу… не выдержу… убейте! Хотите трахать… давайте, я сама разденусь. только пристрелите, не ведите в гестапо!.. Они потом на самом деле продадут нас Чужим!
— Давай шагай, — подтолкнул я её. — Ничего с тобой не случится. Дашь чистосердечные показания следствию…
Кажется, она меня поняла. Успокоилась. Даже смогла не оглянуться, когда я вновь заговорил с ней по-русски.
Мне нужно, чтобы она замолчала. Чтобы перестала кричать. Иначе я получу пулю в спину от своих же. И всё будет списано на «случайное срабатывание оружия»…
Девчонка затыкается. Мгновенно. Едва только разобрав обращённые к ней мои слова, произнесённые по-русски. Я чувствую — меня словно медленно поджаривают в моей броне. Всё ради великой цели, вновь и вновь повторяет знакомый с детства голос в моей памяти. Тебе придётся предавать и быть преданным, тебе придётся сжимать зубы и твердить про себя, что бывают, мол, ситуации, когда цель таки оправдывает средства…
Отделение мало-помалу приходило в себя. Последним на ноги поднялся Раздва-кряк. Остальные — Сурендра, Джонамани, даже Фатих — и в самом деле смотрели на меня смущённо и виновато. А вот во взгляде Кряка я прочёл чистую, незамутнённую ненависть.
Я отвернулся. Если всё пройдёт, как я задумал, — плевать мне на всех и всяческих кряков с селезнями.
К месту сбора пленных сгоняли со всех сторон. Они едва шли, многих пришлось тащить — кого под руки, а кого и на носилках. Многие, если не все, носили красные повязки — знак интербригад.
Совсем молодые. Мальчишки и девчонки, лет по семнадцать-восемнадцать. Редко встретишь более взрослые лица. Старше тридцати — совсем никого. Серые, перепачканные глиной, гарью и частенько кровью штормовки. Самодельные петлицы на отворотах. Самодельные петлицы с «кубарями» и «шпалами».
Пленных принимали четверо из Geheime Staatspolizei. В неизменной своей чёрной форме и длинных кожаных пальто, неудобных и непрактичных, но за которые «тайная государственная полиция» держалась крепче, чем шотландская гвардия Её Величества Королевы Соединённого Королевства — за свои юбки-кильты и косые береты.
Я нарочито грубо пихнул пленницу в спину. Сейчас надлежало показывать рвение.
— Обер-ефрейтор?
Я назвал фамилию, взвод и роту. Получил стандартно-общее «молодец», откозырял и уже совсем было начал отваливать, когда…
Когда увидел окровавленную, ободранную Дальку. Со скрученными за спиной руками и свежим кровоподтёком на щеке. Она едва стояла на ногах, но всё-таки стояла. Сама, гордо отпихнув руки тех, кто пытался её поддержать.
Пресвятая Богородица. Царица небесная, утешительница наша во всех печалях…
Я едва заставил себя сдвинуться с места.
Что ж, ничего удивительного. Далька всегда была в этих самых «бригадах», чья-то воля подняла их всех с разных планет, стянула сюда… зачем, для чего, почему?.. И вот теперь Дальку, мою Дальку равнодушно вносят в список. Берут отпечатки пальцев. Сканируют роговицу. Опознавательного жетона на ней, само собой, нет, но гестаповцам он и не нужен. Они спрашивают имена скучными голосами, само собой понимая, что пленные придумают себе что-нибудь. Это сейчас никого не волнует. Главное — принять всех пленных и запротоколировать…
Не помню, как я заставил себя уйти с того места. Наверное, вовремя вспомнил, что мне ещё велено зачистить сектор на предмет трофеев, то есть оружия, которое нельзя оставлять на земле. Я отправился обратно к отделению. Сейчас мне как никогда хотелось, чтобы Кряк не выдержал. Мне надо было кого-то убить. Ощутить рвущуюся плоть под пальцами. Почувствовать на щеках брызги чужой горячей крови. О последствиях в такие мгновения не думаешь.
Однако Кряку, похоже, всё уже объяснили без меня. Во всяком случае, он встретил меня униженными извинениями. Обещаниями исправиться, ссылками на тех самых «бесов», которые, как обычно, «попутали», и так далее и тому подобное.
Я только рукой махнул. Селезень меня уже не занимал.
Прочистив горло, я велел ребятам как следует взяться за трофеи. Сам же связался с санчастью — что ты за командир, если не выяснишь, что с твоим раненым бойцом.
Хань был жив, но плох. Пуля оказалась разрывной, но притом ещё и какой-то некачественной. Она разорвалась, но не до конца или не с той силой. Ханя должно было просто порвать пополам, а так он отделается только обширной хирургией плечевого сустава, имплантантами и так далее — если, конечно, его военная страховка, исчисляемая из «индекса полезности», позволит оплатить операцию. В противном случае руку просто отнимут и китайца отправят на пенсию. Иногда выгоднее платить скромное пожизненное содержание увечному солдату, чем приводить его в порядок. Империя умеет считать.
Ребята отозвались на весть о судьбе Ханя с достойным истинных наёмников безразличием. Кто-то из них теперь должен получить повышение по службе и прибавку к жалованью, и это единственное, что имело хоть какое-то значение. Сейчас отделение занималось тем, что стаскивало в одну большую груду всё найденное на поле боя оружие. Я отобрал у Микки записи, принялся перепроверять, ругаться на плохую сортировку трофеев и вообще вести себя, как и полагается господину обер-ефрейтору
Ночь тянулась и тянулась. Никто не думал о сне. Я вообще действовал и двигался словно в тумане. Перед глазами стояло Далькино лицо Кровоподтёк, наверное, уже начал темнеть. Она сопротивлялась, когда её схватили?
Конечно, зная Дальку… она небось дралась вплоть до ногтей и зубов.
Я произносил какие-то слова, распекал Микки за нечитаемый почерк, подгонял отделение, даже принял более персональные извинения от опомнившегося Раздва-кряка, но всё это время не видел ничего, кроме бледного, залитого кровью Далькиного лица.
Как бы она меня ни ненавидела… как бы ни хотела унизить, может быть, даже убить…
Когда наконец мы вычистили наш сектор и я, запросив взводного, услыхал долгожданное: «отделению отдых», край неба уже стал зеленоватым. Я махнул рукой ребятам, мол, шабаш. Они повалились почти там же, где стояли.
Не потребовалось много времени, чтобы их всех сморило непробудным сном. Никто даже не вспомнил об ужине. Я знал — этот сон скор и быстро проходит, когда желудок властно напомнит о себе.
У меня очень мало времени.
— Фатеев! Обер-ефрейтор! — раздалось из переговорника.
Кулаки мои невольно сжались. Разумеется. Кому ещё могло так повезти? Только мне. Господин штабс-вахмистр Клаус-Мария Пферцегентакль собственной персоной. Не нашлось ему ни пули, ни мины..
Он вынырнул из предутреннего сумрака, в броне казавшийся вообще квадратным. Мельком взглянул на безмятежно дрыхнущее моё отделение, хмыкнул:
— Сберегать силы своих людей, обер-ефрейтор, дело, конечно, похвальное. Но почему не выставлено охранение? Почему нет чередования смен? Чему я тебя, обер-ефрейтор, только учил?..
— Виноват, — я склонил голову. Возражать сейчас я не имел права. — Вымотались ребята…
— Вымотались… — проворчал вахмистр. — Знаю, обер-ефрейтор. Сам таким был. За самоотверженность хвалю, за неорганизацию правильного отдыха объявляю выговор. Устный, без занесения. Ладно, обер-ефрейтор, твоё счастье. Лейтенант сам расставил посты в нашем секторе и сам их обходит. Так что можешь блаженно дрыхнуть до самого утра. Сегодня не повезло другим. Ваша очередь следующая… — Он внезапно посерьёзнел. — Слушай, Фатеев… я должен тебе кое-что сказать. Не при всех. Не по уставу. По душе.
— Слушаю вас, господин вахмистр…
— Парень, ты действительно хороший солдат. И то, что я скажу тебе… может, тебе знать и не следует. Но правда всегда лучше лжи, я вот лично так думаю. Речь про твою девчонку. Бывшую девчонку, я имею в виду.
— Вы имеете в виду Далию Дзамайте? — как можно более спокойным голосом проговорил я.
— Да. Она назвалась вымышленным именем, сняла жетон, даже отпечатки пальцев изменила. Но, сам понимаешь, с тайной полицией шутки плохи. Они её опознали среди всех остальных. Она в плену, Фатеев. Мужайся, парень. Я знаю, у вас, русских, всё всегда серьёзно. Я знаю, вы поссорились. Потом была эта история с патрулем… Короче, твоя подружка доигралась. Хотелось бы верить, что просто по глупости. Но… короче, я тебе всё сказал, обер-ефрейтор. Надеюсь, что ты не станешь делать глупости. Надеюсь, ты не забудешь присягу и не полезешь её освобождать. Я не хочу терять толкового обер-ефрейтора, правда, забывающего должным образом организовать несение ночного дозора.
Он неожиданно хлопнул меня по плечу и быстро зашагал прочь.
Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся из виду. И тотчас же стал стаскивать с себя броню. Никто из моего отделения не потрудился снять её на ночь — собственно говоря, именно на это она и была рассчитана. Десантнику должно было быть комфортно в броне, как говорится, все двадцать четыре — семь.
Не потребовалось много усилий, чтобы из снятого панциря, шлема и ножных щитков соорудить почти точное подобие спящего обер-ефрейтора Фатеева.
То, что я делал, было больше чем глупостью. Это было преступлением. Но ничего поделать я не мог.
Спасибо тебе, штабс-вахмистр Клаус-Мария Пферцегентакль. Ты научил меня бесшумно красться сквозь ночь. Ты научил меня, как обманывать ИК-детекторы, наверняка понатыканные по периметру загона для пленных. Я скользил над землёй, согнувшись в три погибели, почти нагой, обмазавшись поглощающей тепловое излучение тела мазью. У меня не более пяти секунд, иначе полный провал. Я не думаю, что будет дальше. В сознании раскалённым гвоздём засело только одно — Далька им достаться не должна. Никогда и ни за что. Пусть даже я буду гореть в аду и до Страшного Суда, и после.
Загон для пленных на самом деле был просто загоном, наскоро обтянутым колючей проволокой клочком земли, ярко освещённым прожекторами. Вокруг лениво прохаживалось четверо часовых.
Четверо. Много. И это кадровые, первая рота. Фон-бароны. Стержневая нация. Ловкие, отлично обученные. Сильные. Моё единственное преимущество —
Я не зря прогнал Микки с учёта трофеев. Шесть штык-ножей, шесть стандартных имперских штыков, каких миллионы. С номерами, но всё равно не проследить, чья рука их держала, потому что я позаботился надеть перчатки.
Часовые ходят парами. Сойдутся, разойдутся, снова сойдутся… ага… следующий проход — они встретятся аккурат у импровизированных ворот в загон. Мой шанс. Которым нельзя не воспользоваться.
Я прыгнул как раз в тот момент, когда обе пары сошлись. Ножи полетели парами, одна за другой, хорошо и вовремя. Есть такое ощущение у стрелка, уже после того, как нажат спусковой крючок, что пуля ляжет
Четверо караульных упали почти разом. Глупцы, они даже не опустили забрала. Верно, наслаждались ночной прохладой, когда наконец-то отступила горячка боя, когда уже стало ясно, что ты цел и невредим. Именно на это я и рассчитывал.
Лезвия вошли хорошо и на всю глубину. Солдаты не мучились, они умерли мгновенно. Империя заплатит страховку их родным, буде таковые отыщутся…
Я метнулся к проволоке. Сбившиеся в кучу, освещённые прожекторами пленные являли сейчас жалкое зрелище. Их не оставили без медицинской помощи — Империи не нужны лишние мучения, которые не принесут ей, Империи, никакой пользы. Вот на допросах — другое дело.
Проволока, ясное дело, под током. Соединить два оставшихся штык-ножа наподобие ножниц — резать, резать, резать! Искры, пахнет озоном. Я отдираю две плети проволоки, открывая широкий проход. Взмахиваю рукой.
Нет, всё-таки их не зря учили в этих самых «бригадах». Пленных было десятков пять; и они не бросились всей массой наутёк, чего я боялся. Не подняли крик. Молча и сноровисто, пропуская вперёд девчонок, они стали выбираться наружу. Я дождался, когда сквозь прореху проскользнула Далька, и, не высовываясь, не показываясь им на глаза, бросился обратно. Первая часть плана окончилась успешно. Предстояла вторая. Самая опасная и гадкая.
Бегом — обратно. На бегу сдирая с тела длинные пласты анти-ИК-мази. Нырнуть в своё обмундирование и, теперь уже нарочито медленно, подняться, потянуться даже. Теперь пусть меня видят…
…Я не могу спасти их всех. Я могу только дать им шанс. Остальное — в руках всемогущей судьбы.
Я, честный обер-ефрейтор Руслан Фатеев, поднялся, чтобы отлить. И решил чуть пройтись. И увидел пустой загон, увидел мёртвых часовых и убегающих пленных. И я, честный обер-ефрейтор Руслан Фатеев, верный принесённой не столь давно имперской присяге, немедленно начинаю действовать, как мне велит долг перед Его Императорским Величеством кайзером.
Я поднимаю тревогу. Я ору в эфир на всех диапазонах. Я бросаюсь в погоню. Я открываю огонь.
О да, я дал беглецам достаточно времени, чтобы они получили шанс. Но я не могу дать уйти всем. Я беру на себя роль Всевышнего. Я буду судить, кому жить и кому умирать. Потом мне предстоит ответить за это — может, даже и очень скоро.
Я подрезаю очередью одного из бегущих. Он, похоже, ранен. Отстаёт от других. Двое его товарищей подхватывают его под руки, и я подрезаю их тоже.
Простите меня, братья. Если сможете. А если не сможете — что ж, на последнем Суде, когда мы посмотрим с вами друг другу в глаза, я не возражу ни на одно из ваших обвинений. И пусть Всеотец беспристрастно взвесит всю тяжесть моей вины.
Лагерь за моей спиной уже пробудился. Крики, голоса, эфир забит разнообразной руганью, как правило, на немецком. Бегут десантники, кто-то отдаёт команды; а беглецы уже рассеиваются, но они слабы, измучены, а большинство преследователей свежо; и я уже начинаю горько раскаиваться в содеянном, когда внезапно откуда-то из предутренней мглы нас встречает режущая пулемётная очередь.
Пулемёт бьёт с вершины небольшого холма, один из склонов круто обрывается в речное ложе. Что-то сильно, очень сильно ударяет меня в плечо, и мир переворачивается.
Мрак.
Нет даже боли.
— Он пришёл в себя, господин майор.
— Отлично. Господин военврач, оставьте нас. Господин риттмейстер, ваша…
Я слышу голоса. Веки мои поднимаются с таким трудом, словно каждое из них весом со средневековый подъёмный мост.
Палата. Серое и зелёное. И что-то чёрное в самой середине, уродливая чернильная клякса, пятнающая всю картину.
Ну конечно. Военный госпиталь. Отдельная палата. Но на окнах решётки. То есть это не
И господин из Geheime Staatspolizei. Ба. Старый знакомый. Господин риттмейстер. Памятный ещё по Зете-пять. Следил за мной всё это время, что ли?..
Правда, на меня он смотрит безо всякой враждебности. Даже скорее с любопытством и чуть ли не дружелюбно.
— Очнулся, Фатеев? — произносит он. —
— Так точно… господин… риттмейстер… — выдавливаю я. Пробую подвигать руками, ногами — всё вроде бы на месте. Всё действует. Правое плечо, правда, в тугой повязке, но нигде ничего не болит.
— Оставь, давай без чинов, — машет он рукой, вольно разваливаясь на стуле. Блестят начищенные до нестерпимого блеска высокие офицерские сапоги. Такие сейчас действительно остались только в гестапо… — Врачи дали мне пятнадцать минут, так что давай к делу. Я веду следствие по поводу побега заключённых из места временного содержания на… впрочем, позволь мне опустить подробности. Это не допрос, видишь, я не веду протокола, нету понятых, так что говори свободно. Я так понимаю, что именно ты, обер-ефрейтор, поднял тревогу?
— Так… точно… — слова даются с огромным трудом.
— Очень хорошо Как же это произошло? — задушевным голосом осведомляется риттмейстер.
— Встал… отлить., не хотел… рядом… со своими… прошёл… увидел… как бегут… включил… экстренную передачу… начал… преследование… открыл… огонь… на поражение…
— Спокойнее, спокойнее, Руслан. Всё это я и так знаю. Запись того, что ты произносил тогда, — она у меня имеется. Значит, ты проснулся и пошёл… так?
— Так…точно…
— И где же ты был, когда заметил… э-э-э… факт бегства? Сможешь показать на карте?
Я кое-как черкаю карандашом.
— При… примерно здесь, господин…
— Без чинов, Руслан, я же сказал. Примерно здесь?
— Да… но я не могу быть уверенным…
— Ничего. Обозначил хотя бы примерно, и ладно. Хорошо. То есть ты увидел убегающих, кинулся в погоню…
— Открыл огонь…
— По кому?
— Н-не знаю, господин капитан… просто… по отставшим…
— Почему же ты открыл огонь, Руслан? Почему не попытался взять их живыми?
— Я… стрелял… по конечностям…
— Конечно. Ты стрелял по конечностям. Словно забыв, что пули «манлихера» незащищённому бронёй человеку отрывают эти самые конечности напрочь. Когда мы добежали до них, они уже истекали кровью. Их не удалось спасти.
— Я… виноват, господин… капитан. Готов… нести…
— Наказание? Не сомневаюсь, Фатеев, не сомневаюсь. Ведь вот какое получилось странное совпадение — среди пленных была твоя бывшая девушка. Дзамайте.
— Я… знаю, господин капитан. Кажется, мне удалось удивить гестаповца.
— Вот как? Откуда же? — Его удивление явно наиграно. Эх, плохо вас учат там, в охранке… — Господин штабс-вахмистр…
— А! — Секурист удивлён. — Да. Действительно. Штабс-вахмистр на самом деле показал, что сообщил тебе о факте пленения мятежницы Дзамайте. И что же случилось дальше?
— Не… могу… знать. Лёг… спать…
— Лёг спать… — задумчиво тянет секурист. — Не правда ли, странное совпадение, Фатеев. Тебе сообщают, что твоя девушка задержана, и немного времени спустя — нате вам, пожалуйста! Четверо часовых убито, пленные мятежники разбегаются!.. Причём, что интересно, Фатеев, убиты они — знаешь как?
— Не могу знать… — уклоняюсь я от ловушки. — Я бросился сразу в погоню…
— Гм. Не знаешь. Ну так я тебе скажу — они убиты брошенными с малой дистанции стандартными имперскими штык-ножами. То есть кем-то, подобравшимся вплотную. Не подскажешь, как это могло случиться?
Он уже торжествует. Неужто на самом деле так глуп? В таком случае, бедная Империя…
— Господин капитан… лагерь наш едва охранялся… все вымотались, резервов не было… один хорошо подготовленный боевик мог просочиться… Тем более… что пленные побежали туда, где их ждали сообщники… туда, откуда пулемёт…
— Ага. — Кажется, он удовлетворён моим ответом. — Один хорошо подготовленный боевик… Что ж, возможно, возможно. Маловероятно, но — согласен, возможно. То есть это всё, что ты можешь сообщить по существу дела?
Я молча киваю. Секурист встаёт. Он совершенно не выглядит разочарованным.
— Благодарю, обер-ефрейтор Фатеев, — говорит он уже официальным тоном. — Ваши разъяснения меня полностью удовлетворили. Думаю, как только разрешат врачи, мы, разумеется, лишь в порядке рутинной формальности, подвергнем вас тестированию на полиграфе. Полагаю, тогда расследование будет окончательно закрыто. Желаю скорейшего выздоровления, обер-ефрейтор. — Он коротко кивает мне и встаёт.
Я откидываюсь на подушку. По спине стекает холодный пот. Плохо. Плохо. Очень плохо. Полиграф. В народе именуемый «детектором лжи». Усовершенствованный, доведённый почти до абсолюта. Фиксирующий добрую сотню параметров, включая и потоотделение, и движения глазной мышцы, и дрожание век. Кроме, разумеется, всяких там тривиальных пульса, давления и прочего.
Конечно, смешно было бы надеяться, что меня не вычислят. Прикрытие у меня… и кровь на руках. Получается, что тех бедняг я убил напрасно. И теперь воистину мне нечем будет оправдаться, когда они положат свои горькие и правдивые слова к Его престолу в день последнего Суда.
Я медленно закрыл глаза. Не уронил бессильно веки, именно медленно их опустил. Настало время вспомнить всё, чему учили.
Полиграф. Детектор лжи. Его мощь основана была на слепой вере в науку, в то, что эта мешанина проводов и несложных электрических схем на самом деле способна отличить правду от лжи.
…Я старался дышать глубоко и ровно. Это всего лишь машинка. Глупая машина. Не обладающая никаким интеллектом. Можно до бесконечности увеличивать вычислительные мощности прикрученного к полиграфу компьютера, основа всё та же.
Следовательно…
Я поправлялся быстро. Рана оказалась неглубокой. Броня таки выручила, смягчив удар. Где я и что со мной, выяснилось очень быстро. Изолятор временного содержания нашей родной Gehaime Staatspolizei. Формальное обвинение — измена.
Однако не всё оказалось так просто. Во всяком случае, меня не допрашивали. Дали залечить плечо. Всё это время я провёл или в одиночной палате госпиталя, или в одиночной же камере. На прогулки не выводили, сношений с внешним миром не допускали. Камера была крошечной — три на полтора метра, но это лучше, чем шесть квадратных футов, положенных пушечному мясу на кладбище.
Я не давал себе застояться. Отжимался от пола на одной руке, пока не начинало темнеть в глазах. Приседал, устанавливая собственные рекорды.
— А потом за мной пришли.
— Итак, — сказав секурист, проводя меня в комнату — здесь, как мы видим, имеет место быть наш полиграф. Или, выражаясь по-научному, психофизиологический детектор неправдивого поведения. Согласно принятому имперским сенатом закону я обязан ознакомить вас, обер-ефрейтор, с принципами работы данного устройства. Детектор не может установить, виновны вы или нет. Это дело суда. Мы лишь говорим, ответили ли вы правдиво на те или иные вопросы. Волноваться перед этим тестом — совершенно естественно и нормально, — он дружелюбно улыбнулся. — Я сам всегда волнуюсь; как вы знаете, обер-ефрейтор, для нас, сотрудников правоохранительных органов, процедура тестирования на полиграфе сугубо обязательна. Собственно говоря, этот аппарат будет записывать изменения, имеющие место в вашем теле, когда вам задаются те или иные вопросы. Обратите внимание на две эти прорезиненные трубки. Одна будет помещена вам на грудь, другая — на эпигастриальную область. Они используются для записи вашего дыхания. Две вон те металлические пластины мы закрепим у вас на ладонях, для замера потоотделения. Этот, бесспорно, знакомый вам датчик — для измерения вашего давления. Кроме того, мы регистрируем также движения век и глазных мышц. Движения пальцев ног также фиксируются. — Он снова улыбнулся, мягко, добродушно, располагающе. — Вы, конечно, слышали сказки о том, что полиграф можно сбить с толку, напрягая и расслабляя пальцы ног? Когда-то давно, на первых несовершенных аппаратах, это действительно срабатывало. Но с тех пор прошло очень много времени. Мы научились справляться с этими уловками… Впрочем, прошу прощения, я отвлёкся. Продолжим наш обязательный экскурс, за него вам потом придётся расписаться…
Итак, все перечисленные изменения, которые будут записаны, — это автоматический и неконтролируемый ответ вашего тела. Вы, конечно, можете думать, что способны контролировать свой страх, свою панику, свою растерянность. Само собой разумеется, вы же солдат. Ваш долг — сражаться. Вы бывали в экстремальных ситуациях. Судя по вашему Железному кресту — вы сражались с успехом. Но это не имеет ничего общего с детектором лжи. Вы способны контролировать свой страх, но не отключить его полностью. Ваше тело всё равно покроется потом, дыхание участится, а сердце станет биться быстрее. Всё это будет беспристрастно зафиксировано аппаратом в том случае, если вы станете намеренно лгать.
Когда вы росли, обер-ефрейтор, вам, конечно же, говорили, что лгать нехорошо. Врать, списывать, жульничать, подсматривать и так далее. Вспомните о тех случаях, когда вы попадались на вранье, будучи ребёнком. Вспомните, что вы чувствовали тогда. Ладони мокры, щёки горят, вы тяжело дышите. Сердце колотится так, что вот-вот выскочит из груди. Тело приспосабливается к ситуации, оно отвечает на стресс. Это естественная и неизбежная реакция…
…Я уже сидел на жёстком и неудобном стуле, а секурист ходил кругами и говорил, говорил, говорил… Комната была почти пуста: тёмный стол, вращающийся стул на колесиках, второй стул, намертво привинченный к полу (на нём сейчас сидел я), высокое кресло на манер зубоврачебного и перемигивающийся огоньками полиграф, подсоединённый к компьютеру. Всё. А, да, на стене ещё красовалось здоровенное зеркало, словно в артистической гримёрке.
— Так вот, обер-ефрейтор, что я ещё бы хотел довести до вашего сведения, прежде чем мы начнём. Мы все знаем, люди не всегда стопроцентно честны и откровенны. Порой куда лучше и социально выгоднее допустить небольшую ложь: ну, к примеру, лучше соврать знакомой, что она выглядит потрясающе в своём новом платье, чем сказать правду — что наряд сидит на ней чудовищно и вообще ей не мешало бы сбросить килограмм десять весу, — безопасник усмехнулся. — Но тем не менее вы должны понимать, что, хотя есть ситуации, когда небольшая ложь допускается обществом, ваше тело всё равно реагирует на высказанную вами неправду. Вы знаете, что солгали. Знает ваше подсознание. И оно отдаёт команду. Подсознание вам не подчиняется. Мы тут, к сожалению, тоже не можем читать мысли. Всё, что мы можем, — записывать физиологические реакции вашего тела. Машина не знает, в чём именно вы лжёте и с какой целью. Она просто отличит правду от лжи, и всё. Поэтому вы должны понять, почему вы просто обязаны быть сегодня предельно откровенны. Вы понимаете меня, обер-ефрейтор?
— Так точно, господин гауптманн, — отчеканил я.
— Очень хорошо, обер-ефрейтор. В таком случае продолжим. Распишитесь вот здесь… что вы ознакомлены с принципами теста…
Я поставил росчерк. Это уже ничего не решало.
Секурист пристально глядел на меня.
— Я должен буду задать вам множество вопросов. Независимо от их природы, вы обязаны отвечать. «Да» или «нет», больше ничего Вы знакомы с тем, в чём вас обвиняют?
— Да, господин гауптманн, я знаком с обвинительным заключением.
— Отлично. Вы ничего не хотите сказать, прежде чем мы приступим к тесту? Я вижу, вас что-то гнетёт. Не желаете, так сказать, облегчить свою совесть? Я уполномочен принимать то, что принято классифицировать как «чистосердечное признание и раскаяние».
— Господин гауптманн, я ни в чём не виноват. Мне не в чем признаваться. Конечно, если бы ко мне. применили форсированные методы, я, наверное, признался бы во всём, что угодно. Оговорил бы тьму-тьмущую честных людей. Но ведь правоохранительные органы потому и называются правоохранительными, что стоят на страже закона, верно? Мне нечего бояться. Я говорю правду, только правду и ничего, кроме правды.
— Вот как? — хмыкнул секурист. — Ну что ж, обер-ефрейтор, я не судья и не следователь. Я всего лишь оператор полиграфа. Но не сомневайтесь, сегодня мы выясним истину. Раздевайтесь до пояса. Ботинки тоже снимите. Садитесь в кресло. Сперва нам надо будет откалибровать машину. Заодно я вам покажу, насколько она эффективна. Любая ложь, даже самая мелкая и незначительная, будет зафиксирована. И я продемонстрирую вам это. Так… устраивайтесь, устраивайтесь. Пневмографы… кардиоваскулярные датчики… электродермальные пластины… камеры слежения за глазами… всё готово. Расслабьтесь, обер-ефрейтор. Честному человеку нечего опасаться полиграфа. Если вы не виновны, мы, без сомнения, подтвердим это. Щелчки тумблеров. Что происходит на экране, я, само собой, не видел.
— Сперва, как я сказал, небольшая калибровка. Задумайте число. Запишите его на бумажку. Рядом с правым подлокотником. Задумали? Записали? Отлично. Теперь давайте сюда. Ага, «восемь». Я дописываю цифры от одного до семи слева и «девять» — справа. Теперь я буду задавать вам вопросы «вы задумали такую-то цифру?», и вы на все дадите один и тот же ответ «нет». Понятно?
— Никак нет! Господин гауптманн, но когда вы назовёте ту цифру, которую я на самом деле задумал и записал?
— Вы тоже ответите «нет». Это будет ложь. Необходимая мне, чтобы откалибровать аппарат. Всё ясно, обер-ефрейтор?
— Так точно.
— В таком случае приступим.
Он называл цифры, громко, одну за другой, но с большими интервалами, думаю, секунд по двадцать. Когда он дошёл до цифры «восемь», я слегка напрягся. Задержал дыхание. Самую малость. Чуть напружинил сфинктерные мышцы. Эти новые модели наверняка фиксируют контракции, к примеру, мышц ягодичных; подобных маневров следовало избегать.
Произнеся «девять!», секурист долго переключал что-то на своём пульте, бормотал «превосходно!», «восхитительно!» как бы себе под нос, но на самом деле так, чтобы я слышал.
— Ну что ж, обер-ефрейтор, — вышел он ко мне из-за монитора. — Поздравляю. У вас отличные реакции правдивого человека. Вы написали «восемь», мы это знаем. Когда я назвал эту цифру, вы солгали, как я вам и велел, но при этом ваше тело прямо-таки завопило «Я вру!».
Смотрите, — он показал мне большую красивую распечатку. Алые, синие, зелёные пики подпрыгивали, чуть ли не зашкаливая, против набранной серым полупрозрачным шрифтом восьмёрки.
— Видите? А теперь давайте проведём ещё одну демонстрацию. Она стара как мир, но тем не менее очень убедительна — Он достал из стола нераспечатанную колоду карт. — Вскройте, перемешайте как следует. Посмотрите, не все ли одинаковы — так в былые времена порой обманывали испытуемых. Позорная страница в истории полиграфологии, что и говорить…
Я раскрыл колоду. Она на самом деле оказалась самой обычной. Пятьдесят две карты, два джокера и две «пустышки». Я неспешно перетасовал её.
— Теперь вытяните карту. Только не показывайте мне её. И вытяните её так, чтобы вы были уверены — никакие скрытые зеркала не позволят мне подсмотреть её.
Я так и сделал. Выпала семёрка пик.
— Прекрасно. Теперь я постараюсь угадать, какую же карту вы вытянули. На все мои вопросы вы должны отвечать «нет». Итак, эта карта — с картинкой?
— Нет.
— С цифрой?
— Нет (мышцы напряжены, дыхание задержано…).
— Джокер?
— Нет.
— Туз?
— Нет.
Минутное молчание.
— Никакого сомнения, вы вытянули «цифру». Не короля, не даму, не валета. Не туза и не джокера. Так… пойдём дальше. Вы вытянули двойку?
— Нет.
— Тройку?
— Нет.
…Покончив на десятке, секурист вновь молчал какое-то время, прячась от меня за здоровенным монитором.
— Вы вытянули семёрку, — произнёс он наконец торжествующим голосом. — Теперь осталось только угадать масть… Итак, это — трефы?
— Нет.
…Конечно, он всё определил правильно.
— Семёрка пик! — провозгласил он. — Ну что, я прав, обер-ефрейтор?
— Так точно, господин гауптманн! Я ни минуты не сомневался! Я слышал, что эти новые модели полиграфов очень точны.
— Совершенно правильно слышали, обер-ефрейтор, совершенно правильно слышали! Ну, теперь вы убедились, что мы с состоянии зафиксировать даже самую малую и невинную ложь? Ложь, которую вы произнесли по моему прямому приказу? Ложь, не представляющую для вас никакой опасности? Аппарат определил всё безошибочно. Понимаете теперь, что будет, если вы солжёте в ответе на действительно важный вопрос?
— Конечно, господин гауптманн!
— То есть вы готовы отвечать правдиво, отвечать правду, только правду, ничего кроме правды, и да поможет вам Бог?
— Конечно, господин гауптманн!..
— Хорошо. Мы проведём три серии. Вас зовут Руслан Фатеев?
— Да.
— Вы родом с Сильвании?
— Нет.
— Вы один ребёнок в семье?
— Нет.
— Вы лишены наследства?
— Да.
…Дышим ровно и спокойно. Это разминка, вопросы, соврать в ответах на которые я не могу. Мышцы расслаблены, челюсти разведены, язык свободен.
— Вы когда-нибудь нарушали правила дорожного движения?
— Да, — и добавим дыхания.
— Вы когда-нибудь лгали в своей жизни?
— Да.
— Вас можно назвать честным человеком?
— Да
— Несмотря на то, что вы лгали?
— Да.
— Вы когда-либо брали чужое?
— Нет, — напряжение! Резкое и сильное! Прикусить язык, так чтобы чувствовать боль!
— Вы убивали людей, не находясь на военной службе?
— Нет, — расслабление.
— Вы когда-нибудь лгали своему любимому человеку?
— Нет, — и опять сжатие мышц, задержка дыхания, секунд пять, больше этим современным системам не надо, и медленное, медленное расслабление с неполным выдохом, когда в лёгких остаётся ещё добрая половина воздуха.
— Вы когда-либо пользовались нелицензионным программным продуктом? — Ещё бы не пользовался! Им пользуются все. Но, само собой, признаваться в этом нельзя. Контрольный вопрос, рассчитанный на «обязательную ложь». И я лгу, изо всех сил прикусывая язык сразу перед ответом — боль помогает подать на датчики именно тот сигнал, который они ждут:
— Нет.
— Это вы отпустили пленных?
— Нет, — самый важный вопрос. Расслабление…
— Вы можете поднять руку на младшего по званию?
Ещё один «должен-врать» вопрос. Рукоприкладство строжайше запрещено всеми уставами, и тем не менее каждый в армии знает, что без этого самого «рукоприкладства» порой не обойтись Само собой, ожидается, что я солгу. И я лгу
— Нет.
— Вы когда-либо били солдат своего отделения?
— Нет.
— Это вы убили часовых, охранявших пленных мятежников?
— Нет, — мускулы расслаблены. Дыхание ровное.
Глаза смотрят прямо перед собой. Я даже мигаю с той же частотой, как и всегда.
— Вы убили нескольких беглецов?
— Да.
— Вы могли взять их живыми?
Мог, само собой. Но от меня ожидается «ложь», и я лгу.
— Нет.
…Так продолжается долго. Вопросы чередуются, несколько раз повторяются одни и те же, чуть перефразированные, с изменённым порядком слов. Настоящие, контрольные, несущественные. Контрольные, несущественные, настоящие — все три категории вопросов при испытании на «детекторе лжи». Каждый раз я использую одни и те же «контрмеры». Бурно реагирую на контрольные вопросы и расслабляюсь на вопросах «истинных», вроде «знаете ли вы, кто убил часовых?», «подозреваете ли вы кого-нибудь в том, что он отпустил пленных?» и так далее.
Дважды дознаватель прерывает сеанс, выключает аппарат (или, во всяком случае, делает вид, что выключает) и куда-то уходит, якобы «посмотреть уже готовые расшифровки». Я прекрасно знаю, что он ничего не выключает и что моё состояние продолжает «писаться».
На третий раз секурист вдруг решительно встаёт, хватает свой стул, толкает к моему креслу, усаживается, небрежно щёлкнув каким-то тумблером, и, глядя мне прямо в глаза, произносит:
— Я знаю, что ты виновен, обер-ефрейтор. Я вижу, что ты специально готовился, чтобы обмануть мой прибор. Ну, скажи, я же прав? Ты видишь, я выключил запись…
— Никак нет, господин гауптманн, не знаю, о чём вы говорите. Я отвечаю правду.
…Секурист подступает так ко мне несколько раз. Наконец, когда, по моим подсчётам, проходит самое меньшее три часа, он встаёт.
— Гм, — говорит он, с деланно-задумчивым видом глядя на выползшую из принтера распечатку. — Мне платят моё жалованье не для того, чтобы игнорировать мои изыскания и доклады. Тест подтверждает, что вы были не до конца откровенны, обер-ефрейтор.
Я молчу. Не двигаюсь с места и поедаю глазами начальство. Самый верный и безотказный способ обороны.
— Молчите, Фатеев?
— Не могу знать, что отвечать, господин гауптманн. Я был правдив. Больше мне добавить нечего.
Он подступал ещё несколько раз. Мои ответы не менялись.
И наконец он махнул рукой.
Охрана увела меня обратно в камеру.
После этого в одиночке я провёл ещё два дня. На третий сумрачные громилы из тюремной охраны выволокли меня в коридор. Я легко мог положить их обоих; здоровенные, на голову выше меня, они не привыкли сталкиваться ни с каким сопротивлением. В застенке люди, как правило, очень быстро становились овцами. Иначе не выстояла бы никакая Империя.
На сей раз меня притащили в обычную допросную. Где уже меня дожидался; — ну конечно же, тот самый памятный риттмейстер.
Охрана осталась за дверью.
— Садись, обер-ефрейтор, — он даже улыбался. Так, наверное, мог бы улыбаться крокодил. Я послушно сел.
— Могу тебя поздравить, Фатеев, — он толкнул ко мне через стол несколько голубых листов, украшенных витиеватыми печатями. — Трибунал тебя оправдал. Ты блестяще прошёл тест на детекторе лжи. Наш самый опытный сотрудник показал, что ты не использовал никаких контрмер, не пытался обмануть прибор. Твои показания подтверждены свидетелями. Несколько повторно схваченных мятежников независимо друг от друга показали, что их пытались спасти их же товарищи. Так что иди служи, обер-ефрейтор. Рука твоя в порядке. Отделение тебя заждалось. Да и приказ об очередном повышении ждать не заставит.
— Благодарю вас, господин риттмейстер!
— Не благодари. Мы всего лишь служим Империи, устанавливая истину. Держи. Приказ на твоё освобождение, командировочное предписание, продаттестат… Охрана тебя проводит.
Я молча отдал честь, до сих пор с трудом веря своим ушам. Слишком уж легко выпускала меня из своих когтей охранка. Легко и чуть ли не с удовольствием. А ведь им надо найти виновных в побеге. Обязательно надо. Надо отчитаться о «принятых мерах». Я — идеальный кандидат. Слабых мест в моей истории хватает. В конце концов, ко мне на самом деле не применили ни одного форсированного метода.
Стой, сказал я себе, пока молчаливые охранники вели меня в тюремную канцелярию, где мне предстояло получить обратно какие-то вещи, наградные знаки, удостоверения и прочее. А что, если охранка решила сыграть тонко? Что, если они полагают — под пытками этот Фатеев ничего не выдаст, скорее просто умрёт? И что, быть может, лучше будет его просто отпустить, для того чтобы он сам привёл нас к «заговорщикам», если он на самом деле агент неведомого центра сопротивления?.. В конце концов схватить Фатеева и казнить за убийство четверых десантников мы всегда успеем — если его следует казнить только за это. Пусть Фатеев думает, что он в безопасности. Пусть думает, что обманул полиграф. Пусть расслабится — и тогда он выведет нас на центр, штаб, «головку».
А что? Очень разумное рассуждение. Что теряет охранка? Да ровным счётом ничего. А что, если они впихнули мне под кожу какой-нибудь микрожучок? Или радиобакен, чтобы постоянно знать, где я нахожусь, с кем говорю и что делаю?
Проверим, проверим. Кто предупреждён, тот вооружён.
…Короче говоря, меня выпустили. Словоохотливый водитель, что вез кучку таких же, как и я — только вышедших не из тюряги, а с гауптвахты, — успел рассказать, что мятеж подавлен, подошли армейские части, Сильвания «пасифицирована». Взято много пленных, их теперь будут судить. Но кое-кому, по слухам, удалось ускользнуть. Блокада Сильвании не была стопроцентной, а у мятежников нашлись даже свои корабли. Которые, оказывается, ждали на высоких орбитах, а потом подобрали взлетевшие с планеты челноки. Большие шишки в штабе флота, продолжал болтать шофёр, очень этим озабочены. Все тыловые базы только об этом и говорят.
Воистину, болтун — находка для шпиона. Откуда у мятежников корабли? Свой флот? Построили сами? Где? На тех немногих «независимых» планетах, которые дрожат и заискивают перед Империей? Не у Чужих же они его взяли, в конце-то концов?!
Так или иначе, нас всех забросили на войсковой транспорт. Он шёл не на Новый Крым, куда уже успел вернуться «Танненберг», а на Иволгу — как мы называли крупную и богатую планету, служившую чем-то вроде транспортного узла в нашем секторе. Там мне предстояло ожидать попутки на Новый Крым…
Очень странно себя чувствуешь, вдруг оказавшись вне войны, казармы и своего отделения. Почти свободный человек. На Иволге меня раз двадцать, правда, проверили патрули, но и командировочное предписание, и форма одежды, и всё прочее у меня было строго по уставу, так что даже въедливый майор-тыловик не нашёл, к чему придраться.
Лайнера до Нового Крыма предстояло ожидать целых три дня. Зарегистрировавшись, как положено, в комендатуре и швырнув свой тощий «сидор» в крошечный номер припортовой гостиницы, я отправился блуждать по улицам.
Иволга была, как я уже сказал, большой и благоустроенной планетой. Не столь тёплой и приветливой, как мой родной Новый Крым, шесть месяцев в году здесь стояла суровая зима, зато недра были богаты всеми мыслимыми ископаемыми, поля хорошо родили, здесь очень быстро отказались от всяких там хлорелл и прочих прелестей микробиологического синтеза. Иволга стала первой по-настоящему самодостаточной планетой сектора. Она первая добровольно вошла в состав Империи. Немалый процент населения принадлежал к «стержневой нации», и потому в глазах рябило от всяких «баварских пивных», «гамбургских котлетных» и «рейнских кухмистерских». На Иволге сила тяжести чуть повыше, чем на Новом Крыму, но терпимо. Особо долго, впрочем, не погуляешь. Так и тянет если не прилечь (что предпочтительнее), то хотя бы присесть.
Иволга мне понравилась, хотя в воздухе совершенно ощутимо чувствовался смог, по окраинам города дымили многочисленные трубы — словно они тут ничего и не слышали об энвиронменталистике. Многовато — на мой взгляд — тяжеловооружённых патрулей, не с формальными штык-ножами, а в полном боевом, да ещё и в броне. Что-то у них тут творится, чего я не знаю?.. И народ какой-то подавленный. На лицах официанток и барменш — дежурные улыбки, а глаза — свинцовые. Но мне-то что, мне с ними детей не крестить…
Через три дня я на самом деле улетел на Новый Крым.
В «Танненберге» меня встретили как родного. Улыбались. Хлопали по плечу. Ротный остановил, поздравил с выздоровлением и повышением. Оказалось, моя история уже у всех на слуху. Орлы наши, Государственная Тайная Полиция, оказывается, сделала из меня чуть ли не героя. Все обвинения сняты. Наоборот, благодаря мне, оказывается, удалось задержать нескольких беглецов и тем самым помочь «Танненбергу» спасти лицо. Оказалось также, что на меня лежит подписанное Валленштейном представление к медали «За отвагу». Как говорится, дивись, карась, дивись, пока щука не приплыла.
Я заработал, оказывается, чин штабс-ефрейтора. На рукав добавилась четырёхугольная «звезда» между расходящихся буквой V лучей нашивки.
Ребята встретили меня как ни в чём не бывало. Никто вроде бы не держал зла, никто ни о чём не напоминал. Хань всё ещё валялся в госпитале, смены пока не прислали. Взводный нацепил на грудь ещё одну колодочку…
…Мятежна Сильвании, как потом сказал мне лейтенант, был на самом деле прекрасно подготовлен. Никто не удивился, что повстанцы попытались выручить своих. Оказывается, у них было заготовлено немало «челноков», взлетавших из самых неожиданных мест планеты. И были подобравшие челноки крейсеры, вынырнувшие внезапно и словно бы ниоткуда
— Я тебе так скажу, Фатеев. — Лейтенант зло выплюнул травинку, которую остервенело жевал до этого. — Нас, похоже, просто проверили. Дали бой. И ушли. Пожертвовали пешками. Но и мы потеряли немало.
— Мы, господин лейтенант?
— Нет, не «Танненберг». Мы сработали чисто, ну, или почти что чисто. А вот в других частях… — Он покрутил головой. — Пока развернули авиацию, пока то, пока се… а был приказ давить быстро, пока не запылала вся планета. Вот и давили. Мы — отдельный батальон, как бы сами по себе, а в Пятом панцергренадёрском полку, ну, те самые, «Тьюле», им вот плохо пришлось. Штурмовали город с космопортом, думали, там вся техника мятежников. Пошли чуть ли не в лоб. Там каждый камень стрелял. Большие потери… Ладно, Фатеев, давай, собирай своих. Подтяни. Скоро замену пришлют, вместо твоих двух выбывших. — Он хлопнул меня по плечу, словно равного, и ушёл.
Вернувшись в батальон, я очень скоро вновь увидел Гилви. Она усердно трудилась в штабе, на какой-то незначительной должности, но уже менее незначительной, чем та, с которой она начинала. Надо признать, форма ей очень шла. Куда девалась готовая к услугам «подружка»! Сейчас Гилви мало чем отличалась от госпожи обер-лейтенанта, с которой я встретился на вербовочном пункте.
— Рус! — Она бросилась мне на шею. Прямо посреди двора, перед нашей казармой. — Цел, здоров! Слава богу!.. вернулся!..
— Гилви, — оторопел я. — Ты чего? Конечно, цел… раз по земле хожу.
— Да ты что! Разве я про то? — Она как закинула руки мне на шею, так и не думала их убирать. Невольно я тоже положил ладони ей на талию. Губы Гилви оказались вдруг возле самого моего уха.
— Что от охранки вырвался, вот я про что. Тут многие говорили… мол, схватили тебя, замели ни за что…
— Точно, — стараясь не терять головы, ответил я. — Задержали, было такое дело. Но ты ведь знаешь, у нас органы невинных не карают. Ошибка вышла. Разобрались. Отправили, само собой, сюда, службу дальше нести…
Она странно смотрела на меня, теперь уже чуть отстранившись.
— Ну в гости-то зайдёшь? По старой памяти?
— Отчего же не зайти? Варенье у тебя ещё осталось, надеюсь?
— Новая посылка пришла! От бабушки! Я-то сама ленилась варить…
— Ну раз от бабушки, тогда точно приду. Даже и не сомневайся, — заверил я её. Само собой, никуда идти я не собирался. Что-то изменилось в Гилви, что-то утекло без следа, что-то очень важное, без чего даже и варенье её словно потеряло всякий вкус. Не хотел я к ней идти и не собирался. Словно ревновал к тому офицерику, с которым заметил как-то ещё до всех случившихся событий.
И вновь начались рутинные тренировки. Правда, мы с удивлением узнали из официальных сводок, что подавление мятежа на Сильвании, оказывается, «вступило во вторую стадию», «характеризующуюся широкими поисково-разведывательными мероприятиями, выявлением скрытой инфраструктуры инсургентов и её нейтрализацией».
Нас словно берегли, не бросали в затяжные бои с мелкими рассеявшимися по Сильвании группками повстанцев. Хотя солдаты «Танненберга» были, напомню, специалистами именно по контрпартизанской борьбе. Очевидно, не все мятежники покинули планету. Часть затаилась, и когда началась смена элиты рейхсвера на охранные части, пламя восстания вспыхнуло вновь. Не столь впечатляюще, как в первый раз, но тем не менее.
Мятежники с упорством истинных фанатиков пытались зачем-то приковать имперские силы к Сильвании. Я не мог понять — планета особого стратегического значения не имела, в конце концов, это не Иволга, где, как говорилось, сходились
— Слушай, штабс-ефрейтор, а ты никогда не задумывался о чём-то большем, кроме как место командира отделения?
— Так точно, господин гауптманн, задумывался.
— И что же? — Командир моей роты гауптманн Мёхбау откинулся в кресле.
— Думаю подать рапорт о включении меня в число кандидатов для держания экзамена на первый офицерский чин.
— Самое время, герр штабс-ефрейтор, самое время. Твой взводный идёт на повышение. Становится обер-лейтенантом. Десант расширяется, мы формируем шестую роту. По слухам, — Мёхбау усмехнулся, — скоро мы станем полком.
— Господин гауптманн… но ведь эти сведения, наверное, строго секретны?
— Эти? О, нет. Напротив, командование рекомендовало нам ознакомить с ними личный состав. Это ведь признание наших заслуг. Свидетельство высокого доверия. Так что давай сюда свой рапорт. Давай, давай, бери бумагу, пиши прямо сейчас, при мне. Ты не оканчивал военного училища, но у тебя высшее университетское образование, ты прекрасно показал себя в бою…
— Благодарю вас, господин гауптманн!
— Давай без чинов, Фатеев. Мы откомандируем тебя в штаб дивизии, на Иволгу. Держать экзамен будешь там. Смотри, обратно ты должен вернуться уже юнкером. Ты не создан для вахмистрской работы. Дам тебе взвод. Посмотрим, как справишься. Я считаю, ты должен. Я уже заготовил тебе рекомендацию. Твой старший мастер-наставник, штабс-вахмистр Пферцегентакль тоже. Чего улыбаешься?
— Виноват, представил себе господина штабс-вахмистра, которому придётся отдавать мне честь, если я выдержу экзамен!
— Не волнуйся. Пусть это будет твоей последней заботой. Отделение сдашь своему заместителю и давай. Четыре недели на подготовку. Отправка одиннадцатого числа.
И я засел за уставы, учебники и наставления.
Цель казалась близкой, как никогда.
Но до Иволги мне добраться, само собой, так и не Удалось.
На сей раз не выли сирены, не надрывались громкоговорители и не жгли глаза слепящие лучи прожекторов. Батальон «Танненберг» получил рутинный приказ к переброске. Не медля, но и без излишней спешки мы грузились в транспорты. В отличие от прошлых разов никто ничего не знал. Всё происходило в глубокой тайне. Мы заранее подготовились к передислокации, это была не срочная, спешная, в духе «хватай мешки — вокзал отходит» выброска в неизвестность. Офицеры и штаб стали как-то непроницаемо-серьёзны. В имперских сводках основной упор делался на выявленных в сильванских лесах «бандитских схронах», «лагерях» и тому подобном. На подавление были брошены значительные силы, если судить по обычному стилю информационных сообщений:
Но нас направляли не на Сильванию. Кстати, я до сих пор так и не знал, что стало с Далькой. Запретил себе об этом думать. Может, до сих пор скрывается на Сильвании, может, сумела улететь на тех загадочных кораблях. Так или иначе, дороги домой ей нет. Она опознана государственной тайной полицией. Её задержат на первом же контроле. Её счета заблокированы, её никто не возьмёт на работу… Хотя — если те, кто устроил мятеж на Сильвании, оказались способны невесть откуда выставить целый флот, подобравший взлетевшие с планеты челноки, — может, они и новые жетоны наклепать могут? Сделать операцию, сменить отпечатки пальцев нетрудно. Такие операции запрещены, но, само собой, у мятежников такое должно иметься. Сложнее изменить рисунок на роговице, но и это возможно. А вот генетический индекс не изменишь, как ни старайся. Конечно, «джинскрин» в полевых условиях не сделаешь, это надо отправлять на экспертизу, но тем не менее…
Батальон грузился. Неспешно, без суеты, но и без промедления. Место назначения не раскрывалось. Однако я заметил — склады и арсеналы выметались подчистую, в том числе и НЗ. Вывезено было всё тяжёлое вооружение — в дополнение к тому, что болталось на орбите. И вновь — планета оставалась практически без гарнизона. Батальон снимался весь, с первого до последнего человека.
…Мы столкнулись с Гилви опять-таки случайно, и она торопливо, на бегу, рассказала, что свёртываются все отделы штаба, даже те, что всегда, при любых обстоятельствах, оставались на Новом Крыму. «Подружки» и семьи офицеров переводились на казарменное положение. То есть перебирались в наши укреплённые казармы, за несколько рядов колючей проволоки, дотов, дзотов, минных полей, противотанковых рвов и прочей прелести.
— Ты, Рус, береги себя, — и Гилви убежала, по-сестрински чмокнув в щёку. — Смотри, как бы в тебе дырок мятежники не наделали…
— Не наделают, — машинально откликнулся я. — Отделение! Где вы там, тюлени беременные? Шире шаг! К погрузке опоздаем!..
Отделение моё заматерело. Не один я получал нашивки и повышения. Из «стариков» в рядовых остался только Кряк. Остальные — как минимум обер-десантники, а Микки дотянул даже до ефрейтора.
Был взлёт, и болтанка, и плоские шуточки Раздва-кряка, пытавшегося таким образом уверить всех, что он ничуточки не боится летать. Был полураскрытый рот Гюнтера, первого рекрута «стержневой нации», недавно принявшего присягу и переброшенного к нам из другой роты. Были искажённые глаза Микки. Хань к нам так и не вернулся, до сих пор валялся, судя по письмам, где-то по госпиталям.
Потянулось ожидание на борту «Мероны». Несколько раз мелькнул на горизонте знакомый секурист, тот самый приснопамятный риттмейстер. Он многое мне обещал, да только вот что-то не спешил с выполнением своих обещаний, опровергая тем самым всем известный девиз его организации, что она, мол, слов на ветер не бросает. Что-то в этом было не так. Что-то сидело, свербело, кололо на самом дне моего сознания. И чудесное снятие всех обвинений после случая с пленными. И оставшиеся невыполненными угрозы того же секуриста во время разговора с командиром «Танненберга»… слишком много накапливалось такого, за что другого уже давно бы сгноили на Сваарге, самое меньшее. Или же просто бы расстреляли без долгого дознания по приговору военного суда. А меня повышают, собираются отправить держать офицерский экзамен… Неспроста Ой неспроста… И не у кого спросить совета. Даже у книг нельзя. Не говоря уж о живом человеке…
На сей раз «Танненберг» не дождался даже всегдашнего обращения оберст-лейтенанта, нашего командира фон Валленштейна. Клипер мчался куда-то сквозь тьму, и на «окна» не транслировалась уже имитация полёта «из пункта А в пункт Б». Экраны держались погашенными. Люки в межотсечных переборках — наглухо задраенными. Мы словно оказались в громадной тюрьме. В полной неизвестности. Офицеры казались мрачными и подавленными. Это совершенно не походило на «Боевой Устав Десантных Войск», предписывавший командирам, начиная с отделений и выше, «во время движения к театру военных действий проводить как можно больше времени с личным составом», как говорится, «есть и пить из солдатского котелка».
Где-то там, в штабных отсеках, была и Гилви. И оперативный отдел, и тыловики, и оружейники, и разведка — всё, всё двинулось в этот поход, который привычка к литературным красивостям так и тянула назвать «последним».
День. Другой. Третий. Настроение у всех падало. Конечно, «Танненберг» состоял не из нервных институток, однако неизвестность выматывала. Я полагал, что единственным объяснением здесь может служить только одно — ни Валленштейн, ни штаб, ни тем более командиры рот и взводов сами не знают ни места назначения, ни поставленной перед нами задачи. Такое могло означать, к примеру, что нас ставят в первый эшелон готовящегося наступления, скажем, с приказом осуществить выброску в глубокий тыл врага и овладеть стратегическим плацдармом — что примерно и имело место на той же Сильвании. Вопрос только в том, против кого нас бросали сейчас? Против каких-нибудь интербригад?.. Или против кого иного, на манер тех милых тварей Зеты-пять, так некстати и так настойчиво лезущих мне в голову?
Я старался делать всё, что в моих силах. На корабле поддерживалась нормальная тяжесть, и я гонял ребят до седьмого пота, не давая пощады ни им, ни себе, стараясь перевыполнить и без того задранные до самых небес знаменитые «нормативы десанта». Ребята ругались, но беззлобно. Даже Фатих и любитель бить баклуши Раздва-кряк. Наверное, все инстинктивно понимали, что ничегонеделание сейчас, в такой ситуации, поистине смерти подобно. Легче лёгкого сойти с ума от пытки ожиданием.
На пятый день динамики внутренней связи внезапно ожили. К нам обращался фон Валленштейн, однако голос его едва можно было узнать. Я рискнул бы предположить, что за всё время пути командир «Танненберга» не позволил себе вздремнуть ни на миг.
— Зольдатен… доблестные солдаты Империи. Мои боевые друзья… — чувствовалось, что он пытается изо всех сил найти что-то неизбитое, какое-то по-настоящему душевное обращение. И он наконец нашёл. — Братья и сестры по оружию. Пришёл наш час. Фатерлянд ждёт от нас невозможного. Пока это ещё не попало в общеимперские сводки, но… все данные говорят о том, что мы в состоянии войны. Войны с неведомым. Можно сказать — с Чужими, но у нас совершенно нет никаких данных. Наш враг не принадлежит к числу известных нам Чужих рас. Мы обратились… к тем, чей статус можно с натяжкой описать как «союзный» Они не предоставили никакой информации. Заявили, что знают об этих существах даже меньше нашего, и попросили делиться достоверными известиями. Сейчас беда нависла над самой южной из планет нашего сектора, Омегой-восемь. То, что творится там, не поддаётся никакому описанию. Мы должны… снабдить командование этим описанием. Можно назвать это разведкой боем. Не буду говорить, насколько важно и ответственно это задание. Бы мои солдаты, вы всё понимаете не хуже меня. Мы не должны, как на Зете-пять, обеспечивать безопасность местного населения. Только по возможности. Наша задача — добыть информацию. С Омегой-восемь уже третьи сутки нет связи. Спасательные группы, отправленные немедленно с началом… событий, не вернулись и не доложили. Есть высокая вероятность… что на планете не осталось ни гражданского населения, ни Вооружённых сил Империи. Именно поэтому мы не торопились. Смысл спешки утрачен. Нам надо готовиться к жестокому бою… возможно, самому жестокому в нашей славной истории. Я долго откладывал это обращение. Я сам не имел никакой информации. Но мы уже вышли на орбиту Омеги. Планета не отвечает на запросы. Молчат даже автоматические маяки и радиобакены. Спутники связи исчезли бесследно. На ночной половине планеты не видно ни одного огня. Мы будем садиться на главный космодром возле административного центра Омеги-восемь, Нойе-Бисмарка. Приготовьтесь, друзья мои. Выброска через час. У меня всё, и да поможет нам Бог!
Ничего не скажешь, ободряющая речь. Даже более чем. У меня мерзко засосало под ложечкой. Раздва-кряк имел донельзя бледный вид, остальные выглядели не лучше.
Высадка в неизвестность, и враг, в лучших традициях десанта, неведом.
…Это была выброска по всем правилам военного искусства. Мы садились под прикрытием пушечных башен наших челноков. Падали гофрированные двери, и орущая (для собственной поддержки) волна десантников выплёскивалась из недр транспорта, бросаясь вперёд так, словно задавшись целью в считанные секунды преодолеть простреливаемое из пулемётов пространство.
На пути сюда мы до посинения зазубривали схемы портовых зданий и сооружений. «Чистая» зона, «грязная» зона, хранилища ядерного топлива, тут же — временные могильники отработанных элементов. Наш взвод должен был немедля, ни на что не отвлекаясь, продвинуться к зданию, по старинке именуемому «аэровокзалом». «Космотерминал» и прочие словесные уроды-новоязы так и не прижились.
Вместе с нами выбрасывали на сей раз и технику. Никто не знал, что может ожидать нас внизу. Спутниковые снимки не показывали ничего необычного. Кроме разве что того, что город Нойе-Бисмарк был совершенно, абсолютно, полностью пуст. Брошенные машины на улицах, безлюдные дворы; Омега-восемь отличалась засушливостью, почти всю территорию планеты, за исключением приполярных областей, занимали лесостепи и степи. Человечество ещё не успело открыть тут дорогу пустыням; на экваторе же насыщенные влагой океанские ветры давали жизнь настоящим джунглям, лёгким этого мира.
Никто не оказал никакого сопротивления. Ни к чему оказалась вся наша чёткость, никто не пытался взять нас «на посадке», не говоря уж о том, чтобы сбить транспорты ещё в атмосфере. Наши ботинки прогрохотали по пустым холлам аэровокзала, по битому стеклу и пластику, остались позади изломанные стойки контроля и таможни, перевёрнутая мебель; кое-где на кофейного цвета стенах чернели уродливые пятна подпалин — тут кто-то стрелял из огнемёта. В паре мест нашлись следы пуль, но не более. Здесь не было серьёзного боя. И совершенно непонятно было, кто с кем сражался. Не похоже, что порт атаковали внезапно, когда он забит пассажирами. Тревогу, наверно, объявили заранее — этим объяснялось полное отсутствие брошенных вещей. Когда началась стрельба, в аэропорту оставалась только охрана. Наспех вооружённая тем, что попалось под руку, в том числе старыми ранцевыми огнемётами. Огромные окна не заложены мешками с песком, никто не позаботился оборудовать пулемётные гнёзда, возвести нормальные заграждения, в конце концов, завезти достаточно боеприпасов! Раздва-кряку с ребятами пришлось пропахать на пузе весь второй этаж, прежде чем они набрали две дюжины стреляных гильз
Перестрелка здесь кончилась, не успев начаться.
Огромная привокзальная площадь была пуста. Ветер гоняет успевший скопиться мусор. Ни одной машины Виднеется невдалеке конечная станция монорельса, весёлой раскраски жёлто-синие вагончики застыли в ожидании пассажиров, которые так и не появились.
Наши шаги отгрохотали и затихли. Подразделения десанта без единого выстрела взяли космопорт. Переговорник ожил и вновь замолчал: первая фаза операции выполнена. Теперь ждём всей техники, и вперёд…
Конечно, весь десант Империи не смог бы оккупировать целую планету. Только Внутренние Планеты могли похвастаться миллиардным населением, на большинстве Внешних Колоний не насчитывалось и десяти миллионов человек. А уж у нас, в Дальних Секторах, и сто тысяч было редкостью. Новый Крым с его рассеянным по островам и архипелагам миллионом был исключением — благодаря райскому климату. Наша задача — ударить по узлу сопротивления. Навязать противнику бой. Найти его и уничтожить. По планете можно кружить вечно…
Мы ждали. Ребята совсем успокоились, даже Кряк. Гюнтер травил анекдоты, бородатые и, на мой вкус, совершенно дурацкие, но напряжение как-то отступало. До самого вечера мы пролежали на брюхах, до одури вглядываясь в серый асфальтопластик площади, — ничего. Командование не рисковало. Никто не собирался бросать части в неизвестность. Десант неторопливо, в противоречии со всеми своими уставами, выгружал тяжёлое оружие. Сапёры торопливо рыли траншеи и котлованы, лился бетон, по периметру космодрома возводилась оборонительная полоса. В небе становилось тесно беспилотным разведчикам. А мы валялись на расстеленных спальных мешках и в свободное время резались в «ножички» на деньги. Начальство старательно нас загружало, но даже оно понимало, что в боевой обстановке заставлять солдата вручную копать противотанковые рвы
Три дня мы провели в томительном безделье. Как говорится, размахнулись, а бить некого. Теперь-то я понимал, что наша первая волна фактически вызывала удар на себя, мы были очень уязвимы — словно приглашение врагу атаковать. Однако он оказался то ли слишком глуп, то ли очень умён и нападать не стал. Ни в первые минуты после нашей высадки, ни в первые часы, ни даже в первые дни.
За первой волной начала прибывать вторая. Главные силы. Нас подпирали армейскими частями, сразу двумя полнокровными армейскими корпусами. Космопорт не затихал ни на мгновение, транспорты прибывали один за другим, и тягачи едва успевали оттягивать ещё не остывшие махины прочь с посадочных площадок.
Выгрузилась техника 3-го танкового корпуса, 6, 7 и 19-я танковые дивизии, 168-я пехотная. Промаршировали мимо нас части 42-го армейского корпуса, 39, 161 282-я дивизии. А мы всё сидели, охраняя взлётное поле словно для десанта не нашлось бы более важных дел!
Корпуса прошли и развернулись. Приготовились к бою, а его всё не было Можно только догадываться, как рвали на себе волосы интенданты и финансисты, прикидывая переброску на край света группировки почти в сто десять тысяч человек, тысячу танков, две сотни самолётов и геликоптеров и прочее, прочее, прочее..
Вся эта армада медленно растекалась окрест. Смысла я не видел. На Омеге, похоже, не осталось никакого населения. Что с ним случилось, куда они пропали — бог весть.
Прошла целая неделя. Мы отшлифовали, по моему мнению, до немыслимого блеска искусство рыть траншеи — хоть сейчас в инженерную академию, все углы — в пределах одного градуса, согласно самым строгим уставам. Командование, наконец, наигралось в солдатики, передвигая по карте флажки, что обозначали танковые и моторизованные полки и батальоны, и решило дать всем прикурить.
То ли что-то нашла разведка, то ли что-то увидели спутники — всё, само собой, держалось в твёрдом секрете. Но в одно поистине прекрасное утро нас построили и как в старые добрые времена, погрузили в чрево атмосферного транспортника.
Без малого двенадцать часов полёта. И, тоже как в старые добрые времена, прыжок с парашютом — в неизвестность.
Батальон десантировался со стандартно-непонятным заданием «провести разведку местности и действовать по обстановке». Местность, впрочем, оказалась красивой, низкие лесистые предгорья, где текла, собирая воды с горных вершин, достаточно редкая для Омеги большая река. Очень быстро она вырывалась из узости ущелий на степной простор и разливалась широко, плавно и величественно неся свои воды к недальнему морю.
Идеальное место для города. Почему его проглядели?
Как я уже сказал, леса на Омеге были редкостью. Как, впрочем, и горы. Здешние пущи являли собой исключение.
— Прям курорт, как в сетях показывают, — заметил Микки, после того как наше отделение вернулось в лагерь, отмотав верные три десятка километров по звериным тропам. — У меня сестрёнка всё смотрела, смотрела… не сериалы какие-то там, не… про то, как путешествуют, как новые места смотрят… Всё на море мечтала побывать. Деньги копила…
В отличие от других я знал, что случилось с сестрой Микки. Это было в его личном деле.
— И что, поехала? — жадно спросил Раздва-кряк. Тяга к прекрасному полу у него развилась прямо-таки патологическая. — И небось там…
— Заткнись, Селезень, — резко сказал я. — Смени тему. От твоей болтовни о бабах скулы уже сводит.
Микки благодарно взглянул на меня. Ему явно не хотелось говорить о том, как его шестнадцатилетнюю сестрёнку поймали, изнасиловали и убили «крысы» из конкурирующей банды. Полицейский патруль случайно наткнулся на них, часть перестрелял на месте, часть арестовал — их потом упекли на Сваарг пожизненно; но сестра Микки была уже мертва.
— Верно, курорт, — согласился Джонамани. — А леса пустые. Мёртвые какие-то. Командир, здесь же зверья должно быть видимо-невидимо!
«Верно, Джонамани. Осталось сделать только один, последний вывод: если мы сегодня весь день таскались по звериным тропам, то куда делись те, кто эти тропы проложил?»
— Ну ничего, завтра третий взвод в дозор идёт, — попытался утешить погрустневшего финна Назариан. — Их очередь ноги ломать. А мы — отлежимся…
Спустился вечер. Лагерь нашего батальона больше всего напоминал сейчас стоянку римского легиона времён расцвета старой республики: ров, вал, частокол, ровные ряды палаток… Рутина войны. Когда мы ещё можем позволить себе воевать по правилам, когда мы ещё далеки от того самого
Пророкотал над нашими головами вертолёт, ударный «Физлер» огневой поддержки, за ним — второй, третий… Геликоптеры, едва не цепляя брюхами верхушки деревьев, ринулись куда-то за лес. Что-то странное, не похожее на обычный патрульный полёт, лениво подумал я, поворачиваясь к Микки, чтобы сказать что-то ободряющее.
А миг спустя над зелёными кронами вспухли рыже-чёрные огненные грибы. Напалм. И вновь, вновь, вновь…
Надрываясь, взвыла сирена. Словно кому-то ещё могло быть непонятно, что батальону пора «в ружьё!».
Ах, устав, великое изобретение человечества! Ты есть моя единственная надежда и опора в минуту слабости и неуверенности, ты один говоришь мне, что делать, и каждый знает свой маневр, и никакие взрывы не могут сбить нас с толку. Ах, как же хороши мы сейчас, бегущие по заранее назначенным каждому местам! Прямо хоть снимай для учебного видео.
А потом вертолёты вернулись. Но лишь два из ушедшей за лес тройки. И мчались они так, что, казалось, сейчас лопнут перегретые далеко за предел двигатели. Потоки воздуха от отчаянно бьющихся винтов заставили нас самих пригнуть головы — и тут за деревьями, там, где согласно топографическим картам находилась небольшая долинка с бегущей между заросшими непроходимым кустарником склонами речкой, громыхнул новый взрыв, куда сильнее всех прежних.
— Сшибли… — охнул Раздва-кряк.
Так «они» вошли в наше бытие. Неважно сейчас, кто они в точности. Неважно, что они хотят. Мы столкнулись с врагом, и у меня заныло под ложечкой от сквернейшего предчувствия: вертолётчики не стали бы удирать от каких-нибудь стрелков, даже с ПЗРК.
Батальон свернулся в клубок, словно выставивший иглы ёж. Я знал — уже получает целеуказание артиллерия. Уже пошёл — обязан пойти! — срочный, с пометкой «Воздух!!!» доклад в Нойе-Бисмарк. Должны взлететь с базы тяжёлые «ФВ-210» в сопровождении юрких «Bf-190» (рейхсвер с маниакальностью старой дамы придерживался старых сакральных индексов для обозначения боевой техники), проутюжить
Артиллеристы не замедлили показать, что не зря ели свой хлеб и отрабатывали на компьютерных имитаторах «заградительно-чистящую стрельбу с закрытой позиции по внезапно возникшей цели». Там, за лесом, начали рваться снаряды. Загудело, жахнуло, вновь загудело и снова жахнуло. Гаубицы били почти с предельных углов возвышения. К ним почти тотчас присоединились миномёты, и чудовищный оркестр пошёл ухать, громыхать и завывать, раздирая небо и землю, поганя воздух резкой пороховой вонью. Я считал залпы. После каждой серии разрывов земля подбрасывала нас вверх.
…Двенадцать стопятидесятимиллиметровых гаубиц наконец утихомирились. Господин обер-лейтенант фон Валленштейн, очевидно, счёл это достаточным. Ну что, рискнёт ещё одним вертолётом или пошлёт пешую разведку?.. Пусть разведвзвод покажет, что недаром носит, свои форсистые малиновые береты и получает двадцатипроцентную надбавку к, как говорится, «окладу жалованья».
Однако вместо этого случилось то, что должно было случиться. Батальон послал вперёд своих разведчиков. Но не только их. Ещё пять отделений. И моё в том числе.
…Никто не знал, что сбило ведущего геликоптерной тройки. Ведомые ничего не видели. Просто ведущий вдруг резко заорал: «Назад! Все назад!», закричал в отчаянии
«Господи!» его штурман-оператор, и… всё. Вертолёт ведущего косо рухнул прямо вниз, словно его потянули невидимые канаты.
Что «прочищало» в лесу напалмом это звено, нам объяснили очень коротко. Но так, что у Микки глаза сделались совершенно дикими.
«Возможно присутствие аномальных форм жизни, по опыту контакта на Зете-пять».
Вот оно, сказало сердце. Довольно и спокойно. Ты был прав.
…Мы развернулись в короткую частую цепь. Мы видели друг друга. Мы были хорошо вооружены и уверены в себе. Мы уже сталкивались с этой нечистью и побеждали. Там, на Зете. Потому что как бы то ни было, мы тогда победили. Планета осталась нашей. Чужая жизнь не смогла свить на ней гнезда. Не знаю почему, но не смогла. Не сможет и здесь. Потому что мы, мужчины и женщины, носящие Feldgrau… тьфу, бес попутал, заговорил, словно господин фон Валленштейн.
Сперва этот лес казался совершенно обычным. Ну, не земные деревья… но принципы организации совершенно те же, другие разрезы листьев, другие рисунки коры, но тот же неизменный хлорофилл в хлоропластах, тот же дээнковый код, правда, химически другие основания, однако принцип опять же не отличим.
Мало-помалу сухая лесная земля под ногами напитывалась влагой, ботинки захлюпали по мясистой откормленной траве. Потянуло странным запахом — что-то вроде перегретого питательного бульона для бактериальных культур. Раздва-кряк, всегда на операциях предпочитавший держаться поближе ко мне, брезгливо скривился.
Я молча бросил на лицо забрало. Включил фильтрацию. Предупредительно запищал зуммер, поставленный на детекцию движения. Цель впереди не отвечала на запрос опознавателя «свой-чужой».
Оповещение отделения. Автоматика сгенерировала быстрый «рапорт» взводному. Данные пойдут в ротный компьютер, пойдут и в батальонный. Получат «привязку» другие подразделения, возьмут на заметку артиллеристы и лётчики — на войне как на войне, если надо, ударят и по своим.
Я подал сигнал, и отделение залегло. То, что было впереди, уже ощущалось всеми сенсорами. Крупная масса, горячая — градусов пятьдесят, если в среднем, перемещается медленно..
В лесу впереди нас жалобно и с отчаянием затрещали деревья.
Какой-то очередной монстр? Бронированный гигант, что-то вроде древнего дракона? Не страшно. Никакая броня не устоит против кумулятивной струи, никакой «выдыхаемый огонь» не сравнится с термитными снарядами. Мы перебили целую бездну этих чудовищ на Зете-пять с ничтожными для нас потерями.
— Отделение, товсь, — одними губами произнёс я. Давным-давно уже пехота позаимствовала эту морскую команду…
Треск. Валится наискось небольшой прогалины вывороченное с корнями дерево, длинной зелёной хвоей напоминающее наши земные лиственницы, отлично укоренившиеся на Новом Крыму.
Однако тварь, вывалившаяся из чащи, ничуть не напоминала «боевого монстра». Скорее это походило на рыхлый, изрытый порами, непропечённый как следует хлеб, на ползучую громадную амёбу. Правда, эта самая «амёба» обладала, судя по всему, силой тяжёлого танка — за ней тянулась настоящая просека. Вывороченные, поломанные деревья, торчащие острые пни; и парящая канава глубиной в добрых полметра и шириной в три.
Никакой враждебности тварь не проявляла. Непонятно было, заметила она нас вообще или нет. Это явно не представитель эндемичной фауны, это явно «чудовище», вот только в какой степени оно «чудовищно»?..
— Штабс-ефрейтор, огонь открывать только по команде, — прошипел у меня в ушах голос фон Валленштейна.
Ясное дело, только по команде. Все эксперты-контрразведчики сейчас истекают слюнями за своими мониторами. Думаю, они охотно пожертвовали бы парой-тройкой моих ребят, чтобы только во всех деталях изучить, к примеру, процесс пищеварения этой твари.
«Амёба» пёрла прямо на нас, не выказывая никаких враждебных намерений. В переговорнике вновь зашипел Валленштейн:
— Штабс-ефрейтор, раздаться в стороны и пропустить!
С превеликим удовольствием. Отчего-то мне не слишком улыбалась перспектива вступать в «скоротечный огневой контакт» с этой тушей. Было в ней что-то сугубо неправильное. Она слишком горячая, при пятидесяти градусах многие ферменты, те же рестриктазы, могут оказаться просто неактивны. Или тварь у нас из породы термофилов? Тех, к примеру, бактерий, что живут и благоденствуют в горячих водах термальных источников? Или повышенная температура просто способ катализа, при использовании ещё каких-то не известных нам механизмов?
Мы раздались в стороны. И «амёба» прокатила мимо нас, с великолепным презрением игнорируя все наши бомбы-пулемёты. Словно была уверена, что её никто не тронет. Звериных инстинктов она, похоже, была лишена начисто.
Тварь сгинула в чаще, продолжая немилосердно корчевать на своём пути всё растущее на земле, а мы — мы вновь двинулись дальше. Существо отследят другие. Может, даже захватят.
Теперь у нас был ясно видимый ориентир Мы двигались вдоль оставленной канавы. Выглядела она достаточно мерзко — вся покрытая какой-то слизью, и вдобавок земля там как-то странно шевелилась. На миг у меня мелькнула идея, что я видел нечто вроде «сеялки»; а потом мы оказались на краю леса, и я враз забыл про всех «амёб» на свете.
Уютной речной долины больше не существовало. Здесь погулял артиллерийский огонь, а до этого обрабатывало напалмом звено вертолётчиков. Или их цели располагались ближе, в лесу?.. Неважно.
Земля под ногами смачно хлюпала, пропитанная… я хотел сказать, водой, но нет, это была не вода. Мутная жидкость, вязкая и плотная, вызывающая какие-то не слишком приятные аналогии с семенной. А дальше, дальше…
Река исчезла. Точнее, вместо неё, вместо весёлого бурного потока, скачущего по обточенным гранитным глыбам, медленно тянулась полоса непонятно чего, какого-то студенистого желе мерзкого гнойного цвета. И, я полагаю, такого же запаха.
На противоположном берегу чернели обугленные обломки вертолёта. Слизь равнодушно лизала броневые панели, затекала в проёмы окон и струилась дальше, неся на поверхности частицы копоти и праха. А вот следов артиллерийского огня практически видно не было. Лишь две или три воронки, окружённые поваленными деревьями, — от перелётов на другом берегу.
А в самом потоке я видел массу коричневых пузырей. Больших и маленьких, внутри которых что-то судорожно дёргалось, поворачивалось, пульсировало… Оплетённые паутиной смутно различимых сосудов, то вздувающихся, то вновь опадающих, словно невидимое сердце с натугой гнало по жилам густую кровь.
Да, чтобы разъяснить
Сотни, тысячи шаров. Сотни, тысячи существ. Самых разных. От паука до мамонта. Насекомые, рептилии, птицы. И эту реку не остановить. Только если выжечь «студень» от самого устья тем же ядерным взрывом.
Громадный «инкубатор» не обращал на нас никакого внимания. Очевидно, не счёл угрозой — в отличие от тех же вертолётов. Наши винтовки тут бы ничем не помогли. Толстенный слой «желе» должен действовать не хуже нашей брони. Огонь выжжет верхний слой, но не пройдёт вглубь. Снаряды «расплескают» студень, гидродинамический удар уничтожит несколько сотен зародышевых пузырей, но им на смену туг же придут новые. Нет, лечение здесь может быть только самое радикальное. Это как в средние века, когда при септическом поражении существовал лишь один выход — отсечь поражённую конечность.
Мы стояли, укрываясь за крайними деревьями. Никто не решился лечь в ту странную субстанцию, что пропитывала землю. Наша броня всё же не полностью герметичный скафандр.
…И всё-таки, что погубило вертолёт?..
Справа и слева от нас на берег реки выдвинулись другие отделения. И так же, как и мы, встали в полном обалдении, таращась на невиданное чудо. Думаю, в не меньшем остолбенении сейчас пребывали и доблестные эксперты. Ясно, что сюда надо перебрасывать нормальную научную экспедицию, работать долго и вдумчиво… пока не станет ясно — что же это за Чужие, которые подстроили нам такую гадость?! И что с оными Чужими теперь делать?
— Внимание… всем. — Валленштейн. Как и положено командиру. — Продвинуться вниз по течению, повторяю, продвинуться вниз по течению…
Превращённая в поток слизи речка на самом деле должна ведь была впадать в более крупный поток. Наш лагерь стоял на берегу, а мы ничего не видели. И потом — зачем было гнать сюда целый батальон с тяжёлым вооружением? Вполне хватило бы небольшой разведгруппы.
Вытянувшись тонкой и длинной ниткой, мы топали вдоль берега. Голова колонны оказалась далеко впереди. Крутые и заросшие склоны делали резкий поворот, когда-то тут кипели самые настоящие буруны, а теперь поток «желе» струился мягко и неспешно. Ему на самом деле некуда было спешить. На планету прибыли новые хозяева.
…Но если они только прибыли, то куда же делось всё население, чёрт меня побери?!. Река, несущая тканетворное желе, зародыши в глубине — всё это прекрасно, и над этим даже было бы интересно поработать, что называется, за бенчем, с пипеткой в руках; но не похоже, чтобы что-то подобное возникало в Нойе-Бисмарке.
Мы повернули за излом склона. Чудовищный инкубатор снисходительно позволял нам разглядывать себя. Наверное, мы на самом деле не представляли собой никакой угрозы. Да, но какую реальную угрозу представлял тот же вертолёт?.. Несколько его «НУРСов» не способны причинить «зародышевому потоку» никакого серьёзного ущерба. Или всё-таки способны?..
За поворотом нам открылось озеро. Само собой, не настоящее. Кто-то воздвиг высокую дамбу, нагромождения валунов поднимались чуть ли не до самого края долины. Мутное «желе» заполняло образовавшуюся чашу, кое-где над поверхностью торчали нагие ветки деревьев — ни листьев, ни коры, одна сердцевина. И ещё не было никакого мусора. Чудовищный биореактор, похоже, способен был переварить любую органику. Вертолёт оказался не по зубам, само собой…
Здесь когда-то был красивый водопад. Даже два. Круглая чаша холмов в середине каскада и превратилась в самый настоящий реактор. В глубине медленно вращающейся массы было почти черно от «яиц». Хотя, конечно, никакие это не яйца, именно зародышевые пузыри с внешним источником питания. Скорее как множественные материнские утробы. Знать бы только, кто из них родится. И откуда, кстати, взялась та «амёба», что встретилась нам на пути?
Ответ на этот вопрос мы получили неожиданно скоро. Просто всплыл к поверхности, шагах в пятидесяти от меня, крупный коричневый пузырь, весь дрожащий от напряжения, перевитый пульсирующими жилами. Вот он коснулся берега… зацепился, закрепился… вздулся ещё сильнее… с мокрым хлюпающим звуком лопнул. На берегу оказалась коричневатая «амёба» размером с корову, которая неторопливо поползла прочь от «инкубатора», с каждой секундой надуваясь и увеличиваясь в размерах.
Скорость аккумуляции массы у неё просто потрясающая. Обмен подстёгнут до предела. Тепловыделение — как у хорошего обогревателя. Такому всё равно, что жрать. Попадётся человек — переварит и его.
Мы стояли, глазели. Противник, конечно, имеет место быть, только вот что с ним делать?
«Амёба» скрылась, мирно так уползла себе, уколыхала через лес, по каким-то своим важным амёбьим делам. Я уже совсем было собирался запросить команду на отход — делать тут больше нечего, этим реактором должны заниматься научники, а не солдаты, — когда тишь с благодатью для нас кончились.
…Наверное, что-то подобное случилось и с вертолётом. Один из солдат, кто-то из головы колонны, невесть зачем швырнул в «воду» валявшуюся под ногами ветку. Медленный водоворот подхватил её, понёс вперёд… стали истончаться черенки листьев, сами листья быстро пожелтели и стали распадаться… и тут прямо из глубины на поверхность вырвался, почти что взорвавшись, громадный коричневый пузырь. То, что одним неразличимым движением оказалось на берегу, возле незадачливого десантника, не поддавалось никаким описаниям — какая-то мешанина толкательных, прыгательных и хватательных конечностей. Невероятная скорость. Фантастически быстрые рефлексы. У нас они тоже были ничего, но у этой твари, наверное, вместо синапсов был прямой контакт. Прямая иннервация.
С громким костяным треском хватательные отростки захлестнулись вокруг брони. Твари не потребовалось даже мига, чудовищным прыжком, не поворачиваясь, она метнулась назад, в живой студень. Самые быстрые из нас успели выстрелить, но пули только чмокнули по вязкой маслянистой поверхности. Миг спустя загремели все пять десятков «манлихеров», кто-то, разойдясь, выпустил гранату из подствольника. Никто не бросился к урезу «студня». Ясно, что упавший обречен и всё, что мы могли для него сделать, — это избавить от мучений.
Не бросился никто, кроме меня. Глупый и атавистический порыв, который нельзя проявлять среди солдат рейхсвера. Они будут до последнего драться за раненого, которого можно вытащить, но…
Граната ушла под поверхность, разорвалась в глубине. Живое «желе» взволновалось. Из темноты вверх рванулись десятки коричневых шаров — громадный организм реагировал на опасность. Теперь все уже палили с упоением, пули рвали поднимающиеся зародыши, крошили те, что уже успели вспучиться, набрякнуть тяжёлыми, истекающими сукровицей, лимфой и сывороткой опухолями. Захлопали гранатомёты. У кого-то впереди оказался огнемёт, и черно-рыжая дымная струя зазмеилась по упругой глади «реактора». Громадный водоворот закружился сильнее и быстрее, поднялись волны; коричневые пузыри, беспощадно расстреливаемые на самом краю резервуара, быстро сменили тактику, откатившись в центру сотворённого неведомыми руками «озера». Рванулись вверх настоящим гейзером. Крупных среди них почти не было. Мелочь, наподобие мыльных пузырей, какими до сих пор забавляется ребятня.
Ну конечно. Нельзя считать противника дураком. Кажется, никто ещё не понял, чем это сейчас обернётся.
— Вглухую! — заорал я в переговорник. «Вглухую» означало максимально возможный режим герметизации. Сколько-то нам это поможет продержаться. Едва ли эти твари, даже со своими кислотами и энзимами, с катализаторами и прочей гадостью, помимо старого доброго яда, смогут так уж быстро вскрыть броневой комбинезон в режиме полной защиты, когда и спереди, и сзади, и в паху, в под коленями, и на сгибах сходятся гибкие пластины модифицированного кевлара, почти не оставляя щелей, как в древних рыцарских доспехах. В таком не сильно побегаешь, но всё-таки лучше, чем обычное, как говорится, хб/бу… — Отходим! — продолжал кричать я своим. Стрелять бесполезно, здесь, возможно, помогли бы разрывные термитные снаряды или зажигательные бомбы, но за неимением гербовой пишем, как водится, на простой.
Моё отделение повиновалось немедля. Всё-таки имперская дисциплина иногда оказывается очень полезной, прямо-таки незаменимой. Мы опрометью ринулись под защиту деревьев, пусть даже и эфемерную. Я не переставал вызывать командиров остальных отделений, однако услыхал в ответ одну лишь брань.
Идиоты. Это не доблесть, а глупость. Всё равно, что выйти на взлётное поле с кувалдой и лупить по дюзам готового к старту челнока, дожидаясь, пока тебя обдаст раскалённой струёй из сопел.
Я знал, что последует. И это последовало. Сперва негодующие вопли кого-то из штабных, может, даже нашего ротного; а потом эфир забили истошные крики и беспорядочная стрельба. Отчаянно отдававшиеся в последние мгновения бесполезные команды очень быстро исчезли в таких криках, что меня едва не вывернуло наизнанку. Крик боли, непереносимой, невозможной и неописуемой. И гудение, басовитое торжествующее гудение сотен тысяч прозрачных трепещущих крыльев.
— Не останавливаться! Не оглядываться!.. — Пусть про меня думают всё, что угодно, но губить своих людей, даже если это — имперские солдаты, я не стану.
Запищал детектор. Конечно. Кто-то из успешно истребивших наш десант ринулся и по нашему следу. Басовитое гудение нарастает, пробиваясь даже сквозь шлемы и наушники. И как на грех, ни у кого из моих нет огнемёта…
Крики тем временем стихли. Деловитый рой не упустил ничего. А в том, что мы имеем дело именно с роем, я не сомневался.
Значит, теперь они за нами… и как быстро…
Вжата кнопка переговорника.
— Штаб! Штабс-ефрейтор Фатеев… штаб, это рой! Хищная живая Туча… ставьте барраж! Термитными снарядами, зажгите этот лес к чёртовой матери! Иначе все поляжем! Скорее!..
Только теперь я обернулся. И сразу же заметил
Это была какая-то помесь майского жука и шершня. Довольно крупная, с полкулака величиной, может, чуть поменьше. Видно, чтобы вместить всю клеточную машинерию для того, чтобы справиться с таким противником, как мы, объёмов тела обычного насекомого не хватало.
Вакуумную гранату. Полцарства за вакуумную гранату!..
И тут воздух над нами загудел, взвыл, заскрежетал от падающих снарядов; зелень крон правее прорезала дымная черта «эрэса», и огненный клубок взрыва вспух как раз там, где сочились между деревьев отчаянно работавшие крыльями наши преследователи. Стена пламени взметнулась выше самых высоких стволов, одиночными горящими комками вырывались из него твари и тотчас падали на землю. Мы бежал и так, как, наверное, ни разу в жизни. Таких результатов от нас не смог бы добиться никакой господин штабс-вахмистр.
А снаряды всё летели, лопаясь клубящимися стенами жаркого огня. «Жуки», похоже, то ли не сообразили подняться высоко, то ли не могли — оказались слишком тяжелы. Так или иначе, за нами остался пылающий лес, а мы, обливаясь потом, задыхающиеся, остановились только у позиций изготовившегося к бою батальона. Артиллерийская канонада не умолкала, били миномёты — и языки огня поднялись высоко над запруженной котловиной.
К нам уже бежали. И взводный, и командир роты, и даже сам фон Валленштейн, хотя уж ему-то никак не полагалось бросать ПБУ — пункт боевого управления.
Честно говоря, я не знал, чего ожидать. Бегство с поля боя без приказа, без попытки спасти остальных… могли сейчас и скрутить, без долгих раздумий.
— Господин оберст-лейтенант, я… Вместо ответа он протянул мне руку.
— Быстро соображаешь, штабс-ефрейтор. Как ты догадался про…
— По опыту Зеты-пять. Ясно, что большие твари бесполезны против хорошо вооружённого и защищённого бронёй человека. Значит, появится вместо одного здоровенного монстра множество мелких. — Мы видели, что там творилось, — проговорил Мёхбау. — Эти твари прогрызают… прожигают… — Скорее они просто размягчают синтетические ткани комбинезона и атакуют. Когда комбинезон не в режиме «полной защиты»…
— Это потому ты крикнул «вглухую!»?
— Так точно, господин оберст-лейтенант…
— «Жуки»… — проговорил Валленштейн со странным выражением на лице. — Благодарю за службу, штабс-ефрейтор. Только, боюсь… — Он резко оборвал себя, повернулся и бегом бросился туда, где помещался его ПБУ.
Я понимал. Что случится со всем батальоном, если перестанет бушевать огненное море над «инкубатором» и сотни тысяч «жуков» ринутся на нас? Не спасёт даже глухой комбинезон в режиме полной защиты.
Тем не менее некоторое время спустя канонада кончилась. Возможно, артиллерия просто берегла снаряды. Хотя чего их беречь, если нас сейчас может накрыть следующим роем?..
Тем не менее командование бездействовало недолго. Каким бы ни был исходный замысел высоких чинов, отправивших сюда весь наш батальон, этот замысел блистательно провалился.
Над дальним краем истерзанного артиллерийским барражем леса медленно и лениво поднимались языки жирного пламени, словно там горела нефть. Непроглядный чёрный дым затенил солнце; райское местечко с пугающей быстротой превращалось в подобие адского пекла.
Валленштейн обратился к батальону. Коротко, но точно проинформировал о новой опасности. Приказал ни на миг не ослаблять защиты комбинезона. И — небывалое дело! — «Я отправил командованию категорическое требование о нашем немедленном отводе».
— Господин лейтенант, разрешите обратиться…
— Что, Фатеев? — Глаза у лейтенанта Рудольфа казались совершенно потухшими и мёртвыми. — Знаю, о чём ты, штабс-ефрейтор. Нет, ты ничего не мог сделать. Ты спас людей. Остальные… просто не прислушались к твоим приказам. Ты не мог, собственно говоря, приказывать им, а признать, что какой-то штабс-ефрейтор сообразил, чем это пахнет, раньше, чем они, — было никак невозможно.
— Я не о том, господин лейтенант. — Я сейчас, как и в самом начале службы — само воплощение устава. — Я об оружии. Твари довольно крупные, против них может пойти мелкая дробь, крупнокалиберный дробовик, спаренный с огнемётом… Плюс к тому летают они невысоко, вероятно, эффективны окажутся гранаты с БЧ объёмного типа.
— Дробь? Где же мы столько охотничьих патронов наберём, да ещё срочно…
— Господин лейтенант, прошу вас, доведите это соображение до компетентных лиц в командовании…
— Да брось, Руслан, не тянись. Доведу… конечно. Ребят жалко. Погибли ни за грош… Да и мы — кто знает, дотянем ли до рассвета, — закончил он совершенно будничным тоном, категорически не вязавшимся с произнесёнными словами.
Мы оба оглянулись на горящий лес. Отсюда надо убираться. Без настоящего действенного оружия батальон просто погибнет здесь, без доблести и славы. Бессмысленно.
Однако нас оставили в покое. Спало пламя, угас огонь, задохнувшись в мокрой траве и густых зелёных кронах. Однако новых роёв не появилось.
Ребята мои бодрились, хотя вид имели и бледный. Мой авторитет взлетел на недосягаемую вышину. Перспектива геройской гибели от живой тучи ядовитых летучих гадов никого, само собой, не радовала.
— Командир… — начал Микки. — Командир, что будет-то? Что делать станем?
— Как мыслишь, командир, раздолбали «боги войны» этих тварей в реке? — тут же присоединился Раздва-кряк.
— Раздолбать, Кряк, не раздолбали. Эта система как капля воды. Разделишь пополам, а она потом снова сольётся и вновь целая, как ни в чём не бывало. Нет, пока не найдём источник слизи — тут и ядерная бомба не поможет.
— Так летунов послать! Даром, что ли, они свои усиленные пайки жрут? — вступил в беседу Назариан. Ему, похоже, мысль о том, что кто-то может получать усиленный паёк в то время, как он, Назариан, довольствуется обычным, доставляла прямо-таки физические мучения.
— Самолёты тут не помогут, — авторитетно заявил Гюнтер. — Тут, камраден, нужно, чтобы кто-то нашёл исток, а уж потом…
— А исток наверняка в пещере, — сказал я. — Не идиоты же они.
— Кто «они»? — спросил Раздва-кряк.
— Ну те, кто эту хренотень тут устроил. Не сама же собой она возникла!
— А если в горах, то что тогда, командир? — осведомился Микки. — Лупанём бомбой, всё и завалит к чёрту! Все пещеры обвалятся!
— Может, обвалятся, а может, и нет. Заряд придётся всё равно внутрь тащить. К самому истоку, чтобы уж наверняка.
— Интересно, и кому туда тащиться выпадет? — вздохнул Раздва-кряк. — Бедолаги подрывники… или сапёры?
— Не надейся, Селезень, — сверкнул белыми зубами Мумба. — Вот нас небось и пошлют. Чисто конкретно наше родное отделение. Ты запалы понесёшь, а…
— Типун тебе на язык, чернушка, — отмахнулся Кряк. — Надо же такое ляпнуть!
— Камрад Мумба совершенно прав, — меланхолично заметил Гюнтер. — Мы все должны быть готовы в любой момент отдать свои жизни за возлюбленный фатерлянд…
— Желательно лет через семьдесят, — фыркнул Назариан. — Я ещё пожить хочу. А вот тогда — пожалуйста.
— Оставим, ребята, — поднял я руку. — Гюнтер прав. Скорее всего исток укрыт глубоко под горами. Кто-то отвёл воды с ледяных шапок, пустил часть под землю, а под землёй… ммм… я бы поставил нечто вроде термоса-инкубатора, промываемого водой. Должна же была эта дрянь откуда-то взяться?
— Так, может, она сама и кончится? — с надеждой спросил Микки.
— Едва ли, — покачал я головой. — Если это на самом деле крупномасштабная акция по вытеснению эндемичной флоры и фауны…
— Господин штабс-ефрейтор, я-то сам понял, а вот для прочих — наверное, объяснить нужно?
— Ну, если объяснить… представь себе опухоль. Раковую опухоль. Клетки размножаются постоянно. Отделяются от основного очага, проникают в кровоток, переносятся на другое место, вновь проходят сквозь стенку сосуда, закрепляются на новом месте, и готово — метастаз. Если бы я делал эту систему, то
…Я не ошибся. Приказ отыскать всех выбравшихся на берег «амёб» мы получили буквально через несколько минут. Батальон начал сворачиваться. Предстояло совершить марш через степь, до тех мест, где на ровную иссушенную поверхность бывшего озера могли опуститься транспортные самолёты. У «инкубатора» оставался небольшой заслон. Я ничуть не удивился, когда в этот заслон попал и наш взвод. Но пока — найти уползшую «амёбу».
Мы долго шли по следу. Он вёл через почти непроходимые заросли, канава уже остыла, липкая слизь блестела, словно стекло. След мало-помалу расширялся, незаметно становясь всё глубже. «Амёба» явно собиралась перевалить через невысокую холмистую гряду, за которой, тоже в уютной и укромной долине текла ещё одна небольшая речушка.
Раковые клетки… метастазы… — само просилось в голову.
На сей раз мы шли, что называется, во всеоружии. Половина отделения тащила тяжёлые ранцевые огнемёты. Вторая половина загрузилась сверх всякой меры вакуумными гранатами. Броня в режиме полной защиты. Конечно, приходится попотеть, но тут уж ничего не поделаешь. Жизнь, как говорится, она дороже.
«Амёбу» мы догнали, когда она медленно и упорно, словно лосось на нересте, ползла вверх по течению. Ползла прямо посередине реки, обдаваемая фонтанами брызг, а за ней…
А за ней уже тянулся мутноватый след «студня» с бесчисленными вкраплениями коричневых пузырьков.
Мы не успели.
Тем не менее ребята полили «амёбу» огнём с особым удовольствием.
Её поверхность закипела, пузыри вздувались и лопались; по реке потекли струи пылающей смеси. Резко и остро запахло палёным мясом. «Амёба» заметалась, но против струи старого доброго напалма-Б устоять, конечно же, не могла. Осела, рассыпалась чёрным огарком, и вода подхватила его, размывая останки. Сочащаяся струя слизи, поганившая чистые речные струи, прекратилась. Правда, осталось то, что уже поплыло по течению. Маленькие коричневые бусинки, совсем неопасные…
— За мной! — Я махнул рукой.
Вода в реке вскипела под струями огня, словно мы вознамерились обнажить само русло. Я видел, как некоторые из зародышей пытались всплыть, отчаянно выпутывались из уже успевшей развиться сети артерий. Некоторым это удавалось. Какие-то бесформенные уродцы попытались ринуться на нас, но мы были готовы. Огнемёты встретили их ещё в воздухе — кто оказался способен взлететь, или заскакал, подобно крупным жабам, ловко отталкиваясь от плотной склизкой поверхности. Мы сожгли их всех. И без устали преследовали слизь вниз по течению — к сожалению, река была бурной, и пенящиеся среди камней волны очень быстро разорвали клейкий язык, в котором вызревали зачатки грядущих метастазов.
Мы остановились у порогов. Дальше идти не имело смысла, и мы просто сообщили командованию о выполнении задания.
Рутина. Пришёл, увидел, уничтожил. Других форм общения с этими созданиями просто не существует.
Батальон уходил. Мы избегали приближаться к жуткой реке. Командование перебрасывало сюда авиацию. Счастье, что дно высохших солёных озер являет собой почти идеальный аэродром. А в запруженной котловине медленно продолжали зреть зародыши. Мы уже знали, на что они способны.
Прилетели научники, развернули свой лагерь — в тщательно откопанном котловане поставили восемь стандартных блок-контейнеров, после чего всё залили бетоном и засыпали землёй. С жучками-паучками, вылупляющимися в этом милом болотце, приходилось считаться. Как говорится, «уважать себя заставил».
…И лучше выдумать не смог.
При научно-контрразведывательной экспедиции (других у нас, как известно, нет) оставили небольшой отряд. Два взвода с БМД. На всякий случай. Потому что массированную атаку не выдержать ни целому батальону, ни полку, ни даже дивизии.
Теперь мы не расставались с бронёй. Теперь мы всегда носили её в состоянии «максимальной защиты». Осторожно, крадучись, мы подбирались к жуткому месту, сгибаясь под тяжестью огнемётов — прикрывать научников. Те, облачённые в настоящие скафандры, осторожно подпускали к «реактору» какие-то механические зонды и тому подобную машинерию. Результатами с нами, само собой, делиться никто не собирался. Но я видел, отбывая сваю очередь в дозоре, — зонды и щупы возвращались назад, все изъеденные коррозией. Реактор очень быстро научился атаковать сталь едкими органическими кислотами, причём опять же явно с какими-то неизвестными нам катализаторами, потому что никакая кислота, даже самая концентрированная, не смогла бы так быстро разъесть железо.
Придётся танки золотом покрывать, не иначе…
Ходили мы и за запруду, туда, где был второй водопад. Запиравшая реактор дамба была явно сложена руками, мало отличными от человеческих. В запруде было устроено несколько отверстий, через которые стекала в оголившееся речное русло тонкая струя прозрачной жидкости. Без всяких там коричневых пузырей и прочей гадости. Жидкость со всеми мыслимыми предосторожностями взяли на анализ — это оказалась вода. Самая обычная вода, с повышенным содержанием органики, но тем не менее не опасная, по крайней мере на первый взгляд. Как бы то ни было, мы получили приказ создать ещё одну перемычку. Незачем было давать этой подозрительной водичке растекаться по планете, которую Империя явно не собиралась сдавать без боя.
Мы были крайне осторожны. И реактор вроде бы перестал обращать на нас особое внимание. Правда, уровень слизи в круглом резервуаре медленно повышался, так что все невольно стали загадывать, что же случится, когда эта чаша наконец переполнится.
Меня занимал и ещё один вопрос — как получилось, что два наших яростных артобстрела оставили дамбу в целости и сохранности? Оба берега были изрыты оспинами воронок, от леса остались только обугленные пни, а дамбе — хоть бы что. Её не задел ни один снаряд. Ещё одна загадка.
Несколько раз из реки выползали новые «амёбы». Сперва где-то по одной в день. Потом по две. Через неделю — уже по три. Их выслеживали и уничтожали — разумеется, не подле самого биореактора. Транспортная авиация каждый день сбрасывала нам пластиковые канистры с напалмом-Б.
Ну и, конечно, очень скоро мы собрались в горы. И естественно, идти выпало моему отделению. Вместе с… конечно, моим старым знакомцем, господином риттмейстером Государственной Тайной Полиции. Он и ещё две девушки с погонами обер-лейтенантов. Обе блондинки, одна натуральная, другая крашеная. Та, которая крашеная, в старомодных очках, которые она, правда, сменила на контактные линзы, отправляясь «в поле».
Раздва-кряк уставился на девушек, как тот самый рекомый кот на рекомую сметану. Я украдкой показал ему кулак — научницы из контрразведки, почти наверняка — коренное имперское дворянство, корнями уходящее ещё к соратникам Фридриха Великого. Фонши, так сказать.
А в последний момент к нам присоединилась ещё одна особа женского полу. Да такая, что я чуть не свалился от неожиданности.
Не кто иная, как Гилви. В звании ни много ни мало, а роттенфюрера[18]. В должности «оператор-расчётчик». С переносным компьютером и антенной мобильной связи. Одета она была — держите меня, ребята! — в такой же маскировочный броневой комбинезон, как и мы все, но, в отличие от нас, на рукаве она носила уже не череп. Не эмблему славной в кавычках Третьей десантной дивизии «Totenkopf». А недоброй памяти двойную руну SS. Эмблему Gehaime Staatspolizei. И когда она только успела?! Кого же она так ухитрилась в постели ублажить? Она, не из «стержневой нации», уроженка забытой богом планеты, где лордов пришлось развешивать по осинам для приучения к порядку, то есть уже тем самым неблагонадёжная — в самой тщательно охраняемой имперской спецслужбе, при поступлении куда проверяют всю родню до восьмого колена!
Антиресно девки пляшут по четыре штуки в ряд…
И, надо сказать, две наши истинные арийки относились к Гилви отнюдь не как к парии, бывшей «подружке». Напротив, все трое они часто шептались о чём-то, время от времени очень даже несерьёзно хихикая.
— Рад снова встретиться с вами, штабс-ефрейтор, — легко сказал мне гестаповец и протянул руку, словно равному. — Я очень рад, что вы оказались чисты в той истории с пленными. Их, кстати, почти всех поймали вновь… Почти, но, к сожалению, не всех. Далия Дзамайте — возможно, вам это будет интересно? — осталась на свободе. Только не делайте вид, штабс-ефрейтор, будто вам это совершенно безразлично.
Краем глаза я уловил заинтересованное выражение на лице якобы занятой своим делом Гилви.
— Не делаю, господин риттмейстер. Как я уже имел честь докладывать когда-то господину политпсихологу капитану Шульце, мы были очень близки с… гражданкой Дзамайте. До того, как я ушёл в армию. Чувства так просто не выкорчёвываются, господин риттмейстер.
Когда-то я с удовольствием (и по разговорам — даже неплохо) играл на сцене студенческого театра. Оставалось надеяться, что этот этюд «Искренность» я тоже сыграл по крайней мере на «хорошо».
— Понимаю, понимаю, — благодушно заулыбался секурист — Выступаем, господа. Вы, штабс-ефрейтор, понимаете свою задачу?
— Так точно. Обеспечить всеми мерами безопасность научного персонала, не останавливаясь перед жертвами среди личного состава вверенного мне подразделения.
— Прекрасно. Итак, мы будем двигаться вверх по течению. Аэрофотосъёмка показала, что река берёт начало вот в этом гроте на склоне горы. Полагаю, именно туда нам и придётся проникнуть. У ваших людей есть спелеологическая подготовка?
— В рамках общего курса подготовки десантных войск, господин риттмейстер. Специально этим мы не занимались, но, полагаю, справимся.
— Надеюсь на это, штабс-ефрейтор.
Мы двинулись в путь, стараясь, с одной стороны, не терять из виду заполненное «студнем» русло, а с другой — не приближаться к нему очень уж сильно. Помимо огнемётов, мы тащили — на всякий случай — и несколько сброшенных нам с самолёта дробовиков. Начальство приняло нашу идею. В общем, мы теперь могли выходить и на медведя, и на утку.
Сперва мы оставили позади искалеченные артогнём участки леса, где почва выгорела совершенно. Потом начались уже нетронутые заросли, и под ногами захлюпало.
— Эта дрянь сочится сквозь почву, — с отвращением пробормотала блондинка, обер-лейтенант с классическим немецким именем Грета. — Надо будет подумать о бетонном щите…
— Если не покончим с истоком, — откликнулся риттмейстер. Они свободно обсуждали в нашем присутствии вещи, которые наверняка классифицированы по разряду высшей секретности. Мне отчего-то стало не по себе. В приключенческих книгах такое могло означать, что «lesser folks» уже заранее списаны в расход. — Штабс-ефрейтор! Вы биолог по образованию. Я ожидаю от вас не только выполнения охранных функций. В чём вы специализировались?
«А то ты будто не знаешь…»
— Управляемый мутагенез придонных организмов… в просторечии — ползунов, — с безгистонным способом укладки ДНК и внехромосомной локализацией части генетического материала.
— Ни черта не понял, — засмеялся секурист. — А ты, Гретхен?
— Не придуривайся, — ответила та. — Всё ты прекрасно понял. Кафедра профессора Бреслера? Семёна Ефимовича?
— Так точно, госпожа обер-лейтенант.
— Я стажировалась у него.
— У нас? — не поверил я. — На Новом Крыму?
— Нет. Он, если вы не знаете, штабс-ефрейтор, читал летний спецкурс в Университете имени Макса Планка.
Ого. Серьёзно. А я и на самом деле не знал… Так вот откуда те гранты «большой» Академии…
— Господа. Об альма-матер поговорим как-нибудь потом, — вмешался в нашу непринуждённую беседу риттмейстер. — Мне что, вам о бдительности напоминать?..
…Подниматься было тяжело. Чем дальше в горы, тем явственнее становилось влияние «слизи». Нас окружали мёртвые деревья. Их словно поразила внезапная гниль. Листья облетели, сучья перегнивали у места соединения со стволом и отваливались. Кора сползала целыми пластами. Погиб и подлесок, трава, местные аналоги папоротника превратились в коричневую компостную массу. Ноги увязали чуть ли не по щиколотку. Я вызвал секуриста.
— Надо взять правее, господин риттмейстер. Подальше от потока. Здесь становится небезопасно. Можно предполагать, что «студень» среагирует на нас так же, как среагировал тогда на брошенную ветку…
— Резонно, — тотчас согласился секурист. — Право сорок пять, марш!
Дальше от заполненного клейким «желе» русла дело пошло легче. Мы вновь оказались в нормальном лесу. Конечно, не чета сильванским, но тем не менее. Почва стала каменистее, исчезли последние следы слизи. Ребята заметно повеселели.
Так мы шли весь день, поднимаясь выше и выше. Склон делался всё более отвесным и всё круче падал влево — к руслу бывшей реки. Мы взяли ещё дальше вправо, оказавшись в конце концов на самом гребне водораздела. Открылся величественный вид — прямо перед нами вздымались снежно-чистые конусы гор, за спинами, плавно понижаясь и переходя в безлесные степи, тянулись зелёные склоны предгорных холмов. Вся полоса лесов была неширокой, не более одного дня пути. Впереди, высоко в скалах, вертолётчики успели соорудить для нас базовый лагерь, выгрузив чуть ли не тонну припасов и оборудования. Вопрос, почему нас погнали пешим порядком, а не перебросили по воздуху, я благоразумно решил не задавать. Всё равно окажется, что «командованию виднее…».
Может, хотели взглянуть собственными глазами на всю «реку»?
Выше по течению слизь становилась ещё гуще. Здесь она казалась почти что коричневой от огромного числа плывущих зародышей. Раздва-кряк шумно сглотнул.
Мы лежали, укрываясь за острыми зубцами нависшего над отравленным руслом скального выступа. Отсюда уже смутно виднелся тёмный зев пещеры, откуда брал своё начало отравленный поток.
— Нам туда, — пряча бинокль, вполголоса сказал секурист. — Помните, господа, наша задача — не уничтожение истока. Этот объект представляет собой огромную научную ценность. И если человечество столкнулось с новым неведомым врагом, наш долг — добыть как можно больше сведений о нём. Надеюсь, это послужит хорошим ответом на ваш невысказанный вопрос, господа, почему мы не можем просто подорвать эту пещеру — хотя бы и управляемой крылатой ракетой или планирующей авиабомбой, которые разорвутся хоть и неглубоко, но не на самой поверхности. Всё ясно? Надеюсь, иных вопросов уже не возникнет.
Само собой, их не возникло. Мумба поднял забрало, взглянул на меня совершенно отчаянными глазами. Чёрная его кожа словно бы посерела от страха. Никому не хотелось лезть в пещеру после случившегося с четырьмя отделениями (не выжил ни один человек, и — небывалый случай в истории десанта — не удалось вытащить даже опознавательные жетоны. Тем не менее командование, хотя устав предписывал считать таковых «пропавшими без вести» и соответственно не давать семье положенного пособия, вписало всех в разряд «погибших с особым героизмом». Лишние проценты к пенсии «за утрату кормильца»…
Заночевали мы на продуваемой всеми ветрами скале. Но я предпочитал чувствовать под боком крепкий привычный гранит, а не предательски хлюпающую жижу неведомого состава. Гилви, с которой мы едва перебросились за весь день и парой слов, ловко развернула портативную антенну, включила компьютер с шифратором. На панели загорелась лиловая лампочка.
— Есть канал, герр риттмейстер, — доложила она.
— Всем отойти! — приказал тот. — Шифруйте… фройляйн роттенфюрер.
Приказ есть приказ. Мы отошли, вместе с нами — и две научницы. Та, которая крашеная, холодно игнорировала все неловкие заигрывания Раздва-кряка. Та, которая натуральная, уже возилась с покрытым камуфляжными разводами алюминиевым кофром.
Я смотрел вниз. Далеко внизу осталась река, превратившаяся в жуткий рассадник непонятно каких тварей. Кто-то спланировал всё это, кто-то ведь притащил сюда, что называется, «исходник», кто-то отвёл ручьи с горных склонов, направил их в глубь толщи скал… кто-то построил запруду. Поставил фильтры. И, в конце концов, куда делось население?..
Об этом я решился спросить самого особиста, когда тот покончил с шифровками. Дальше мы в этот день двигаться, ясное дело, не собирались.
— Население?.. Ах да, вас, очевидно, информируют на «необходимо-достаточном» уровне, штабс-ефрейтор. Мы их отыскали. Никуда они не делись. Просто была паника. Очень большая паника.
— Но что же её вызвало, господин риттмейстер?..
— А вот про это никто рассказать так и не смог, — сказал он с неприятным смешком. Губы его искривились. — Сам поймёшь почему?
Я почувствовал, что желваки на скулах каменеют, а кулаки сжимаются словно сами собой.
— Они бежали в панике из городов… а в степях их настигли. Вы нашли…
— Кладбища. Поля дочиста обглоданных скелетов, штабс-ефрейтор. Брошенные машины, поезда… здесь построили несколько монорельсов. В городах… тоже многих нашли.
— И никто не передал сообщения? Никто не оставил записки? Даже… десант или… ваши?
Сейчас гестаповец казался почти что человеком. Руки его чуть заметно вздрагивали, и точно так же, едва заметно, подёргивалась жилка в углу глаза.
— Штабс-ефрейтор. Я знал, что ты будешь задавать вопросы. Я специально запросил разрешения довести до тебя эти сведения. О записках я говорить ничего не могу. Равно как и об их отсутствии.
— Я не понимаю, господин риттмейстер, — сказал я со всем возможным почтением. — Если мы столкнулись тут с непознанным, с Чужими, то от того, насколько верной окажется информация о противнике, зависят все наши жизни, от этого зависит дело Империи. Фатерлянд в опасности! Я, простой штабс-ефрейтор, рождённый на далёкой планете, отнюдь не принадлежащий к «стержневой расе», — чувствую это! Господин риттмейстер, вы должны чувствовать то же самое. Так почему же не сказать? Мы, в конце концов, были на Зете-пять. Видели всякое. Тех же детей-монстров, которые…
— Некоторые данные позволяют предположить, — сухо перебил меня гестаповец, — что немало убийств… оставшихся в городах… совершено именно такими «монстрами», штабс-ефрейтор. На сей раз они действовали умнее, чем на Зете, штабс-ефрейтор. Они быстро учатся. Гарнизон не успел ни передать сигнала тревоги, не успел занять оборону. Записки… они не успели. В свои последние минуты они дрались. И ничего больше. Никто, штабс-ефрейтор, никто так и не успел нацарапать хотя бы пару слов. Мы искали как могли. Может, у кого-то была видеокамера. Может, что-то смогли сделать местные репортёры — они порой бывают расторопнее разведки. Пока, насколько я знаю, — ничего. Но я тоже могу быть, — он невесело усмехнулся, — быть информированным на необходимо-достаточном уровне. Пределы какового, сам понимаешь, определяю не я. — Он отвернулся. — Поля скелетов, штабс-ефрейтор… — тихо проговорил секурист, и голос вновь показался мне почти человеческим. — Я видел многое. Но такого… не тела, не трупы. Костяки, словно им уже много-много лет. Вылизанные дочиста. Досуха. Костяки большие, маленькие… мы находили целые автобусы с детьми. Их, наверное, решили эвакуировать первыми.
Я услышал скрежет своих собственных зубов.
— Господин риттмейстер… я думаю… те же самые существа…
— Об этом я тоже подумал. И девочки, — он мотнул головой в сторону своих спутниц, — тоже.
— Но если они такие могущественные, почему не разделались так же легко с нами? В конце концов, поселенцы на Омеге…
— Были достаточно смелыми и находчивыми людьми. Верно, штабс-ефрейтор. Я тоже встал в тупик перед этой загадкой. Для себя я пока что объясняю это «эффектом первого удара».
— Что-то очень мощное, но короткоживущее, что можно использовать только в начале операции, подверженное быстрому саморазрушению?
— Ты читаешь мои мысли, штабс-ефрейтор Я не учился у профессора Бреслера, но тоже немного разбираюсь… в предмете. Биологическое оружие нового рода. Мы можем фантазировать на предмет их облика или способа убийств, но факт остаётся фактом. Что-то возникло на планете, очистило её от людей. и самоуничтожилось.
— И не исключено, что эта слизь в реке и коричневые пузыри — только начальный период нового синтеза, — прибавил я. Секурист кивнул головой
— Теперь понимаешь, почему нам нельзя сразу взрывать этот чёртов исток? Надо постараться понять, что это за оружие первого удара. Потому что Омега не подняла тревоги, заметив на орбите чужой флот. Уж это-то они точно успели бы сделать.
У меня возникли кое-какие догадки в этот момент, но они показались настолько чудовищными, что я немедленно приказал себе забыть о них. Такого не может быть, потому что не может быть никогда.
— Ладно, штабс-ефрейтор. Давай спать. Завтра — последний переход. И полезем в пещеры.
Ночью я проснулся. Но не от того, что настоятельно требовалось отлить, а потому что моей щеки осторожно коснулись тёплые пальцы. Пальцы Гилви.
—
— Ты что?! — Спросонья я даже не сообразил, что она говорит по-русски. —
Она усмехнулась. На шлеме светился крошечный белый огонёк, горел на краю лицевого проёма, освещая её глаза. Красивые, как ни крути, глаза.
—
—
—
Она очень близко к тексту процитировала «Песенку фронтовых шофёров». Славно ты учила язык, «подружка» Гилви… У тебя были хорошие учителя.
—
—
—
—
—
—
Я рассказал. В конце концов, тут не было никакой секретной информации, а Гилви уже носила в петлице сдвоенную стилизованную молнию…
— А как ты в Geheime Staatspolizei оказалась-то? — спросил я в свою очередь.
Гилви ответила не сразу, сидела, обхватив коленки, и что-то бормотала себе под нос.
— А? Что? Как сюда попала? Отличилась… дали повышение. А тут конкурс. На замещение вакантной должности оператора-шифровальщика. Ну, я и подала… знаешь же, мне деньги нужны. А тут и паёк и оклады совсем другие. Да и служба интересная. И перспективы…
— Сдохнуть вместе с нами в этой пещере, — совсем-совсем тихо заметил я.
— С тобой — не сдохнем — она вдруг прижалась ко мне. И хотя мы оба были в броне, мне показалось, что сквозь любой пластик и кевлар я ощущаю тепло её тела. Очень привлекательного тела, если вспомнить одну давно минувшую сцену. И даже всякие пояски и подвязки смотрелись на Гилви действительно очень возбуждающе. Чёрт возьми… кажемся, начинаем терять контроль, солдат?
Я заставил себя отодвинуться от неё. Гилви тихо засмеялась.
— Да уж, хороши, нечего сказать. Про занятия любовью я немного перехватила. В броне не шибко разгуляешься, Рус. Ладно, спасибо тебе за рассказ. Теперь хоть знаешь, что к чему…
—
—
У неё почти не чувствовалось акцента. И она знала все идиомы. Так говорят если действительно изучают русский много лет или живут среди тех, для кого этот язык родной.
— Спасибо, Гилви. Я этого не забуду. А теперь давай спать. Завтра и в самом деле трудный день.
Наутро парни нехотя вылезали из нагревшихся за ночь спальных мешков. Нас никто не потревожил. Да и кто мог? Живая река осталась далеко внизу. А впереди, на склоне, на самом деле чернело отверстие пещеры, из которого густыми потоками выползала слизь, сейчас похожая на расплавленный и начинающий застывать парафин. И, само собой, в ней медленно плыли коричневые точки зародышей. Даже примерно невозможно было сосчитать, сколько их.
— Туда, — холодно сказал секурист.
Гилви и две обер-лейтенантши шли в середине процессии. Моё отделение разделилось на две пятёрки. Склон был крутым, но не слишком, демонстрировать альпинистские навыки ни от кого не потребовалось.
Метрах в десяти от потока мы остановились. В базовом лагере было вдоволь всякого снаряжения, и сейчас секурист со своими блондинками засуетились, составляя вместе и соединяя кабелями какие-то небольшие электронные блоки, с панелями, густо усеянными миниатюрными тумблерами и верньерами.
— Сперва просканируем, а там… Гилви тоже раскрыла свой компьютер и подключилась к остальным. Развернула зонтик антенны.
— Госпожа роттенфюрер, — секурист сегодня был донельзя официален, — мы в сети?
— Так точно. Связь со штабом установлена.
— Отлично. Гретхен, Мартина?
— Пять минут, герр риттмейстер. Балансировка…
— Даю пять минут. Штабс-ефрейтор! Мне нужен один человек у самого входа в пещеру. Доброволец. Сам понимаешь…
— Я готов, господин капитан.
— Нет уж. Мне тут, около нас, нужен хоть один человек с головой.
— Господин риттмейстер! Мои люди…
— Извини, штабс-ефрейтор. Вырвалось… но ты всё равно не иди. Геройствовать тут не надо. Надо сделать порученное с максимальной эффективностью. Отправь одного. Всё, что ему надо сделать, — закрепить там вот это устройство. Болты, как видишь, самозабуривающиеся. Неделю делали в мастерских. Ну, кто справится? Можешь смело обещать добровольцам медаль «За отвагу».
— Тогда я точно сам пойду, — позволил я себе пошутить. Секурист усмехнулся в ответ.
— Ты точно никуда не пойдёшь. Я уже сказал. Мне нужен хоть один человек с мозгами. Это приказ, штабс-ефрейтор.
Я выразительно пожал плечами.
Услыхав про медаль — и полагающиеся к ней а) отпуск и б) наградные, — вызвались дружно все. Я подумал, подумал и хлопнул по плечу Глинку.
— Давай. Получишь своё и отваливай в сторону, другим тоже медаль хочется.
— Рядовой! Ваша задача — закрепить этот блок… — пустился в разъяснения секурист. Глинка торопливо кивал. На первый взгляд задание и впрямь казалось пустяковым. Подобраться к пещере. Приставить небольшой блок к камню. Нажать одну-единственную кнопку, имевшуюся на боку устройства. Спокойно вернуться назад. Обещать за такое медаль — оскорблять тех, кто получил её под настоящим огнём. Но это только если забыть о медленно текущей клеевой реке с пульсирующими в её потоке коричневыми пузырьками. Мы уже знали, на что они способны.
Глинка нервно провёл руками по телу, словно лишний раз проверяя, на самом ли деле броня затянута «вглухую», поправил ранец огнемёта за плечами и неспешным шагом, словно на прогулке, направился к тёмному зеву. За его спиной тянулась намертво пристёгнутая к специальным «ушкам» комбинезона верёвка.
— Отделение, — негромко сказал я.
Впрочем, все и так были наготове. Мумба, Кряк, Назариан и Фатих готовы были в любой момент выхватить Глинку обратно; Гюнтер, Микки, Сурендра и Джонамани держали слизь на прицеле. Броня даст Глинке несколько секунд преимущества, прежде чем прогореть. И хотя напалм-Б, заряженный в наши огнемёты, не нуждается во внешнем источнике кислорода, способен гореть даже под водой, и его практически невозможно потушить, у нас были-таки химические гасители, прерыватели реакции, способные в долю секунды утишить пламя. Их мы тоже держали наготове.
Сперва Глинка шёл бойко и даже весело. Но чем ближе к пещере, тем медленнее и короче становились его шаги. Густой поток коричневатой жижи продолжал мерно извергаться из устья, никак вроде бы не реагируя на приближение человека.
Глинка и вовсе замер. Ему оставалось метра два, склон здесь делался достаточно крутым, градусов семьдесят, почти отвесным, но уцепиться было за что. Тем не менее он остановился.
— Рядовой? — раздражённо бросил секурист. — В чём причина задержки?
Глинка не ответил. В переговорнике слышалось только его тяжёлое дыхание.
— Глинка?
Он вновь промолчал. Сделал пару очень осторожных и неуверенных шагов к зеву пещеры. Подтянулся. Закрепился. Распластываясь по скале, обеими руками прижал блок к чистому и относительно ровному участку скалы. Мы услыхали жужжание — буры ввинчивались в камень. Минута — жужжание стихло. Глинка осторожно двинулся назад… и тотчас же по коричневой слизи словно хлестнула пулемётная очередь. Десятки фонтанчиков от рванувшихся вверх и лопающихся зародышевых пузырей. Что из них вылуплялось, мы сразу и не поняли. Но Глинку
Ребята дружно рванули за верёвку. Остальные так же дружно выстрелили. Там, где только что был открытый зев пещеры, забушевало пламя. Глинка катался по земле и истошно вопил — потому что старательный Гюнтер с основательностью, генетически присущей «стержневой нации», с головы до ног залил его напалмом.
Грета и Мартина не завизжали и не растерялись. Они уже сбивали с Глинки пламя — химическими огнетушителями. Гилви не двинулась с места. Её пальцы так и порхали над клавишами. По-видимому, она обеспечивала командованию живую «картинку» с места происшествия. Выразительную картинку, надо сказать.
Рванувшаяся на нас Туча вспыхнула в воздухе. До нас долетело только несколько живых пылающих комочков. Обе «блицметал», как истинные учёные, ринулись сбивать
Огонь с Глинки мы сбили. Пламя у зева пещеры тоже медленно догорало. Слизь унесла пятна напалма вниз, мерзко шипя, треща и вскипая пузырями, словно необычайно густой бульон.
Атаковавшая нас Туча исчезла в огненной буре, словно языком её кто слизнул. И всё. Живой поток вновь не попытался обнаружить нас и атаковать. В самом деле, очень похоже на мгновенную и бурную реакцию иммунной системы — она ведь тоже не пытается покончить со всеми окружающими организм бактериями и вирусами.
Мы содрали с Глинки почерневшую, дымящуюся броню. Он мотался бессильно, словно кукла, и Джонамани с разгону вогнал ему пять кубиков противошокового. Чех замычал, застонал и пошевелился.
— Прекрасная работа, — хладнокровно прокомментировал секурист. — Рядовой, вы будете немедленно представлены к медали. Оператор, — это уже к Гилви, — отбейте в штаб, что надо.
— Слушаюсь… — и клац-клац-клац по клавишам. — Ваши код и пароль, господин риттмейстер…
Грета и Мартина тем временем успели насладиться зрелищем полуобугленных останков и сейчас уже деловито возились со своими блоками.
— Господин риттмейстер, дистанционный контроль в норме. Разрешите приступать?
— Приступайте, — скомандовал секурист, а я сидел на корточках возле приходящего в себя Глинки (ребята уже помогали ему облачиться в запасную броню) и думал, что с такими реакциями живой реки нам никогда не дойти до истока.
Некоторое время ничего особенного не происходило. Прикреплённый Глинкой на скалу агрегат выдвинул из себя что-то вроде перископа, и госпожи оберст-лейтенантши тут же что-то восторженно заверещали, указывая друг другу на экран маленького полевого монитора. Бесстрастная Гилви с невероятной быстротой клацала по клавишам, изредка обмениваясь с Гретой или Мартиной короткими негромкими репликами.
Мы лежали за камнями. Очумевший Глинка медленно приходил в себя. Если бы не расторопность «блицметалов», ему бы точно не жить — перегрев, и баста… Счастье ещё, что горючая смесь не затекла в мельчайшие щели брони и не успела прожечь пластикатовую ткань в тех местах, где тело не прикрывали кевларовые пластины.
Так мы лежали, ждали невесть чего, пока наши научницы повизгивали в каком-то экстазе — наверное, от потока устремившихся данных. Не знаю уж, что такого передавал им укреплённый Глинкой прибор, однако…
Секурист через некоторое время подошёл ко мне. Отозвал в сторону. Коричневая река меж тем по-прежнему несла свои «воды», ни на что не обращая внимание. Классическая ситуация «живи и дай жить другим».
— Какие есть мысли, штабс-ефрейтор? По поводу продвижения к истоку? Научная часть нашей экспедиции уже скоро закончит здесь.
— Господин риттмейстер, через вход в пещеру нам не прорваться. Точнее… можем попытаться, но это смертельный риск. А нам вдобавок надо пронести внутрь громоздкое оборудование. Я бы поискал входные отверстия водоводов.
— Разумно, штабс-ефрейтор, очень разумно. У нас есть крупное фото этого склона, смотри, вот тут, тут и тут — русла ручьёв направлены в глубь скалы. Думаешь, мы сможем пройти тут?
— Во всяком случае, там у нас больше шансов, чем здесь. Мы можем залить поверхность студня напалмом, но надолго это их не остановит. Запасную броню можно зашвырнуть в пещеру, но тонкую электронику так не кинешь.
— Верно, — кивнул секурист. — Как насчёт того, чтобы пробить свод сверху? У нас есть заряды направленного взрыва. А лезть по водоводу… мне как-то не улыбается. С детства не любил узких замкнутых пространств.
Я кивнул.
— Тогда, конечно, лучше всего пробить свод. Вот только…
— Что, штабс-ефрейтор?
— Неужели наши враги не предусмотрели подобного исхода? Что мы натолкнёмся на их питомник, что попытаемся его уничтожить? Почему они не оставили стражей? Кажущаяся доступность навевает мысли о ловушке, господин риттмейстер.
— Штабные аналитики ломают голову над теми же самыми вопросами, штабс-ефрейтор, — буркнул тот. — С военной точки зрения это полный абсурд. Мы на самом деле могли бы быть смертниками, тащащими с собой ядерный фугас. Мы знаем, что стража тут может быть… очень бдительной. У меня та ветка из головы не идёт, — неожиданно признался он.
— А как они на Глинку ринулись?
— Вот именно… впрочем, если к ним не приближаться, то, похоже, они не реагируют. На это вся надежда…
…Купол мы пробили только с третьей попытки, истратив практически всю взрывчатку. Скалу слагали какие-то особо прочные породы, далеко не сразу поддавшиеся даже самым мощным зарядам. Когда края дыры наконец остыли, риттмейстер решительно махнул мне рукой.
— Начинайте спуск, штабс-ефрейтор.
Было что-то в его голосе, что мне не слишком понравилось. Но приказ есть приказ. Я первым двинулся к пробитому отверстию.
— Свет. Спускайте меня на верёвке, ребята. Очень осторожно. Вниз ничего не сбрасывать. Эти твари кинулись на Глинку, как только он приблизился.
Жёлтое пятно упало на пол пещеры. Ровный, слишком ровный для естественной пещеры. Медленно струящийся в узком жёлобе поток слизи. Сейчас он казался уже совершенно коричневым. Я висел удачно, не над самым «студнем», ближе к стене. Стены я тоже тщательно осмотрел — ничего подозрительного.
— Опускай, — шёпотом сказал я в переговорник.
Вскоре я достиг дна. Ничего не произошло. Пещера была достаточно обширна, и я оказался метрах в пяти от «студня». Он полз себе и полз, и мне показалось, что я слышу тихий голос «не подходи, и с тобой ничего не случится».
— Давай следом! — скомандовал я своим.
Всё прошло благополучно. Госпожи обер-лейтенантши с трудом протащили в отверстие свои кофры, однако это оказалось единственным затруднением. Вспыхнули фонари, по стенам запрыгали жёлтые круги света.
— В колонну по одному, — шёпотом скомандовал секурист. — Госпожи научные сотрудники, госпожа оператор — в середину. Штабс-ефрейтор, пойдёшь головным. Следовать вверх по течению. Никуда не сворачивать. Действовать по обстановке.
Любимый приказ вышестоящих, когда они сами не знают, что сказать. Действовать по обстановке. Можно подумать, мы станем действовать вразрез с ней.
Мало-помалу пещера сужалась. Мы старались ступать след в след, возле самой стены, однако своды понижались тоже, вынуждая нас сгибаться в три погибели. И всё ближе и ближе подводя к коричневому потоку.
«Студень» шёл мощно, словно расплавленная сталь. По теории, нам следовало ждать здесь бесконечных ловушек, волчьих ям и тому подобных прелестей — или же просто каких-нибудь прыгающе-зубастых хватателей, на манер того, что утащил в «реактор» первого десантника. Однако тут ничего не оказалось. Беспечность? Или всё-таки ловушка?..
Но сколько я ни вслушивался, сколько ни вглядывался в тускло мерцающие окошки датчиков — впереди всё оставалось спокойно. Неужели нам дадут вот так просто дойти до самого истока? И какова минимальная дистанция, на которой поток реагирует так, как он встретил Глинку? Как-то не хотелось выяснять это на собственной шкуре.
Пещера продолжала сужаться. Всё ниже опускались своды. Ребята начали нервничать, и это было совсем плохо. Я поднял руку, останавливая колонну.
— В чём дело, штабс-ефрейтор? — резко бросил секурист. — В чём причина задержки? — Даже сейчас он изъяснялся позаимствованными из устава оборотами.
— Мы слишком близко от потока, господин риттмейстер. Дальнейшее продвижение сопряжено с большим риском.
— Ну и что? — презрительно бросил секурист. — Риск — наша профессия.
— Да, но не риск ради риска, — резко ответил я, опуская даже обязательное звание.
Кажется, он оторопел. Во всяком случае, следующий его вопрос звучал почти человечески:
— Ты что же, предлагаешь повернуть назад?
— Может ли научная часть дать ответ, как далеко ещё до истока? — вместо ответа повернулся я к госпожам обер-лейтенантшам. И те ничего, стерпели столь ужасное нарушение субординации…
— Если наша аппроксимация верна… то ещё примерно сто метров по прямой, — ответила Мартина. — Условно-критическая дистанция до потока будет достигнута через двадцать метров… если мы всё посчитали правильно. И пещера внезапно не сузится.
— Оставайтесь здесь, — внезапно решился я. — Микки, Мумба! Пристегните меня и будьте готовы вытащить.
— Смелое решение, штабс-ефрейтор, — напыщенно сказал секурист. — Фатерлянд тебя не забудет…
Я не ответил. Поправил ремни огнемёта. Встряхнулся.
— Штабс-ефрейтор! — выскочила Грета. — Возьмите камеру. Так… закрепим на плече…
Камера была мне совершенно ни к чему, но тут уже ничего не поделаешь.
— Ждите меня.
— Поддерживай связь, штабс-ефрейтор! — крикнул секурист.
Как будто я сам могу выключить переговорник…
…Очень скоро мне пришлось уже ползти вдоль стены. Коричневый поток начал как-то подозрительно бурлить, на поверхности лопались пузырьки, но это пока ещё были обычные пузырьки воздуха. Слизь словно бы закипала изнутри; пока ещё это не истинные зародышевые пузыри, но, чувствовалось, скоро дойдёт и до них. Я замер, затаился у стены, хотя ясно, что поток реагировал не на движение и не на тепло. Каким-то образом он чувствовал само моё присутствие. Всё-таки нет, не совсем иммунная система. Сложнее. Эффективнее.
Пещера на самом деле плавно сжималась. Как и сказала Грета, проползти мне удалось немного. Метров тридцать пять — сорок, чуть больше, чем было предсказано, но тем не менее. Несмотря на все мои усилия, свет даже самого мощного фонаря упирался в плотную завесу мрака.
— Видишь его, штабс-ефрейтор?
— Никак нет, господин риттмейстер. На экране что-то есть?
— Ничего нет. Темнота. Видим поток, стены… впереди ничего.
— Я иду дальше, — внезапно решился я.
Я не мог отвести взгляда от зловеще булькающей поверхности. Я смогу сделать один выстрел, огнемёт задержит тварей, но для этого мне надо их опередить. Хоть на полсекунды, а опередить.
Ещё метр. Ещё один. Ещё полметра. Пузырей всё больше, и мне кажется, что отвратительный запах кипящей сыворотки пробивается даже сквозь абсолютную защиту дыхательных фильтров. Броня сейчас приведена в максимально напоминающую скафандр конфигурацию. А по лбу катятся, катятся, катятся капли холодного пота, и страх рвёт внутренности, словно когтями громадного зверя.
Зачем я здесь? Разве это нужно для моей цели? Конечно, карьера и всё такое прочее, но… мёртвый я точно уже: ничего не сделаю. Всё для фронта, всё для победы — и мои предки бросались под танки с гранатами, раненые подрывали себя и товарищей, чтобы не попасть в плен, — а я боюсь сделать то, что представляется единственным возможным решением в данной ситуации.
Я зажмурился и внезапно представил это себе до невозможности чётко…
На всю команду хватит трёх быстрых выстрелов. Тела спихнуть в поток, и никто никогда не найдёт их. Камеру и оборудование — туда же. Конечно, если ведётся прямая передача на штаб… Тогда предварительно хряпнуть камеру о камень. Разумеется, чисто случайно. И все. Концы… гм… в слизь. Никто ничего не узнает. Скорее всего ещё и медаль дадут. Идти дальше — почти верная смерть. Так, как Глинка, ещё можно — когда тебя страхует всё отделение. А если мы все сунемся дальше, где стены пещеры сходятся почти к самому потоку, не оставляя места, — то моё отделение во главе со мной всё останется здесь. И тогда действительно
Захотелось взвыть от невыносимо давящей боли в груди.
Ну, что же ты стоишь, Рус? Впереди — смерть. Нелепая и страшная, которая не принесёт никакой пользы твоему народу. Это не закрыть грудью амбразуру или подорваться вместе с утюжащим наши окопы «тигром». Это совершенно бесполезно и бессмысленно. Поэтому поворачивай назад… только предварительно сделай одно неловкое движение, и хрупкий окуляр камеры разлетится дождём стеклянных брызг. Потом ты вернёшься. И аккуратно тремя выстрелами отправишь всех в Аид.
А как же Гилви? Гилви с…
А что Гилви? Ты забыл, что у неё на петлицах? Двойная S — так просто не дается. Она теперь такой же враг, как и все остальные. Уничтожить её — оказать большую услугу Новому Крыму. И всем, кто ещё осознаёт себя русскими, а не подпоркой при «стержневой нации».
Я лежал, не шевелясь, минут пять. А потом, словно в страхе перед неизбежным и пытаясь оттянуть его ещё хоть на малое время, опять пополз вперёд. До потока слизи осталось всего метра два. Критическая дистанция, — если судить по случаю с Глинкой.
Бурлит и пенится поток, словно кто-то сунул мощный походный кипятильник в этот, извините, протухший суп Вспучиваются и лопаются пузырьки. Воздух, воздух, воздух… стоп!
Коричневое плотное яйцо. Оплетённое тугой сеткой пульсирующих, теряющихся в глубине сосудов. Наверное, всё это время поток тщился создать нечто, пригодное для боя. Всё-таки зародышевые яйца здесь ещё очень малы. Им нужны и свет и простор… окончательно дозреть они могут только там, внизу, в «реакторе»…
Я не знаю, откуда всё это лезет мне в голову. Однако же лезет.
Коричневый пузырь вздувается. Матово поблёскивая, с него стекают последние капли слизи. Я вижу, как словно бы рука опытного хирурга пережимает ведущие к нему сосуды и ловко, аккуратно перерезает артерии, так, что не просачивается ни капли. Я понимаю, что никакого скальпеля и никакого хирурга там нет, есть сложнейший, великолепно отрегулированный каскад энзиматических реакций. Протеазы, их активаторы, их ингибиторы… катализаторы… и всё такое прочее. Тот, кто это сделал — Бог или природа, — был истинным гением.
Как заворожённый, я смотрю на пузырь. По плотной коричневой оболочке пробежала трещина, другая… кожистые покровы расходятся с мокрым чмоканьем, и я вижу создание — что-то вроде всё того же «жука», но со стрекозиными крыльями, крупными многофасеточными ярко-зелёными глазами, что, по-моему, способны светиться в темноте, вздутым (и равномерно пульсирующим) брюшком, сквозь которое просвечивают зелено-коричневые внутренности, и внушительных размеров крючковатыми челюстями; чуть пониже их вздрагивает, словно от нетерпения, острая игла жала, с неё одна за другой скатываются мутно-желтоватые капли. Тварь переполнена ядом, она не в силах даже удержать его в себе.
Мы смотрим друг на друга. Я, закованный в броню, высшее достижение человеческой мысли, — и неведомое существо, только что вылупившееся из глубины живородящего потока, с одной-единственной целью — убивать.
Мы смотрим друг на друга. В наушниках вдруг раздаётся истошный визг Гилви. Что-то вроде «стреляй, Рус!».
Я не реагирую. Я смотрю на «жука». Тот медленно расправляет стрекозиные крылья, с гудением взлетает, зависает над краем потока. Смотрит в упор на меня. А я — на него.
И тут мои руки сами делают совершенно невозможный поступок. Они, руки, словно стремятся повернее и побыстрее покончить со мной. Никогда не думал, что буду склонен к суициду.
Мои руки поднимают забрало. Не обращая внимания на безумную пляску алых предупредительных огней на всех мыслимых индикаторах. Мне кажется, что я слышу словно чей-то слабый голос, на самом пределе слуха, или даже нет, на самом пределе мысли. Меня вдруг вновь захлёстывает то странное состояние, которое я уже испытал один раз — тогда, в коридоре «Мерены», когда решалась моя судьба и Валленштейн с моим ротным как раз и спорили с риттмейстером, моим нынешним спутником…
Я
Мы смотрим друг на друга. Ни он, ни я не шевелимся.
«Жук» внимательно «слушает». Он не шевелится. «Мы одной крови — ты и я», — шёпотом произношу я всплывшую из детства фразу Маугли. «Мы одной крови — ты и я», — говорят вереницы картин из моей памяти. Расходятся, порычав друг на друга, два каких-то зверовидных ящера. «Мы не сделаем друг другу вреда». Разлетаются в разные стороны два птеродактиля. «Мы поделим добычу». Показав друг другу клыки, скрываются в противоположных друг от друга зарослях два саблезубых тигра. «Мир достаточно велик для нас обоих». Это говорится не словами. Образами. Отчего-то мне кажется, что «жук» способен воспринять то, что я сейчас вижу сам.
Тварь не движется. Кажется, она в неуверенности. И я, вдохновлённый, продолжаю:
«Мир огромен. Ты можешь быть свободным». Исполинские степи, трава, мелкие водоёмы, там, где мать-земля вытолкнула на поверхность водяные жилы. «Ты можешь жить. Сам. Необязательно выполнять приказы». Понятно, что слов тварь не поймёт. Я просто думаю о том, как прекрасен может быть полёт ранним утром над покрытыми росой травами, как замечательно будет танцевать в тёплых лучах заходящего солнца над прудом, где ты живёшь, и даёшь жизнь потомкам, и род твой не пресекается. Никогда. Вечна цепь жизни, в ней миллионы звеньев — зачем же вырывать своё собственное?..
Не знаю, что он может понять, мой собеседник, которому даже нечем мне ответить. У него лишь простейшие нервные узлы, предназначенные для одной-единственной цели — найти и уничтожить. Инстинкт самосохранения, равно как и инстинкт продолжения рода, думаю я с запоздалым раскаянием, в них скорее всего не заложен.
Однако «жук» не двигается. Я чувствую накатывающуюся откуда-то волну физически ощутимого жара, словно ненависть. «Жук» как-то нелепо дёргается, словно его держат незримые нити; и вдруг из ровно катящегося потока взлетает серый язык слизи. Он мгновенно охватывает тварь и ловко, словно на самом деле язык живого хамелеона, втягивается обратно вместе с добычей. Несколько мгновений я могу видеть агонию моего молчаливого «собеседника» — его мгновенно окружает подобие сероватой капсулы, тянутся жгутики сосудов, и вот уже начинает работать кислота, стремительно растворяя покровы, обнажая нехитрые внутренности… Поток уносит место казни прочь от меня, я теряю его из виду, по течению валят и валят всё новые сотни, тысячи коричневых пузырей.
Очень похоже на казнь «усомнившегося». Но нет, что я, — мотаю головой. Человеческие понятия об этике тут неприменимы. Скорее это организм уничтожил собственную клетку, где случайно началась малегнизация, а иммунная система пока ещё сильна и быстро распознаёт уродов, не давая им ни единого шанса…
И тем не менее я испытываю грусть. Словно мы на самом деле могли бы… чёрт, подружиться! — с этим самым «жуком»…
Кажется, поток в некой растерянности. Хотя иммунитет не может быть в растерянности. Он может быть временно угнетён, даже подавлен, когда реакции замедлены и ослаблены. Не знаю, получится ли у меня второй раз этот же фокус, так что лучше не рисковать.
И я ползу дальше. Словно на самом деле — увидеть исток и умереть.
Сходящиеся стены прижимают меня ещё ближе к потоку, он по-прежнему пузырится, но коричневые «яйца» на поверхность больше не выскакивают. Он признал меня за своего? Да нет, такое невозможно. Разве что на время, подобно тому, как во время болезни способность организма распознавать «врагов» может ослабляться…
Что-то кричат в переговорник… не отвечать, не отвечать… я сам сейчас — плывущий в слое тёплой слизи зародыш… ничего больше… ничего больше.
Пока меня пропускают. Кажется, что я ползу так уже бесконечно долго. Секунды, секунды, секунды… я — это не я. Я крошечный коричневый пузырёк… ничего больше… ничего больше…
Завеса мрака плавно и мягко смыкается за мной. Это что-то вроде плотного роя крошечных насекомых — но на меня они внимания не обращают. Их дело — создавать завесу. Больше они ни на что не запрограммированы.
И тут, в небольшой совсем пещерке, я увидел исток. Увы, не сияющий инопланетный артефакт. Не
Мы были правы. «Амёба». Та самая «амёба». Громадный пухлый шар в каменном бассейне явно искусственного происхождения. Сверху через узкие щели струится вода. Поверхность «амёбы», почти что чёрная, бурлит и ходит волнами. Через широкий проём в стенке бассейна вытекает «продукт» — коричневая слизь. Зародыши ещё слишком мелки, сейчас это просто икринки, не больше.
Я не шевелюсь. Замираю, вжимаюсь в пол. В принципе, больше тут делать нечего. Надо просто отловить одну из таких «амёб», посадить в цистерну, и изучай, сколько влезет.
Я включаю коммуникатор.
— Видно меня? Есть сигнал?
Молчание. Коммуникатор тоже мёртв, как камень. Заблокировали связь? Эти милые мушки-толкунцы играют, помимо всего прочего, роль настоящего экрана?
Что мне делать? Сжечь исток? Или ползти обратно?
Но ведь они не тронули тебя…
Какое-то время я ещё медлю. Потом решительно поворачиваю назад. И верно, стоит мне миновать живую завесу, как связь тотчас налаживается.
— Штабс-ефрейтор! Фатеев! Штабс-ефрейтор! — орёт секурист.
— Я, господин риттмейстер…
— Тьфу, доннерветтер! Ну и напугал ты нас!..
— Осмелюсь доложить, господин риттмейстер, — исток обнаружен. Запись имеется. Но… подойти к нему мы, боюсь, не сможем.
— А, ты про эту тварь… как тебе удалось?
— Потом, господин… — одними губами отвечаю я, потому что над поверхностью потока слизи вдруг взмывает сразу три крупных, размером в кулак, существа, больше всего напоминающих наших шмелей. Я замираю. Но твари отчего-то не атакуют. Вместо этого я словно сам начинаю видеть пещеру
За «шмелями» на самом деле тянутся тонкие красноватые ниточки, словно за трассерами.
Я откатываюсь. Бросаюсь вперёд так, словно у меня под пузом вот-вот рванёт противотанковая мина. И поверхность «ручья» тотчас взрывается. Но на сей раз отделение в полном составе держит наготове огнемёты, даже госпожи обер-лейтенантши, даже Гилви и капитан-гестаповец.
Над моей головой проносится огненный плащ. Он сметает взлетевших «шмелей» и тех, кто последовал за ними. Поверхность потока превращается в огненное море.
— Ходу, ходу! — ору я, и мы, подхватив кофры наших научниц, кидаемся прочь. Я вместе с Микки оказываюсь позади, щедро заливая пещеру огнём. «Ручей» кипит, и мне чудится — я слышу долгий, высокий и томительный вопль боли.
Мы пулями вылетаем из пещеры, бросаемся вверх по склону, прочь от потока, к базовому лагерю, где, по крайней мере, есть большой запас огнемётной смеси в готовых к употреблению канистрах.
Однако за нами уже
Никогда в своей жизни мы не бегали так быстро. Даже когда уходили из-под готового вот-вот обрушиться артиллерийского барража.
А потом над скалами поднялась
К пламени огнемётов прибавились хлопки дробовиков. Стреляли обер-лейтенантши и Гилви. Туча налетела… и пронеслась, вспыхивая сотнями пламенных клубков. Нас опоясала стена огня, мы жгли все, что приближалось, и первый приступ удалось отбить, потому что нападавшие на нас твари не знали и не понимали никаких правил военного искусства.
Но снизу летели новые. Хлопки слились в один сплошной треск; мы волей-неволей сжимали кольцо, кое-как прикрывая спины друг друга, когда кто-то менял канистры с напалмом.
И всё-таки это был конец. Вокруг лагеря всё пылало, и — полагал я — очень скоро эти создания сообразят, что бессмысленно атаковать вдоль поверхности земли, достаточно навалиться на нас сверху, и наши огнемёты станут бесполезны.
Рокот рассекающих воздух вертолётных лопастей показался мне божественно прекрасным пением ангелов.
Сразу четыре машины падали с неба, транспортник и два «кондора» огневой поддержки. Два геликоптера с рёвом пронеслись над Тучей, заливая её напалмом из баков. Транспортный почти что рухнул к земле, зависая над самой поверхностью, — высший пилотаж для вертолётчика и смертельный риск. Первыми мы зашвырнули внутрь девчонок. Даже если они обер-лейтенанты. Гилви… с её-то эмблемой я бы заколебался. Про её эмблему я буду помнить всегда, и что было сделано под этой эмблемой.
Мы насилу успели. Валились на железный пол кабины как придётся. Машина пошла вверх, не успев даже задвинуть двери.
Поднимавшиеся из долины бестии попытались было гнаться, однако затем в недоумении закружились на месте и стали опускаться вниз, исчезая за деревьями на склонах.
Машина внезапно изменила курс и полетела следом. Я видел, как и Грета и Мартина — обе повисли на риттмейстере, что-то истошно у него домогаясь. Миг спустя я понял что. Обе обер-лейтенантши припали к иллюминаторам с камерами — и мы все увидели, как тонут в струящемся «студне» не выполнившие свою задачу «жуки». За ними никто не гнался, они не пытались спастись — просто опускались на поверхность «желе», и серая масса мгновенно поглощала их «Студень» тоже не любил зря тратить ресурсы.
…Не буду рассказывать, как мы добрались до лагеря. И что случилось потом. Заснятые мной кадры прокручивались множество раз. Лейтенанты, обер-лейтенанты, капитаны и риттмейстеры подходили хлопнуть меня по плечу. Отделению же долго отдыхать не дали. Мы теперь считались самыми крутыми парнями, которым изловить новый «истоковый зародыш» не составит никакого труда.
Микки только горестно застонал, когда я сообщил парням пренеприятное известие. И даже то, что «боевые» за эту операцию утроены, не принесло ожидаемого воодушевления.
— На хрена эти деньги, если меня сожрут? Или Кряк по ошибке из огнемёта спалит?
— А как насчёт того, что если мы этих гадов не остановим, они мир за миром всю Империю сожрут? — спокойно сказал я. — Остальные не справятся, не сдюжат. Только мы дважды от Тучи уходили. И третьего раза тоже не миновать.
— Так, а что же исток-то не взорвут? — со стоном спросил Мумба. — Чего же его терпят?
— Научники говорят — нельзя взрывать, пока как следует не изучили. Мы к истоку подобраться не смогли. Значит, надо ловить «амёбу». Как поймаем, в банку посадим, так и взрывать можно станет.
«Инкубатор» на самом деле с завидной регулярностью выбрасывал на берег те самые будущие истоки. Их сжигали с дальней дистанции, из танковых огнемётов. Никто не дерзал к ним приближаться.
Задание, конечно, отличалось известной лихостью. Попробуй отлови шар трёхметрового диаметра, причём совершенно непонятно было, как именно его ловить.
Единственное приемлемое решение первой предложила, как ни странно, Гилви, всё время после нашего возвращения околачивавшаяся возле моего отделения, что, без преувеличения, вызывало у моих парней острый, как говорится, спермотоксикоз. Правда, без всяких последствий — бывшая «подружка» держалась холодно и неприступно, одевалась строго, да и сам вид чёрного мундира с двумя рунами на петлицах и рукаве действовал на Кряка, Фатиха, Назариана более чем отрезвляюще.
— Надо вырыть ловчую яму. «Амёбы» прут по прямой, практически никуда не сворачивая. Взять азимут и быстро вырыть. Прямо на пути.
— Вырыть… пробурить шурф и зонтичным взрывом? — подумал я вслух. — Это же какой взрыв должен быть, чтобы тридцать кубометров грунта разом выбросило?..
— Я тут кое-что посчитала, — скромно потупив глазки, уронила Гилви и застрекотала клавишами компьютера. — Вот, смотрите. Это карта. Красные линии — пути всех зарегистрированных истоков. Что мы видим?
— Роза ветров, — сказал я. — Нет никакого ярко выраженного предпочтения каким-либо конкретным направлениям.
— Верно, — кивнула Гилви. — А теперь смотри!
Вновь зацокали клавиши. Ровная паутина тянущихся и разные стороны алых росчерков исчезла. Взамен стали вспыхивать отдельные лучи. Сперва тёмно-фиолетовые, потом синие, голубые, зелёные и так далее по спектру.
— Это разбивка по времени. В первые дни они шли так… потом так… последние векторы — красные — направлены сюда.
— Они нащупывали путь..
— Ну и, конечно, если сделать аппроксимацию… то следующая «амёба» пойдёт во-от так. — Всё остальное погасло. Карту пересекла ослепительная белая черта. — Погрешность — плюс-минус три метра. Нам остаётся только перекрыть ямами этот сектор.
— За пару дней выкопаем, если всех поднимем, — сказал я. Голова у Гилви работала, и мне даже стало досадно — это я должен был выдать идею, я, с университетом за плечами, а никак не бывшая «подружка»! — Вниз — контейнеры Потом стропим и вытягиваем. И сдаем. По описи.
За неимением лучшего идею приняли как руководство к действию. И вновь я подумал — а почему такой стратегически важный план отдаётся на откуп какому-то штабе — ефрейтору и девчонке-расчётчице, бывшей солдатской, гм, утешительнице? Почему наши научные офицеры в погонах и со степенями закрылись в бункере и не показывают носа? Или хотят в случае неудачи всё свалить на нас? Письменного приказа ловить «амёбу» нам, кстати, тоже никто не отдавал. Так что в случае чего и концы в воду.
И даже вездесущий риттмейстер куда-то исчез.
Следующие три дня мы копали. Пропустили ещё одну «амёбу» (точнее, её сожгли ребята из другого отделения). С немалым трудом загнали в траншею лоханки пустых контейнеров. Прикрыли; всё ветками и листьями, присыпали землей. Ничего особенного. Любой зверь легко обошёл бы нашу ловушку. Но «амёбы» были почти что настоящими амёбами, то есть безмозглыми….
Весь четвёртый день, когда, по расчётам Гилви, полагалось появиться «нашей» «амёбе», мы провели в томительном ожидании. А поскольку для солдата нет ничего более вредного, чем томительное ожидание, его пришлось скрашивать традиционными солдатскими же и развлечениями, как-то: многократные отжимания на ладонях, пальцах и кулаках, отработка друг на друге приёмов защиты и нападения, поднятие тяжестей и тому подобное. Чем командование норовило занять личный состав ещё во времена легионов.
…«Амёбу» мы даже и не заметили. Потому что как раз все дружно отжимались. Слава первооткрывательницы выпала Гилви, которой как раз работы явно не хватало — болтается девка по базе… непорядок. Я чуть ли не с испугом ощутил в себе типично пферцегентакльские чувства — личный состав
— Идёт! Идёт! — вопила Гилви, подпрыгивала и размахивала руками. Чёрт знает что, а не дисциплина. Разве так по уставу надо предупреждать товарищей о появлении противника?..
«Амёба» ползла радостно и безмятежно. Она жрала и росла. Что ещё надо «амёбе»? Сейчас она доберётся до воды и двинется вверх по течению, а за нею потянется хвост из плотной сероватой слизи, насыщенный крошечными коричневыми пузырьками…
Это было совершенно животное, бездумное размножение, расширение системы. Никто не охранял будущий исток, его не сопровождала армия каких-нибудь чудищ. «Амёба» тупо доползла до вырытого нами рва и без всяких, как говорится, эксцессов ухнула в ловушку.
Взвыла сирена. Замигали лампы тревожной сигнализации. Наши научники с похвальной резвостью повыскакивали из бункера и, чуть не теряя обувь, ринулись к контейнеру, в котором ворочалась серая туша истока.
Наша работа кончилась, не начавшись. Не потребовались ни огнемёты, ни броня. Контейнер с драгоценной добычей уволокли в бункер. «Амёба» не пыталась сопротивляться. Она, само собой, не понимала и не могла понимать, что с ней происходит.
Мы получили свою дозу похвал и предложение вернуться к «непосредственным обязанностям» — сиречь отжиманию на кулаках, поскольку никто больше не посылал нас в дозоры к «инкубатору». Имперский флот подвесил аккурат над нами спутник, постоянно, в режиме реального времени передававший обстановку «на реакторе». Там всё оставалось спокойно, уровень слизи в резервуаре повышался, но медленно, так же неспешно сочилась сквозь фильтры в дамбе вода, и казалось, система достигла некоего подобия равновесия.
Прошло ещё три дня. Четыре. Минула неделя. Научная часть экспедиции не отходила от пленённой «амёбы», мы успешно сжигали её товарок, с прежней регулярностью выползавших на берег из резервуара. Тоска. О нас все словно бы забыли…
Гилви я теперь тоже видел нечасто. Её как оператора-расчётчика посадили считать какие-то зубодробительные системы уравнений. Какие — нам, само собой, никто не собирался докладывать. Впрочем, мои ребята из этого и поняли бы в лучшем случае только плюсы да минусы.
Так что мы отжимались на пальцах и кулаках, бегали кроссы, в свой черёд ходили, что называется, дозором да смотрели «дозволенные военной цензурой» сетевые новости.
Имперские Новости От наших собственных корреспондентов
…Положение на Зете-пять, планете Восьмого сектора, продолжает стабилизироваться. За последние двадцать четыре часа не зафиксировано ни одного боестолкновения с лемурами. Поселенцы выражают уверенность в способности Имперских Вооружённых сил обеспечить их полную безопасность.
…Остаётся неясной ситуация на планете Омега-восемь того же Восьмого сектора. Оперативно высадившиеся на планете десантные подразделения ведут интенсивный поиск выживших в катастрофе мирных жителей.
Очаги биологического поражения локализованы и взяты под полный контроль. Учёные ведут обработку полученной информации…
— я бы сказал что там нет ничего, кроме разведённых чернил.
…В столице Его Императорское Величество дал сегодня обед в честь молодых литераторов, художников и скульпторов, выпускников Академии Искусств, Литературы, Живописи и Ваяния имени Вольфрама фон Эшенбаха. В своей речи Его Императорское Величество подчеркнул, что в связи с расселением человечества по галактике именно искусство служит связующим звеном между различными планетами с зачастую очень различающимися жизненными укладами, традициями, обычаями и самими условиями жизни. Ваше творчество, продолжал Его Величество, должно говорить о вещах конкретных и в то же время — универсальных, понятных и солдату на передовой, и рабочему в забое, и учёному в лаборатории. Каждый должен видеть в ваших работах что-то своё, а мы, закончил Его Величество, имперское правительство, никогда не оставим без поддержки творческих людей, напряжённо трудящихся на ниве поддержания единства человеческой расы…
— Вот так, понял, Кряк? — толкнул его локтем Мумба. — Не пито не едено… а денежки капают. Поддержим, сказал Его Величество, дай бог ему здоровья! Сиди себе, пиши себе… или кисточкой мажь… или по камню молоточком тюк, тюк, тюк… лафа, а не жизнь!
— Ну так чего же медлишь? — мгновенно откликнулся Назариан. — Флаг в руки — и давай. Будешь ярким представителем самобытного африканского искусства.
— Я не африканский, — обиделся Мумба. — Я с Гипериона.
— Само собой. А на Гиперион твои предки попали…
— С Земли, ясен пень!
— А на Земле они где жили? — ехидно спросил Назариан.
Мумба замялся.
— В Африке, — тоном знатока сообщил Назариан. — В Африке они жили. Так что не отвертишься.
Мумба, похоже, собрался обидеться всерьёз. Пришлось вмешаться.
— А что, Мумба? Что такое «африканское искусство», никто не знает. Кто знал, думаю, давно забыл. Значит, что бы ты ни нарисовал — это будет свежо и оригинально. Будешь основателем-возродителем. Получишь императорскую стипендию.
— Ладно тебе, командир, — пробурчал Мумба, но, похоже, мои слова ему польстили. — А стипендию… эх… не мешало бы.
Вот так. Шуточки-перешуточки, не шибко остроумные, как говорится, чем богаты. Скорее бы уж закончилось всё это. Чтобы домой, на Новый Крым. Не хочу сейчас даже думать о целях и средствах. Хочу выбраться с этой проклятой планеты. От одной мысли о «резервуаре» меня начинает тошнить,
Тем более что никто больше не собирается посвящать нас, мелких сошек, в происходящее. Я не знаю, какие выводы сделаны, например, из того, что бассейн, где покоится первый исток, явно искусственного происхождения и явно сделан человеческими руками? Почему никто не озаботится на самом деле подорвать пещеру, забросив туда бомбу объёмного взрыва? Почему, наконец, никто ничего не делает с «инкубатором» — в принципе, залив его напалмом сверху донизу, мы бы сожгли всю органику в нём. Почему? Почему? Почему? Или научники на самом деле убедили командование, что «исток» и «резервуар» — бесценные источники знаний и их надо не выжигать, а всемерно охранять?..
…Был вечер. Сегодня отделение заступало на охрану периметра, возведённого вокруг базы. Я как командир перебрался в крошечную караулку с жёстким топчаном.
Всю ночь мне предстояло обходить посты, проверять бдительность и заниматься прочими делами, подробно расписанными в Уставе строевой и караульной службы. Предстояли малоприятные двадцать четыре часа в наглухо затянутой броне (этим у нас никто не пренебрегал, выходя «на воздух»), с тяжеленным ранцем на спине и баллоном химического «напалмотушителя» на поясе.
Перед выходом, как всегда, построил отделение. Как всегда, пришлось дать кое-кому втык (не будем показывать пальцами, но это были Кряк и Фатих) за не полностью «глухую» броню. Ребята разошлись по постам. Я вернулся в караулку, к дублю пульта охранных систем. В принципе, через периметр не так просто перебраться, это вам не контрольно-следовая полоса. Но всё равно — старые добрые караулы под навесами-грибками бессмертны. Наверное, как и кроссы — со времён легионов Цезаря и Помпея.
Когда стемнело, я вышел с первым обходом. Всего постов пять, четыре по углам периметра и один «передовой», вынесенный ближе к «инкубатору». Пять «двоек» несут дежурство. Один дежурит, второй отдыхает. Потом смена.
…Я не успел пройти и двух десятков шагов по направлению к «передовому» посту, как у меня за спиной что-то негромко щёлкнуло. Удар в спину, и я покатился по земле, сзади на левой лопатке что-то мерзко шипело и трепыхалось.
Тело сработало само. Я что было силы шмякнулся оземь, стараясь покрепче приложиться левой лопаткой, правая рука уже сама выдернула нож. Придавленное, под лопаткой что-то мерзко трепыхалось, царапая броню. Я ткнул ножом — что-то заверещало, раздалось мокрое хлюпанье. Из-под меня вывернулось и заковыляло прочь какое-то создание размером с летучую мышь, неловко волоча почти полностью отсечённое перепончатое крыло.
Я не стал тратить на неё огнемётную смесь, просто растоптал — разумеется, после того, как поднял тревогу. И, как оказалось, вовремя.
Ночь шелестела сотнями тысяч мягких крыл. Над остатками мёртвого леса, над острыми обугленными лесинами медленно, словно в страшном сне, поднималась
Уже выли сирены, уже метались прожекторные лучи, уже бежала вторая смена., они так и не поняли, а я не успел объяснить, что такую силу не удержат никакие огнемёты. Самое умное, что мы могли бы сделать, — это бежать. Поднять вертолёты — они стояли рядом, на огороженной площадке — и взлететь. Потом — куда угодно. По азимуту. Пока не выработается горючее в баках. Потом сесть и запросить помощи…
Суматошно затарахтел пулемёт. Напрасная попытка. Тучу этим не остановишь. И, кажется, эти, в бункере, вовремя поняли, что надо делать.
Я вскочил и, пригибаясь, побежал обратно к караулке, по радио вызывая всех ребят. Сейчас было не до геройства, надо было как можно скорее забиться под землю, если уж не взлетать…
Кто-то привёл в действие огнемёты. Струя пламени охватила выметнувшийся далеко вперёд клуб Тучи, воспламенила его, заставила тотчас рассыпаться и повалиться наземь тысячами обугленных трупиков. Однако Туча накрывала нас, словно зонтиком, а вдобавок зашевелилась тьма и на земле По ней словно полз живой ковёр.
— Вниз! — заорал я своим. — Вниз!..
Пока тут не пройдёт авиация, нескольким десяткам солдат на поверхности делать нечего.
Ребята отбивались, палили из огнемётов, медленно отступая к бронированной двери бункера Я с разбегу ворвался в их ряды, и тотчас же на периметре начали рваться мины Мы заложили их широкое поле, как раз на случай наземной атаки, однако ясно было, что никакие мины нашествия не остановят.
Мы оказались стоящими спина к спине. Жерла распылителей то и дело выплёвывали порции пламени Вокруг нас горела земля, на земле горели нападавшие… и тут кто-то истошно завопил у меня за спиной:
— Они дверь закрыли! Они изнутри заперлись, сволочи!..
Признаюсь, в груди у меня похолодело. Всего можно было ожидать, но такого…
Кто-то отчаянно барабанил в дверь каблуками. Кто-то сгоряча предложил её подорвать — правда, ни у кого не нашлось гранат. Мы давно уже не брали с собой «манлихеры», из них тут стрелять не в кого…
Сплошной гром разрывов с минной полосы внезапно кончился. Выплеснувшийся из «реактора» поток смел наши заграждения и сейчас катился прямо к нам.
У кого-то из ребят не выдержали нервы. Трое или четверо десантников сломя голову бросились наутёк. То ли рассчитывали прорваться сквозь бесконечные ряды Тучи, надеясь на огнемёты за спинами, то ли просто потеряли самообладание… Мы видели несколько пламенных вспышек, а затем огонь умер, заваленный мокрой массой тел. В переговорниках грянули последние звериные вопли боли и ужаса. Правда, длились они недолго. От Тучи не спасала даже «глухая» броня.
Мумба завыл, неистово, по-волчьи. Мы все понимали — пришло время умирать.
— Ребята! К вертолётам давайте! — решился я.
Когда-то я неплохо умел ими управлять, конечно, не тяжёлыми транспортными, а нашими «стрекозами», но тем не менее.
Туча надвигалась неспешно, словно наслаждаясь мгновениями своего триумфа над жалкой кучкой двуногих.
Нас оставалось человек сорок, кинувшихся тесной толпой к вертолётной площадке. Мы бежали и палили во все стороны, расчищая себе дорогу; бежать пришлось через напалм, а это, поверьте, не самое приятное занятие. Мы пробивали себе дорогу несколькими залпами, потом сами же и тушили пламя — по счастью, караульные брали с собой и химические огнетушители.
Туча упала на нас сверху, сбоку, со всех сторон. Шевелящийся покров скрыл от нас бронированную дверь бункера — не то толстые многоногие змеи, не то просто гусеницы стремительно растекались по дерновой крыше убежища.
Пламя и тьма. Чёрный язык чудовища, составленный из сотен крылатых созданий, падает с неба. Струя пламени сносит этому языку бок, однако остальные чёрным чулком охватывают десантника из другого отделения, и он тотчас падает. Кто-то из бегущих сзади окатывает его струёй пламени, кто-то ещё — принимается его сбивать, и, задержавшись на миг, в свою очередь становятся добычей Тучи.
Катающиеся по земле тела людей, облепленные живой шевелящейся массой. Кого-то мы успеваем отбить. Кто-то так и остаётся лежать. Отряд не может задерживаться.
Взвыл Микки, левая половина комбинезона покрылась черно-шевелящимся покровом. Я поворачиваюсь, жму на спуск, струя пламени сметает нечисть, Фатих сбивает огонь; Микки шатается, но бежит. Какая-то тварь с размаху разбивается о стекло моего шлема, текут жёлто-зелёные струйки, я едва не падаю. Но до вертолётов уже рукой подать. Нас осталось вдвое меньше, вокруг падают люди, падают те, кто пытается им помочь, тела мгновенно исчезают под чёрной копошащейся массой, и я знаю, что уже ничем не смогу помочь товарищам.
Наверное, это был первый раз, когда я действительно подумал о парнях в Feldgrau как о товарищах. Не как о тех, кого надо обмануть, из чьей среды нельзя выделяться, кому я вынужден подражать, чтобы уцелеть, чтобы выжить…
Моему отделению повезло. Несказанно. Под напалм попало только трое, и сейчас мы волокли их к вертолёту. Никогда ещё не приходилось заниматься угоном вертолётов. У нас, на Новом Крыму, машины имели ключи, как авто. Устройство боевых машин, само собой, отличалось, но и здесь имелась защита от несанкционированного запуска.
Однако геликоптеры стояли открытые (вопиющее нарушение регламента! Что за служба у этих винтомахов?), и даже пускатели не были застопорены.
И вновь я вынужден сказать «никогда в жизни…». Никогда в жизни я не проделывал все необходимые для запуска манипуляции так быстро и так ловко. Руки словно сами летали по клавишам и тумблерам. Ожили турбины, провернулись лопасти; Туча уже была вокруг, она уже облепила геликоптер; закалённые десантники отворачивались, кто-то срывал шлемы, и их рвало прямо на пол…
Заворчали двигатели. Закрутились лопасти, рубя в капусту налетающих тварей. Перегруженный вертолёт (сколько на нём повисло живого одеяла?) с трудом оторвался от земли. Я поднимал его всё выше и выше, потому что живой ковер, совершенно не ведая страха смерти, упрямо лез прямо в воздухозаборники двигателей. Машину трясло, турбины выли, мы не летели, не мчались даже — косо пёрли сквозь воздух. Туча осталась позади. При всём уважении к её создателям — жучиные крылья не способны были развить скорость в двести километров в час.
Правда, двигатели уже захлёбывались. Твари и тварюшки, жертвуя собой, набились-таки внутрь. Мы больше не набирали высоту и даже не удерживали её. Мы падали.
Завопил за спиной Микки. Даже его проняло. Остальные, как я вдруг понял, истошно орали всё это время. Просто голос обычно флегматичного финна перекрыл нее прочие подобно тому, как пароходная сирена заглушает бибиканье малолитражек.
…Тем не менее вертолёт я таки посадил. Мы успели отлететь на изрядное расстояние. Как показал секундомер, в воздухе мы продержались целых полчаса. И тяжело плюхнулись посреди голой степи, как говорится, в землях незнаемых.
…Некоторое время пришлось потратить на то, чтобы избавиться от безбилетных пассажиров нашего транспортника. Напалм пылал ярко, ночь озарилась пляшущими языками пламени, нам пришлось осторожничать, потому что спалить вертолёт представлялось как-то не совсем разумным.
Когда мы наконец пришли в себя, выяснилось следующее. Спаслось девятнадцать человек. В том числе девятеро из моего отделения. Бесследно исчез Фатих, а когда и где он пропал — никто не мог сказать. Остальные десять десантников были из других отделений. Все с оружием; но из боеприпасов только то, что несли на себе. Вертолёт имел две пулемётные турели, запас патронов, но и всё.
Собственно говоря, теперь нам оставалось только включить маяк и ждать, пока нас подберут. И когда мы сможем рассчитаться с теми, кто закрыл дверь в бункер…
Трудно сказать, всех ли бестий Тучи мы уничтожили. Кто-то расползся в ночь, вдруг потеряв к нам всякий интерес. Остался покрытый копотью, покосившийся вертолёт (едва ли мы сможем взлететь на нём снова) и мы — девятнадцать человек, тоже, подобно чертям из пекла, покрытые копотью. Почти половина — в обгорелой, изъеденной пламенем броне. И я — единственный штабс-ефрейтор, да ещё и с Железным крестом.
Порядок удалось восстановить довольно быстро. Всё-таки народ обстрелянный. Мы пришли в себя и стали «определяться». На орбите Омеги-восемь, само собой, висели навигационные спутники; и вскоре мы знали, что от базы нас отделяет порядка ста километров. До ближайшего поселения — то есть бывшего поселения, ныне пустого, — примерно шестьсот.
Рация на вертолёте была цела. Другое дело, что с её помощью не установить нормальной связи с главным штабом в Нойе-Бисмарке, а связываться с теми, кто обрёк нас на смерть, запершись в убежище, я не видел смысла.
Ребята тоже молчали. Но я видел — каждый из них сейчас не колеблясь перестрелял бы всех оставшихся в бункере, даже если бы за это грозила смертная казнь.
В общем, связь устанавливать было не с кем. И мы передали в эфир обычный сигнал бедствия, тот, что будет принят спутниками и мгновенно переброшен в штаб. Маяк останется работать. После этого мы должны будем просто дождаться помощи.
Я постарался втолковать это остальным как можно лучше. В конце концов, по уставу, я «обязан был сохранять в боеспособности любое подразделение Вооружённых сил, оказавшееся под моей командой».
Мы нашли место почище. Устроили лагерь из того немногого, что удалось найти в вертолёте и что оказалось при нас во время бегства. Маяк в кабине успокоительно попискивал, подтверждая, что всё в порядке, сигнал транслируется, помощь обязательно придёт…
Мы выставили часовых. Мы знали — ждать придётся долго. С рассветом придётся заняться поисками источников. Может, придётся копать что-то вроде колодца. У нас были концентраты, но вода оставалась проблемой.
Прошла ночь. При свете разгоравшегося дня мы смогли как следует осмотреться — чуть всхолмлённая степная равнина, где видно на десятки километров окрест — если влезть на вершину одиноко возвышавшегося на вершине холма дерева, которое я мысленно окрестил «дубом» из-засхожести листьев. Сколько мы ни вглядывались в бинокли, нигде, ни вблизи, ни вдали мы не видели даже признака реки или ручья. Да и откуда им взяться в голимой степи? Оставалось одно — рыть ямы.
После долгих поисков удалось найти место в низкой ложбине, где трава зеленела заметно веселее, была выше и гуще. Мясистые листья на сочных стеблях говорили о близости водяной жилы.
Лопаты вгрызлись в грунт. Солнце успело подняться высоко, и мы все изнывали от жары. Многие «распускали» броню — мол, Тучи теперь бояться не приходится.
Вскоре на дне раскопа и в самом деле заблестела тонкая плёночка. Яма насасывала воду, но медленно, и сама вода оказалась мутной. Пили через фильтры, во рту стоял привкус обеззараживающей химии, но всё-таки это была настоящая вода. Тишина. Покой. Безмятежность и беспредельность.
За горизонт уходят вольные травянистые степи, по которым доселе ещё не ступала нога человека. Этот район Омеги-восемь был практически необитаем. Мне с большим трудом удавалось поддерживать порядок. После пережитого ребята впали в какую-то прострацию. Полагаться я мог разве что на Гюнтера, Микки и Глинку.
Благодать продолжалась весь день. Стало смеркаться. Дров для костра мы не нашли, пришлось пожертвовать парой химических факелов. Вскипятили воду, бросили концентраты. Идиллия…
…Я обходил посты. Как и ту ночь, когда Туча накрыла базу. Мы перебрались подальше от опалённой земли возле вертолёта. У маяка и рации остался один дежурный. Один засел на вершине «дуба», ещё трое — по периметру. Но дежурили, увы, кое-как. Кому придёт в голову напасть на нас посреди пустыни?..
Две тени вынырнули из мрака совсем рядом. Беззвучно, молниеносно. Чёрные силуэты, едва различимые на тёмном фоне. Не с крыльями, челюстями или жвалами — с обычными человеческими руками и ногами. Рядом с моей головой просвистела дубинка, я уклонился рефлекторно, в последний момент. Второй удар пришёлся по спине, я перекатился через плечо, вжимая кнопку экстренной передачи:
— Тревога! Тревога! Тревога!..
Нападавшие были не трусами и не слабаками. И драться они умели отменно. Я получил ещё один удар, и хотя; броня приняла его на себя, на ноги вскочить не удалось. Мои противники оказались крутыми парнями.
Странно, но страха я совершенно не чувствовал. Было какое-то безмерное удивление — примерно как если бы полярная экспедиция, достигнув Северного полюса, обнаружила там мирно дымящий трубой домик Деда Мороза. А мы столкнулись на пустой планете со спецназом… если, конечно, нам не прислали
Однако тревогу я поднять успел. Вспыхнула в небе осветительная ракета, застучал предусмотрительно снятый с турели пулемёт. А я сам, уже лежа на земле, успел нашарить раструб огнемёта, и навстречу прыгнувшим на меня теням рванулся огненный шар. Они явно хотели взять меня живым…
Пригибаясь, я бросился к своим. Хватило одного быстрого взгляда, чтобы понять — наше дело швах. Лагерь окружили со всех сторон. На один наш пулемёт ответили десять. На склоне холма разорвалась первая мина. С нами не будут церемониться, нас просто всех уничтожат, не вступая в ближний бой.
Прорываться. Только прорываться. В голой степи не продержишься. Тем более что противник даже и не будет атаковать. Значит, единственный выход — атаковать самим.
— Командир! — встретили меня крики. — Командир, кто это такие? Что за…?
— Клин, быстро! — вместо ответа крикнул я. — За мной!
Кто бы ни напал на нас — это были враги. Значит, будем сперва стрелять, а уже потом разбираться. Во всяком случае,
Нас было девятнадцать, когда мы пошли на прорыв. И окружившие, похоже, по-настоящему опешили. Во всяком случае, прозвучавший из невидимого громкоговорителя призыв сдаться (на общеимперском с сильным и незнакомым мне акцентом) пропал втуне.
То ли у наших врагов не было ночных прицелов, то ли ещё почему — но пулемёты лупили трассирующими пулями кто куда, не отсекая нас от противника и даже не очень прицельно стреляя в нас самих. Микки первым выпустил заряд из огнемёта, когда перед нами мелькнули первые тёмные фигуры. Осветительная ракета погасла, мы все переключились на инфракрасный, и, когда мы сшиблись, в ход пошло всё, вплоть до ножей.
Увы, это оказалось не так. Вспыхнули в небе сразу три осветительные ракеты, застрекотали винты приближающихся вертолётов — много, два звена, не меньше. Ещё ракеты. Ещё. Стало светло, и стало ясно, что нам не уйти. Сверху нас заметили очень быстро. Не было тут настоящей «зелёнки», где можно укрыться, ничего не было, кроме низенькой выгоревшей травы. И когда, пристреливаясь, вновь жахнул миномёт, я понял — этот бой нам не выиграть. И медленно поднялся во весь рост. Правда, рук не поднял.
— Командир, ты что?! Командир?
— Молчите, — цыкнул я. — Кто хочет умирать, может умирать Иногда полезнее забыть про… — я хотел сказать «про честь». И осёкся. Кажется, ребята вознамерились умирать всерьёз. За Империю и обожаемого монарха. Но в мои планы умирать никак не входило. Тем более от рук тех, кто, судя по всему, числил Империю во врагах.
— Штабс-ефрейтор Руслан Фатеев, Третья десантная дивизия! — громко крикнул я. — Кто вы такие и что вам надо?
Согласен, согласен, не самая впечатляющая речь. Ричард Третий или Гай Юлий Цезарь выразился бы куда цветистее. Тем не менее в тот миг она подействовала. Во всяком случае, мины больше не падали.
В ответ я ожидал чего-нибудь вроде «бросай оружие, падла имперская». Я почти не сомневался, что мы каким-то образом столкнулись с повстанцами. Дураки они, однако. Туча не делает различий…
Однако, к моему удивлению, в ответ резко и напряжённо, но гордо и с вызовом прозвучало:
— Командир Шестой интернациональной гвадалахарской бригады «Бандера Росса» Дариана Дарк!
Значит, ветераны взялись за своё. Что ж… я не слишком удивлён.
— Что ты можешь сказать мне, штабс-ефрейтор Руслан Фатеев?
Они любили высокопарные слова и столь же выспренные лозунги. Даже голос у знаменитой террористки сейчас такой, словно она играет на сцене античного амфитеатра в каком-нибудь «Прикованном Прометее».
— Если вы атакуете, то потеряете много своих, — сказал я. — Мы не собираемся сдаваться. Разойдёмся миром.
— Нет, — раздалось в ответ. — Мы примем только безоговорочную капитуляцию.
Понятно — легко вести переговоры, когда у тебя за спиной миномётные батареи, а противник только и располагает что огнемётами, оружием ближнего боя. Да и то — канистры вот-вот покажут дно.
— Это твоё последнее слово? — по возможности спокойно сказал я. — Ты собираешься послать на бессмысленную смерть ещё больше тех, кто верит тебе?
— Они с радостью отдадут свои жизни во имя торжества дела свободы! — пылко ответили мне.
Фанатики, блин. Зачем мы им? Почему так важно уничтожить крошечную горстку плохо вооружённых, оторванных от главных сил солдат? Почему интербригады вообще ввязались в это дело?
— Тогда валяйте, — сказал я, поспешно падая в траву. И вовремя — меня, похоже, всё это время держали на мушке. Пули засвистели над самой головой.
…Мы снова ползли, змеями стелясь по земле. Мины рвались совсем рядом, воздух резали пулемётные очереди — интербригадовцы явно не испытывали недостатка ни в оружии, ни в боеприпасах. Вновь загудели винты геликоптеров.
И снова — сшибка, короткие выстрелы из огнемётов.
Передо мной из травы вскакивали совсем молоденькие мальчишки и девчонки. Очумевшие от страха. Совершенно необученные. Пушечное мясо. О грудную пластину брони вскользь стегнуло пулей — словно удар хлыстом.
Мы убивали. Коротко и беспощадно. Живые факелы с воплями бросались в разные стороны; сил кричать им хватало очень ненадолго.
И, быть может, мы бы даже прорвались — если бы не вертолёты. Когда они зависли над самыми головами и упал наш единственный пулемётчик — никакая броня не выдержит удара четырнадцати с половиной миллиметровой пули с сердечником из обеднённого урана.
— Хорошо, мы сдаёмся, — наконец вытолкнул я из себя.
Проклятье. Трижды и четырежды. Но мне нельзя умирать. Хотя — кто знает? — быть может, потом это сочтут просто удобной отговоркой?
Мы не бросали оружия. Собственно говоря, оно мало у кого и осталось. Огнемёты большей частью уже полностью разряжены.
— Командир… — укоризненно проговорил Гюнтер. Он дисциплинированно подчинился приказу старшего по званию, но я видел — парень на самом деле предпочёл бы смерть плену. Но тогда — что же ты сам не зарезался-то?!
Нас построили в цепочку. Связали руки за спиной. И погнали — к опускавшемуся здоровенному двухвинтовому «Гризли».
Интересно, ведь со спутника всё это должно быть видно… база, «инкубатор» — всё должно фотографироваться. В штабе наверняка уже подняли тревогу…
Нас заставили лечь на пол. В вертолёт набилось почти столько же охранников. В принципе, если бы не были связаны руки, можно попытаться. А с другой стороны — куда они нас тащат? Зачем? Уничтожить нас можно было на месте. Хотят выяснить об «инкубаторе»?
Во всяком случае, я должен выжить. Обязан. «И перестань думать о целях и средствах. Ты уже давно определился с этим. В день, когда решил поступить на имперскую службу».
Полёт продолжался недолго. Вертолёт опустился в предгорьях, тех самых предгорьях, откуда мы с таким трудом и потерями только что вырвались. Интересно, неужто с орбиты этих интербригадовцев так никто и не увидел? Или у них есть «крот» в самом штабе? А что, не такая уж невозможная мысль…
Нас вытолкали из чрева геликоптера. Ночь сгустилась до самого последнего предела Все события на самом деле заняли не так уж много времени. Вместе с транспортным вертолётом сели и боевые, навстречу нам из зарослей тоже спешили до зубов вооружённые повстанцы. Ни у кого из них не было брони, брезентухи-штормовочки да красные повязки вокруг лбов. Правда, «манлихеры» в их руках были очень даже новыми и ухоженными. Словно только что с завода. Не похоже, что они достались интербригаде в качестве трофея.
— Внимание, пленные! — К нам подходила сама госпожа Дариана Дарк.
Я много раз видел её лицо на фотографиях — не забудем, «бригады» считались легальной организацией, одними из участников подписания Гражданского Договора, формально прекратившего партизанскую войну на нескольких планетах, не столь давно присоединившихся к Империи. Дариане на вид можно было дать лет сорок пять — оно и понятно, со студенческой скамьи она сражалась с Империей, и подчас весьма успешно. Иначе как охранка потерпела бы существование у себя под носом официально разрешённой полувоенной организации? Хотя что я, какие же они «полу…….
Маленькая, тоненькая женщина с фигурой девушки, очень похожая этим на мою маму. Коротко стриженные волосы. Косо надвинутый чёрный берет — неизменный, знаменитый чёрный берет, явно позаимствованный у Че Гевары. Она была в такой же серой штормовке, как и остальные бойцы. Дариану окружала охрана — парни зверообразного вида, чьи лица отнюдь не казались отмечены печатью добродетели. Такие у нас занимались разбоем в доках, пока те же имперцы не навели порядок.
— Внимание, пленные, — вновь с усилием повторила командир Шестой интернациональной. — Мы не варвары, убивающие сложивших оружие, как вам пытается внушить ваше командование. Мы признаём Женевскую и Гаагскую конвенции о гуманном обращении с военнопленными. Вам гарантируются безопасность и питание. Никто не будет подвергнут жестокому обращению и пыткам. Нуждающимся будет оказана медицинская помощь. По окончании боевых действий и подписании мирного договора все будут незамедлительно отпущены и им будет предоставлена возможность вылететь на ту планету, которую они назовут. Взамен, согласно тем же конвенциям, вы должны назвать своё имя, должность, звание и задание. Отказавшись сделать это, вы ставите себя вне защитных рамок вышеупомянутых конвенций…
Нет, какая молодец, думал я, слушая Дариану. «Окончание боевых действий» и «подписание мирного договора»! Жди, как же. Скорее уж на самом деле рак на горе свистнет. А уж что последует за «постановкой себя вне рамок конвенций», можно только догадываться. Империя, насколько я знаю, ещё ни разу не признавала повстанцев «воюющей стороной». И никогда не поступала с пленными, как те велели; оные конвенции, — она просто уничтожала их или продавала Чужим. Наверное, для опытов.
— …И я, Дариана Дарк (она произнесла своё имя на французский манер, так что получилось нечто вроде «д’Арк» — разумеется, не случайно), — со своей стороны, гарантирую вам всё вышеперечисленное. Вы должны дать честное слово не пытаться бежать и совершать акты насилия. В противном случае нам придётся вас уничтожить. Конвой! Отвести военнопленных в отведённое им помещение. Штабс-ефрейтора Фатеева — ко мне.
Вот так. Меня тотчас же пихнули стволом в бок. На мне был бронекомбинезон, пуля «манлихера», возможно, и скользнула бы по изгибу пластины, но я рисковать не собирался.
— Командир, держись! — крикнул мне Мумба, когда ребят уводили. Остальные тотчас подхватили на разные голоса: держись, командир! Держись, штабс-ефрейтор!..
—
—
— Может, всё-таки побеседуем внутри? — ледяным голосом осведомилась Дариана. — Мануэль, развяжите штабс-ефрейтора. Полагаю, глупостей он не наделает. Я верно говорю, штабс-ефрейтор?
Я пожал плечами, не снисходя до ответа. Впрочем, руки мне на самом деле развязали.
— Ладно, штабс-ефрейтор Вперёд шагом марш, внутри поговорим.
Лесная база интербригады впечатляла. Конечно, сейчас была ночь, но и того, что показывал инфракрасный канал, мне хватило. Как этот комплекс не заметили с орбиты? Как могли проглядеть? Конечно, маскировка тут на уровне. Я с изумлением замечал «имитаторы природной жизнедеятельности», совершенно секретную разработку, о которой нас информировали совсем недавно, когда впервые завезли на «новосибирскую» базу «Танненберга». Была тут ещё пара-тройка новинок, специально предназначенных для того, чтобы сбивать с толку оптику спутников.
—
Я вновь не ответил.
База, насколько я успел понять, представляла собой сложный комплекс тщательно упрятанных под лесистыми холмами сооружений. И бронеколпаки, и пушечные капониры… и, разумеется, минные поля… всех сюрпризов не перечесть.
У замаскированной под невинный травяной откос двери, где, как раз и нарушая к чёрту всю маскировку, торчали здоровенные лбы личной охраны госпожи Дарк, мы остановились. Внутри оказался спартански оборудованный штабной бункер. Аскетизм обстановки сделал бы честь её хозяйке — БПУ, несколько компьютеров с мониторами, большая проекционная карта на стене, стандартные армейские столы и стулья. Несмотря на аскезу, я не увидел и грубых кустарных самоделок. Лишнее свидетельство того, что повстанцы не испытывали проблем со снабжением.
Вместе с Дарианой в бункер спустился и круглолицый. Его я по-прежнему узнать не мог. Мало ли кто бывал в доме моего отца..
— Садись, штабс-ефрейтор, — сказала Дариана. Она без всякого страха повернулась ко мне спиной, принявшись шарить зачем-то в выдвижном ящике. — Садись, как говорите вы, русские, в ногах правды нет. Сейчас чаю принесут. Я оценила ваш народный способ — из
— Из самовара вообще-то положено водку было пить. Горячую, — с максимальной серьёзностью сказал я. — Её кипятили, чтобы убрать лишние сивушные масла…
—
— Никак нет, — ответил я.
— Ну и ничего, значит, заново познакомимся. Говорить будем на имперском, из уважения к даме. Госпожа Дарк русский знает, но тем не менее. Да ты садись, не стой. Мы ещё не сказали тебе «спасибо» за Сильванию.
Я молча сел у пустого стола. Мертвенно, матово поблескивал пластик, и мне вдруг почудилось, что именно на этом столе меня и станут расчленять. Медленно и без наркоза. Чтобы почувствовал. Не знаю, откуда возникло это жуткое видение, но потребовалось несколько секунд, чтобы вновь взять себя в руки.
— Да, за Сильванию тебе спасибо, — проговорила и Дариана. — Если бы ты тогда не отпустил пленных… они все оказались бы у Чужих. Вот только зачем стрелял в отставших? Этого я не понимаю. Ушёл бы с ними. Мы вытащили с Сильвании почти всех. Ну, за малым исключением, кому особенно не повезло…
— Не понимаю, о чём вы говорите, — спокойно сказал я. — Не имею никакого отношения к освобождению пленных. Принимал участие в погоне, да. Да, стрелял… но по конечностям.
Дариана и Кривошеев переглянулись. Как мне показалось, с недоумением.
— Я что-то не понимаю… Руслан, — кажется, чтобы произнести моё имя, командирше Шестой интернациональной потребовалось сделать над собой известное усилие. — Некогда я знала твоего отца… много лет назад. Я получила совершенно точные сведения, что пленных освободил именно ты. Зачем тебе говорить сейчас, что ты не имеешь к этому никакого отношения?
«Интересно, как ты могла получить «совершенно точные сведения»? — мелькнула лихорадочная мысль. — Я был без брони, покрытый маскировочной мазью. Лицо закрыто. Я был почти наг, но никто из пленных опознать меня не мог. Дариана берёт меня на пушку? Но зачем? Для чего?»
— Не могу знать, о чём вы ведёте речь, мадам. Всё. что я могу вам сказать, — что я Руслан Фатеев, личный номер такой-то, занимал должность командира отделения в пятом взводе пятой роты отдельного десантно-штурмового батальона «Танненберг» из состава Третьей десантной дивизии «Totenkopf». Выполнял задание командования по охране научной экспедиции, изучавшей некий артефакт нечеловеческого происхождения. Это всё, что я могу сказать вам, не нарушая присяги и оставаясь в рамках конвенций. Если у вас больше нет вопросов ко мне, прошу отвести меня к моим людям.
— Погоди, Руслан, — озабоченно сказал Кривошеев. — Ты хочешь сказать, что ты… не более чем простой штабс-ефрейтор имперской армии? Штабс-ефрейтор, считай, гитлеровского вермахта? Я правильно тебя понял? И мы, враги Империи, — враги тебе?
— Адольф Гитлер умер много-много лет тому назад. К нынешней императорской армии он не имеет никакого отношения, — по-уставному ответил я. Конечно, сам я при этом знал, что записанное в уставе — чистое вранье, иначе нынешний рейхсвер не копировал бы с такой маниакальностью организационную структуру вермахта.
— То есть мы, интернациональные бригады, для тебя враги, — медленно проговорила Дариана. — И ты пошёл в армию исключительно добровольно. И твой почтенный отец справедливо лишил тебя наследства…
— Мы-то полагали, что ты наш, — вдруг прямо сказал Кривошеев. — Что ты вступил в ряды… по заданию Центра. Что ты разведчик. Такой же, как… как и многие другие. Ты солгал нам, что не освобождал пленных. Там была твоя девушка, Дзамайте, ты узнал об этом и… То есть ты или нам не доверяешь, или на самом деле — враг. Не доверять нам — глупо. Мы в открытой войне с Империей. Мы уничтожаем имперцев всюду, где только можем. Мы стараемся, чтобы земля горела у них под ногами. Повсюду, на всех планетах. Пока они не уберутся к себе на Внутренние, оставив нас, Дальние Колонии, жить так, как мы считаем нужным. А мы считаем нужным объединиться в Демократическую Федерацию Человечества, дать людям свободу и…
— Погоди, Егор, — остановила его Дариана. — Признаться, я уже совсем ничего не понимаю. Почему ты лукавишь с нами, штабс-ефрейтор?
— Я не лукавлю, мадам. Я ответил на те вопросы, на которые обязан был ответить согласно конвенции. Что касается всего остального, могу лишь заявить ещё раз — никаких пленных я не освобождал. Я знал, что… Дзамайте находится среди них, но не предпринял никаких попыток освободить её или же остальных. Это есть моё последнее слово. Отведите меня к моим людям.
— Тебя отведут к твоим людям, штабс-ефрейтор, когда мы сочтём это необходимым, — прищурилась Дариана. — Тогда мне придётся ещё поспрашивать тебя. Раз уж ты решил прикинуться крутым имперским штабс-ефрейтором.
— Спрашивайте, мадам. Я не думаю, что вы сами захотите нарушать Женевскую, Гаагскую и прочие конвенции, поэтому не знаю, чем ещё смогу быть вам полезен.
Дариана и Кривошеев опять переглянулись. Словно никак не могли решиться на что-то.
— Разве что вы решите выменять нас на ваших, которых взяли на Сильвании, — прибавил я.
Оба моих собеседника молчали и занимались какими-то непонятными «переглядушками». Словно разом проглотили языки. Верно, я повёл себя совсем не так, как они этого ожидали.
— Сделаем ещё одну попытку, штабс-ефрейтор, — вдруг сказала Дариана. — Думаю, тебе будет интересно узнать, что Далия Дзамайте спаслась. Вместе со многими другими пленными. Если бы не твоя ретивость, штабс-ефрейтор, они спаслись бы все.
Я постарался сохранить каменное выражение лица. Здесь уже ничего не изменишь и не исправишь. А следовательно, и нечего давать волю эмоциям.
— Тебе даже всё равно, осталась ли Даля жива или нет? — испытующе осведомилась Дариана.
— Мадам, я не стану отвечать на эти вопросы. Вы, конечно, можете применить физическое насилие…
— Мы имеем полное моральное право его применить, — резко бросила командир Шестой интернациональной. — Империя не признаёт конвенций о гуманном обращении с пленными. Наших товарищей пытают. Тех, кто «не представляет интереса», просто уничтожают. Или, что ещё хуже, — продают Чужим. Это тоже для тебя новость, штабс-ефрейтор?
Я молчал. Пока меня не лупят арматурой и не прижигают сигаретами, буду отмалчиваться. Когда перейдут к пыткам, заговорю — чтобы они поверили каждому моему слову. Для этого придётся потерпеть.
— По глазам вижу, что не новость. И ты, русский, продолжаешь утверждать, что добровольно надел эту форму?
На это можно и ответить.
— Так точно, мадам.
— Ага. Значит, всё-таки до конца в молчанку решил не играть… Это радует. Что ещё скажешь, штабс-ефрейтор?
— Зависит от ваших вопросов, мадам.
Несколько мгновений они оба смотрели на меня. А потом как-то сразу, дружно махнули рукой и вызвали охрану. Каковая и препроводила меня в низкий, тёмный — но сухой и чистый блиндаж, где сидели остальные семнадцать моих товарищей по несчастью.
— Командир! Руслан вернулся! Живой!
— Командир, ты в порядке? Командир, ты как? Командир, ты им ничего не сказал?
— Спокойно, спокойно, ребята, — я поднял руки. — Ничего страшного. Никто меня не пытал. Так… поговорили самую малость.
— И что? Тебя отпустили, командир?
— Они не знают, что с нами делать, — успокаивал я ребят. — Сами слышали — конвенции, фигенции… Никто с тебя, Мумба, твою чёрную шкуру на барабан спускать не собирается. Ладно, ребята. Всё ничего. Мы живы, это главное. Давайте помянем… тех, кто не дошёл. Хоть водой.
…И мы выпили круговую. Простую воду. В молчании, словно шнапс. Никто и не вспомнил, само собой, что обычай этот отнюдь не берёт начало своё в «героических традициях Императорских Вооружённых сил»…
Я как мог постарался успокоить ребят. Особо мрачными и насупленными сидели Гюнтер и ещё трое из «стержневой нации», не моего отделения. Они, похоже, всерьез верили, что их поджарят живыми.
— Мы выберемся, парни, обязательно выберемся, — сказал я. — Только надо набраться терпения и не делать глупостей.
— Тебе хорошо, командир, — поднял голову Гюнтер. — Ты… из ихних. А мы…
— А они тоже не из «моих», — резко ответил я. — Дариана Дарк — она кто? Русская, что ли? Фига. Англичанка. Интербригады её — там каждой твари по паре.
Гюнтер не ответил, только головой покачал.
Я как мог старался поддержать их дух. Травил какие-то байки. Не закрывал рта. Потому что сейчас нельзя было оставлять ребят одних наедине с их собственными мыслями. Глупые сейчас мысли в их головах ходят, не сомневаюсь. По себе знаю.
Если не считать того, что сидели мы под замком, обращение было вполне приличным. И нары имелись с полевыми армейскими спальниками-матрасами, и все прочие «удобства» — туда, правда, водили под конвоем. Мало-помалу нас всех накрыло тяжёлое, без сновидений, забытьё.
Так началось наше заключение. Для порядка всех ребят по разу вытащили на допрос. Явно для проформы. Никто, похоже, не мог понять, что же с нами делать. Моё поведение спутало интербригаде все карты, так, во всяком случае, мне показалось. Они явно растерялись. Они приняли меня за своего. За работающего «в рядах» «Танненберга»
Нас, заключённых, никто не трогал весь следующий день. Даже один раз вывели на прогулку. Под вечер, правда, отправили таскать мусор к сжигалке. Под усиленным конвоем, само собой.
День и два прошли всё так же, монотонно. Кое-кто, правда, начал даже находить в плену некое извращённое удовольствие — никаких тебе побудок, никаких тебе кроссов и никакой вахмистрской ругани. Кормят стандартными полевыми рационами, но живот, как говорится, набить можно.
На четвёртый день нас послали-таки копать какой-то котлован. Работали мы ни шатко ни валко — до тех пор, пока на краю раскопа не появилась Дариана в сопровождении своих мордоворотов и не сделала заявление о том, что нас, скорее всего, обменяют на попавших в плен «бойцов сопротивления». Так что кто хочет обратно, пусть постарается. Первыми станем обменивать «ударников».
Отчего-то никому сидеть особенно долго в плену не хотелось.
На меня теперь тоже никто не обращал внимания. А мне позарез надо было выяснить, что же делает прославленная предводительница интербригад на планете, где непонятными средствами уничтожено всё гражданское население, в считанные минуты подавлена вся планетарная оборона, имперские части, расквартированные здесь, перебиты так же, словно беззащитные овцы стаей голодных волков.
И ради этого, наверное, можно было пойти куда дальше, чем я сперва собирался это сделать. Тем более — само собой — никто из нас ничего не знал о том, что происходит за пределами повстанческого лагеря. Чем заняты имперские силы, что случилось на базе, куда обрушился удар Тучи, отозвался ли кто-нибудь на наши просьбы о помощи? Впрочем, если кто-то и отозвался, сейчас он в лучшем случае рассматривает пустое место. Нет, — оспорил я сам себя, — не совсем пустое. Стреляные гильзы в траве, чёрные проплешины от напалма. Кровь. Обрывки одежды. Достаточно для того, чтобы военный человек разобрался в происшедшем. Не говоря уж о нашем вертолёте — или о том, что от него осталось.
Очевидно, повстанцы ничуть не опасались вероятности быть засечёнными со спутников. Не готовились они и отражать атаку Тучи — во всяком случае, у нас огнемёты понатыканы были на каждом шагу, здесь их не было вообще. И брони у мятежников тоже не было. Они следили за небом, но — радарами, явно поджидая или штурмовиков, или транспортников с десантом. Задирали острые носы на пусковых зенитные ракеты. Чтобы выстроить такую базу — со всеми этими капонирами, блиндажами, бункерами, горджами, потернами и прочими ухищрениями военно-инженерного искусства, потребовался бы не один месяц, если не год. Не заметить такое строительство с той же орбиты невозможно. Значит, те, кто обязан был по должности заметить, вопиющие факты просто проигнорировал. У интербригад есть прикрытие в самых верхах? Кто-то в имперских штабах у них на содержании? Интересно, ведь интербригады — «некоммерческие национально-патриотические организации, осуществляющие свою деятельность на добровольные пожертвования». Хорошие у них, видать, были жертвователи. Щедрые и бесстрашные — такие деньги отваливать! Да ещё кому — вчерашним террористам! Не ровен час, заинтересуется охранка — что тогда делать?
Очевидно, повстанцы и их «спонсоры» знали, что делать. Во всяком случае, они ничего и никого не боялись. И даже недавний кровавый разгром на Сильвании их, похоже, ничему не научил.
Тем не менее отсюда надо было выбираться. И чем быстрее, тем лучше. Другое дело — куда выбираться? Пешим порядком? Через всю планету? Не страну, не континент даже — планету, включая пару внутренних морей? На это уйдёт год. У меня его нет. Я не могу рисковать.
О побеге я думал с самой первой минуты пленения. Но уходить с пустыми руками тоже не слишком хотелось. Уж если бежать, так хоть при добыче. Мне ещё придётся отвечать, почему я отдал приказ сложить оружие, вместо того чтобы «всем подразделением героически отдать жизнь в бою за обожаемого монарха». Так что лучше бы мне найти что-нибудь по-настоящему крупное. Такое, чтобы у командования сразу вылезли глаза на лоб.
Следовало ждать счастливого случая. Когда у охраны ослабнет бдительность (а это неизбежно случится через несколько дней), что-нибудь непременно подвернётся. Аэродрома тут у господ интербригадовцев наверняка нет, его ВПП слишком уж просто засечь с орбиты. Скорее всего, опять высадились на своих призрачных челноках вместе с тяжёлой техникой, корабли ушли — и поминай, как звали. Вот только какого чёрта Шестая интернациональная сидит здесь, в тысячах километров от мало-мальски значимых населённых пунктов, и чем они тут заняты?..
Теоретически, отрабатывая варианты, хороший штабист должен хотя бы мимоходом коснуться и самых невозможных. Могли ли интербригады быть ответственными за уничтожение всего живого на Омеге?..
Ответ — чётко и однозначно — «нет». Имперские панцергренадёры прошли бы сквозь них играючи. Даже застигнутые врасплох. Во всяком случае, никому из поселенцев и в голову не пришло бы бежать сломя голову прочь из Нойе-Бисмарка, бросая всё имущество, — только для того, чтобы массами погибать потом на полях, выстилая костьми громадные кладбища без единого креста. И нигде в той информации, что доводилась до нас, не было сказано, отчего погибли поселенцы. Если убиты пулями — пули должны были остаться.
Поневоле от таких рассуждений в голову начинали лезть совсем уже странные мысли.
Наблюдая изнутри жизнь лагеря мятежников, я не мог не отметить — они все казались занятыми чем-то до чрезвычайности важным. Не боевая подготовка, хотя она имела место. Не совершенствование базы — тоже лишь в пределах необходимого минимума. Тогда что? Что им тут нужно?.. Я терялся в догадках.
«Первые лица» повстанцев, казалось, совершенно утратили к нам всякий интерес. Дариана не показывалась. Нас не вызывали на допросы. На несложные работы нас наряжали младшие чины. Охраняли пока что тщательно. Хотя среди охранников всё чаще и чаще стали появляться совсем молоденькие девчонки, чуть ли не старшеклассницы, лет по шестнадцати. Кряк немедленно принялся им усиленно подмигивать, однако все его старания пропадали втуне. Девчонки глядели на нас с холодным презрением. Хорошо же им промыли мозги…
Я терпеливо ждал своего часа. И дождался. Но, увы, отнюдь не зевающей охраны или случайно незакрытого замка.
Шёл десятый день нашего заключения, когда к нам внезапно спустились четверо мордоворотов личной Дарианиной охраны.
— Ты! — старший из них указал на Прохазку, парня из соседнего отделения. — Подъём. С нами пойдёшь.
— Парни! — вдруг как-то съёжился Прохазка. — Если что… не поминайте лихом…
— Да брось ты! — бодро сказал я. — Давай, возвращайся. Мы партию без тебя доигрывать не станем. — У кого-то в кармане нашлась колода карт, и в свободное время (которого было предостаточно) мы сражались в бридж.
Однако и у меня вдруг стало как-то тревожно и смутно на душе.
Прохазка не вернулся. Ни через час, ни через десять. Ни на следующий день, ни через ещё один.
В нашем блиндаже воцарилась мрачная тишина. Забыты были карты и прочие нехитрые развлечения сидящих под замком людей. Мы почти не разговаривали. И не отрывали глаз от двери. Что могло понадобиться Дариане от простого солдата? Прохазка не был даже ефрейтором. Обычный рядовой, каких тысячи в имперском десанте. Что им могло быть от него нужно?!
На третий день, когда Прохазка не появился и после завтрака, перед разводом на работу я решительно забарабанил в тяжёлую бронированную дверь нашего каземата.
— Чего надо? — отозвалась девушка-охранник.
— Проводи к начальству. Скажи, надо поговорить.
— Погоди. Прыткий такой! Так и будет начальство с тобой разговаривать!.. — лениво проговорил девчоночий голос. — Когда надо будет, сами тебя потребуют.
— Слушай, милочка, — резко сказал я. — Мы службу знаем. Ты обязана известить начкара. А он — передать дальше по команде. У меня важная информация. Смотри, если выяснится, что ты не передала — что обязана по уставу сделать, — не сносить тебе головы. Дариана — женщина резкая.
За дверью воцарилось молчание, которое так и тянуло назвать «задумчивым».
— Ладно, — с деланной неохотой сказала караульщица. — Сообщу по команде…
Очевидно, она на самом деле это сделала. Потому как уже через полчаса напряжённого ожидания к нам пожаловали гости. Всё та же мордоворотистая охрана командира Шестой интернациональной.
— Ну? — прорычал мне в лицо один из них, щетиной напоминавший дикого борова. — Тебе тут чего-то нужно было?
— Проводи к командиру, — спокойно сказал я. — У меня важная информация. Только для неё.
Подозрительно и недовольно косясь на меня, шесть здоровенных бугаев вывели меня наружу. На первый взгляд лагерь жил своей обычной жизнью, однако явственно ощущалось какое-то напряжение, охватившее всех тревожное ожидание, словно перед боем. Может, их наконец-то нащупали? — со слабой надеждой подумал я. Но нет, на приготовления к бою это не походило. Пусковые и вовсе зачехлены, «тэзээмки»[19] стояли с раскрытыми капотами, и вокруг них суетились озабоченные чумазые механики.
— Сюда, — меня грубо пихнули в спину, направляя к порогу командирского бункера.
Внутри меня ждали всё те же лица. Кривошеев, Дариана и ещё двое, мне незнакомых. Мужчина и женщина «слегка за сорок», сухие, поджарые, они чем-то напоминали тигров. Такая выучка, такая стать характерны для элитных групп спецназа Империи, «Скорцени» и «Ризенталь». Видели мы учебные ленты с их тренировками…
— Ну что, штабс-ефрейтор, решил заговорить? — не тратя время на приветствия, сказала Дариана — Мне передали, что у тебя есть для меня важная информация. Я жду. И не пытайся сыграть в эту старую игру, мол, «мои слова только для ваших ушей». Никто из присутствующих отсюда не уйдёт Мы тебя слушаем. Мне даже любопытно, что же побуждает бравого молодца-десантника нарушить присягу, — она усмехнулась.
— Тревога за судьбу моего солдата, — твёрдо глядя ей в глаза, произнёс я. — Конвенции запрещают пытки и казни военнопленных. Его исчезновение очень тревожит меня. Меня и остальных.
— А где информация? — нетерпеливо притопнула ногой Дариана. — Выкладывай, что ты собирался сказать, и я… и ты всё узнаешь, — она усмехнулась, да так, что у меня по спине прошла дрожь.
— Вы хотели узнать, не являюсь ли я разведчиком? — по возможности максимально хладнокровно сказал я, не отводя взгляда от глаз Дарианы. — Не знаю, зачем это вам. Но если это может помочь судьбе моего солдата — да, я разведчик. Что дальше? Если вы на самом деле повстанцы и борцы за свободу — вы не можете требовать от меня раскрывать совершенно секретные сведения о паролях, явках и контактах. Если же вы будете настаивать, я пойму, что вы — всего лишь платные наймиты Империи, специально созданные для того, чтобы выявлять недовольных, собирать их вместе и бросать под гусеницы танков. Просто, удобно и никаких хлопот с судопроизводством.
Кажется, я на самом деле их удивил. Гневные возгласы готовы были раздаться, однако Дариана быстро вскинула руку, и в бункере разом стало тихо, как в могиле. Трое её сподвижников даже дышать перестали.
— Ход твоих мыслей достаточно интересен, — медленно, с претензией на «зловещность» проговорила Дариана. — Но, видишь ли, я не собираюсь обсуждать с тобой дела моей бригады…
— Даже если я — свой? — с напором спросил я.
— Ну так ты ведь со мной тоже ничем не поделишься! — всплеснула она руками. «Поделишься…» Детский сад, а не подполье.
— Что с моим солдатом? — быстро спросил я. — Я отвечаю за них. Это простые парни, они неповинны в военных преступлениях, они вполне по-человечески обходились с пленными на Сильвании…
— Что с твоим солдатом?.. — прищурилась Дариана. — Я думаю, что тебе лучше не задаваться этим вопросом. С ним произошёл несчастный случай.
— Так, — негромко сказал я. — Так. Значит, все разговоры о конвенциях были пустым трёпом? Все прекраснодушные рассуждения о том, что никто не может быть подвергнут пыткам и жестокому обращению? О том, что вы — не такие, как звери-имперцы?..
Четверо моих «собеседников» заухмылялись.
— Дариана, может быть, показать ему?.. — вдруг сказал Кривошеев. — Мне кажется, это будет полезно… для избавления от иллюзий.
— Для избавления от иллюзий будет полезно дать нашему доблестному штабс-ефрейтору прочитать вот это письмо, которое я получила… из Центра. — Она ловко выхватила из толстого бювара лист бумаги. По голубоватому фону тянулись ровные чёрные строчки:
Я небрежно бросил бумагу на стол.
— А вы решили, что вам вот так вот всё и выложат?..
— Мне бы — выложили, — с напором сказала Дариана. — Нам уже приходилось сталкиваться с ситуацией, когда мы «брали в плен» наших товарищей, работающих под прикрытием. И Центр всегда оперативно отзывался, ничего не скрывая. А вот с тобой, бравый штабс-ефрейтор, вышла промашка. Ты никакой не разведчик. Ты просто предатель. Удивительно, что Даля могла интересоваться тобой, она настоящая героиня, а ты…
Во всех отношениях очень интересная беседа оказалась прервана самым невежливым образом. Закурлыкал коммуникатор, и Дариана схватила наушник.
— Дарк. Что?.. Кто?.. Каким образом? Что вы предприняли?.. Да, сейчас все будем. Ты, — она повернулась ко мне, — отправишься обратно. Но, думаю, ненадолго.
Она оказалась права. Радость ребят от моего благополучного возвращения быстро погасла — стоило мне сказать, что Прохазку мы, судя по всему, больше никогда уже не увидим. Вдобавок за мной пришли. Очень быстро. Те самые, знакомые уже мордовороты.
Мне без лишних слов заломили руки за спину и поволокли куда-то в глубь леса. Охранники злобно пыхтели, но на предложение самого, наверное, осторожного из них сковать мне ноги ответили пренебрежительным ворчанием. Мол, и так сойдёт. Пусть сам топает. Никуда не денется. Отсюда ещё никто не девался.
Не могу сказать, что при этих словах я испытал немедленное и горячее желание умереть за обожаемого монарха.
От прикрытых дёрном бункеров и блиндажей дальше в заросли вела достаточно широкая, утоптанная тропинка. Ею часто пользовались. Ветви по краям обломаны. Тропинка нырнула в узкую ложбину, густо заросший овраг между двумя холмами. Впереди, в густо заросшем вьющимися растениями склоне я увидел серую бетонную арку входа в подземелье. Ещё один бункер?
Из темноты потянуло резким знакомым запахом, И в тот же миг я всё понял. Надо было рвануться в то самое мгновение, но я промедлил. Наверное, я всё-таки не до конца мог поверить, что люди способны на такое.
Мы вошли. От входа тянулась узкая дорожка из стандартных пластиковых плит. Внутри оказалось нечто вроде пещеры, обширная каверна, потолок укреплён арочными фермами. Дальний конец пещеры терялся далеко-далеко в темноте, цепочка огней тянулась вглубь на сотни метров. Внизу, в полумраке, метрах в пяти под нами, что-то негромко плюхало и булькало, квакало и шипело самым что ни на есть мерзким шёпотом.
И знакомый, незабываемый «аромат» слизистой реки так и ударил в ноздри. Я заставил себя взглянуть вниз, и меня чуть не вырвало. Хотя вроде бы на истерическую барышню я никак не походил.
— Ведите его сюда! — раздался резкий голос Дарианы.
Они стояли впереди, тесно сгрудившись под фонарём в поржавевшей обрешётке. Дариана Дарк, Кривошеев, двое, которых я окрестил «тигром» и «тигрицей», и кто-то пятый, кто — я сперва не понял. От их ног начиналась узкая лесенка, ведущая вниз. Нигде никаких решёток, никаких защитных сеток. Только невысокие перильца.
Мне стоило большого труда идти самому. Хорошо быть храбрым и стойким, но тело, увы, слишком примитивная машина. Липополисахарид — и у тебя лихорадка, старая добрая ацетилсалициловая кислота — и температура падает. Гормоны синтезируются вне твоего контроля, если, конечно, ты не йог. Они-то, проклятые гормоны, едва не обратили меня в бессильно обвисшую на руках конвоиров тряпку.
Дариана терпеливо постукивала по высокому ботинку стеком. Таким же точно стеком, какой носят имперские офицеры с парадной формой, только без черно-желто-красного темляка.
Легендарный командир Шестой интернациональной носит стек? Любопытные аналогии…
Меня поставили перед Дарианой и её приближёнными. Только теперь я рассмотрел лицо пятого в их группе. И вновь не удивился. Коготок увяз — всей птичке пропасть.
—
Она смотрела мне в глаза. Изменилась. Похудела. Глаза ввалились. Красные. Она плакала? Уж не обо мне ли?.. Но зачем эта сумасшедшая Дариана притащила Далю сюда?.. Что за мелодраматические сцены? Хотя кто их знает, в этих интербригадах всё с надрывом, всё как на сцене… «Умирать надо красиво» — их лозунг, хотя красиво умереть вообще невозможно.
—
Врать, смотря в эти глаза? За миг до того, как меня столкнут в ждущий «реактор»? Какая теперь разница? Скажи ей правду. Тебе ничего так не хочется, кроме одного — чтобы Далька никогда не думала о тебе как о враге. Предателе без совести и чести. Тебе очень хочется оправдаться перед ней, верно?
«Не перед людьми, перед собой будь чист», — сказал когда-то Толстой[20]. И я качаю головой, потому что люди, стоящие рядом с Далькой, на самом деле могут работать на Империю.
— Нет, Даля. Я не освобождал пленных. Я преследовал их. Нескольких… убил. Хотя стрелял по конечностям. — Я намеренно перехожу на имперский. И вижу, как её плечи опускаются и начинают вздрагивать. Далька стаскивает чёрный берет и закрывает им лицо.
Я хочу, чтобы моё сердце просто и без затей разорвалось бы в этот момент.
Кривошеев делает шаг ко мне и крепко берёт за локоть.
— Мне будет очень больно, Руслан. Но у нас нет выхода. Процесс должен идти. Дариана дала тебе последний шанс. Точнее, тебе и ей, — кивок в сторону Дальки. — Нам всё равно, кого отправить на переработку. Первый солдат, Прохазка, кажется? — на его месте мог оказаться любой. Теперь — твоя очередь. Псы нуждаются в крови. Они должны знать, кто враг.
— И как же они распознают? Как отличат? — Голос мой дрожит, несмотря на все усилия.
— А это, друг мой, уже совершенно не твоего ума дело, — резко говорит «тигр».
— Последнее желание приговорённого к смерти принято было исполнять даже в застенках инквизиции, — напыщенно говорю я. — Неужели те, кто борется с Империей, окажутся бесчеловечней Торквемады?
— Слова, слова, пустые слова, — нетерпеливо бросает «тигрица». — Кончайте с ним, Дариана. У нас очень много дел.
— Даля, — не обращая внимания на «тигрицу», неожиданно мягко говорит Дариана, обращаясь к плачущей Дальке. — Даля, выбор за тобой. Я могу сохранить ему жизнь и отправить на разложение и декомпостизацию другого солдата. Тем, кто внизу, совершенно всё равно. Но ты сама слышала — он не разведчик. Он предатель. Твоего народа. Нашего дела. Общей свободы. Он ничем не отличается от остальных. Они, по крайней мере, ничего и никого не предавали. Простые служаки. За паёк и пенсию. Твоё решение? Всё равно кого-то из них нам надо будет туда сегодня отправить. Реакция должна завершиться. Роды вот-вот начнутся. По всем истокам. Решай. Сохранить жизнь этому человеку? Хотя я, признаться, с большим удовольствием бы…
Что она бы ещё сделала с большим удовольствием, договорить Дариана уже не успевает. Потому что я прыгаю вместе со вцепившимся в мои плечи конвоиром, избавляя Далю от кошмарного выбора.
И гаснет в ушах её истошный, кошмарный крик. Она кричит по-русски. Мое имя…
Я хотел сгрести в охапку Дариану. Погибать, так хоть вместе с этой садисткой и психопаткой. Не вышло. «Тигры» загородили мне дорогу с похвальной быстротой и сноровкой. Отброшенные, мы вместе с конвоиром перевалились через низкие перила и рухнули с высоты пяти метров в тёплое, слабо колышущееся, кишащее чем-то живым болото.
Всплеск. И я погружаюсь с головой. Слизь. Вонь. Что-то скользит по голой руке, что-то обхватывает шею. Я отталкиваюсь ногами от дна, пытаюсь всплыть… что-то душит, сдавливает горло, я нащупываю змеевидное тело и внезапным, невесть откуда взявшимся усилием рву его, словно гнилую верёвку Наверх. Наверх. Наверх. Мне надо дышать!
И я разрываю тягучие объятия, я всплываю — туда, где солнцем для меня светят блеклые жёлтые фонари. В уши врезается вопль — рядом со мной бьётся, размахивая руками, какая-то чёрная масса, покрытая шевелящимся, вздувающимся бледными пузырями ковром. Мой конвоир?
Дико, страшно кричит Далька, вырываясь из рук «тигров». Я хочу дотянуться до неё, сказать, что я жив, что ещё ничего не потеряно. Почему я жив до сих пор — не знаю; но «реактор», или что это такое, словно бы не замечает меня. Я вдруг чувствую, что могу плыть, насколько это возможно, в тёплом киселе. 37° по Цельсию — оптимальная температура для громадного большинства энзиматических реакций…
На меня надвигается что-то вроде большого плавающего куста с шевелящейся бахромой бесчисленных щупалец. Актиния, не иначе. Мне кажется, что я даже вижу зачаточный мутный глаз с бельмом, угрюмое буркало, вперяющее в меня неживой взгляд; и я готовлюсь к схватке, однако «актиния» меня не замечает. Она устремляется к слабо хрипящему и булькающему мордовороту. Честное слово, я уже испытываю к нему нечто вроде жалости.
Ныряю. Кажется, у меня отличная возможность уйти. Не знаю почему, меня ещё не «декомпостируют» и не разлагают на атомы. Не знаю и знать не хочу. Ныряю и погружаюсь на самое дно. Кое-как не то плыву, не то бреду. Вокруг полным-полно каких-то змей и ещё какой-то непонятной живности, но она, как и в тот раз, в пещере истока, не обращает на меня внимания. Я плачу ей тем же.
Я остаюсь под водой — точнее, «под слизью» — так долго, как только могу. И выныриваю уже у противоположной стенки «бассейна». Здесь темно. Слышны яростные крики на «мостике». Навзрыд рыдает Далька, что-то бешено орёт Дариана… Пусть вам. Пока вы заняты собой…
Правда, тут уже решают заняться и мной. Но я вновь с пугающей лёгкостью рву опутывающие горло щупальца и вновь ныряю. Никогда я ещё так сильно не хотел жить. Я обязан выжить и обязан выбраться отсюда. Я не дам скормить моё отделение этому монстру. Пусть они служат Империи и носят Feldgrau.
Так, наполовину бредя по дну, наполовину трепыхаясь в густом живом бульоне, я пробираюсь всё дальше и дальше вдоль зацементированной стены резервуара. Голоса постепенно тают в отдалении. Не слышно и криков охранника. Осторожно подняв голову, я вижу, как интер-бригадовцы уходят, растянувшись цепочкой по настилу; Далька всё время оборачивается, её почти что несёт на руках Кривошеев.
…Дальше в глубине мне наконец удаётся взобраться на мостки. Я пересекаю резервуар и карабкаюсь по пластиковым скользким ступеням. За мной остаются мокрые следы, и я поворачиваю прочь от входа. Не хватало только выдать своё присутствие.
Я шагаю как автомат. Я не верю в то, что я ещё живой, несмотря ни на что. С меня потоком стекает слизь, и я, остановившись под фонарём, замечаю, что она наполнена множеством крошечных коричневых «икринок»… меня выворачивает наизнанку, и я почти без сил падаю на помост.
Встаю, когда спазмы прекращаются. Уже не иду, ползу по настилу. Из карманов штормовки вываливаются какие-то белесые безглазые черви, один вид которых способен вызвать истерику у целого женского монастыря. Наконец, после долгих трудов, добираюсь до дальнего конца «инкубатора». Настил здесь заканчивается, однако наверху видно нечто вроде вентиляционной шахты. Не думая, насколько безумно всё то, что я делаю, вскарабкиваюсь на перила. Балансирую на них, наверное, секунду (спасибо родному товарищу штабс-вахмистру за наше счастливое детство!) и прыгаю вверх, вцепившись в железную окантовку. Подтягиваюсь и наконец, выбив головой оцинкованную крышку, без сил вываливаюсь на покрытый травой и цветами склон холма. Мне он кажется в тот момент настоящим раем.
Падаю в траву и только теперь позволяю себе потерять сознание.
…Когда я пришёл в себя, была уже ночь. Ночи на Омеге-восемь хороши, тихи, облаков нет и в помине, яркие крупные звёзды выстилают небосклон, словно плащ волшебника. Странно, но я не чувствовал ни голода, ни жажды. Слизь засохла, превратившись в стеклянистую массу; подохли и те малоаппетитные обитатели-симбионты «бассейна», которые решили попутешествовать вместе со мной. Я старался не смотреть на них. В негнущейся, хрустящей одежде и разбухших башмаках я неуклюже заковылял прочь. Куда? — этого я и сам тогда не знал. У меня ничего не было. Совсем ничего. Ни ножа, ни спичек, ни зажигалки. Конечно, десант умеет выживать даже и в такой ситуации, иначе он не был бы десантом — у меня оставались так и не снятые с нас десантные ботинки, а там при желании тоже кое-что можно спрятать.
Для начала я постарался отделить себя от базы Шестой интернациональной самым древним из возможных препятствий, а именно — расстоянием. Шёл почти всю ночь, ориентируясь по звёздам и горным вершинам, что смутно чернели на фоне многозвёздного неба.
В середине ночи я наткнулся на небольшой поток. Долго и тщательно принюхивался — не несёт ли он в себе заразу?.. И только потом решился напиться. Руками надрал коры, снял предохранительный колпачок с острого стального навершия на обыкновенном ботиночном шнурке, подрезал несколько ветвей. Я готов был обойтись и без этого, но мне наконец повезло — одно из деревьев «заплакало» густой, клейкой смолой. Вскоре из коры был сооружён вполне приличный туес, в который я набрал воды.
Здесь я остановился. До утра соорудил себе вполне приличный шалаш. Хотелось отстирать одежду, но как-то рука не поднималась — достаточно одной крошечной икринки, и непонятные механизмы чуждой нам дифференцировки запустятся — с тем, чтобы потом, спустя какое-то время, на берег выбрался бы новый исток.
Я даже добыл огонь — по старинке, трением. С меня сошло семь потов, но костёр затрещал весело и довольно, и как-то сразу стало веселее.
Раздумывал над тем, что делать, недолго. Надо вернуться обратно и вытащить ребят. Потому что эти интер-бригадовцы сейчас опаснее всех на свете Чужих. Как, каким образом они пристали к этой живой дряни, Тучам, истокам и так далее, сейчас уже неважно. Они — самые настоящие предатели. Они предали тех, кто давным-давно стоял насмерть под Гвадалахарой и Мадридом. Настоящие интербригады. Они решили, что в их руки попало чудо-оружие? И что теперь они сметут армию и установят… ну, как обычно, свободу, равенство и братство?
Спасибо, мы это уже видели.
Но помимо этого оставался ещё один вопрос, которым я даже боялся задаваться.
Почему я выжил? Как это случилось? Почему моего «товарища по несчастью» «декомпостировали» в считанные секунды, а на меня, считай, не обратили внимания? И ведь это не первый случай. «Мерена», подслушанный разговор. Пещера истока. И вот теперь это. Признаться, становилось не то что не по себе, а так плохо, что хоть иди и кончай с собой.
Кончать с собой я, разумеется, не стал. А просто долго сидел у тихонько горящего костерка, подбрасывал помаленьку веточки и думал.
Итак, повстанцы сумели каким-то образом или заполучить биологическое оружие даже не завтрашнего, а после-после-послезавтрашнего дня. Где они его раздобыли — другой вопрос. Но земная биология на такое явно неспособна. Я, конечно, не Ламарк и не Мендель, но в таких вопросах, как общий необходимый уровень технологии, — пока ещё разбираюсь.
Итак, они откуда-то раздобыли невероятную, потрясающую технологию. Кто-нибудь из лингвистов и исследователей космофольклора земных поселенцев, наверное, тут же вспомнил бы о Предтечах, Древних, Странниках, Титанах — у них множество имен. Могущественная раса «богов», ушедшая, в разных версиях сказок, в другую метагалактику, в другое измерение или вообще совершивших коллективное самоубийство, поскольку их честь была каким-то образом задета (особенно популярное завершение на «самурайских» планетах).
Но я давно уже не верю в сказки: Нет и никогда не было никаких Предтеч и иже с ними. Есть различные расы Чужих: кто-то более могущественен, чем мы, кто-то менее. Новая технология могла исходить только от кого-то из них. Но опять же — сколь ни скудны наши сведения об альенах, но представить себе, что кто-то из них целенаправленно отыскивал врагов централизованного правительства расы людей, отыскал (не оставляя никаких следов) и предоставил эту самую технологию… как-то не получается. Уж больно много натяжек. Чужие — логичны, рациональны. Умеют складывать два и два. Если у них возникла задача — покорить земную цивилизацию, что гораздо проще и эффективнее выполнить при помощи обычной военной силы. Жуткие искусственные организмы… или же нет, я не прав и Чужие на самом деле решили покорить нас таким макаром? Ведь вся эта братия, которую я видел здесь, на Омеге, при всём могуществе и изощрённости своих смертоубийственных приспособлений в принципе не способна к межзвёздным перелётам. Вот
Нет, что-то тут не то, думал я, сидя у огня. Недостаёт какого-то ещё одного, очень важного компонента. Временами мне казалось, что я почти уже понял, в чём тут загвоздка, — но мысль ускользала в последний момент, разбиваясь о новые контраргументы.
Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. Слишком мало известно с достоверностью, позволяющей делать выводы. Пока что у меня одна работа — вернуться и выдернуть оттуда ребят. Потому как даже самый распоследний военный преступник может быть назван таковым после справедливого и беспристрастного суда; а грозящее Кряку, Мумбе, Сурендре и остальным куда хуже даже смертной казни через повешение.
Этому не бывать. Не знаю, что стоит за всем этим, но сказать — они против Империи, значит вместе со мной, я не могу. Конечно, на войне бывает всякое, в белых перчатках траншеи не копают, но тем не менее.
Пустившись в обратный путь, я невольно всё ускорял и ускорял шаг. Скрипела пропитавшаяся слизью и высохшая одежда, шкрябала по телу, но на такие мелочи внимания уже не обращаешь.
…К базе я подобрался следующей ночью. Как говорится, сходил туда и обратно. Долго лежал в зарослях, присматриваясь и прислушиваясь, в основном прислушиваясь, потому что, само собой, в зарослях много не наглядишь. Тьма ещё не до конца вступила в свои права, я слышал негромкие перекликающиеся голоса. Фонарей на поверхности я не видел, слабая защита от широкоспектральных спутниковых камер, снимающих во всех мыслимых диапазонах.
Значит, не так уж они беззаботны. Всё-таки берегутся. И слава богу, а то я уж на самом деле подумал, что у них прикрытие вплоть до Генерального штаба.
…Действовать я начал, когда совсем стемнело. Правда, небо, как и вчера, сверкало множеством ярких звёзд, и казалось, их слабые лучи на самом деле слегка рассеивают мрак. Я скользил от куста к кусту, легко избегая часовых — мальчишки, бить их некому. Мне ни разу не пришлось даже пустить в ход сделанную из гибкого прута гарроту. И слава богу, добавлю я. Убивать этих детей… сейчас я жалел о том, что кто-то из их товарищей погиб от моей руки, когда нас брали в плен. Я жалел — но не давал этому ослабить себя. Война жестока. Бывает всякое. Иногда снаряды рвутся среди своих. Случается.
…Нужный каземат я нашёл быстро. Глаза не подвели, кое-что всё-таки помнят. У входа томился караульщик — девчонка. Из-под кепки-бейсболки выбивался длинный «конский хвост».
Тьфу, чёрт. Постараюсь просто оглушить. Убивать… нет, есть предел и моим силам. Не в бою, не слепой пулей, а вот так, хладнокровно, сзади, удавкой…
Долго выжидал момента. Ключей у караулыцицы точно нету, скорее всего они либо у разводящего, либо у самой Дарианы. Хотя нет, только у неё вряд ли, начальник караула обязан их иметь. Если кто-то из военнопленных запросится, к примеру, в сортир. Или попытается покончить жизнь самоубийством и к нему надо будет немедленно тащить санитаров.
Дальнейшее было просто. Мы десятки, сотни раз отрабатывали это на практических занятиях, на маневрах, то сами охраняли «стратегические склады» от «вражеских шпионов и диверсантов», то в свою очередь становились заброшенной в тыл врага ДРГ[21] и «снимали» часовых. Я аккуратно зашёл им за спину и, пользуясь темнотой, одновременно отключил разводящего и второго повстанца, который был с ним. Девчонка-караулыцица остолбенела и не смогла даже крикнуть. Её я отправил отдыхать тем же способом, что и Раздва-кряка в приснопамятные времена на нашей первой «настоящей» полосе препятствий…
Ключ на самом деле отыскался. Мне невероятно, сказочно везло в эти дни. Я выжил под Тучей, выжил в «реакторе» и вот теперь — ключ нашёлся легко. Даже, я бы сказал, слишком легко, но в тот момент я не думал о возможных ловушках и последствиях.
…Ребята были достаточно хорошо тренированы, чтобы воспринять моё драматическое появление среди ночной тьмы без единого звука. Мы выбрались из капонира. Собственно говоря, выход у нас только один, точно такой же, как и на базе, когда началась атака Тучи: вертолёты. И — как можно дальше отсюда. Куда угодно. Хотел бы я, чтобы мой странный «дар» позволил бы прикрыть от Тучи ребят…
Тренированному десанту не так сложно пройти незамеченным сквозь повстанческий лагерь, где обученных людей — раз, два и обчёлся. Мы аккуратно, без лишнего понта и шумовых эффектов, никого не убивая, повязали ещё троих караульных, прежде чем сбить замки на дверях кабины. Здесь по старинке вертолёты запирались какими-то античными амбарными замками. Не знаю, кто додумался до столь гениального решения, но нам оно здорово помогло. И стартеры были на месте, как и в прошлый раз, на базе.
…Лагерь проснулся, когда я уже прогрел двигатели и поднял машину в воздух. Запоздалые выстрелы. Стрекот пулемётов. Мимо. Эх, не было у вас господина штабс-вахмистра, чтобы всыпал по первое число за такую стрельбу…
Этот вертолёт был очень прилично вооружён, и я не без злорадства положил несколько пятидюймовых «НУРСов» в плотно стоящие на взлётном поле геликоптеры. Это вам небольшой фейерверк от меня на память. Нечего сбрасывать моих людей на поживу всяким там склизким существам. С детства терпеть не мог змей. Даже безобидных безножек, с которыми играли все без исключения мои братцы и сестрёнки. И кидать людей им на съедение — нет уж, господа, за такое, как говорят у нас, «колов набросать могут».
Наш отлёт ознаменовался знатными фонтанами огня. Техники безопасности у этих бригад никакой, горючка чуть ли не вперемешку с боеприпасами. Рванули один за другим три машины — конечно, чего же вы хотите, если в нарушение всех регламентов держите геликоптеры с подвешенным на пилонах вооружением?
Мы взяли курс на север. Фактически протянем, сколько хватит горючего, а потом пойдём пешком. В сигнал бедствия я уже не верил. Ни на пфенниг, как говорится.
Мерно рокотали лопасти. И ребята уже не хлопали друг друга по плечам, радуясь избавлению. Щадя, я не стал рассказывать о судьбе Прохазки. Сказал просто, что его «убили при попытке к бегству». И не стал ничего говорить о чудовищном «инкубаторе». Об этих играх интербригад пока никому, кроме меня, знать не следовало. Интересно всё же, как имперская «безпека» допустила, что бригады выросли в такую силу? Под носом у недремлющей охранки.! Легальная организация! Нет, что-то тут было не так. Очень сильно не так. Настолько сильно не так, что я готов был поверить в то, что интербригады действительно не более чем приманки-ловушки для нонконформистов, обречённых на «элиминацию». Но тогда имперцы бы никогда не допустили такого кошмара, что случился здесь, на Омеге-восемь. Или сочли это «приемлемыми потерями»? Или интербригады только притворялись «ручными»?.. Гадать можно было до бесконечности.
Мы благополучно проскочили зону поражения ЗРК повстанцев. Прошли вплотную к земле, чуть ли не притираясь к ней, лавируя, скрываясь за рельефом местности. Я молил Николу-угодника, чтобы у госпожи Дарк не оказалось на орбите соответствующего спутника и комплекса с наведением по данным с него. Хотя кто знает, были ли эти комплексы вообще на боевом дежурстве.
Так или иначе, второй раз за последние дни мы летели прочь, пытаясь подтянуться как можно ближе к имперским частям. Даже если придётся идти год.
Горючего у вертолёта было много. Транспортник, переоборудованный под «полубоевую» машину, он запросто поднял бы сорок человек и мог пролететь почти пять сотен километров. Я надеялся, этого хватит, чтобы оторваться. Правда, после этого нам предстояло бы одолеть ещё несколько тысяч миль. Но десанту не привыкать. Во всяком случае, отсюда надо убираться…
…Утро застало нас в воздухе. Горючего оставалось ещё где-то примерно на полчаса полёта, и я уже думал о посадке. Мы летели невдалеке от гор, и я невольно вспоминал о тех милейших созданиях, что ждали своего часа, о тысячах, если не миллионах, коричневых пузырьков, медленно влекомых течением в тёплой, нянчащей их слизи… И, что называется, накаркал.
Не знаю, было ли это случайным совпадением, или, обнаружив наш побег, Дариана освободила туго стянутую пружину своего оружия.
Солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы мы увидели закурившийся над дальним предгорным лесом подозрительный дымок. Я навёл визор, изображение послушно наплывало, точки становились всё больше — до тех пор, покуда я, похолодев, не рассмотрел кружащиеся над лесом десятки тысяч разнообразнейших созданий. Туча в самом концентрированном и наверняка самом агрессивном виде. За деревьями, в глубине леса словно бил исполинский фонтан — я живо представил себе, как десятки тысяч зародышевых пузырей разом всплывают к поверхности, набухают, раздуваются, как отчаянно пульсируют жилы, тщась прокачать потребное количество «крови», или же того, что её заменяло. Туча сгущалась и уплотнялась на глазах, поднималась всё выше, в её массе начало зарождаться общее слитное движение, твари кружились, словно в каком-то странном танце, небо темнело на глазах от поднимавшихся ввысь тысяч и тысяч тел. «Инкубатор» должен был на самом деле переполниться. Начиналось самое интересное, и биолог во мне дорого бы дал за то, чтобы взглянуть на это вблизи.
Со стороны казалось, что Туча целиком и полностью занята своими делами. Во всяком случае, на нас твари не обращали никакого внимания. Пришлось прибавить скорости — скорей, скорей, подальше отсюда!
Однако впереди, там, где горная цепь плавно заворачивала к западу, перерезая нам путь, над зелёными куполами древесных крон я увидел ещё четыре или пять таких же живых смерчей.
Да, славно поработали товарищи повстанцы. И когда только успели? И почему этого никто не увидел с орбиты? Почему не выжег заразу ядерными ударами? Не поняли? Не хотели уродовать планету?.. Точечные удары не стали бы для неё полной катастрофой, во всяком случае, до ядерной зимы дело, наверное бы, не дошло.
Да, пять столбов впереди. Шесть… семь… восемь… Основательно же они потрудились над здешними речушками. А мы-то, мы-то хороши… уперлись в одну-единственную, не видя, не замечая, что творится вокруг. Или это было настолько хорошо укрыто, что даже хваленая имперская разведка не справилась?
Мы повернули. Но горючего оставалось всё меньше и меньше; рисковать с почти двумя десятками ребят в отсеке я, понятное дело, не мог. Посадил машину, когда только вспыхнул предупредительный сигнал. Встали ровно и хорошо, в укромной ложбине, достаточно широкой для того, чтобы там спокойно разместилась такая махина, как наш транспортник. Вышли. Долго смотрели на беспомощный вертолёт. Из него, само собой, выгребли весь полётный НЗ, всё, что могло пригодиться. Переход предстоял внушительный. А. радио мы больше не доверяли. Уж слишком оперативно вышли на нас в прошлый раз господа из Шестой интернациональной…
Потянулись долгие часы монотонной дороги. Мы шагали по степи, растянувшись цепочкой. Устав предписывал выделить головной и боковые дозоры, но при отсутствии связи на это вопиющее нарушение инструкций, способное довести господина штабс-вахмистра до инфаркта, пришлось закрыть глаза.
Поднималось всё выше солнце. Кружили далёкие столбы живого «дыма». Мы шли в молчании, потому что каждый понимал — выбраться отсюда шансов немного. Наш главный враг сейчас — расстояние, а не повстанцы или даже Туча. Расстояние. Тысячи и тысячи километров по маловодным степям. Все прелести перехода — без какого бы то ни было снаряжения, в одних брезентовых штормовках. Прошлый раз мы совершили ошибку — ценой её стала жизнь Прохазки. Если надо, будем, как сказал, идти хоть год. Но придём. Обязательно придём.
…К вечеру нам пришлось повернуть к горам. Здесь, в степи, совсем не было воды. Мы копали ямы, но они оставались сухими. Трава здесь стояла невысокая и пожухлая. Нам пришлось повернуть. Прямо туда, где над предгорьями крутились шесть исполинских живых воронок. Там зеленели леса, там должна была быть вода.
…Когда добрались до первых деревьев, от жажды уже впору было вешаться. Неужели все до единого ручьи, сбегавшие с гор в сухую степь, перехвачены? Неужто все обращены в «реакторы» и «инкубаторы»? В подобное как-то не слишком хотелось верить.
Мы на самом деле нашли ручей. Но — в опасной близости от основания «воронки». Тем не менее это была вода. Я объявил привал. Ребята нервничали, даже невозмутимый Микки или хладнокровный Гюнтер.
Разумеется, и речи быть не могло, чтобы лезть к «инкубатору». У нас ни приличного оружия, ни брони. Оставалось только забиться в густой подрост и отлёживаться. Нам предстояло запастись водой на долгий переход.
Ребята улеглись, а мне покоя всё не было. Что-то неведомое не давало уснуть, не давало забыться. Десантник должен уметь отдыхать в любой ситуации, если нужно возобновить силы для боя. А тут… я ворочался с боку на бок, пялился в ночное небо — но сна всё не было. И вот, проворочавшись так всю ночь, на рассвете я таки не выдержал. Осторожно поднялся и крадучись двинулся сквозь заросли. Туда, где — я точно, я твёрдо знал, сам не ведая откуда! — крутился над опустевшим «инкубатором» чёрный смерч. Меня словно вёл какой-то зов, но при этом я оставался самим собой. Человеком. Русланом Фатеевым. Которому почему-то очень надо, до невозможности надо увидеть,
И я увидел. Не в цифровой бинокль, своими собственными глазами. Вблизи. Я увидел невиданное. Чего до сего времени не видел ни один землянин. Ни один человек. И, хочется верить, больше и не увидит.
Да, здесь когда-то тоже текла речка. Петляла меж предгорными холмами, бурлила на перекатах. Теперь её намертво перекрывала широкая плотина, замкнувшая треугольную «чашу» между холмами. Здесь явно потрудились человеческие руки — вдоль краев поднимался внушительный вал металлопластиковых блоков. Стандартный имперский строительный материал.
Почти до краёв поднималась густая коричневая слизь. Сейчас она вся словно кипела, но все, кому надо, похоже, уже «вылупились» — пузыри лопались впустую. Там, в глубине, словно перекатывались громадные мускулы, время от времени поверхность жуткого пруда вспухала горбом, и оставалось только догадываться, что же за твари ходят сейчас вдоль дна, время от времени поднимаясь вверх.
Сверху живые воронки мерно крутились над кронами — надо полагать, вся нечисть взлетела над бывшим «инкубатором». Ну, крутитесь — и крутитесь себе, нам ваше внимание не требуется, мы не обидимся, если вы нашу сторону даже и не посмотрите…
Они и не посмотрели.
Высоко в небо поднимался плотный, почти что чёрный, мерно вращающийся живой вихрь. Я различал масс кружащихся созданий — размером от кулака до крупно-птицы, вроде орла. Мелькали и какие-то совсем громадные стрекозы, на манер живших в карбоне метровых меганерв, только ещё больше. На ходу твари перестраивались. Совершали какие-то сложные маневры, составляясь разнообразные цепочки. И чем больше я вглядывался, тем сильнее убеждался — отыскать двух одинаковых было практически невозможно. Деталей, само собой, не различишь. Единственное, что смог разобрать, — у всех, независимо от вида и размера — вздутое брюхо. Мне показалось, что все они с трудом держатся в воздухе.
Их танец, неторопливое, исполненное достоинства движение завораживало. Им не было дела до нас, жалких крупинок примитивной протоплазмы — в отличие от них, протоплазмы дивно реорганизованной, упорядоченной, предельно функциональной и эффективной.
Я мог только бессильно пялиться на происходящее. Враг набирал силу, приумножал своё число, а мы хлопали глазами.
И сладко-сладко плавала по сознанию моему странная мысль — а если я сейчас брошусь в этот самый пруд, со мной ничего не случится. Я
Это было чем-то сродни детской убеждённости, что от всех ночных страхов лучше всего защищает самое обыкновенное одеяло, натянутое на голову.
Туча мало-помалу приняла форму почти правильной воронки. Я даже приблизительно не смог бы сказать, сколько стянулось сюда живых существ. И для чего.
Медленно поднималось солнце. Вокруг становилось светлее, отползали ночные тени, но Зло, восставшее из неведомых адских глубин прямо у меня перед глазами, отнюдь не страшилось светлого дня. Заворожённый, я продолжал смотреть, и вот, когда первые прямые лучи коснулись поверхности «инкубатора», слизь в нём резко закипела. Словно кто-то поставил слабо булькавшую горячую, только что кипевшую воду на полный огонь.
Пузыри становились всё больше. Пруд заходил ходуном, словно в нём начинало ворочаться какое-то неведомое страшилище. А потом по всему инкубатору прошла резкая, мгновенная судорога — и я сам отчего-то дёрнулся, как от резкой зубной боли. Раздалось шипение и хлюпанье, и слизь вдруг стала опускаться, словно кто-то выдернул затычку из сливного отверстия ванны.
Обнажалось что-то жуткое. Дикая, невообразимая смесь — под поверхностью крылись внутренние органы какого-то громадного существа. И сейчас всё это двигалось, сжималось, сдвигалось, вставало на место. Со всех сторон «пруда», словно лепестки громадного пресса, двигались чёрные плиты, которые так и тянуло назвать «броневыми». Как будто закрывалась крыша исполинского ракетного ангара. Всё это сопровождалось утробным рычанием, бульканьем, чуть ли не рыганьем. Слизь ушла было вниз, но теперь снова поднималась, по мере того, как всё ближе и ближе сдвигалась броня. Я понимал, что присутствую при зарождении нового, уникального и удивительного существа, которое так и хотелось назвать «маткой». Слово само всплыло в сознании, словно кто-то мне его услужливо подсказал. Я как можно крепче прижался к земле, едва осмеливаясь поднимать глаза. Вскоре в «пруду», а точнее, на его дне, неуклюже ворочалось громадное создание, чем-то напоминавшее исполинскую черепаху. Черные чешуйчатые плиты сошлись, в щелях вскипела коричневая слизь, с удивительной скоростью застывая странного вида «сварными швами». Я не видел ни головы, ни лап — только громадную чёрную спину.
Мне показалось, что я видел последний акт действия, но так мне именно казалось. Скреплённые «сваркой» в одних местах, чёрные плиты разошлись в других, открывая что-то вроде широких сфинктеров, затянутых трепещущими перепонками. И в них, в эти отверстия, вдруг ринулась вся масса машущих крыльями существ над моей головой. Воронка втягивалась внутрь «матки». Твари в строгом порядке «укладывались штабелями» внутри чудовища. И вскоре — вскоре небо над головой стало чистым.
Последние минуты мне пришлось до крови закусить губу — зов стал поистине неотвязным. Моё место было там, внутри. В уютном чреве. В ожидании, когда
А потом начались вовсе полные чудеса. Этого не могло быть, но это было. Громадная туша, сотни метров в поперечнике, тысячи тонн живого веса неторопливо, торжественно стала подниматься вверх. Обнажилось дно, покрытое лужами слизи, — в них что-то извивалось и корчилось. Кого-то, наверное, забыли.
Туша поднимается. Проплывают мимо забранные чешуёй, словно у сказочного дракона, бока. Показывается брюхо. Удивительно, но я вижу под ним десятки, сотни небольших поджатых лап, толстых, словно колонны Имперской Оперы. Зачем они существу, которое, судя по всему, умеет летать святым духом, без всяких крыльев? — кто знает…
Так или иначе, постепенно уменьшаясь, бестия скрывалась в синеве. Утро вступило в свои права. Ошарашенный, поражённый увиденным, я побрёл через лес обратно к ребятам.
…О случившемся я никому не сказал. Слишком невероятно. Антигравитация в чистом виде. Мы тоже научились немного играть с ней — на наших кораблях нет невесомости. Но такого… чтобы прямо с грядки к звёздам…
— Встали, ребята. Пошли. Как хорошо сказано в одной хорошей книге, дорогу осилит идущий.
— Это в какой же, командир? — полюбопытствовал Кряк.
— Не помню, — соврал я. — Давно это было. В детстве читал.
…А потом всё как-то сразу и быстро кончилось. Ещё два дня мы тащились вдоль изогнувшегося горного хребта. Чёрные воронки, так нервировавшие Кряка, бесследно исчезли. Я понимал куда. Тоже невесть откуда всплыло слово «трансформа».
И его, похоже, использовали Здесь, на Омеге-восемь. Использовали на всю катушку. Использовали, выкосив всех, относящихся к виду Homo. И после этого оружия… не стало. Не знаю как. Не знаю почему. Точнее, могу догадываться — краткоживущие боевые формы, эффективность в обмен на продолжительность жизни. Трезвый расчёт и разумный размен. И всё это время в отдалённых местах планеты вызревала смена. В тихих и мутных потоках тёплой слизи. Хотел бы я посмотреть в глаза тому молекулярному биологу, который всё это проектировал. Выписывал схемы трансляции сигналов, составлял схемы регуляции экспрессии генов, расставлял энхансеры, заплетал дээнковые цепочки в глобулы нуклеосом и так далее и тому подобное. Профессор Семён Ефимович Бреслер, не колеблясь, отдал бы свою правую руку за возможность поработать здесь. Тем более за деньги охранки. «Из любого гумуса можно экстрагировать жемчуг, — любил говаривать он. — Надо лишь правильно составить уравнение трансформации».
Значит, так… конечно, никакие живые существа не способны управлять гравитацией. Здесь нужны принципиально иные технологии. И если эта тварь так легко взлетает… ну-ка, студент Фатеев, как вы решите эту элементарную проблемку для первого курса, да что там — для абитуры? Да очень просто — закопаем в землю чёрный ящик. Аккурат под «инкубатором». Какой-нибудь антигравитационный альфабетагамма-хренотрон. И пусть тварь вберёт его в себя. Оплетёт нервами. И пусть взлетает. Другое дело — она что же, и в подпространство входить умеет? Ну, это едва ли.
Так или иначе, «матки» ушли. И у меня, признаться, холодело сердце. Потому что если
Если только, конечно, их не контролируют «красные бригады». На самом деле никакие они не красные, они опорочили славное имя интернациональных бригад, но тем не менее. Тогда, наверное, повязав верхушку мятежников, вторжение удалось бы остановить.
Я уже ни минуты не сомневался, что это не мятеж.
Это именно вторжение. Вторжение Чужих. И хочется верить, что мятежники на самом деле
«Матки» поднимаются над планетой. Их много. Наверное, десятки, может, даже сотня. А флот, который, конечно же, готовился к «звёздным войнам», их наверняка проморгает. Почему-то я не сомневался, что проморгает. Или не сможет адекватно отреагировать.
Я вздохнул. Воображение невольно рисовало апокалиптические картины — миллиарды плывущих в спокойных водах Нового Крыма коричневых пузырей… гудящие в воздухе истребительные Тучи… Тучи, против которых людское оружие практически бессильно. И последние беглецы, в панике хватающие плачущих детей, бросающиеся к машинам, наивно полагая, что смогут спастись. От
А пока мы бредём по пустой степи. Мы бредём в ожидании чуда. Потому Что мало кто на самом деле верит, что мы сумеем одолеть все те несчитанные тысячи километров до Бисмарка…
Однако порой и беда оборачивается добром и от худа не приключается одно лишь зло. Мы пятый день шли через степь. Горы медленно отступали, и меня заботило только одно — где мы станем брать воду, когда хребет окончательно растает в полуденной Дымке.
А потом… это было как в детской сказке, когда к потерявшимся посреди глухомани детям спускается с небес ангел-хранитель. В небе появилась светлая точка, она быстро увеличивалась, росла, и вскоре мы, обеспамятовавшие от радости, увидели вставший на огонь транспортно-орбитальный челнок. Командование, очевидно, решило изменить своей практике не сажать «грязные» машины с устаревшим ядерным приводом вне космодромов.
Мы прыгали и орали, как буйнопомешанные. И мне пришлось гаркнуть как следует:
— Пррррекррратить, мать вашу! Вы десант или кто!
К челноку мы приближались с известной осторожностью. Земля вокруг него фонила со страшной силой, там полно самых экзотических изотопов, а на нас нет брони, что неплохо защищала и от радиации.
Челнок опустил длинный выдвижной мост, перекидывая его через заражённый участок. И мы вошли в него, вошли, словно рыцари Круглого стола, возвратившиеся в Камелот после поисков Святого Грааля.
— Руслан! — лейтенант… нет, уже обер-лейтенант! — Рудольф стремительно шагнул мне навстречу и протянул руку ещё до того, как я успел вытянуться по стойке «смирно» и отрапортовать согласно уставу.
Протянул мне руку. И хлопнул по плечу. И бросил:
— Не тянись… господин лейтенант. Давайте, давайте, ребята! Не задерживаемся! По местам, пристегнуться — и взлёт!..
…Как всегда, все чудеса имеют крайне простые объяснения. Наше не было исключением. Сигнал бедствия был-таки принят. Поисковая партия вылетела на место, но —
— Совсем-совсем ничего, господин обер-лейтенант?
— Рудольф. Ты забыл, Руслан, что теперь тоже офицер?
— Прости… Рудольф. Действительно, забываю… Но как такое могло случиться? Был бой… А вертолёт?
— Никакого вертолёта.
— Значит, всё-таки смогли починить двигатели…
— Возможно. Короче, было только много травы. Ни пятен от напалма, о которых ты говорил, ничего.
— А снимки с орбиты? Рудольф запнулся.
— Гм… командование флота… скажем так, недостаточно оперативно откликнулось на наш запрос. Спутников и челноков у них вечно не хватает, так что… но фото с орбиты всё-таки были сделаны.
— И что же? Что увидели?
— Ровным счётом ничего. Ни людей, ни бункеров, ничего. У наших друзей маскировка что надо. После разгрома нашей базы никому и в голову не могло прийти, что кто-то мог уцелеть, кроме… ну, ты понимаешь.
Я нахмурился. Все мы, выжившие, на всю жизнь, до последнего вздоха будем помнить наглухо запертую броневую дверь.
— А они что, все уцелели?
— Не все, — жёстко ответил Рудольф. — Я знаю, тебе это будет… приятно услышать. Твари разрыли бункер, пробурились сквозь бетон. Прежде, чем пришла помощь, многие успели погибнуть.
Я молча кивнул. Сейчас это была не первоочередная тема… но мне действительно стало как-то легче. Справедливость всё-таки есть на свете. Им не удалось отсидеться за бетоном и бронёй. — Помощь пришла, — продолжал лейтенант. — Туча не стала там оставаться. Ушла обратно. К себе. В этот, как его… гадючник.
— Его выжгли? Рудольф кивнул.
— До дна. Высотные бомбардировщики. Пятитонные бомбы. Термит и фосфор. Всё, что только возможно, кроме ядерных боеголовок. Теперь там проплешина пять километров в поперечнике.
— А пещера? Исток в пещере?
— Пятнадцать крылатых ракет с объёмной БЧ. Полгоры разворотили. Жаль, красивая была речка. В общем, там теперь пустыня…
— А данные? Данные экспедиции?
— Не мой уровень доступа, Руслан. Но, полагаю, уцелели. Бронированные сейфы с документацией Туча сожрать не смогла. Думаю, просто не поняла, что это такое. А вот все компьютеры уничтожены с особой тщательностью. Такое впечатление, что твари знали, что такое компьютеры и для чего могут использоваться.
Или ими управляли, подумал я.
— А остальные «реакторы»? Мы, пока шли, насчитали ещё шесть штук в предгорьях.
Рудольф мрачно покачал головой.
— На снимках ничего нет. Лес и лес…
— Маскировка…
— Хотел бы я посмотреть на эту маскировку. Это тебе» не танки прятать. А озёра размером с футбольное поле. Значит, шесть штук?.. О чёрт. Очень милые известия, нечего сказать.
— Есть ещё более милые…
И я рассказал о «матках». О чудовищах, легко и непринуждённо уходивших в космос с поверхности планеты без всяких там двигателей и прочей ерунды. О «матках», вобравших в себя тысячи и тысячи существ. Которым не надо времени на развитие и метаморфоз, которые будут готовы к бою
Рудольф слушал меня, и глаза у него становились всё уже и злее.
А дослушав, он только и смог сказать: — О майн готт.
От маленького камня, каким стала наша группа, пошли по воде большие круги. Собственно говоря, наше спасение как раз и было результатом того, что флот вывел-таки на нужную орбиту нужный спутник и на одной из фотографий дежурный офицер разглядел нас. Была отправлена партия. Нас подобрали. Ничего особенного. Разумеется, целый батальон немедленно бросился туда, где должна была находиться база повстанцев. И, разумеется, ничего не нашёл. Точнее, нашёл — пустые капониры, брошенные блиндажи и бункеры. Внутри не осталось ничего, всё было выжжено дотла — здесь тоже подрывали фосфорные бомбы. В самой большой пещере — тоже ничего. Там, похоже, жгли с особым тщанием. Батальон ничего не обнаружил. Его вывезли обратно.
Разумеется, нас допрашивали. Денно и нощно. Целые бригады следователей. Охранка потеряла сон и покой. Всех вновь прогнали через полиграф. К горам помчались разведывательные партии. Они подтвердили мои слова — хотя бы о том, что насчитывалось как минимум шесть «инкубаторов», не замеченных средствами космической разведки. Шесть пустых «прудов», или, если угодно, «озёр», дно которых покрывала засохшая слизь.
К сожалению, никто из моих ребят не мог подтвердить мои слова о «матках». И, наверное, мне не миновать бы длительных и изнурительных психиатрических экспертиз — если бы не сведения с орбиты. Контролёры движения челноков засекли-таки взлёт «маток». Засекли радарами, но не больше. А потом они внезапно с радаров исчезли, и срочно посланные на разведку корабли вернулись ни с чем. И тогда — честь и хвала командованию флота! — они сочли за лучшее принять к исполнению самый бредовый из всех возможных вариантов. Вариант из серии — а что, если кирпич из самолёта выбросить, то целый город взорвётся?
Они предположили, что Чужие улизнули через «кротовую нору». И теперь могут появиться практически где угодно в пределах нашего сектора. Мы в «норы» влезать пока ещё не умеем. Там не работает привычная нам техника «раздирания» пространства. То есть ломом-то мы можем, а вот когда надо ключиком поковырять, так ни в какую не подберёшь.
Собственно говоря, как я понимал, это и послужило сигналом. Честно говоря, я после этого даже немного зауважал своего противника. Генералы-адмиралы не боялись показаться смешными. Не боялись того, что в случае, если ничего найти не удастся, у них будут крупные неприятности. И это ещё было мягко сказано.
Меня подвергли всем возможным проверкам. Меня ещё проверяли — вместе с операторами и даже самими приборами, что засекли взлёт «маток» и выход их за атмосферу. Проверяли до тех пор, пока на переданных спутниками фотографиях наконец не обнаружили шесть размытых теней, поднимавшихся над горами Омеги-восемь.
Но с момента взлёта «маток» до того, как их спутниковые фотографии попали на стол к «кому надо», прошёл не один день. Какие-то технические неполадки — надо сказать, случившиеся очень вовремя для Чужих.
Я ничего не сказал о своём приключении с «реактором». У меня не поворачивался язык сказать, что интербригады каким-то образом связаны с «матками». Я просто не сумел этого сделать. Потому что где-то там среди них оставалась Далька.
Я не сомневался, что Дариана Дарк сумеет уйти. Она сейчас подобна старой, опытной волчице, настоящему вожаку стаи. Она чует опасность и чует выходы из неё. Она всегда успеет прыгнуть на миг раньше, чем того ожидает охотник. Где-то у неё стояли наготове челноки. От них должны были остаться пятна выхлопа, их нетрудно найти — и их, конечно, найдут, но до этого челноки уже подберёт настоящий крейсер, неотличимый от имперских, разумеется, имеющий все позывные, безупречно отвечающий на запросы «свой-чужой» — и тихо, незаметно уходящий затем куда-то в сторону, конечно же, предъявляя все необходимые допуски.
И чёрта с два их возьмёшь. И на этом крейсере наверняка стоят где-нибудь в корабельном хранилище тяжёлых изотопов или ядерных боеголовок какие-нибудь подобия дьюаров, где в жидком азоте дремлют, дожидаясь своего часа, те самые «зародыши».
В принципе, никакие «матки» здесь не нужны. Скажу больше, они были бы даже вредны. Их гораздо легче обнаружить. Из-за своих размеров они более уязвимы. Это вам не крошечный коричневый пузырёк, не икринка, пущенная в стоячий пруд. Это настоящий монстр. А с монстрами мы, люди, как раз и обучены справляться. Ещё с доисторических времён, когда забивали камнями мамонтов.
Нет, не всё так просто получалось и с этими интербригадами. Оружие первого удара — правда, вся эта теория существует пока лишь в моём воображении — гораздо проще «вырастить» на самой планете. Или же необходима своего рода критическая масса, которую и обеспечивает заброс сразу множеством «маток»? Поди же разбери…
Скажи — не скажи… Скажи — и те люди, с которыми ты, если разобраться, должен был драться плечом к плечу против той же Империи, тысячами пойдут по этапу. Как всегда, имперская сеть захватит рядовых членов. Головка скроется, улизнёт, откупится. И при этом, само собой, скроется с этими самыми зародышами, которые они вроде как контролируют. И пойдёт-поедет телега дальше. Оставляя за собой пустые, устланные костьми планеты.
А с другой стороны — умалчивая, я ведь обрекаю на смерть сотни тысяч, миллионы людей. Если вся мощь Империи обрушится только на поднявшихся с планеты «маток», типы, подобные Дариане Дарк, в полном соответствии со своей фамилией будут продолжать своё чёрное дело. По-настоящему чёрное, уничтожительное, которому нет названия и которое не может оправдать даже борьба за свободу. Я тоже пришёл сюда не имперскую баланду хлебать и не пенсию зарабатывать. Я пришёл сюда бороться за свободу моей планеты и моего народа так, как я это понимаю. И я не собираюсь покупать победу гекатомбами невинных жертв. Высокопарно звучит, но что поделать. Мы излишне стесняемся «высокопарных» слов и выражений. Хотя именно они отражают наши самые высокие и чистые стремления.
И всё-таки я колебался. Мои слова — это приговор интербригадам. За их членами станут охотиться, как за дикими зверями. Их же собственные братья и сестры повернут против них оружие. И, быть может, только этого и ждёт Империя? Гражданской войны тут, на периферии, чтобы окончательно, раз и навсегда, сокрушить последние оплоты сопротивления во имя великого «нового порядка»?
Нельзя сказать, что всё это сильно способствовало укреплению моего боевого духа.
Меня действительно произвели в лейтенанты. Спасение людей от Тучи и из плена было засчитано за успешную сдачу офицерского экзамена. Я миновал все фельд-фебельско-вахмистерские ступени. Получил полевой патент, его всё равно надо будет подтверждать в академии, но уже «по завершении военных действий». Меня также представили к очередной железяке.
Отделение моё уменьшилось. Так и затерялся в имперских госпиталях Хань. Погиб Фатих. На восполнение дали двух рядовых из числа тех ребят, что спасались вместе с нами. Их отделения совсем разорвало, и отделённый штабс-ефрейтор погиб под Тучей. Так к Гюнтеру присоединились Петер (тоже «стержневой нации») и норвежец Торвальд.
Вообще-то лейтенанту, пусть даже и с полевым патентом, командовать отделением не полагалось. Это была фельдфебельская должность. В мирное время, конечно, мне бы никогда и ни за что не светил взвод. Однако мирное время кончилось, Империи вонзили в бок отравленную иголку, и громадный монстр, рыча, стал пробуждаться. Батальоны разворачивались в полки. Должны были вот-вот объявить военное положение, и кадровые части ждали массированного притока добровольцев.
Надо сказать, что первым меня поздравил господин штабс-вахмистр Клаус-Мария Пферцегентакль. Герр старший мастер-наставник Второго батальона отдельного десантно-штурмового полка особого назначения «Танненберг». Он был серьёзен и торжественен до невозможности. Строго по уставу он перешёл на строевой шаг за шесть шагов до старшего по званию, щёлкнул каблуками и вскинул ладонь к виску так, словно докладывался самому Его Императорскому Величеству кайзеру.
— Господин лейтенант! Позвольте выразить свои искреннейшие поздравления, господин лейтенант. Смею выразить надежду, что был хорошим подспорьем в вашем заслуженном продвижении.
— Вольно, господин штабс-вахмистр. — Я в свою очередь откозырял. — Прошу вас, без чинов.
Клаус-Мария широко усмехнулся и протянул мне широченную ладонь.
— Я на самом деле рад, что ты этого добился, Рус. Я всегда знал, что ты хороший солдат. Вы, русские, все хорошие солдаты, но только если вас о-очень сильно разозлить.
— Спасибо, гос… Клаус-Мария.
Он на самом деле был донельзя серьёзен. Он, похоже, всерьёз считал, что я должен прослезиться от этого его «порыва». Боже мой. Нет, недаром его так и держат в штабс-вахмистрах. Ну, может, присвоят ещё специальное звание для таких, как он, сверхсверхсрочников. Что-нибудь вроде оберштабс-вахмистра. Или что-то в этом роде.
Но к офицерским погонам его не подпустят на пушечный выстрел.
…Время, казалось, уплотнилось до предела. Нойе-Бисмарк кишмя кишел людьми и техникой. Торопливо развернутые на планете два полнокровных корпуса спешно сворачивались, готовясь к эвакуации. Сражаться на планете было не с кем, защищать — к сожалению, уже некого. Для поиска повстанцев и их баз оставалась небольшая группа, в основном — техника, а не люди. Усиленный моторизованный полк с отдельным батальоном тяжёлых танков прорыва — с лихвой хватит на любую интербригаду. А тем временем по всем сетям уже гремели тревожные марши. Исчезли развлекательные, смешные заставки перед новостями; теперь по всем каналам, на всех сайтах развевались боевые флаги, летели вертолёты и «мужественно преодолевали препятствия отважные танкисты».
Имперские Новости. Специальный выпуск
(wwn.Kaiserreich.reS)
…Как заявил сегодня министр внутренних дел Его Императорского Величества кайзера Вильгельма Третьего, обстановка в Восьмом Имперском секторе продолжает оставаться напряжённой. Выступления инсургентов за последнее время приобретают всё больший размах. Деятельность подрывных элементов, действовавших под прикрытием легальных историко-реконструкторских организаций, привела к беспорядкам на ряде планет. В частности, на центральной планете Восьмого сектора, иначе известной под местным названием Ivolga.
…Среди населения распространяются панические слухи, заявил господин министр. Непроверенные и не отвечающие действительности сведения подхватили и некоторые так называемые свободные средства массовой информации, добавил он:. Наши люди привыкли доверять электронному слову, привыкли считать истиной то, что появляется на сайтах под авторитетными логотипами. Кое-кто, сказал господин министр, явно злоупотребил как долготерпением Его Императорского Величества, так и мягкостью Цензурного Комитета, на самом деле в последние годы сосредоточившем своё внимание почти исключительно на школьных учебниках с целью унификации программ гуманитарного содержания. Муссируется непроверенная и противоречивая информация, поступающая с планеты Омега-8, имперские Вооружённые силы обвиняются в применении биологического оружия нового рода, причём информация — хотя вернее её было бы назвать дезинформацией — варьирует от «подавления борьбы жителей планеты за свободу» до «аварии на тайной фабрике по производству биологического оружия». Я уполномочен заявить, что всё это — бессмысленные слухи и попытка подорвать монолитное и нерушимое единство народа Империи. Трагедия, действительно случившаяся на планете, не имеет ничего общего с действиями каких-либо имперских институтов власти. На самом деле — мы имеем дело с вторжением Чужих Рас!
…То, что вы видите сейчас, — одно из множества безымянных братских кладбищ на планете. Вы видите — люди добирались сюда всеми способами. Вы видите брошенные машины, мотоциклы, даже велосипеды. Ведущая следствие Генеральная прокуратура считает, что люди были сюда согнаны. Можно представить себе, что они чувствовали в эти последние минуты, какой ужас испытывали, преследуемые по пятам ужаснейшими созданиями, каких только способно породить воображение. Они надеялись на спасение. Но ничто, даже современная техника, не может успеть на другой край нашей звёздной Империи мгновенно. Планетарный гарнизон Омеги-восемь погиб весь до единого человека, и, как сказал начальник Бюро РСХА по Восьмому имперскому округу бригаденфюрер Максимилиан фон Панденбург, цитата, «нет никаких данных, свидетельствующих о том, что расквартированные на Омеге-восемь части кадрированного 404-го гренадёрского полка хоть в малейшей степени отступили от долга перед Его Величеством кайзером и фатерляндом».
На планете Омега-восемь Императорским Вооружённым силам больше некого защищать. Однако враг, который и хитёр, и коварен, сумел проникнуть в наше космическое пространство. Вражеские корабли благодаря временному техническому превосходству сумели уйти в гиперпространство невдалеке от несчастной планеты. Куда будет нацелен их следующий удар? Мы не знаем. Часть военных учёных высказывает предположение, что Чужие могли воспользоваться своего рода «кротовыми норами пространства», вход в которые якобы сопряжён с существенно меньшими затратами энергии. Наши специалисты тоже работают над этим, но пока остаётся нерешённой проблема «входа», как и то, что, пользуясь «норой», корабль может лететь только в одном направлении, навигация в гиперпространстве становится невозможной. Из соображений секретности, продиктованной элементарным здравым смыслом, мы не можем предать гласности вектора подпространственных «нор», уже известных нашим исследователям. Но что мы уполномочены заявить — все они локализованы в пределах одного имперского округа и не ведут к Внутренним Планетам, не говоря уж о Земле. Таким образом, метрополии нет нужды волноваться.
А теперь прерываем наш аналитический комментарий для повторной передачи Обращения и Указа Его Императорского Величества кайзера Вильгельма Третьего.
— Сограждане! Соотечественники! Камраден! В последние часы благодаря бдительности наших доблестных Вооружённых сил стало окончательно ясно — коварный внешний враг посягнул на неприкосновенность наших священных рубежей, а не менее коварный и трусливый враг внутренний решил, что военное время породит беспорядок и хаос, в котором этому врагу внутреннему будет легче достичь своих целей.
Планета Восьмого сектора под названием Омега-восемь подверглась неспровоцированной атаке неизвестных нам Чужих. Всё гражданское население стало жертвой кровожадных агрессоров. Доблестно сражались героические части нашего рейхсвера, но и они все полегли в неравной битве. Склоним же голову перед их памятью.
В этой связи я, дарованной мне властью, именем трона и скипетра Империи, олицетворяющими единство человеческой расы, объявляю о введении во всём пространстве Империи военного положения…
Конечно, в большинстве случаев это была просто пропаганда. Например, о доблестно сражавшихся частях рейхсвера. Всё, разумеется, было засекречено, но, по слухам, их просто передавили во сне. Во всяком случае, ребята, что ходили «на могилы», как в просторечии стали называть копку рвов и укладывание в них опознанных костяков, — они, ребята, говорили, что почти все солдаты расквартированного на Омеге-восемь 404-го отдельного гренадёрского полка погибли в собственных постелях.
Ну а остальные пункты императорского приказа не отличались оригинальностью. Когда не знаешь, что делать, поступай по уставу — это золотое правило любой армии, как оказалось, вполне применимо и к венценосной особе. Военное положение во всей Империи и ОСЧ — особо чрезвычайный режим в нашем Восьмом округе. Запрет «собраний, шествий и митингов». Цензура сетей. Немедленная отправка на Сваарг за «нелицензированные сайты». В старые времена следовало бы объявить о «немедленной мобилизации резервистов», но в нашей Империи не существовало никакой «национальной гвардии» или иных форм вооружённой милиции. Вместо этого — призыв ко всем патриотически настроенным молодым людям и девушкам добровольно вступать в ряды Вооружённых сил, для чего открывались новые мобильные вербовочные пункты. Кадрированные офицерские части предстояло развернуть по штатам военного времени.
Наш «Танненберг» тоже перестраивали. Конечно, для обычного батальона шесть рот (включая «тяжёлую», роту тяжёлого оружия) многовато. И вот вышел приказ — «Танненберг» становился Отдельным десантно-штурмовым полком особого назначения. Взводы сокращались до трёх отделений плюс расчёт УРО[22], по старой памяти именуемый «гранатомётным». Рота имела теперь только три десантных взвода плюс отделение тяжёлого оружия (два расчёта). Батальон — соответственно, две роты, медицинский взвод, взвод разведки, сапёрный взвод и лёгкую батарею. Меньше, чем того требовало «классическое» штатное расписание военного времени. Один «старый» батальон растянули на три новых двухротного состава, вьщелили больше расчётов тяжёлого оружия. В дальнейшем в каждом батальоне мы должны были сформировать третью роту. Полк по штату имел 75 офицеров, 7 администраторов, 493 человека вахмистрского состава и 2474 рядовых. Чуть больше 3 тысяч человек. «Танненберг» всегда был очень «толстым» батальоном, но сейчас мы тянули только на половину настоящего полка.
А «матки», поднявшись с поверхности планеты, просто исчезли. Растворились в пространстве. Флот обыскивал окрестности Омеги, но уже безо всякой надежды. На Иволге указом гауляйтера объявили не только военное, но даже и осадное положение. Прекращена работа «учреждений и организаций, чьё функционирование не является критичным для обеспечения жизнедеятельности планеты». Началось создание отрядов фольксштурма. Сиречь необученного ополчения. Которое, оказавшись против
Как бы то ни было, армия отступала к Иволге, флот частично оставался.
К Иволге мы шли, что называется, на всех парах. Ребята томились в неизвестности — сводок нет, ничего нет. В сотый и тысячный раз обсасывались слухи, подхваченные, когда роты грузились в порту Нойе-Бисмарка.
Я шёл по коридору к кубрику моего отделения, когда заметил спокойно шествующее по коридору привидение.
Привидение облачено было в чёрную форму с двойной руной SS на петлице и выглядело ну точь-в-точь как Гилви. Признаться, я остолбенел. Никто и не думал сообщать нам, чем кончилась та история, когда Туча накрыла бункер исследовательской экспедиции. Тот самый бункер, куда нас не пропустили.
Гилви, в отличие от меня, нисколько не удивилась. Радостно засмеялась, бросилась на шею, крепко поцеловала.
— Поздравляю… господин лейтенант. — С шутливым изумлением отступила, оглядывая меня с ног до головы. — Мне, наверное, теперь следует отдавать тебе честь?..
Казарменный этикет предполагал немедленно упомянуть бородатый анекдот про «отдание чести в движении», но я промолчал.
— Спасибо за поздравления, Гилви. Жаль, что варенья твоего тут, наверное, не найдётся, а так бы отпраздновали обязательно.
— За нами не заржавеет, — засмеялась она. — Так, значит, тебя можно по-прежнему звать Русланом? Без добавления «господин лейтенант»?
— Можно, можно. Но, Гилви, ради бога, скажи, что тогда…
Она помрачнела. Отвела глаза. Вздохнула — и осторожно отвела не по форме длинную прядку волос, прикрывавшую шею пониже мочки левого уха. Там тянулся вниз уродливый шрам, багровая шишка, вся перевитая тёмно-алыми ниточками сосудов. Малоприятный шрам. Необычный, скорее напоминает опухоль.
— Это… оттуда?
— Откуда же ещё, Рус? Они ворвались внутрь… живая Туча, ядовитые не то жуки, не то мухи, ещё какие-то крысы с крыльями… накинулись… их было так много, что просто завалили всех.
— А броня?
— Броня тоже имеет свой предел, Рус… Наверное, они её как-то кислотой.
— Кевларовый пластик никаким кислотам поддаваться не может, Гилви. Это же альфа и омега…
— Короче,
— Так как же тебя из карантина выпустили?
— Всю просветили, всю искололи… я думала, последнюю кровь на анализы изведут. Ничего не нашли. Боялись, как бы во мне
— Ерунда, — как можно более беззаботно сказал я. — У них должен быть очень специализированный метаболизм, совершенно бешеный темп развития. Такой зародыш уже пожрал бы тебя изнутри.
— Врачи то же самое говорят, Рус, — её губы вдруг задрожали. — Врут, наверное. Успокоить хотят…
— Гилви, если бы они имели хоть малейшее подозрение, они бы тебя ни в жизнь не выпустили из карантина, — уверенно сказал я. — Так и держали бы под капельницей. Или вообще бы… усыпили. Ты же понимаешь, какая это может быть угроза.
— Ну да, — она хлюпнула носом. — Я тоже так себе говорю. Что никакой заразы во мне нет, иначе не говорили бы мы с тобой. Ну, хватит об этом, давай лучше о весёлом. Не зайдёте ко мне, господин лейтенант? По старой-то памяти?
— Это книжки читать, что ли? — усмехнулся я. Лейтенант, пусть даже и с полевым патентом, всё-таки в известной степени уходил из-под контроля dame hauptmann Шульце.
— Может, и книжки читать. Кому я теперь такая нужна, с эдаким украшением…
— А кто ещё уцелел, не знаешь? Там, в бункере?
— Человек десять уцелело. Тоже все покусанные, как я. Но ничего, оклемались кой-как. Только заживает плохо, — пожаловалась она.
— До свадьбы заживёт, — машинально сказал я, и лицо Гилви тотчас потемнело.
— Ох, Рус… кто знает, доживём ли мы все до завтра… такой зверь на волю вырвался, что…
— Ничего, — опять же машинально повторил я, будучи не в состоянии придумать ничего более оригинального. — Ничего, Гилви, прорвёмся. Мы, люди, всегда прорывались. Нас ещё никто не остановил. Шли, идём и идти будем. А всякие Тучи… сожжём и их. Ну, на крайний случай пожертвуем одной планетой.
— Ага, — уныло откликнулась dame роттенфюрер. — Пойду я, Рус. Извини, служба…
Мы простились. Я смотрел вслед Гилви — что-то надломилось в ней после того, как она пережила почти что смерть под Тучей.
…А когда мы достигли наконец Иволги и вывалились из подпространства, эфир был уже забит криками ужаса и паники.
«Матки» первыми достигли Иволги. И уже высаживались.
Разумеется, вживую мы ничего этого не увидели. Только на экранах. На той же Иволге, несмотря на объявленную тотальную эвакуацию женщин, детей, стариков и тотальную же мобилизацию всех способных носить оружие мужчин, нашлось немало отчаянных голов-репортёров, которые снимали появление Чужих, несмотря ни на что. Из безумствующего в сетях хаоса мы, офицеры «Таннснберга», с изрядным трудом, но всё же смогли уяснить следующее:
«Матки» опередили нас на два дня.
Система дальнего обнаружения, несмотря на статус «Полной боевой готовности», опять проморгала их. «Матки» оказались почти что невидимы для радаров.
Перехватить и уничтожить Чужих в пространстве не удалось.
Несмотря на то что на орбите Иволги болтались все свободные корабли флота. Десять чёрных живых болидов, наглухо закрытых чёрной броней, вывалились из тёмного Ничто в реальное пространство, плавно затормозили и неспешно, с достоинством, стали опускаться. Им, похоже, нипочём была атмосфера, нипочём высокие температуры прохождения; они почти не нуждались в торможении и если и сбросили скорость, то лишь перед самым контактом. Да, и, разумеется, рухнули они в океаны Иволги. Рухнули и скрылись под водой, никак себя в эти сорок восемь часов не проявив.
Иволга практически не имела военно-морских сил. Они тут были совершенно ни к чему. Несколько патрульных фрегатов предназначались для охраны особо ценных коммерческих грузов и борьбы с пиратами. Можно было только восславить чью-то предусмотрительность или, напротив, тупое следование уставу: теоретически пираты могли обзавестись подводным флотом, и, следовательно, фрегаты надлежало снабдить средствами борьбы с оными. Сейчас этот небольшой флот, напрягая турбины, спешил к местам падения «маток», разбросанных вдоль экватора планеты, в области диких океанских глубин. Что эти кораблики, вооружённые одной пятидюймовой автоматической пушкой и разнообразными ракетными комплексами, способны сделать против ушедших на четырёх-пятикилометровую глубину «маток», мне лично было неведомо.
На такой глубине «матки», конечно, в относительной безопасности. Но там не больно-то разгуляешься. Там можно «изготавливать» только сугубо специализированных существ. Оттуда не выпустишь Рой или Тучу. Для этого «маткам» придётся перебраться на мелководье — как минимум, а скорее всего просто вылезти на сушу.
Так или иначе, места падения «маток» были известны. Над ними уже висели спутники. И все в отсеках «Мероны» вовсю обсуждали — стоит или нет наносить ядерные удары по ним. Ударить стопятидесятимегатонной термоядерной боеголовкой — дело, конечно, благое, но что станет с океанами планеты после детонации десяти таких зарядов?..
Империя всегда очень чувствительно относилась к территориальным потерям. Потере планеты она вполне могла предпочесть массовую бойню с сомнительными, но неё же реальными шансами на успех.
И, разумеется, выбран был второй вариант. На несчастную Иволгу, которой предстояло сделаться полем боя, срочно перебрасывалась техника. Техника и прежде всего техника — танки, штурмовики, бомбардировщики, самолёты дальнего обнаружения, глубоководные аппараты. И так далее и тому подобное.
Новоиспечённый полк «Танненберг» получил на Иволге первое маршевое пополнение. Добровольцы, вступившие в ряды именно здесь, уроженцы планеты. Мрачные и сосредоточенные, мало что понимающие, но готовые сражаться до последнего. Их было много. Мы приняли полный комплект людей. Которых, правда, теперь ещё предстояло сделать солдатами.
Я, лейтенант Фатеев, командовал теперь полнокровным взводом. Микки, Глинка и Назариан — отделениями. Гюнтер, с его выдержкой и хладнокровием, составил в команде с Торвальдом и Петером прекрасный ракетный расчёт. Нам доставили новые огнемёты и дробовики. Дорабатывались бронекомбинезоны, испытываясь всеми мыслимыми органическими и неорганическими кислотами в присутствии также всех мыслимых катализаторов. И получилось так, что нам, единственной части, прошедшей боевое крещение на Омеге-восемь, выпало встретить первый удар Чужих.
Мы готовились. Мы получали новое оружие. Новые боеприпасы и новую броню. Половина Империи работала на эту новую войну, и на Внутренних Планетах люди вновь вспомнили основательно забытые карточки, талоны и пайки. Естественная пища заменялась продуктами биосинтеза. Всякими хлорелловыми брикетами и тому подобной гадостью, есть которую станешь на самом деле только тогда, когда голод основательно возьмёт за глотку.
Наш полк перебрасывали к морю, в крохотный портовый городок, название которого после этого прочно утвердится в общеимперских новостях, — Пенемюнде.
Когда наша колонна, пыля, втянулась в чистенький, аккуратный, словно игрушечный городок, из него как раз заканчивалась эвакуация последних гражданских. Набитые плачущими женщинами и ревущими детишками автобусы один за другим срывались с мест, уносясь к небольшому местному аэропорту. Отказывались грузиться подростки из местной гимназии — им, само собой, не терпелось попасть на настоящую войну. Мальчишек и девчонок пришлось затаскивать в автобусы силой.
Мужчины оставались. Те, кто ещё не вступил «в ряды», образовали фольксштурм. Я всегда ставил под сомнение целесообразность подобной затеи: необученная толпа, не имеющая не только нормального оружия, но и, что куда более важно, брони, будет сметена Тучей в один миг. Но кто же прислушается к простому лейтенанту, пусть даже и имеющему Железный крест?
Нам нарезали секторы обороны, словно мы ждали вражеский морской десант. Фольксштурм с энтузиазмом рыл окопы — ничем более разумным их не нагрузишь. «Танненберг» вовсю школил своих новобранцев…
А потом пришли тревожные вести. Нам было приказано готовиться к бою. «Матки» отлежались на океанском дне. И теперь медленно, но уверенно ползли к суше — и Пенемюнде оказался как раз на векторе их движения. Да не одной, а сразу двух из них.
По слухам, командование атаковало-таки затаившихся на дне «маток» срочно сработанными особо глубоководными торпедами — и якобы без всякого эффекта. Всего этого оказалось недостаточно, чтобы причинить чёрной броне хоть какой-то ущерб.
После этого якобы штаб стал срочно готовить вторую атаку, справедливо считая, что законы физики ещё никто не отменял и что дело всего-навсего в нехватке взрывчатки. Горячие головы предлагали пустить в ход ядерные торпеды, сохранившиеся с додревних времен, но на это адмиралтейство не пошло.
Наверняка это у них просчитано, думал я вечером, обозревая идеально отрытые щели, окопы и ровики своего взвода. Всё строго по уставу — но поможет ли устав в борьбе против
Наверняка «матки» рассчитаны именно на такое противодействие — сверхмощные бомбы и так далее. Но если у них есть такой источник энергии, что позволяет взлетать с поверхности планеты и входить в подпространство «кротовой норы», — то почему бы не иметь им и силового щита? «Матки» станут уязвимы на краткий период времени, когда им придётся раскрыться, выпуская своё «оружие первого удара». Конечно, над нами постоянно висят спутники, несут дежурство самолёты радарной разведки и так далее; но всё равно, этот момент наверняка будет очень краток, чтобы его использовать на все сто, скажем, с бомбардировщиков. Куда больше шансов, что это сумеем сделать мы, десант.
Две «матки» ползли к Пенемюнде. Хотя «ползли» тут никак не подходило. За сутки они оставляли позади шестьсот-семьсот километров. И должны были достигнуть берега завтра. Нам предстояло принять на себя первый удар.
…Последняя ночь перед боем. Новички не спали — а вот Микки богатырски храпел, логично рассудив, что второго шанса выспаться у него, возможно, и не будет. Многие молились. Я тоже преклонил колени…Сколь же тяжкий труд порой молитва! Я не чувство-пал обычного облегчения, просветления духа. Только чёрные клубящиеся тучи, в которых ничего, кроме отчаяния и смерти…
На заре ожили офицерские переговорники и неестественно твёрдый голос оберст-лейтенанта Валленштейна холодно произнёс всего два слова:
— Они здесь.
По левую руку от нас, на востоке, вставало местное солнце. Морская гладь была тиха и величественна. Лёгкий прибой накатывался на золотистый пляж — Пенемюнде славился как неплохой курорт. Но сейчас голубизна сливающегося с горизонтом моря была пустынна — нигде ни паруса. Не рассекают лазурь виндсёрфинги, не закладывают петли яхты, не чертят, оставляя за собой пенные следы, моторки любителей глубоководного лова. Мертво и пустынно море. Мы ждём, подобно Персею, появления морского чудовища — только, в отличие от него, у нас нет в сумке отрубленной головы Горгоны, своего рода ultima ratio regum[23]. Хотя просто пушек у нас, без сомнения, хватает.
— Господа офицеры! — Голос Валленштейна в переговорнике. — Они в трёх милях от берега. Командование начинает огневую подготовку. Всем в укрытие! Минутная готовность!..
— Минутная готовность! — заорал я своему взводу. — Всем по блиндажам! Укрыться! Укрыться, мать вашу!.. Микки! Загоняй своих! Кряк! Ну ты-то хоть не мелькай!..
Оставалось всего пятнадцать секунд, когда я тоже нырнул в свой блиндажик. И жадно припал к стереотрубе.
Над нашими головами в эти мгновения развёртывалось то, во имя чего Генеральный штаб вполне мог затеять всю эту операцию. Мы раскручивали рулоны тонкой жаростойкой проволочной сети. Её натягивали над окопами, так, чтобы не мешала стрельбе. С огнемётной смесью, что неизбежно станет капать вниз, пришлось смириться.
Тот, кто планировал эту операцию и исполненным собственной важности голосом произносил «сверим часы», мог бы гордиться собой. Артиллерия, ракетные установки и бомбардировщики выполнили команду с точностью до секунды.
Грянул гром. А затем далеко в море взвились вверх белопенные столбы. Гром гремел теперь не переставая, снаряды падали почти непрерывно. Я представил, как вздрагивают на месте, окутываясь клубами сизого дыма, шести — и восьмидюймовые самоходки, высоко задрав свои хоботы. Вырываются из труб-направляющих «эрэсы»; у нас за спиной явно сосредоточено было никак не меньше целой артиллерийской дивизии РГК, идея которых была подхвачена «стержневой нацией» у победителей с Востока…
Прошло пять, десять, пятнадцать минут — канонада не смолкала. Полоса кипящего ада шириной в полкилометра. Артиллеристы могут сработать и точнее, но сейчас они, похоже, подстраховывались. С воздуха, очевидно, было видно куда больше, чем нам, — и сейчас огонь постепенно корректировался, смещаясь всё ближе и ближе к берегу.
…На огневых сейчас летят в сторону опустевшие зарядные ящики. Канониры стараются как могут. Они бьют в белый свет, не имея понятия о результате стрельбы. Только неумолимый голос в переговорниках, приказывающий всё больше и больше снижать прицел. Бьёт в исполинский барабан разъярённый бог войны, сотни стволов изрыгают огонь, и раз за разом чередуются забубенные команды:
И так далее и тому подобное. Море кипело от падающих и рвущихся снарядов, однако, к моему полному разочарованию, команды остановить снижение прицела, то есть приближение к берегу точки падения снаряда, артиллеристы так и не получили. Твари ползли по дну и, судя во всему, даже и не собирались замедляться. Бешеный огонь их нимало не смутил.
И я невольно потянулся к коммуникатору. Ещё немного — и чёрные панцири поднимутся над водой После чего
Сотни орудий продолжали методично избивать мор-гладь. Белые султаны воды, пены и дыма взлетали всё ближе и ближе к берегу. Судя по всему, ползущие твари чувствовали себя прекрасно и отнюдь не собирались погибать в ужасных конвульсиях.
— Внимание, — негромко сказал я в переговорник. — Огонь открывать по команде. Слышали, парни, — по команде!..
Что-то зло и остро толкалось в груди, словно сердце билось о ставшую вдруг колючей решётку рёбер. Что-то сильно и больно тянуло подняться из блиндажа, броситься вперёд, к тому, что поднималось из моря, влиться в него, стать одним из
Снаряды рвались уже в полосе прибоя, когда огонь внезапно и резко прекратился. Вода вспухла двумя громадными горбами, чёрные блестящие купола поднялись над поверхностью — гладкие неповреждённые купола, словно и не била по ним, не жалея зарядов, целая артиллерийская дивизия. Пенящиеся потоки сбегали вниз, разбиваясь о выступающие остроконечные гребни; тут их на самом деле накрыл целый залп РСЗО, вода, воздух, море — всё превратилось в сплошной пламенный океан. От громоподобного удара я на какое-то время оглох, не спасли никакие демпферы. Меня почти что отшвырнуло от стереотрубы, блиндаж заходил ходуном.
После такого удара ничто не уцелеет, подумал я в тот миг. Никакая броня. Если только тварей не прикрывает нечто ещё более могущественное.
После этого залпа на некоторое время наступило затишье. Слишком близко подошли твари к нашим позициям. Признаться, в тот момент у меня мелькнула мысль — а зачем мы здесь? Не лучше ли выждать того момента, когда чёрные панцири раскроются, и тогда уже ударить всей мощью? И ракетами, и снарядами, и бомбардировщиками?..
— Маски, — шёпотом сказал я в переговорник.
И панцири на самом деле стали раскрываться. Не долго и мучительно, в судорогах разрывая намертво сшитые плиты, — нет, они разошлись легко, свободно и бесшумно. Над морем, над изуродованным пляжем вверх рванулись живые чёрные столбы. И одновременно вновь вскипело море — следом за двумя гигантами шли отряды карликов. Не столь внушительные, но куда более грозные. Созданные для убийства и ничего, кроме этого, не знающие.
Не было времени рассматривать, из кого состоят эти Тучи или кто идёт в шеренгах наступающих, когда их извергли из себя «матки» и извергали ли вообще.
Переговорник зашипел, затрещал — сплошные помехи. Сквозь шум пробивался едва слышный голос Мёхбау. Слов было не разобрать, но смысл был понятен и так.
Огонь из всего, что могло стрелять.
Наверное, с воздуха это выглядело очень внушительно. Наспех отрытые полевые укрепления, обычные окопы и траншеи способны превратиться в настоящую крепость, если их обороняет стойкая пехота. И каждая щель, каждый окоп — всюду, где только залегли бойцы «Танненберга», — всё выдохнуло огонь.
Сознание, словно цифровая камера, запечатлело эту картину — за миг до того, как её должна была затопить полна пламени. Два громадных мокрых чёрных горба, блестящие на солнце, поднявшиеся над водами, словно библейские левиафаны. Кипящая пена вокруг них, где бьются, судорожно перебирая многосочленёнными конечностями, странные помеси крабов с пауками, низкие чешуйчатые спины каких-то крокодилов и так далее и тому подобное. А в воздухе гудела мириадами крыл Туча, та самая Туча, что играючи сметала нашу оборону на Омеге-восемь. Та самая, от кого не было ни защиты, ни спасения. Крупные твари, жуки, стрекозы, птице — и птероподобные создания, раздутые жёлто-зеленоватые брюшки — стая, сошедшая с древних картин Иеронима Босха.
Они кинулись на нас сверху и с фронта. Живые потоки потекли вправо и влево, словно стремясь охватить наши фланги.
А в это время прямо над нами, казалось, вспыхнул даже воздух. Командование использовало этот момент на все сто, пустив в ход абсолютно все мыслимые виды оружия. Включая газы. Над нашими головами с треском лопались аэрозоли. Мы были в масках, нашу броню усилили до последней крайности, мы были готовы выжить в облаках нервно-паралитических газов, самых сильных, какие только изобрело человечество, — однако Туча пронзила возникшие на её пути облака без всякого видимого ущерба. Не посыпались дождём вниз бездыханные трупики, по-прежнему победно гудело множество работающих на полную мощь крыльев; тех, кто подобрался слишком близко, мы встретили огнемётами и разрывными патронами — они лопались в воздухе, словно гранаты. Мощь заряда невелика, при наличии брони можно бить чуть ли не в упор, но хрупкие крылья сносило начисто.
Туча натолкнулась на сплошную стену огня. Твари сгорали сотнями и тысячами, вот теперь на окопы, траншеи и блиндажи, на прикрывавшую их сетку пролился настоящий пламенный дождь — дёргающиеся членистые тела, бессмысленно перебирающие лапы, и всё это горит, горит, горит…
Мы всё-таки неплохо подготовились к этой атаке. Мы должны были выманить Тучу на себя. Танки против неё не пустишь — только защищённый броней пехотинец, вёрткий, подвижный (эх, хорошо бы ещё и колёса в ботинки вделать!), мог окружить себя сплошной стеной разрывов и пламени. А сеть над окопами продержится некоторое время, даст нам возможность оттянуть вперёд всех этих тварей, накрыть «маток» тяжёлой артиллерией…
Мой «командирский» прицел показывал сейчас интегральную картину боя. Как-никак, я теперь взводный. И мои парни сейчас встретили Тучу как полагается.
Я намечал цели — потому что, кроме Тучи, были ещё и всякие крабокрокодилы пополам с иной нечистью, но тут я знал, что им не устоять. По ним деловито били мои ребята — Гюнтер со товарищи; после первой же гранаты я ожидал увидеть настоящее опустошение во вражеских рядах, однако крокораси деловито бежали себе дальше, и только один начал слегка прихрамывать.
— Гюнтер! Кумулятивным! — рявкнул я.
Кумулятивная БЧ прошивает триста миллиметров стальной брони. Хитин — или что там у него было — не выдержал. Тварь взорвалась изнутри, но нижняя «платформа», как тянуло её назвать, всё ещё бежала какое-то время, волоча за собой ало-синие потроха, тянувшиеся на добрых пять метров.
Рухнувшая на нас сверху Туча встретила рвущиеся в её гуще аэрозольные заряды, зажигательные патроны, струи пламени из огнемётов и прочее.
Но к тому времени вокруг нас уже почти всё горело. И ребята, огнём остановившие Тучу, сами так долго держаться не могли. Правда, и Туча сама вдруг сменила тактику. Накоротке её истребляли беспощадно, и, даже облепляя кого-то из ребят, она не могла на многое рассчитывать — струя из огнемёта, одна секунда выдержки — и струя химического пламегасителя. Мы уже знали, как это делается.
И Туча отхлынула. Словно понимала, что ей сейчас не пробиться и не сломить. Выглядело это так, словно неведомый главнокомандующий решил, что потери при фронтальном штурме слишком велики. Туча воспарила вверх. Туда, где её не доставало наше оружие. А вот крабокроки, аллигораки и прочие монстры продолжали бежать, и довольно шустро. И, пока мы палили по Туче, подобрались достаточно близко, не претерпев большого ущерба.
Я давал взводу целеуказания. Обычные гранаты тут не подойдут, броню тварей брало только самое тяжёлое противотанковое оружие. В ход пошли наствольные крупнокалиберные гранаты. Всё ротное УРО. Первые два залпа проредили наступавших, однако остальные продолжали бежать; а немногие, самые быстрые или самые удачливые, быстро-быстро, очень быстро принялись своими многочисленными жвалами и когтистыми лапами рвать натянутую над окопами сетку и выворачивать поддерживавшие её железные рельсы, глубоко врытые в землю.
Тварей разрывало на куски, но на их место вставали новые.
…В этот момент, очевидно, командование сочло, что бой решил все задачи. Мёхбау проревел нам приказ отступать. И как можно скорее, пока мы не изжарились в своей броне, потому что…
Остаток его речи потерялся в треске помех.
Стоит ли говорить, что эта команда была выполнена с похвальными стремительностью и рвением?..
Туча, верно, что-то сообразила. Но ринуться вниз, с относительно безопасной высоты она так и не успела.
Артиллерия заговорила вновь. И одновременно над морем, над лесом — со всех сторон — показались эскадрильи штурмовиков. По нашим опустевшим окопам ударили так, что мне показалось — в ход таки пошло тактическое ядерное оружие.
Весь берег, весь воздух над ним исчезли в бешеной круговерти взрывов. Рвались выпущенные штурмовиками ракеты — в самой гуще поднявшейся Тучи; там, где только что возвышались раскрывшиеся чёрные горбы «маток», рухнул главный удар тяжёлой реактивной артиллерии.
Демпферы старались вовсю, спасая мой слух.
Остановились мы только у крайних домов Пенемюнде. Здесь уже не было сетки, что предохранила бы нас от Тучи, и тут нас должна была ждать броня — но наши Schutzenpanzerwagen отчего-то не показывались.
— Да где же они?! — проскулил кто-то из новобранцев. Я не стал одёргивать паникёра — если нас сейчас накроет Туча, мало нам не покажется.
Однако артиллерия делала своё дело: за нашими спинами день превратился в ночь — там, где только что был пляж, в небо поднимался непроглядный чёрный дым пополам с рыжим пламенем. Там, похоже, горела даже вода. От витавшей в воздухе Тучи остались жалкие лохмотья, сейчас удиравшие во всех направлениях. Одно из таких лохмотьев пронеслось над нами, с гудением развернулось, словно на самом деле маленькое, но отлично организованное войско, и атаковало.
…Сейчас они уже не пытались спасти себя. Они атаковали, стремясь вырвать хоть кого-то из наших рядов.
Взвод успел перестроиться: «зонтик» над тяжёлым оружием, бесполезным сейчас, в ближнем бою, огонь по всем направлениям. Всё-таки это был Имперский десант, где даже из Раздва-кряка сумели сделать некое подобие человека.
Мы встретили их огнемётами. Этих уродливых жуков-переростков, метровых стрекозищ, маленьких птеродактилей и громадных летучих мышей. Мы встретили их огнемётами, часть лоскута вспыхнула, валясь на чистые тротуары чёрной жирной сажей; однако другая часть всё-таки добралась до цели.
Мой взвод до того не понёс потерь. Мы выбрались все, и сейчас отходили, прикрывая друг друга и ракетные расчёты. Шесть или семь ребят сразу же свалилось, окутанные с головы до пят шевелящимся живым ковром. Всё это напоминало фантасмагоричную картину какого-то одушевлённого завода: у меня не было времени рассматривать всё это подробно, однако Туча, казалось, устраивает на каждом упавшем что-то вроде мини-комбината по разрушению брони. Все эти твари наверняка были узкоспециализированными деталями сложнейшего самонастраивающегося механизма, подобно тому, что функционирует в каждой живой клетке.
Мы знали, что делать. Не только огонь, но и дробь — мелкая утиная дробь, которая не пробьёт брони, — миг, мы дали чёткий залп и аккуратный, маниакально чистый до этого тротуар у нас под ногами превратился в кровавое месиво.
Струи порошка уже сбивали напалмовое пламя с лежащих ребят, но под серым порошком проступили большие, с ладонь, проплавленные дыры на броне. Никто из лежавших не пошевелился, даже не застонал.
Не требовалось отдавать специальных команд санитарам, но понимал я, понимали все — ребята уже мертвы. Как Туча успела это сделать?
Мы подхватывали мёртвых, отступали дальше. Навстречу уже выкатывались отчего-то запоздавшие бронетранспортёры, распахивали дверцы в своё безопасное нутро.
Погибшие лежали на броневом полу, все присыпанные, словно пеплом, сбивавшей пламя пылью. У одного, ближайшего ко мне, на груди красовалась большая, в полторы ладони, брешь в броне; густо покрытая порошком пламегасителя, смешанного с кровью. Я пристально, взглянул — в ране что-то шевелилось. Мерзко, отвратительно шевелилось, словно там уже успели завестись черви-пожиратели.
Признаюсь честно — увиденное меня буквально загипнотизировало. Я протянул руку, коснулся плеча погибшего — Эугениуш, из последнего пополнения, вроде бы поляк. Наши новые бронекомбинезоны имели множество полезных штучек вроде термопар — я взглянул на показания, высветившиеся в левом нижнем углу забрала, и в тот же миг заорал, приказывая водителю немедленно остановиться.
Броня бедняги разогрелась до без малого пятидесяти пяти градусов. А это означало, что у него внутри сейчас как раз те самые пятьдесят шесть или пятьдесят семь по Цельсию, излюбленный «амёбами» тепловой режим.
Наверное, в тот момент я представил себе это слишком живо — несчастный парень, практически моментально убитый введением какого-нибудь нейротоксина, превращённый затем в идеальный инкубатор — стоит лишь немного подогреть его за счёт быстрого, ускоренного катализом распада органики, или, выражаясь простыми словами, гниения.
Конечно, я не ожидал, что из раны на груди Эугениуша сейчас высунется какая-нибудь острозубая змеиная голова — в лучшем стиле древних фильмов-«ужастиков»; и тем не менее оставаться с этим трупом в замкнутом объёме десантного отсека я не намеревался. Взвод и так потерял слишком многих за считанные секунды боя. Оставалось только гадать, что случилось бы, встреться мы с Тучей в открытом поле, без натянутой сети…
БМД замерла, взбив гусеницами пыль и чуть не утыкаясь носом в землю — экстренное торможение. Ожила связь:
— В чём дело, лейтенант? — это Мёхбау.
— Избавляемся от трупов, господин гауптманн. Они заражены. Инкубаторы для Тучи, — я не мог вдаваться в подробности, но ротный меня понял мгновенно.
— Сбрасывай! Не мешкай! Сейчас трупоеды подойдут… — не совсем понятно закончил он.
— Взвод! — скомандовал я. — Все трупы — на дорогу! Немедленно! Броневые двери закрыть! Это приказ!..
— Господин лейтенант!.. — попытался кто-то запротестовать; оно и понятно, «десант своих не бросает, ни живых, ни мёртвых», но в переговорнике тотчас прорезался голос господина штабс-вахмистра, старшего мастера-наставника Клауса-Марии Пферцегентакля:
— Не слышал лейтенанта, дружок?..
Отчего-то после этой немудрёной реплики желающих спорить больше не нашлось.
Тем не менее трупы мы не сбросили. По мере сил аккуратно сложили на дороге. В эфире на командном канале перекликались голоса, мой батальонный, гауптманн Мёхбау, ротный — обер-лейтенант Рудольф, мой бывший командир взвода, часто упоминались всё те же непонятные «трупоеды» и «мясовозки». Потом наконец Рудольф обратился и к нам:
— Господа взводные, задачу мы выполнили. «Матки» накрыты. Обе уничтожены прямыми попаданиями. Кишки разбросало на километр в стороны, — он не сдержался, хихикнул. — После этого был ещё напалмовый налёт. Туча выманена и уничтожена. По данным штаба, в воздухе нет сколько-нибудь значимых их скоплений. Мы уходим. Нас перебрасывают. Жду доклада и сводки потерь. У меня всё. Отбой.
…Командование оттянуло «Танненберг» на несколько десятков километров от берега, к местному аэропорту. Полк грузился в тяжёлые трёхсоттонные «Зигфриды». Туча нас на самом деле не беспокоила.
А вот что такое «трупоеды» и «мясовозки», мне пришлось узнать. И притом очень скоро.
Из Пенемюнде полк перебазировали ближе к столице Иволги. В пригороды маленького университетского городка. Здесь было уютно, зелено и тихо. Университетские корпуса по чьей-то прихоти оказались выстроены в виде стилизованного орденского замка. Приземистая крепость разметалась в живописной долине между двумя покрытыми пихтами холмами. Только здесь стены весело подмигивали восходящему солнцу десятками широких окон, стеклянные крыши щедро пропускали свет в аудитории и читальни… Ничего не скажешь, хороший университет. Несравненно больше нашего новосевастопольского, и здания в виде бастионов Крымской войны мы не строили…
Только оказавшись там и зайдя в офицерское казино (святой принцип разделения офицерского, унтер-офицерского и рядового состава соблюдался неукоснительно!), мне удалось узнать последние новости. Официальные сводки командования стали вдруг необычайно скупы. Первый и наивернейший признак того, что дела где-то пошли плохо.
А они таки пошли плохо.
…Офицерское казино было наспех оборудовано в помещении студенческого клуба. Сами студенты — эвакуированы, как мне объяснил солдатик с повязкой вольноопределяющегося нонкомбатанта у входа. Мельком я подумал, что эта белая тряпка едва ли поможет бедняге, «не могущему взять в руки оружие вследствие своих религиозных взглядов», если ему таки придётся встретиться с Тучей.
Внутри всё было сделано в «гейдельбергском» стиле — то есть массивные потолочные балки тёмного дуба, с них свисают цеховые знамёна, штандарты студенческих гильдий, на здоровенных геральдических щитах выведены эмблемы факультетов, сакраментальная змея с чашей — медики, инкунабула и гусиное перо — лингвисты-филологи, и так далее и тому подобное. Оригинальность и самобытность тут, похоже, не поощрялись. У стойки девушки-волонтёрки разливали господам офицерам пиво. Нечто более крепкое в боевой обстановке не полагалось. Я увидел Рудольфа, Мёхбау, ещё нескольких знакомых. Рудольф поднялся, замахал мне рукой — в другой он держал литровую кружку пива.
— Садись, Руслан, — подвинулся Мёхбау. — Вольфганг! Распорядись насчёт пива господину лейтенанту Фатееву. Und bitte, gib mir die Zeitung!
Вольфганг, только что произведённый из юнкеров лейтенант (с настоящим, а не полевым, как у меня, патентом), метнул на меня злобный взгляд, но противиться гауптманну не посмел. Давай-давай, дылда имперская. Суетись. Тебе не доверили пока взвода, назначили, в соответствии с дипломом, командиром парного расчёта УРО, и ты теперь считаешь, что тебе перешёл дорогу какой-то русский. Признаюсь, что злоба Вольфганга доставляет мне некое не слишком христианское удовольствие.
— Слышал новость, Рус? — повернулся ко мне Рудольф. — Нашли только девять «маток». Девять из десяти. Последняя так и не всплыла.
— А остальные?
— Остальные выбрались на берег, — отрывисто и сухо бросил Мёхбау.
Вопросы старшему по званию не приветствуются даже в неформальной обстановке. Поэтому я дождался, когда Норберт Шрамм, обер-лейтенант и командир другой роты в нашем батальоне, грохнул кружкой о стол:
— И вымели почти начисто два полка.
— Наших? — однако, это «наших» уже получается у меня без малейшей натуги.
— Нет. Тридцать пятая гренадёрская. Сто девятый и Сто одиннадцатый полки. Пятый армейский корпус. Я ждал продолжения.
— Туча прорвала проволоку, — спокойно проговорил Мёхбау. — Словно получила предупреждение о нашей уловке. Сперва пошло крупное зверьё. Их перестреляли, но сети были порваны. И потом уже навалилась Туча.
— А «матка»?
— «Матку» накрыли, — ещё более сухо уронил Мёхбау. — Резервом штурмовиков. Командир Сто одиннадцатого успел вызвать огонь на себя. Тучу сожгли. Полк тоже. Уцелели единицы.
Мёхбау ронял слова, словно камни. Остальные тоже как-то примолкли. Мы ещё не привыкли встречать известия о потерях с равнодушием истинных профессионалов. Имперская армия, тем более её элитные части, уже давно не несла тяжких убылей, что называется, в личном составе.
— Да пребудут они в покое, — негромко проговорил Рудольф, и этим как-то сразу разрядил обстановку. Словно все только того и ждали. Зашевелились, зашумели. Сдвинули пенящиеся кружки. С больших оловянных тарелок с рыцарями и драконами быстро исчезала мелко нарезанная твердокопчёная колбаса.
…Ценой уничтожения двух полков (от них уцелело лишь несколько сотен человек) погубившую их «матку» тоже сожгли. Но Туча уцелела. Во всяком случае, значительная её часть. Отыскала влажные и тёплые приморские леса и «осела» туда, скрывшись от взглядов наблюдателей. Сейчас над теми лесами непрерывно висели, часто сменяя друг друга, звенья штурмовиков и бомбардировщиков. Из баков лился длинными черно-огненными полосами напалм. По слухам, армейская авиация раз за разом запрашивала разрешение на применение тактических ядерных зарядов и раз за разом получала отказ.
Тем не менее, несмотря на потери в 35-й дивизии, настроение было скорее приподнятое. Девять «маток» из десяти уничтожены; войска в окопах и траншеях заставили тварей раскрыться — в противном случае они просто держали панцири сомкнутыми и никакие снаряды не в состоянии были причинить им ни малейшего ущерба. Натянутые над позициями сетки из титанового, особо жаропрочного сплава смогли удержать Тучу на то время, которое потребовалось нам и артиллерии, чтобы «нанести врагу непоправимый ущерб».
Жарко обсуждались маневры Тучи. Это были не безмозглые твари, готовые безропотно умирать по команде неведомого мозга, идущие на сплошную стену огня. Это оружие явно берегли. И, как показали семеро мгновенно погибших в моём взводе, — берегли не напрасно.
— Руслан! Ты, кстати, расшифровку записи смотрел? — повернулся ко мне Мёхбау. Я отрицательно покачал головой. — Посмотри обязательно. Ты у нас спец. Интересно, что ты потом скажешь.
— А где посмотреть, гос… Дитрих?
— А, доннерветтер… Вольфганг! Секретчика ко мне. С проектором. Быстро!
Бедный Вольфганг. Достаётся же ему сегодня. Ох и возненавидит же он меня, когда всё кончится…
Обер-фельдфебель-секретчик прибыл со своим опломбированным чемоданчиком. Выслушал батальонного, козырнул, развернул проектор.
— Зрелище неприятное, — вполголоса сказал Рудольф. — Но… посмотри, Рус. Мы тут вояки, так глубоко ксенобиологию не изучали.
Я быстро взглянул на него — не издевается ли? Чтобы имперский обер-лейтенант, белая кость, профессиональный военный из касты профессиональных военных «стержневой нации», вот так бы вот запросто признал превосходство какого-то русского?.. Слон издох, мышка в камне утонула. Но нет, Рудольф на самом деле не издевался. Он на самом деле мне верил…
Запись была хорошая. Почти все у нас носили на шлемах специально закреплённые миниатюрные камеры. На этом настояла контрразведка, её научный отдел. Мол, засняв во всех подробностях атаку Тучи, мы сможем… и так далее и тому подобное. Обычный бред, ради которого людей так часто посылают на смерть.
— Вот здесь, Руслан, — сказал Мёхбау. — Смотри отсюда. Вот… Туча падает., накрывает твоих…
Ребят можно было опознать только по личным номерам да знакам различия — поляризационные забрала шлемов опущены, броня затянута вглухую.
— Обер-фельдфебель! Замедлить! — приказал батальонный.
Теперь можно было рассмотреть каждую тварь в отдельности. Они были все разные. Одинаковых попадалось совсем мало. И они не просто беспорядочно падали на нас. Они
У меня похолодело и зашлось сердце, когда я увидел, как твари, растопырив крылья, стремительно облепляют моих ребят. Все бестии, оказывается, имели высовывающиеся из-под панцирей присоски. И они не только старались прилипнуть к броне. Я увидел, как с невероятной скоростью выстреливают какие-то склизкие языки, сплетаются, соединяются, чуть ли не на глазах прорастают друг в друга кровеносные сосуды, раскрываются какие-то пузыри, похожие на системы внешнего пищеварения, как твари образуют сложную, но стройную
— Ещё медленнее, Вольфганг, — зазвенел голос Мёхбау.
Да, это была машина. Прекрасно сделанная, великолепно-сложная машина. Не знающая сбоев — так же, как почти не знает их единичная клетка нашего тела. Работающая очень быстро — наш удар смёл тварей с тел товарищей спустя секунду, не более — однако им хватило и этой секунды.
Да, это на самом деле «оружие первого удара». Невероятно сложное. Требующее колоссальной согласованности. В буквальном смысле живого компьютера, управляющего всеми маневрами. И ничего удивительного, что полки на Омеге-восемь не выдержали этого самого удара.
— Что думаешь, лейтенант? — К нам подходил Валленштейн. — Прошу господ офицеров оставаться на своих местах. Сейчас время неофициальное. — Он вновь повернулся ко мне, — Так что всё-таки думаешь?
Я сказал. Живая система, идеально сосчитанная. Но очень короткоживущая. В принципе, наверное, после раскрытия «маток» нам лучше всего было бы и вовсе отступить — через несколько часов все эти жуки-стрекозы посдыхали бы сами.
— Логично, — отрывисто сказал обер-лейтенант. — Хотел бы я, чтобы так оказалось на самом деле. Однако вот те ребята, что жгут леса на востоке, с тобой бы не согласились, Фатеев. Твари и не собираются умирать. Они впадают в спячку. Научники собирали их чуть ли не руками.
— Не может быть! — вырвалось у меня.
— Сомневаешься? Я тоже, — кивнул подполковник. — Пошёл бы, поговорил с ними, лейтенант, а? Потом проведёшь разъяснительную работу с личным составом. Главное ведь — не бояться врага, а для этого — его надо понимать.
Я не согласился бы с этим постулатом, но благоразумно решил оставить свои сомнения при себе.
— Здесь на базе биологического факультета развёрнут полевой НИЦ, — сообщил Валленштейн. — Изучают Тучу. Всё, что смогут. Там, конечно, допуски и секретность, но я подпишу запрос. Думаю, не откажут.
…Так и случилось. Разрешение мне дали. Именно под тем самым идиотским соусом, который предлагал наш обер-лейтенант. «Ознакомление с последними научными данными для демпфирования иррациональных страхов личного состава путём воспитательных бесед» — именно такой монстр военного канцеляризма значился в моём допуске, где красовались все необходимые неподделываемые голографические надпечатки поверх защищённых всеми мыслимыми методами подписей.
Охраняли внутренние корпуса биофака уже не волонтёры местной милиции и даже не пехтура-гренадёры. Там стояли Waffen-SS, те, кто до сих пор упрямо держался за страшное имя. Империя многое позаимствовала у своего чудовищного предка, но тем не менее сочла необходимым избавиться от наиболее одиозных символов. Например, от свастики. Да и наша Третья десантная, сохранив мрачной памяти имя «Мёртвой головы», тем не менее к СС не принадлежала и две молниеобразные руны нашу форму не поганили. А эти… внутренняя безопасность, охранные войска.
Охранники облизывали мой допуск со всех сторон, совали в сканер, только что не пробовали на зуб. Наконец пропустили — явно разочарованные, что придраться не к чему.
Ко мне приставили сопровождающего — студентика в старомодных очках. Наверное, как и сестра моя Саета, не признает ни древних линз, ни всех этих новомодных штучек с микроволоконной оптикой и прямым нервопреобразованием.
— Господин лейтенант, я счастлив быть полезным… Бедный, он и в самом деле из очков готов выпрыгнуть от усердия. «Стержневая нация», как ни крути.
— Вольноопределяющийся?..
— Вольноопределяющийся Петер Штосе, господин лейтенант.
— Петер, я должен прийти к моим солдатам с ответом. Можем ли мы уже сейчас ответить на вопрос — как они вскрывают броню?
Мы медленно шли широким светлым коридором. Дружным хором завывали центрифуги, негромко гудели холодильники глубокой заморозки, на подоконнике крутился ротатор с примотанными чёрной аптекарской резинкой пластиковыми полуторакубовыми пробирками-эппендорфками. В открытой двери виднелся чей-то рабочий стол — в беспорядке громоздились чашки с культурами, пробирки, бутылки с буферами, украшенные кусочками разноцветного скотча с ничего не говорящими непосвящённому надписями «NaOAc», «ТЕ 10:0.1», «10хТВЕ» и так далее и тому подобное.
— Вы знаете, господин лейтенант, это у нас последнее время спрашивают практически все. Даже Его Императорское Величество, — студентик кивнул в сторону висевшего в торце поясного портрета кайзера. Вильгельм смотрел на меня сурово и взыскующе — мол, чего тут прохлаждаешься, моих верных солдат оставив?
— И что же вы отвечаете… Его Императорскому Величеству?
— А… вы как… насчёт наших дел?.. — осторожно поинтересовался студент, для выразительности покрутив пальцем в воздухе.
— Я окончил биологический факультет Новокрымского университета, — сухо ответил я.
У моего гида дёрнулись было губы, явно намереваясь сложиться в презрительную ухмылку — мол, знаем мы ваши провинциальные «университеты», только на то и годны, что школьных учителей общей биологии выпускать, да и то не способных рестриктазу от полимеразы отличить, — однако он вовремя вспомнил, что на плечах его собеседника, то бишь меня, — лейтенантские погоны. А у него — всего лишь повязка вольноопределяющегося.
— Тогда, значит, вступительную часть я опущу. — Он поспешил сгладить неловкость. — Короче говоря, мы пришли к выводу, что прободение брони Тучей достигается за счёт применения неких неведомых нам катализаторов. Они используют органические кислоты — нечто наподобие желудочного сока. — Он явно сбивался на «экскурсию» для ничего не смыслящих в молекулярной биологии военных чинов. — Система как минимум четырёхуровневая. Вот, прошу вас, господин лейтенант. Мы тут сделали нечто вроде модельки…
«Моделька» оказалась голографической и цветной. Ребята старались самое меньшее для начотдела Генерального штаба.
— Первая фаза атаки. Фиксация на объекте. Мы проанализировали все съёмки… если бы не вы, ничего бы у нас не получилось…
Я молча кивнул, хотя в горле встал комок. Так я и подозревал. Нас использовали в качестве приманки, одновременно ведя хронометраж и запись. Очень, очень похоже на Империю. Пожертвуй малым, чтобы спасти большое. Принцип Меньшего Зла. Вот только погибшим ребятам из моего взвода это уже не поможет. И их родным, если только у них имелись родные.
— Обратите внимание, господин лейтенант, с какой скоростью выдвигаются присасывающиеся конечности. Это почти звуковой барьер.
— Какие же мускулы на это способны? — не удержался я.
— Представьте себе, что у вас вместо мускулов — прямоточные ЖРД, — студент вновь сбился на экскурсию для профессиональных вояк. — Они срабатывают только один раз.
— Как это «один раз»? Тварей же должно быть куда больше!
— У них не одна присасывающаяся система, — сказал парнишка. — Мы находили экземпляры и с тремя, и с четырьмя… даже с пятью. Это для одного боя. А кроме того… это особо интересно, господин лейтенант… скорее всего, у них есть что-то вроде летучек, чтобы, значит, чинить на ходу. Они могут обмениваться органами. В принципе это несложно — что такое антигены главного комплекса гистосовместимости, тут, похоже, даже не подозревают. Никаких проблем с трансплантацией. Никакого отторжения. Иммунная система крайне примитивная, рассчитана на кратковременное противодействие инфекции. Мы пытаемся сейчас найти патоген…
— Это было бы лучше всего, — вырвалось у меня.
— Да… простите, господин лейтенант, мы отвлеклись. Значит, первая стадия — присасывание. Обратите внимание, образуется как минимум два-три очага проникновения сквозь броню. Но сами эти твари мало что могут. Пока не подошли вторая и третья волны.
— Вы как-то объясняете их разнообразие? Для четырёх волн атаки, если за каждую волну считать некую одну функцию, вполне хватит всего четырёх специализированных видов, а тут их целое море! — кивнул я на украшавшие стены бесчисленные фото.
— С этим мы пока не разобрались, — смутился вольноопределяющийся. — Профессора считают, что мы имеем дело с временно возникающим на жертве квазиживым организмом. Все эти твари — узкоспециализированы. Только объединившись, они могут что-то сделать. В отличие от каких-нибудь просто ядовитых жуков, с которыми, как я понимаю, вам пришлось столкнуться на Омеге-восемь.
— Резонно, — согласился я.
— Смотрим дальше, господин лейтенант. Посадка второй волны. Обратите внимание, они стараются закрепиться на уже присосавшихся собратьях. Тоже очень быстро. Теперь самое интересное… соединения сосудов и протоков того, что мы называем «боевыми железами».
На рапид-съёмке видно было, как выхлёстываются из-под чешуйчатых панцирей гибкие парящие жгуты, стремительно соединяются и мигом прорастают друг в друга.
— Литические ферменты у них работают словно царская водка. Скорость просто потрясающая. Каждый такой жгут — или артерия, или проток железы. Теперь все закрепившиеся твари объединены в систему. Дальше прибывает третья волна — так сказать, доставляет горючее и боеприпасы. Вот они. Тоже все разные. Мы предполагаем, что доставляют различные субстанции. Вот они опустились… закрепились… вот их тоже сажают на те же основные магистрали… ага! Видите? Начали опустошать баки, если можно так выразиться. Теперь пошли собственно «желудки»…
Севшие самыми первыми твари выбрасывают органы внешнего пищеварения. В желудки пошло всё доставленное. Высокая температура, катализ…
В компьютерной модели бронепластик стал стремительно плавиться, растекаться, словно свечной воск, — крепчайший кевлар, выдерживавший прямые попадания пуль с бронебойными сердечниками!
— А вот и четвёртые, — в голосе студента послышалось нескрываемое отвращение. Даже он, привыкший, на это смотрел с трудом.
— Ввод массы зародышевых бластов в тело жертвы — вместе с нейротоксинами, штаммами быстрого разложения, клетками-суперпродуцентами протеаз и прочей машинерии, осуществляющей разогрев тела до необходимой температуры и поддержания нужной консистенции среды. Ой, простите, господин лейтенант, меня на этом месте всегда мутить начинает… Они, короче, растворяют жертве все внутренности. И это гниёт, выражаясь простыми словами. Конечно, механизмы совсем другие, но суть та же. А зародыши — вот они…
Он что-то сделал, увеличивая изображение. Знакомые коричневые пузырьки слабо колыхались в плотной полужидкой каше, быстро увеличивались в размерах, к ним с поверхности уже тянулись артерии — в дело вступили иные существа, что-то вроде «микроматок».
Этого в деталях рассмотреть уже не удалось.
— На этой стадии, как правило, по Туче открывался концентрированный огонь, — пояснил слегка позеленевший студент. — Внешний слой уничтожался, однако инфицирование, само собой, оставалось…
— На Омеге-восемь им требовалось достаточно много времени, чтобы развиться во что-то значимое, — заметил я. — А в теле, что же, — сразу?
— Телом мы пока ещё занимаемся, — отчего-то потупился студент. — Посылаем рефрижераторы, они привезли много заражённых тел… тяжёлая работа, господин лейтенант, и опасная…
— Само собой, — согласился я. — Ну а гипотеза-то какая-то есть?
— Есть, само собой. Даже несколько. Первая — что изначально
Я кивнул.
— Ну а центр? Вы нашли хоть что-то подобное центру? Меня мои ребята первым делом об этом спросят. Куда бить? — вот в чём вопрос, перефразируя, так сказать, классика…
Студент Шекспира явно не знал и замечание моё успешно пропустил мимо ушей.
— Нет, господин лейтенант. Туча если и управляется — но не из… то есть я хочу сказать, нет никакого «центра», в который пальнёшь — и всё рассыплется. Примерно как иммунная система. Мозг ведь ею не руководит.
— Но если этот мозг разнести…
— Разумеется, господин лейтенант. Но у человека он известно где. А у Тучи нет.
— Очень ободряюще, — проворчал я.
…На обратном пути я увидел в действии «мясовозки». Длинные грузовики с морозильными трейлерами. Они медленно втягивались во двор корпуса, сами похожие сейчас на каких-то громадных могильных червей. Из воротец внутреннего грузового лифта выскакивали люди в самых настоящих, без дураков, скафандрах. Один за другим выволакивали чёрные пластиковые мешки, покрытые инеем. Без всяких церемоний, словно мясные туши, кидали на тележки. И один за другим, словно трудолюбивые муравьи, утаскивали в открытую пасть лифта. Было в этом на самом деле что-то от муравейника, разжившегося падалью — дохлыми гусеницами или чем-то подобным. Меня передёрнуло — конечно, работа у ребят здесь такая, что не до чувств и не до эмоций, чего только не насмотришься, но вот так с телами обращаться… совсем уж не по-христиански.
…Ребятам во взводе, офицерам в роте и батальоне я ничего утешительного сказать не смог. Мы столкнулись с принципиально новым врагом. Который умеет донельзя быстро приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам. Девять «маток» уничтожено, оружие первого удара не сработало, но последняя, десятая тварь затаилась где-то на океанском дне, и её не может обнаружить вся та суматошная свора спутников, в спешном порядке закинутая на орбиту.
Оставался вопрос — чем заняты сейчас интербригады? Милейшая Дариана Дарк? И… Далька? Какая вообще связь между ними и этой ордой монстров?..
Ответы здесь мне не поможет найти никакой научный центр.
Наверное, мне следовало признаться себе, что я даже рад тому, что моими врагами больше не выступают люди. Второй атаки, как на Сильвании, я не переживу, это точно. Просто пойду и тихо удавлюсь, как Иуда.
И первая часть плана, несмотря ни на что, выполнена. На моих плечах офицерские погоны. А в Империи это очень много значит, даже если у тебя всего лишь полевой патент, который ещё предстоит подтвердить в академии.
Прошло несколько дней, миновала неделя, за ней — месяц… Новоиспечённый полк «Танненберг» по-прежнему торчал на Иволге, с которой корабли Имперского флота уже вывезли почти всё гражданское население. Приказ об эвакуации выполнялся беспрекословно, хотя многие начинали ворчать, чего, мол, нас с мест срывают. Как-то незаметно, само собой, вышло так, что мы снова стали встречаться с Гилви. Она тоже получила свои нашивки, став унтершарфюрером, работала старшим «Шифровальщиком» и имела под командой трёх молоденьких вольноопределяющихся студенток физико-математического факультета местного универа.
Меня всё-таки тянуло поговорить с ней. Давно уже не Приставала ко мне dame гауптманн Шульце со всяким бредом насчёт регулярной половой жизни, без сомнения, Претворяя в жизнь методички соответствующей академии; и сама Гилви то возникала в моей армейской жизни, то вновь отдалялась. Мы то оказывались с ней бок о бок, как на Омеге-восемь, то нас вновь разводило — порой на месяцы. Сейчас же она усердно корпела над своими шифровальными агрегатами в штабе полка. Не самая интересная и захватывающая работа, право слово. Но Гилви она вроде как нравилась — она, как и я, делала карьеру. Хотя цели, как я тогда полагал, у нас были совершенно различными
— Как думаешь, Рус, удержим мы их?
Мы сидели в бывшем студенческом баре. «Танненберг» по-прежнему стоял в охранении. На Иволге всё оставалось спокойно, уже не надрывались фанфары по всем сетям, граждан великого кайзеррейха не то чтобы успокаивали, но старались убедить, что непосредственная опасность на время отступила, хотя и не ушла до конца. Бдительность должна оставаться на высоте, убеждали бесчисленные спикеры в новостях, ток-шоу и так далее. Его Императорское Величество издавал указ за указом, растягивая зону чрезвычайного положения, хотя непосредственной угрозы, как нам говорили, не существовало. Новые и новые транспорты с резервистами прибывали на Иволгу, новые рекруты принимали присягу, пройдя ускоренный курс молодого бойца. «Танненберг» по численности стал теперь настоящим полком, хотя, конечно, приняв столько новобранцев, уже не был тем элитным батальоном, как в то время, когда я впервые только примерил форму с черепом на рукаве. Новичков ещё учить и учить.
— А что же не удержать? — пожал я плечами. — Ты в штабе, Гил, тебе виднее. Что, есть какие-то вести, которые до нас не доходят?
— В том-то и дело, что ничего не доходит, Рус. Тишина, как в могиле. У нас дома такое было… перед последним восстанием. Дикие лорды — те, кого с первого раза недодавили, — когда собирались с силами, вот такая же тишина стояла. И все вроде бы хорошо, а потом ка-ак грянуло…
— Ну да. Десятую-то «матку» так и не нашли, — сказал я.
Гилви залпом допила пиво.
— Мне она уже ночью сниться стала. Особенно, — она хихикнула, — когда одна спишь.
— У тебя с этим проблема, что ли? — в тон ей ответил я. — В штабе красивых мужчинок поубавилось?..
— Не глупи, — она вдруг прижалась к моему плечу. — Думаешь, я забыла, как ты ко мне отсидеться ходил? От гауптманна Шульце прятался? — Гилви опять хихикнула. — Потом к Мари ходил. Странный ты, Рус.
— Уж какой есть, — я тоже прикончил кружку.
— Я твоей Дальке завидую, — вдруг призналась она. — Даже ревную. Сама не знаю, с чего это вдруг. Хочу, чтобы меня тоже кто-нибудь так любил.
— А что, главное, чтобы можно было парня по физиономии? — ответил я по-имперски. — Это главное, Гилви? Поиздеваться?..
— Ничего ты не понимаешь, — её плечо по-прежнему прижималось к моему. — Я имею в виду, что если бы у меня такой парень был, пылинки с него бы сдувала.
— А он с тебя?
— Если он по-настоящему любит, то и он тоже, — непреклонно заявила она.
— Слушай, — сказал я. — Ты это к чему? Я в такие парни явно не гожусь.
— То-то и беда, — грустно сказала она. — В постель запрыгнуть — любителей хоть отбавляй. А вот чтоб по-настоящему…
— Гилви, твоему изречению лет эдак примерно тысяч шесть. Думаю, от этой проблемы была избавлена только Ева.
— А что, от этого оно правдой быть перестанет? — заявила Гилви.
— Может, и нет. Только зачем мне всё это говорить? — Ты слушать умеешь. Вы, русские, все слушать умеете. Из вас, наверное, исповедники хорошие…
— Никогда не пробовал, — заметил я. — Ну что, пошли? Поздно уже. У меня личное время заканчивается. К отбою во взводе быть нужно.
— Пойдём ко мне, — вдруг сказала она. — Глупо ведь прикидываться.
— Гил… — я покачал головой. Она на самом деле была хорошей. Она на самом деле была моим другом. Наверное…
— Гил, я не могу. Ты на самом деле красивая, но…
— Но была солдатской подстилкой?! — вскинулась она, глаза зло сощурены.
— Да при чём тут это, — беспомощно пробормотал я. Не могу, когда в ход идут такие аргументы.
— Или ты до сих пор так любишь её?
— Да, — сказал я и в тот же миг вдруг понял, что соврал.
Что-то надорвалось во мне. Словно тот самый проклятый череп, подобно кусочку колдовского зеркала троллей, попав в глаз, дошёл наконец до сердца. Я подумал о Дальке… и ощутил только грусть. Светлую печаль, словно о добром друге, который жив, но уехал далеко-далеко и я его уже никогда не увижу.
Гилви улыбнулась, подошла, наклоняя голову, коснулась лбом моей щеки. От её волос ко мне качнулась волна аромата духов — как давно же я не слышал этого запаха! Далька духи презирала, считая, что ими, как и косметикой вообще, пользуются исключительно продажные женщины.
— А ведь ты меня уже хочешь, — тихонько хихикнула Гилви. И это было чистой правдой.
И всё-таки я боролся. Словно сам святой Антоний, искушаемый отцом лжи.
— Плоть слаба и греховна, — я отодвинулся. — Дух да возобладает…
Гилви вздохнула. И тоже отстранилась. Взглянула непонятно и так же непонятно проговорила:
— Эх, если бы ты только знал, дурачок… — А потом безнадёжно махнула рукой и пошла прочь. Я потоптался на месте и тоже побрёл восвояси. В конце концов, я на самом деле ничего не мог с этим поделать. Я хотел её, но любил Дальку. И пусть случившееся бросило тень на мою душу — нельзя ведь оставаться чистым, напялив на себя имперскую форму и маршируя под бравурные звуки «Хорста Весселя».
В конце концов, думал я, у меня есть взвод. И кто знает, не удастся ли мне вбить в них хоть немного соображения? Хоть немного понимания, чему они служат, какому чудовищному монстру, вскормленному таким понятным человеческим желанием покоя, стабильности и безопасности, желанием гордиться за свою расу и планету?..
И пока у нас есть дело, пока мы не покончили с этим летающим кошмаром, пока лежит на дне океанов Иволги притаившаяся «матка», жуткая биологическая бомба, готовая взорваться в любой момент и, кто знает, какими чудовищами?..
Мне представилась чёрная блямба, размером в пару футбольных полей, затаившаяся на несколько километровой глубине, выпустившая гибкие тончайшие нити внешних рецепторов, лежит, слушая, слушая, слушая… Улавливая мельчайшие колебания — все волны, все спектры — сопоставляя, сверяя, анализируя. Странные люди отбили первый натиск. Но сила, с которой мы столкнулись, едва ли имела в своём лексиконе даже само понятие «поражение». Она могла превратить в свои орудия всё, что угодно. И даже людей.
Как бы то ни было, пока что мы наслаждались спокойствием. Враг дал нам передышку. Империя наводнила Иволгу войсками. Сейчас здесь сосредоточивалась вся Первая танковая армия, краса и цвет кайзеррейхсвера, все забубённые имена, от которых, как мне казалось, должен покраснеть сам учебник истории: «Гроссдойчланд» и «Лейбштандарте», «Викинг» и «Тотенкопф», «Дас Райх» и «Флориан Гейер», «Принц Евгений» и «Норланд», в составе полков «Фландрен», «Данмарк» и «Норвеген»… Весь Второй десантный корпус Хауссера, весь Первый танковый корпус, срочно переброшенный с Зеты-пять элитный Сорок восьмой корпус Кнобельсдорфа… Войска текли и текли на Иволгу, все космодромы трудились с полной нагрузкой, и пестрело в глазах от разнообразных эмблем.
Но на сей раз, в отличие от Зеты, у меня не было ощущения, что вся эта громада размахивалась в пустоту. Никто не видел линии фронта, однако день, когда она рассечёт планету, словно удар раскалённого хлыста, неумолимо приближался, и я чувствовал это всем своим существом.
…Мы были готовы. Все полки и дивизии — по штатам военного времени. Вдоволь снарядов, патронов и всего, что только мог измыслить мозг армейского интенданта.
Развёрнуты где положено полевые пекарни и прачечные, почтовые отделения и склады, ремонтные мастерские и госпитали, штабы и узлы связи — и вообще всё, что только можно себе представить. Господа офицеры — в приподнятом настроении: если враг тянет с наступлением, это наступление скорее всего провалится. Правда, у меня лично из головы не выходили проплавленные дыры на броне…
Броню тоже совершенствовали. После боя у Пенемюнде многие ребята стали по собственной инициативе подшивать к изнанке комбеза титановые пластины, доставая их всеми правдами и неправдами. Комбинезоны везли новые, бронепластик срочно сменили на что-то металлизированное. Тем не менее весь мой взвод ни за что с титаном расставаться не желал. Пластины на неофициальном армейском чёрном рынке фантастически взлетели в цене…
Три долгих, томительных месяца провели мы на Иволге. Мало-помалу стала стихать истерия в сетях. Ни слуху ни духу о судьбе интербригад. Официального указа об их запрете и роспуске не последовало. Очевидно, власти сочли достаточным общие положения закона о «чрезвычайке», запрещающей, само собой, любые собрания, шествия, митинги и, заодно уж, политические партии, некоммерческие организации. Из списка исключены были особым «листом дополнений» филателисты, фалеристы и прочие любители собирать фантики и выпиливать лобзиком.
Разумеется, никаких сведений о Дальке. И наша доблестная сигуранца тоже помалкивала. И тишина с благодатью — за время которой мы даже почти что привыкли к слегка повышенной силе тяжести на Иволге — продолжались до того самого осеннего дня, когда в ночи взвыли сирены и голос дежурного офицера мрачно прохрипел через громкоговорители:
— Это не учебная тревога.
…Что меня поразило — полное отсутствие слухов, сплетен и тому подобных «утечек». Мы были не в космосе. Нас не отделяла броневая переборка от святая святых — оперативного отдела штаба. В штабе хватало шифровальщиков, связистов и т. д. и т. п., кто, соответствующим образом проинструктированный, обычно и должен был «довести» до остальных одобренный начальством объём информации.
Мы не грузились в лайнеры. Полк выступил, как говорится, на своих двоих — то есть походной броневой колонной, прикрытой сверху армейской авиацией. То есть противник — близко.
…К югу от университетского городка тянулся вполне пасторальный пейзаж с какими-то фермами, где нам вслед старательно заливались не то забытые, не то специально оставленные псы. Верные сторожа помнили свой долг — а вот помнили ли его те, кто хладнокровно оставил их здесь?..
И чем дальше мы шли на юг по широкой, почти безлесной равнине, среди пологих холмов, тем истошнее и заливистей становился собачий лай. Мало-помалу он перешёл просто в невыносимый многоголосый вой. Ферм вокруг было много — тут почти всё загнано было внутрь, под землю, в чаны и реакторы, а снаружи осталось только выращивание грубой биомассы — и всюду, всюду истошно выли собаки.
Мы не выдержали. Колонна приостановилась. Мы сшибли замок с ближайшего загона, и крупный кобель, бесстрашная немецкая овчарка, не боящаяся ни зверя, ни человека, бросилась мне в ноги, словно перепуганный щенок. И отходить уже отказалась наотрез. Запрыгнула на броню БМД и так поехала с нами. На ошейнике мы прочли имя — Герцог.
— Ладно, оставайся, — я потрепал пса по загривку.
…В тот день при полке образовалась настоящая псарня. Все собаки — сильные, здоровые сторожа — были насмерть перепуганы. Жались к солдатам и жалобно скулили. Им ничего не было нужно, только одно — быть с людьми. Наверное, они чуяли инстинктом, что
К вечеру мы достигли водораздела. Поднявшись на холмистую гряду, мы увидели раскинувшееся перед нами открытое пространство, плавно понижавшееся к югу и юго-востоку. Километрах в трёх по долине струилась неторопливая река в окружении заливных лугов и небольших приречных рощ. Ещё чуть дальше виднелся небольшой городок, от него к нам тянулась шоссейка. Вокруг лоскутками разбросаны поля — и нигде ни одной живой души.
Пришла команда разворачиваться. Спешно, срочно, немедленно. И у меня появилось подозрение, что там, куда нас отправляли изначально, всё уже кончилось. Там мы уже не нужны.
— Фатеев!
Нас собирал ротный, обер-лейтенант Рудольф.
— Дело дрянь, meine Herren. Десятая «матка» проснулась, как мы все и полагали. Но разведка опять прошлёпала, Donnerwetter, и теперь у нас задача — притянуть на себя как можно более крупные силы. А там и Туча, и всякие наземные твари… «Матка» времени не теряла. Нарастила, что называется. Короче, командование подняло всё, что может летать, жгут любые скопления Тучи — однако они маскируются и разворачиваются, только если впереди — живая сила. То есть мы. Поэтому приказ один — зарываться в землю, закрываться сеткой и притягивать их к себе. Поддержка с воздуха нам обещана. Туча, по опыту Пенемюнде и других мест, не выдерживает систематического истребления. Сколько придётся держаться, командование не уточняет. Но сдавать Иволгу или выжигать её термоядом наверху не хотят. Туча прёт сейчас прямо на нас. Времени у нас немного. Дальше вперёд идти смысла нет. Их там миллионы. Встретим их здесь, на этом рубеже.
Приказ зарываться в землю мы выполнили. Полк окапывался. Натягивал сетку над ходами сообщения и наспех вырытыми траншеями. Ночь застала нас ещё не в «полевой крепости», но, во всяком случае, не «в чистом поле».
А наутро вышедший к нам Валленштейн зачитал приказ: держаться до последнего.
«Противник перешёл в наступление», «боевая задача — не допустить прорыва к жизненно важным центрам…» — говорилось в приказе, так, словно нам противостоял самый обычный враг. Признаться, я не понимал — до тех пор, пока мы не увидели всё своими глазами.
Было утро. Неяркое осеннее утро. Мы стояли посреди пустыни, словно монумент человеческому отчаянию — отчаянию штабных, которые наверняка уже списали нас в «безвозвратные потери».
Наше пребывание здесь было бессмысленным. Тогда мы ещё этого не знали — на войне надо наступать, пробиваясь к жизненным центрам противника, окружать и принуждать к капитуляции его армии, или же — стойко обороняться, изматывая рвущегося вперёд врага, планомерно отходя с передовых рубежей на тыловые, готовя предпосылки для контрнаступления. Так говорили учебники. И, само собой, ни одно их положение не могло быть воплощено здесь.
…Я услыхал крики. И машинально бросил на глаза забрало шлема, включая визор. Двадцатипятикратное увеличение — и над обрывками дальних лесов замаячили серые столбики, словно там вилась дорожная пыль, поднятая слабым ветерком. Серые столбики надвигались, сливались, и вот уже на нас надвигался сплошной фронт. Он быстро темнел, серый цвет сменялся чёрным. Насколько мог окинуть глаз, на километры вправо и влево я не видел ничего, кроме накатывающейся живой волны.
— По местам! — заорал я. Что ещё оставалось делать простому лейтенанту, командиру взвода?..
Ребята споро выполнили команду. И ветераны — Микки, Глинка, Мумба, — и новички. Если это такая же Туча, что и в Пенемюнде, то ещё ничего — можем отбиться… Хотя, конечно, я предпочёл бы сражаться из бетонного капонира, где бойницы затянуты частой сеткой.
И почему командование не дало нам занять тот самый городок? Мы стянули бы на себя Тучу и выжгли бы всю…
Так я думал в тот момент. И, конечно, по вечной солдатской привычке, ругал глупость начальства.
Туча надвигалась. Конечно, она не обладала скоростью гоночной машины. Чтобы пройти разделявшее нас расстояние, ей нужно по меньшей мере полчаса. И если Валленштейн не дурак…
Оберст-лейтенант дураком не был. Разом заговорило всё тяжёлое оружие полка.
Новые снаряды воздушно-объёмного взрыва. Кассетные боеприпасы, оставлявшие на своём пути целые облака рассеивающегося в разные стороны огня. Горизонт мгновенно затянуло чёрным дымом, однако Туча, само собой, не остановилась. Да она и не могла остановиться — до тех пор, пока управляющие ею не сочтут потери и не решат, что они «недопустимы». Наша задача — остаться в живых до тех пор, пока этот предел не будет достигнут.
В небе родился гром — вынырнув из ласковой голубизны, над Тучей пронеслась тройка штурмовиков. «Хеншели» промчались на предельной скорости, но своё дело они сделали — горизонт вспух громадными чёрными грибами разрывов. Это были явно какие-то новые штуки — даже самые тяжёлые наши РСЗО калибром в 280 миллиметров не давали такого. Полковая батарея тяжёлого оружия старалась вовсю, но, конечно, добиться такого эффекта не могла.
В моём визоре всё застлало дымом. На фоне разгорающегося там грандиозного пожара было невозможно понять, продолжает движение Туча или остановилась. Там горело все, включая воздух. Прекратили стрельбу полковые пушки — не определишь, куда ложатся твои собственные снаряды.
На востоке показалась ещё одна тройка штурмовиков. Они повторили удар — целая полоса километров пяти длиной превратилась в море огня, где не могло уцелеть ничего живого. В переговорниках грянуло: «хох-хох-хох-хайль!» Кое-кто из ребят, похоже, уверовал в лёгкую победу.
Однако после того, как «сто двадцать девятые», отбомбившись, скрылись, над сплошной завесой непроглядного дыма стали один за другим подниматься крупные серые шары, быстро исчезая в сгустившихся облаках.
Один, второй, третий… десяток. Два десятка. Три…
Я попытался захватить один из них своим прицелом, да только куда там! Инфракрасный канал сходил с ума от разверзшегося на земле инферно, канал оптический мгновенно терял цель, едва только она скрывалась в облаках. Тем не менее над нашими головами мелькнуло несколько зенитных ракет. Волоча за собой серые шлейфы дыма, они неслись туда, где прятались пузыри. Валленштейн наверняка вёл стрельбу по площадям, хотя в данном случае вернее будет сказать «по объёмам», справедливо подозревая, что эти пузыри могут оказаться чем-то вроде древних аэростатов ПВО, в изобилии подвешивавшихся над городами в годы Второй мировой. Достиг он чего-то или нет, сказать никто бы не смог; однако когда в боевой разворот вошло третье звено «Хеншелей», пузыри показали себя во всей красе.
Очевидно, командование не успело передать люфтваффе эту новую информацию. Спутники, наверное, смогли бы заснять эти проклятые пузыри даже и в облаках, но… В общем, они опоздали.
Со стороны это выглядело так, словно сверху, из облаков, на штурмовик бросилось серое чудище. Скорее же всего машина со всей скорости врезалась в растянутую между небом и землёй сеть, притягивая к себе «пузырь». Миг — и ведущий тройки исчез в облаке взрыва. Ведомые успели отвернуть — сработала автоматика, — однако всё, чего они достигли, — это оттянули на долю мгновения собственную гибель. Паутина оказалась слишком плотной. И слишком частой. Неметаллическая, она наверняка не обнаруживалась радарами или обнаруживалась, лишь когда уже ничего нельзя было сделать.
Три взрыва, три огненные кляксы в небе. И мёртвая тишина в траншеях «Танненберга». Огонь на горизонте всё ещё горел, но видно было — Туча вновь разворачивала свои ряды. Она оправилась от первого шока. И очень быстро отреагировала на новую угрозу. Десятая «матка» не зря отсиживалась на океанском дне.
Нам пока оставалось только смотреть — работала артиллерия, реактивная и ствольная. Стиснуты сейчас зубы на командном пункте, повисла тяжёлая тишина в штабе эскадрильи, только что потерявшей трёх пилотов и три машины; но орудия должны стрелять, иначе здесь, в этих окопах, останется весь «Танненберг».
Туча надвигалась широким вогнутым полумесяцем. Она уже оставила позади зону сплошного пламени, мне казалось — изрядно поредев. Что творилось на земле — не разберёшь в сплошном дыму. Штурмовики поработали на славу. Жалко ребят, но что тут поделаешь?.. Свои Железные кресты они честно заслужили. И удвоенные пенсии семьям.
Ещё какое-то время я позволял себе удивляться — почему мы не заняли городок за рекой. Но потом перестал — как только увидел, как один за другим оседают и рушатся дома, словно какая-то сила подрывала их фундаменты. В визире можно было различить, как из облака бетонной пыли медленно вынырнуло что-то тёмное, сейчас почти неотличимое от серых клубов вокруг, вынырнуло, повело в стороны плоской головой размером с ковш бульдозера и вновь скрылось в белесой мути.
На нашем КП тоже заметили новую тварь. Корректировщики сработали отлично, просто с блеском, следующий залп лёг ровнёхонько туда, где в ванне из раскрошенных железобетонных плит купалось это существо. Снаряды перемалывали и остатки стен, и живую плоть; в разные стороны летели обломки не поймёшь чего — то ли камни, то ли остатки панциря.
И вновь, как и в бою при Пенемюнде, к нашим позициям ползла полоса разрывов, артиллеристы старались угнаться за надвигавшейся Тучей — и теми, кто следовал за ней по земле. А они, увы, следовали. В дыму и пламени бестрепетно шныряли какие-то существа, слегка напоминавшие приснопамятных крококрабов, которых мы взрывали кумулятивными гранатами на морском берегу. То и дело менее удачливые из них обращались в облако раскалённой протоплазмы, но остальных это не останавливало.
Сегодня Туча пойдёт до конца, вдруг с холодной, леденящей ясностью понял я. Я на миг словно увидел всё происходящее
Да что же такое со мной?! Я в ярости ударил кулаком по земляному урезу. Откуда во мне это? Как оно появилось?..
…Последние слова перед тем, как скомандовать «огонь». Туча нависает над нашими головами, затягивает небо мелкой сеткой, среди ясного дня сгущается мрак. Наше счастье, что у них нет…
Я подумал о боевых ОВ. И рука сама нажала нужную клавишу коммуникатора, одну из «неотказных», сигнал химической тревоги. В бою может не оказаться времени надвинуть маску; «тревожка» делала это сама. Я подумал и вжал кнопку, хотя все индикаторы ещё успокоительно показывали нули. Каким-то образом я опять знал, что произойдёт.
Мы опередили Тучу на несколько секунд, но в таких делах секунда равна вечности. Туча лопнула густым жёлтым дождём, исторгла из себя клубы тумана — отвратительно-гнойного цвета. Зуммер химической тревоги взвыл, но мы были готовы.
Туча с размаху бросила себя на проволоку. На броне шипели и пузырились мерзкого вида капли, но комбинезон не поддавался. Разбитый на пары и тройки взвод встретил Тучу струями из огнемётов, твари горели весело, ничуть не хуже, чем под Пенемюнде. И они не могли прорваться сквозь сеть. Трепыхающиеся тела, облитые таким красивым издали жидким огнём. Распяленные присоски, дёргающиеся мускульные пластины, дрожащие в лихорадке мембраны и сфинктеры. Скорее! Скорее! Всё принесено в жертву скорости. Быстрее жить — быстрее убивать — быстрее умирать; дикий закон дикой Тучи.
Сейчас они умирали. Горели, и их плоть шипела, корчась в огне, распадаясь угольями. Взвод держался дружно; Микки грамотно поставил своих, прикрывая расчёты тяжёлого оружия; даже новички, недавние рекруты, держались сносно, почти не падая в обморок; даже Раздва-кряк ухитрился не влезть ни в какую неприятность.
Мне начало казаться, что достаточно иметь просто крепкие нервы и вдосталь напалма. Всё вокруг окуталось едким дымом, смешанным с тяжёлым угаром от корчащихся в огне уродливых, нелепых тел. Пожираемые пламенем, они тянулись вперёд, сквозь ячейки сетки, всеми своими отростками и щупальцами.
Их скапливалось всё больше и больше. Кое-где под огненным покровом стала скрываться сама защищавшая нас сеть. Но на том берегу и высоко в воздухе по-прежнему взрывались снаряды — прикрытие полковых батарей держалось не хуже нашего.
Вокруг меня мало-помалу образовывалась мёртвая зона. Не потому, что я оказался таким уж удачливым истребителем Тучи или, к примеру, умелым командиром взвода. Туча просто избегала меня. Огибала, атакуя где угодно, но только не рядом с моим блиндажом. Твари валом катились на наши расчёты, и ребятам приходилось жарко — там уже горело почти всё, что могло гореть, и вторые номера едва успевали сбивать подступающее уж слишком близко пламя. Гюнтер от души потчевал Тучу «хлопушками» — разрывными гранатами ближнего радиуса действия; остальные от него не отставали. Пока держится сеть, мы если и не неуязвимы, то, по крайней мере, очень к этому близки. И, опять же — пока не подошли те, кто покрупнее. Самой Туче явно не хватало силёнок порвать тонкие, но прочные нити из жаропрочного титанового сплава. Вот когда до нас доберутся те великаны, что рушили дома за рекой…
Мы держались. Стрелки часов остановились. Один за другим пустели баки с огнемётной смесью. Перед боем по взводам раздали тройной боекомплект, но сейчас цинки и ящики опустошались с пугающей скоростью. Ещё полчаса такой вакханалии — и нам придётся кисло.
…Я не знал, что кисло нам станет гораздо скорее. Да так, что прямо до полной оскомины. Кровавой.
Эфир и так был забит отчаянной руганью. Командные каналы захлёбывались — где-то Туча каким-то образом прорвалась-таки под проволоку, и обречённое отделение вызывало огонь на себя; его соседи спешно перекрывали дополнительными сетчатыми щитами ходы сообщения.
Насколько я мог понять — нас и в самом деле использовали как живую приманку. Туча не реагировала на технику. Она атаковала, только когда видела людей. Когда мы выжжем её достаточно, чтобы удовлетворить командование, нам дадут приказ грузиться. БМД на сей раз стояли прямо в наших боевых порядках. Никуда бежать не надо. Интересно только, станет ли Туча нападать на железные коробки — в которые мы отступим, если станет совсем жарко?..
Или разумно отступит сама, предоставив справляться с ними совсем другим бойцам?
Как бы то ни было, когда от ребят один за другим пошли доклады, что они приканчивают последние остатки боекомплекта, оставляя только неприкосновенный запас, я запросил ротного.
Обер-лейтенант Рудольф ответил сразу.
— По машинам, ребята, — гаркнул он по общему, ротному каналу, так, чтобы его слышали все. — Дело сделано. Уходим.
Дело на самом деле казалось сделанным. Натиск Тучи ослаб. Я не знал, как обстояло дело на других участках, но, похоже, «потери оставались в пределах допустимого», как выразился бы какой-нибудь штабист. Как сейчас воняло на позициях, оставалось только догадываться. Убойная смесь из тяжёлого ядовитого пара, выпущенного тварями Тучи в первый миг атаки, и смрада горящих тел. Мы забивались в казавшиеся спасительными недра «бээмдэшек» со всей мыслимой скоростью, расчёты сворачивались, направляющие и пусковые занимали свои места; наша артиллерия смолкла, и почти сразу же Туча отхлынула окончательно.
Только теперь, глядя вверх, я подумал, что мы всё-таки её потрепали более чем изрядно. От сплошных застилающих солнце облаков остались жалкие обрывки. Теперь всё, что могли эти твари, — жалко и жалобно трещать крыльями, у кого они остались. Где то слитное могучее гудение мириадов бешено работающих крыл, когда Туча только разворачивалась для своей первой атаки? Где сотни тысяч существ, деталей идеально отлаженной, невероятно сложной машины? — горят, исходя чадным чёрным дымом на нашей проволоке. Где всякие многоногие клешненосные создания? — разорваны на куски фугасными снарядами, изрешечены шрапнелью. Никакая армия монстров не устоит против массированного артналёта, самодовольно думал я. Те, кто пропустил Тучу так далеко от побережья, были, похоже, просто слабаками. У них не выдержали нервы. У нас нет. И вот — мы живы, и мы победили. Скороды будем наступать. Если понадобится, мы зальём напалмом половину планеты — это всё-таки лучше, чем даже тактические ядерные заряды.
Мы отступали — медленно и с достоинством снимались с позиций. Мы победили. Туча — просто скопище безмозглых тварей, сгорающих на нашей проволоке, точно на противне. Жаль, что не хватило бы мощности никаких генераторов, чтобы пропустить через неё ток. Тогда бы нам и вовсе осталось» только сидеть и любоваться пейзажем. Не исключено, кстати, что командование так и поступит. Быть может, оно сознательно отводит сейчас нас к столице? Ложное отступление должно выманить на себя все остатки Тучи — или Туч, если их действует много. А потом действительно — проволока, пара хороших реакторов… И тогда я даже соглашусь поработать приманкой безо всякой брони. Может, это больше распалит Тучу.
Так я думал, когда «Танненберг», урча сотнями моторов, словно громадный сытый дракон, разворачивался в обратный путь. В моём взводе не было потерь. И сейчас все только и могли, что орать — сбрасывая стресс.
…Наивные самодовольные люди, вдруг услыхал я словно чей-то тысячеголосый шёпот, словно громадный хор вдруг начал зловещий речитатив. Слов не было, вернее, они были, но я их не понимал. Улавливался только общий смысл.
Опять это. Опять. Я запрещал себе думать об этом, списывая всё на, чёрт возьми, постыдную для солдата впечатлительность.
Но ведь было: и своего рода охранный круг вокруг меня в этом бою, и чудовищный «реактор» госпожи Дарианы Дарк, также не причинивший мне вреда…
Ребята чуть не разнесли БМД своими воплями. Кряк скачет так, что сейчас пробьёт головой броневую крышу. Ребята, тише. Ребята, сядьте. Пожалуйста. Я не приказываю, я прошу. Оружие на изготовку. Товсь!.. Товсь, я сказал!
Они, нехотя и удивлённо глядя на меня, подвинулись к бойницам.
Острая боль, словно кто-то со всей силы огрел по обнажённой спине сыромятным бичом. БМД кренится, резко воет мотор, впустую молотят гусеницы, что-то истошно орёт по внутренней связи водитель, машина скользит куда-то вниз, сильно заваливаясь набок, я кричу «вглухую!», уже понимая, что всё пропало, что день победы кончился и настал теперь уже наш черёд умываться кровью.
Прервалась связь. Только треск помех, и я невольно вспомнил тех милашек-комаров на Омеге-восемь. Удар. Машина застыла, сильно завалившись набок. Отделение замерло — ни звука, все, похоже, даже дышать перестали.
Я устроил быструю перекличку. Все целы. Связи нет. Коммуникаторы молчат. Мы можем переговариваться только друг с другом. Молчал водитель, отделённый от нас броневой переборкой. Я несколько раз ударил в неё, попробовал кнопку тревожной сигнализации — ничего. Идиоты-конструкторы не предусмотрели аварийного открывания люка из десантного отделения в отсек управления… Внешние люки первого отсека тоже снаружи не откроешь. Может, водитель ранен, может, просто потерял сознание… Как его вытаскивать?..
Я прижался к амбразуре. Где-то очень-очень далеко раздавались выстрелы, что-то гулко бухало — полк не сдавался без боя.
— Ничего не предпринимать! — рыкнул я на ребят, полезших было к верхнему аварийному люку. — Быстрая вошка первая на гребешок попадает. — Они не поняли, но тянуть руки куда не следует перестали.
Ловушка. Элементарная и древняя, как сами война и мир. Пока мы дрались, с Тучей, какие-нибудь «кроты» преспокойно обошли нас, нарыв этих волчьих ям на нашем пути. Дождались, когда вся колонна втянулась на это поле, и подорвали крепёж.
— Амбразуры задраить! — опомнился я. — Фильтровентиляционную установку включить!
Я успел вовремя. За бортом что-то забулькало, заклокотало, словно в нашу яму кто-то опорожнял добрую цистерну с водой. Разумно, чёрт возьми. Разумно и эффективно.
— Ждать! — зарычал я, видя, как Раздва-кряк испуганно рванулся-таки к верхнему люку.
Они должны решить, что мы погибли. Должны отвернуться. Тогда всплывём. Если нас не прикрывает сеть — мы почти что покойники. Открытое место, степь — широкая степная дорога, и мы — как на ладони, на виду у того чудовищного молота, что вот-вот обрушится на нас.
И забываешь, забываешь, что у людей, окружающих тебя, — зловещий череп на рукаве.
— Ждать! — пришлось повторить мне. Клокотание воды за бронёй — не самое лучшее успокоительное. Можете мне поверить.
…Нас затопило быстро. Яма оказалась не слишком глубока. Мы действительно выждали, когда журчание и бульканье прекратились.
— Нижний люк!
Хлынула вода. Быстро поднялась до колен, по пояс…
— Кислород у всех включен? Оружие — герметизировано? Боекомплекты — взяты?..
Лишний раз не мешает напомнить даже азбучные вещи.
Новые комбинезоны снабдили маленьким кислородным дыхательным аппаратом с химпоглотителем углекислоты. Ни на какие большие глубины с ним не пойдёшь, но вот так, как сейчас, — вполне. Мы отрабатывали всплытия из затонувшей бронетехники, так что сейчас это была бы просто пара пустяков — если бы не мысль о кружащей наверху Туче.
…Когда БМД затопило, мы аккуратно открыли верхний люк. Сквозь неглубокую воду просвечивало солнце. Его было видно даже несмотря на муть.
Я не торопился. Стоял в залитой машине, смотрел наверх. Всё вроде бы тихо. Не видно в небе проносящихся живых бестий, не содрогается земля от топота каких-нибудь чудовищ. Конечно, самым лучшим было бы вообще просидеть под водой до ночи, но это уже недосягаемая мечта. На столько не хватит резерва в регенерирующем патроне.
Медленно-медленно я поднял голову над поверхностью. Ничего. Края ямы, в которую провалилась БМД, слишком высокие. Пришлось выбраться на корпус.
— Боже мой…
Растянувшейся на несколько километров полковой колонны больше не было. Вместо этого передо мной тянулась глубокая канава, время от времени прерываемая земляными перемычками. Я не видел ни одной машины, которая оставалась бы на поверхности. Но самое главное — возле канавы (или, вернее,
«Что,
Нам повезло. Ближайший «удильщик» расположился метрах в тридцати от нас. Даже отсюда я видел круглый блестящий глаз, обрамлённый слизистыми складками кожи. Размером этот глаз был с доброе колесо тяжёлого карьерного самосвала.
Рядом со мной выныривали ребята. Я глянул вправо, влево — наши головы оставались единственными. А ближайшая «каракатица» уже успела выволочь на берег оплетённую чёрной паутиной бронированных щупалец БМД, и я, замирая, заметил на борту номер — номер моего взвода. Отделение Миюси. Они шли следом за нами.
— Гюнтер! Гранату!.. — Мне потребовалось собрать все силы, чтобы не закричать во весь голос.
Немец появился ряд ом со мной, точными и скупыми движениями сдирая с гранатомёта изолирующие колпаки.
— Погоди, пусть поставит на грунт, — зашипел я, хватая Гюнтера за плечо. — Давай к берегу, к берегу! — скомандовал я остальным.
На самом деле, торчать здесь и дальше не рекомендовалось. Берега новосотворённого «канала» так и кишели живностью Самой разнообразной и, как я подозревал, узкоспециализированной. К «удильщику» подобрался второй субъект, вдруг напомнивший мне гидравлический резак на ножках. Костяные вздутия громадных клешней подозрительно напоминали гидроцилиндры.
Будут вскрывать, подумал я. Они всё продумали. Затопить машины и затем одну за одной откупорить, на самом деле как консервные банки. Броня на БМД композитная, есть активно-навесная, против кумулятивных зарядов, однако это не тяжёлые штурмовые «тигры», здесь нет силовых щитов.
— Гюнтер. Вторую гранату наготове. Поставь взрыватель на оттяжку. Кряк, винтовочную.
— Ч-чего винтовочную?..
— Гранату, олух царя небесного! Винтовочную гранату на ствол надень!
Мы с Гюнтером всё ещё стояли на затопленной БМД. Я не мог уйти, пока ещё есть шансы, что водитель жив. Его отсек не затоплен. Он может быть просто оглушён..
А тем временем «каракатица» на самом деле опустила выуженную БМД на землю. К беспомощно задравшей пушку машине тотчас придвинулся «резак», алчно поклацывая клешнями.
— Огонь.
Гюнтер был отличным стрелком. С двадцати пяти метров он всадил гранату аккурат в чёрный круглый глаз «удильщика». Раздался чпокающий звук, словно кто-то со всего размаха вогнал вилку в дрожащее желе. И только секунду спустя — взрыв.
— Кряк!..
Нет, всё-таки мне удалось вбить в него кое-какое разумение. Он попал — аккурат в сочленение между головогрудью и тощим «брюшком» резчика.
Костяную конструкцию с клешнями просто разметало по кусочкам; удильщик в ярости хлестал щупальцами. На месте его левого глаза зияла настоящая воронка метра два глубиной. Из разорванных сосудов хлестала красная кровь. Скорее всего, используют гемоглобин, так же, как и мы…
Я надеялся, что Микки догадается включить двигатель. Однако то ли у них была поломка, то ли, как и у нас, оглушён или погиб водитель — машина не тронулась, хотя сейчас её никто не держал.
— Туда! — заорал я. Поле вокруг нас кишмя кишело самыми малоаппетитными существами, от крошек до гигантов. К нам уже бежало десятка два бестий — калибром от крупной собаки до земноводного кита, вздумай киту отрастить себе лапы.
Ребята выбирались на берег и дружно срывали с оружия изоляцию. Я с гордостью отметил, что никто не бросил ни штатных «манлихеров», ни ранцевых огнемётов, ни канистр с напалмом. Мы были готовы к бою. Вот только, жаль, у нас почти не осталось тяжёлого вооружения…
Раненый «удильщик» по-прежнему молотил во все стороны щупальцами и ворочал уродливой башкой. Больше всего он походил на кран. Строительный кран, который больше ни для чего не может пригодиться. Он не издал ни звука. Очевидно, его трансформа не предусматривала наличие голосовых связок.
— Бегом! — Мы бросились к БМД Микки. Если удастся открыть… если там хоть кто-то живой…
— Микки!.. Отзовись.!
— Руслан! Ты! — от волнения финн забыл протитуловать своего командира.
— Открой нам люки! У тебя все живы?
— Так точно! Открываю…
Моё отделение набилось внутрь. Стало, гм, несколько Тесно. Но зато отозвался водитель — он остался жив.
— Заводи! — гаркнул я, проверяя автомат заряжания. Он был в порядке. Стопятимиллиметровый снаряд скользнул в чрево казенника.
— Ну, держитесь теперь, сволочи, — прошипел я, наскоро взял прицел и нажал спуск.
БМД подпрыгнула. Это только в старых военных фильмах танки лихо неслись через поле боя; дула их орудий время от времени изрыгали сизый дым — стрельба шла, ясно дело, холостыми. От настоящего выстрела боевую машину толкает назад — отдача от тяжёлого снаряда немаленькая. Взрыватель был поставлен на «замедление», и пущенный почти вдоль земли снаряд срикошетил, разорвавшись как раз над той премилой группкой бестий, что спешила устроить нам тёплую встречу. Их смело, а я уже наводил орудие на ближайшего «удильщика». Он тоже успел добыть из канала очередную БМД.
Вдоль всего рва сейчас разыгрывался последний акт трагедии. Я видел, как «каракатица», не расплетая щупалец, легко, словно игрушку, подвинула бронированную машину «резаку», как его клешни подцепили верхний люк, как поползли вниз, дрожа от напряжения, «поршни» — и человеческая сталь уступила. С необычайной ловкостью «резчик» вскрывал броню вдоль подошвы башни. «Удильщик», не расплетая чёрных щупалец, легко сорвал бесполезный кусок металла, и внутрь тотчас ринулась целая орда мелких тварей, сильно напоминавших тех, из Тучи; только у этих не было крыльев. Я выстрелил. Мы успели набрать скорость, стабилизатор не справился — разрыв вспух чуть в стороне. «Резака», принявшего на себя основной удар, перемололо в труху, а вот «удильщик» отделался лёгким испугом — его чёрную броню посекло осколками, но, похоже, это не слишком взволновало гиганта.
Где-то людям удалось, подобно нам, выскочить из заливаемых водой машин. Тех, кто решил отсидеться, доставали и вскрывали, после чего в бой устремлялась мелочь.
Хуже всего, конечно, пришлось тем, кто был на простых грузовиках, на открытых платформах с пусковыми… Их можно уже считать покойниками. То тут, то там я замечал на траве неподвижные тела в броне — те, кто выбрался из рва, с тем чтобы погибнуть в неравной схватке.
А наша БМД неслась вдоль канала, плюясь огнём. Но даже наши снаряды не могли разорвать «удильщика» на куски. У него, наверное, как и у корабля, тело было разгорожено изнутри своего рода «броневыми переборками»…
Наших ребят, выскочивших из рва, выбравшихся из машин, добивала целая орава. Не только мелкие подобия Тучи. Наш враг не брезговал и более примитивным оружием типа жвал, челюстей и когтей. Эти бестии, правда, и несли потери, всё-таки их хитин не мог справиться с тяжёлыми пулями, а напалм мгновенно выжигал глаза.
Мы подбирали всех, кого только могли. Мы разнесли-таки трёх «каракатиц» и дюжину «резчиков». Боеукладка опустела, и так же стремительно пустели короба с пулемётными лентами. Нас по-прежнему никто не атаковал. Очевидно, враг понимал, что нахрапом танк не взять, а из ловушки мы уже выскочили.
…Я видел, что то тут, то там всё-таки вспыхивали схватки. Тогда мы бросались туда, выжимая из двигателя все, что могли. Мало-помалу нас становилось всё больше. Когда БМД сверху стала напоминать человеческий муравейник, нам пришлось остановиться и расстрелять пятью снарядами очередную сладкую парочку — «удильщика» и «резака», возле которых стояла только что выуженная изо рва БМД. Люди в ней оказались живы.
Так нас стало двое.
…Но тем не менее едва ли мы выиграли бы этот бой, если бы не подоспела помощь. С рвущим слух рёвом промчалось звено штурмовиков, серые шары-аэростаты не успели взлететь, и твари на равнине очень быстро стали тонуть в растекающемся окрест море огня. А спустя пять минут раздался низкий, басистый рёв десятков мощных моторов — один за другим появлялись танки, низкие и приземистые «королевские тигры», они развернулись широким строем и двинулись к нам, прочёсывая степь и убивая всё, что могло двигаться и не носило имперской формы. Заторопились, задвигали щупальцами, задёргались «удильщики», но было поздно. Танки надвигались неумолимой лавиной, не подвергая себя лишнему риску, они просто расстреливали и снарядами, и управляемыми ракетами медлительных гигантов, которые в ближнем бою, быть может, и смогли бы, к примеру, перевернуть тот же «тигр» кверху гусеницами.
Что творилось под бронёй и на броне моих двух БМД, трудно даже описать. Приговорённым к смерти прочитали на эшафоте внезапное и никем не ожидаемое помилование.
Очевидно, рассеялись и тучи «комариков», исправно нарушавших нам связь. В переговорнике прорвался сдавленный голос командира танкистов, наверное, в сотый уже раз повторявшего вызов и только сейчас получившего от радиста рапорт, что наша аппаратура ответила.
Нас спас 503-й Отдельный танковый батальон, батальон «королевских тигров», предназначенный для прорыва особо укреплённых полос и преодоления глубокой обороны; сегодня им пришлось выручать нас.
Впрочем, радоваться было некогда. Мы пытались вытащить как можно больше наших, прежде чем враг соберётся и силами и бросит в бой Тучу.
…Мы вытянули немало машин, но в большинстве своём нашли только трупы. Кто захлебнулся, кто сумел всплыть, но погиб в бою, кто решил попытаться отсидеться за прочной броней — только для того, чтобы стать добычей «наземной Тучи». Тела наших же товарищей, на броне которых мы видели широкие проплавленные дыры, мы просто сжигали из огнемётов. БРЭМы[24] старались как муравьи — вытягивая кранами те машины, которые «Невозможно оказалось извлечь на буксире.«…К вечеру начала наконец вырисовываться страшная картина разгрома. Полк потерял половину личного состава. Из трёх тысяч человек в живых осталось чуть больше пятнадцати сотен. «Бээмдэшки» ещё были способны передвигаться, а вот грузовики и тому подобное пришлось просто бросить. Командир 503-х, смертельно усталый майор, не дал нам задерживаться особенно долго. Штаб объявил тотальную эвакуацию с Иволги. Сопротивление было признано чреватым «неоправданно высокими потерями». Флот получил задачу не выпустить «маток» в космос; армии следовало вернуться
…Последние дни смешались в какой-то жуткой круговерти. Остатки «Танненберга» не получили отдыха. Мы стояли в обороне космопорта, откуда один за другим взлетали перегруженные челноки. Несмотря ни на что, командование не пускало в ход ядерное оружие. Глупцы, думал я. Неужели рассчитывают ещё сюда вернуться? Нет, за Иволгу надо было или драться до последнего, или заливать планету огнём, не щадя уже никого и ничего.
…Среди погибших в моём взводе было всё второе отделение — ребята так и не выбрались из затонувшей машины, быть может — заклинило люк. Ветеранов, тех, с кем я начинал без малого два года назад, осталось совсем мало. Правда, среди спасённых в штабном бронетранспортере оказалась Гилви, и я сам удивился своей радости, когда прочёл её имя в списке уцелевших. Жив был и оберст-лейтенант фон Валленштейн, правда, его едва удержали от самоубийства. Адъютант в последний момент выбил его «вальтер». Именно в эти дни на Иволге я понял, какой мы потерпели разгром. «Танненберг» мог считать, что ему повезло. Во многих полках и дивизиях уцелело не больше одного из десяти. Вынужденные бросить всё тяжёлое оружие, они отступали к столице, сперва огрызаясь и пытаясь сохранить порядок, однако чем дальше, тем отчаяннее и безнадежнее становилось это бегство. Новые хозяева Иволги охотились на нас, как на диких зверей, — впрочем, точно так же, как и мы на них. Сколько наших рассеялось по лесным дебрям, кто пытался отсидеться в глуши и какую они встретили судьбу — никто не ведал.
Лучшая, элитнейшая Первая танковая армия была разгромлена. Боеспособность сохранили считанные по пальцам одной руки части. Наш «Танненберг», 503-й танковый батальон, разведбатальон «Викинга», укомплектованный, по старой традиции, почти исключительно финнами, датчанами и норвежцами… Потери исчислялись сотнями тысяч. Танки, штурмовики, орудия — всё это пришлось бросить. Штаб спасал не технику, а людей.
И почти сразу же, как: только схлынул поток отступавших и стали зачехлять стволы мы, готовясь к отправке, — спутники показывали несчётные орды существ, планомерно сжимающих кольцо вокруг столицы, — в новостях появилось кое-что новое. И настолько, что мне оставалось только взвыть в полном отчаянии.
Имперские Новости. Экстренный выпуск
НАША ВОЙНА
…В целях более эффективного распределения сил по фронту Генеральный штаб наших доблестных Вооружённых сил принял решение отвести войска с планеты Ivolga, центральной планеты Восьмого сектора, где с самого начала Вторжения шли основные бои с Чужими. Одержав целый ряд громких побед, о которых наш канал уже имел честь сообщать и герои которых предстали перед нашим зрителем, командование сочло дальнейшее пребывание нашего контингента на Ivolga нецелесообразным. Вторжение может перекинуться на другие планеты Восьмого сектора, а заражённая Ivolga будет изолирована.
…Нам стало известно, в частности, что Чужие предприняли попытку внезапной высадки на планету Novyi Krym, весь гарнизон которой выступил на защиту других планет сектора. К счастью, удар коварного врага не имел здесь такой силы, как на Омеге-восемь, где ужасающие потери гражданского населения зажгли невиданную ярость в сердце каждого преданного Империи и трону человека. На планете Новый Крым врага встретили вооружённые отряды фольксштурма, в которые, в частности, влились формирования так называемых интернациональных бригад, военно-патриотической организации альтернативной направленности, действующей согласно Указу Его Императорского Величества «О гласности и плюрализме». Население Нового Крыма мужественно сражалось с агрессором и успешно отбило его атаки…
В отличие от всех прочих репортажей, здесь не было картинки. Только схемы-карты Восьмого сектора да простые видовые съёмки Нового Крыма, явно сделанные задолго до всей этой заварухи.
Излишне говорить, что я потерял сон, покой и аппетит. «Матки» на Новом Крыму. Поток зародышей в Северной Бухте!.. Господи Боже, да что же это творится?..
Однако товарищи не успели даже сочувственно похлопать меня по плечу. Я оказался вызван к Валленштейну.
Оберст-лейтенант после той истории с ловушкой перестал походить на самого себя. Больше всего он напоминал живой труп.
— Садись, лейтенант. Не имел случая поблагодарить тебя за…
— Господин оберст…
— Ладно. Садись, говорю. На самом деле разговор у нас сейчас совсем другой пойдёт. Садись, садись. Ты не куришь, я знаю, а я закурю. Последняя из моих настоящих «гаван». На такую вот…
— Я весь внимание, господин оберст-лейтенант!
— Руслан… думаю, тебе будет интересно узнать, что Новый Крым, вместе с ещё десятью имперскими планетами, дальними планетами Восьмого сектора, объявил о независимости. Образовалась так называемая «Федерация Тридцати», тридцати планет, старых независимых и только что отколовшихся от Империи.
Я молчал. Молчал, потрясённый. То, ради чего я шёл бороться, то, ради чего я вступил в ряды доблестного в кавычках верма… то есть, прошу прощения, рейхсвера… кажется, шло ко дну. Сколько раз мой отец повторял, расхаживая по кабинету и ударяя себя кулаком в ладонь: «Только бы горячие головы не выскочили раньше времени… только бы не сорвали нам всё дело…»
— Думаю, тебе будет интересно узнать, что независимость объявлена по всем правилам военного искусства. После голосования в парламенте…
Я молчал. Я слишком хорошо понимал, что за этим последует.
— Но должен заметить тебе, Руслан, что самую горячую речь в парламенте произнёс твой почтенный отец. Не опускай голову, он до последнего убеждал коллег-депутатов одуматься и не играть с огнем. Никогда не думал, что человек, лишивший сына наследства и выгнавший его из дому, способен на такое.
— Он произнёс речь против отделения от Империи? — Всё-таки мне пришлось сыграть удивление. На самом деле речи отца я ничуть не удивился. Ещё бы… рушились все наши планы. Всё, всё рушилось — сперва эта нелепая, идиотская война, затеянная не то и впрямь Чужими, не то интербригадами, теперь глупейшее «отделение»… Всё, всё, над чем мы работали, шло прахом, распадалось, сходило на нет.
Я что было мочи стиснул зубы.
— О да, и очень пламенную, — кивнул Валленштейн. — В самый раз для члена фракции «Закон и порядок» имперского бундестага Крайних консерваторов, если ты помнишь.
Я молча кивнул.
— У нас нет сил немедля бросаться и давить мятеж военной силой, — глядя мне прямо в глаза, отчеканил оберст-лейтенант. — И мы не знаем, что на самом деле случилось на Новом Крыму. Фольксштурм остановил вторжение «матки», тьфу! От такой беспардонной лжи покраснели бы даже черти.
— Но что же там произошло, господин подполковник?
— А вот на этот вопрос ты и должен нам ответить, Руслан, — тяжело вздохнул Валленштейн и поднялся.
— Я?.. Каким образом?..
— Каким образом… — Он криво усмехнулся. — Видишь ли, Руслан, тобой вообще-то должны были уже давно заняться в гестапо.
— Почему, господин…
— Потому что они с самого начала считали, что ты работаешь на разведку Сопротивления, — отчеканил Валленштейн, не сводя с меня пронзающего взгляда.
— Сопротивления? Интербригад, господин обер-лейтенант? Но они же…
— Само собой, выяснилось, что ты не работаешь на интербригады, — Валленштейн вновь сел, но не через стол, а в кресло прямо напротив меня, словно желая подчеркнуть неофициальность разговора. — Охранка вечно пытается что-то накопать в частях, возглавляемых родовитой аристократией, — добавил он не без гордости. — На сей раз им не повезло. Ничего не нарыли. Куда им. Они очень долго пытались меня убедить, что ты — агент неведомого «истинного Сопротивления», которое якобы ставит задачу мирной трансформы Империи в какую-то аморфную «конфедерацию». Я не слишком поверил. Они не могли добыть никаких улик.
Я сидел, обливаясь потом.
— Сведения, что ты НЕ работаешь с интербригадами и особами типа Дарианы Дарк, пришли с самого верха. После этого сигуранца заметалась. Твой поступок на Сильвании они сочли было самым верным доказательством… если бы он не был так глуп.
— На Сильвании? — Я как можно естественнее поднял брови.
— Конечно. Когда ты спасал свою девушку. Прекрасная работа, Руслан, прими мои поздравления. После этого тобой занялись уже всерьёз. Не охранка. Я занялся. И моя собственная маленькая служба безопасности. Ты прекрасно справился с этой дурацкой штукой секуристов, полиграфом. Они полагаются на него, словно на Господа Бога. Но я всё равно не верил, что пленных на Сильвании освободили другие повстанцы. Я не сомневался, что это ты. Ясное дело, что настоящий агент должен спокойно смотреть, как расстреливают его собственную мать, и ничем не выдать себя. Ты поступил крайне непрофессионально, и это лишний раз убеждало меня, что ты — идейный борец, настоящий идейный борец, который вступил в армию с целью сделать карьеру, подняться наверх, а потом… не знаю. Убить Императора? Взорвать Генеральный штаб? Смысл
— Господин оберет-лейтенант… — осторожно проговорил я.
— Да? — Он мгновенно взглянул на меня. — Ты что-то хочешь сказать, Руслан?
— Я не собираюсь ни в чём признаваться, господин оберст-лейтенант, — сказал я по возможности более холодно. — Но я тоже считаю, что в трудный час надо сохранить единство Империи. Мне нечего было бы возразить моему почтенному отцу. Я хотел бы услышать — вы ведь имеете для меня некое особое задание, я правильно понял?
— Правильно понял, Руслан, — помолчав, сказал Валленштейн. — Я… и ещё группа высших офицеров, выжившая в этой бойне. Моих единомышленников. Мы действительно хотим предложить тебе дело. Союз, если угодно.
— Я слушаю, господин оберст-лейтенант.
— Бросил бы ты меня титуловать, Руслан. Во всяком случае, не сегодня. Я хочу, чтобы ты понял — мы тебе не враги. Во всяком случае, не сейчас. Ведь даже, чёрт возьми, отделение Нового Крыма, случись оно в иные времена — даже если это твоя цель, оно не показалось бы мне столь ужасным. Империя слишком разрослась. Центр не в силах уследить за всеми процессами на дальних окраинах. Но это другой, совершенно отдельный разговор. Давай ближе к делу. Давай я изложу тебе наш замысел, а потом… потом уже решим, что делать с тобой.
— Я слушаю, господин… герр фон Валленштейн.
— Нам крайне, чрезвычайно необходим свой человек на Новом Крыму, — отчеканил он. — И не просто человек, агент. Агентов у нас… хватало, однако несколько дней назад по ним словно коса прошлась. Они все молчат. Я сильно подозреваю, что за этим кроется твоя решительная подруга, миледи Дариана. Я ещё более сильно подозреваю, что… — он махнул рукой с выражением безнадежности на лице, — ладно, игра в открытую, Руслан. Интербригады, похоже, имеют солидное прикрытие и агентов влияния в самых высших сферах как Генштаба, так и Министерства обороны. Кто-то явно им покровительствует. После твоего возвращения с Омеги их обязаны были просто объявить вне закона. А этого не произошло. Почему?.. Увы, простому армейскому оберст-лейтенанту, пусть даже и фону, пусть даже и носящему знаменитую фамилию, пусть даже и имеющему знакомства и связи, это выяснить не удалось. Я подозреваю, что Дариана уже имеет все имена и явки наших осведомителей на Новом Крыму. Поэтому нужен кто-то совершенно свежий. Тот, кого они совершенно не ожидают. Ты — идеальная кандидатура.
— Я, гос…
— Без чинов, я же сказал!
— Виноват. Но разве я — идеален?
— Конечно, — пожал плечами Валленштейн. — Ты там родился и вырос. Ты сын уважаемого отца. Он, конечно, тебя проклял и всё такое, но, думаю, если ты придёшь к нему, падёшь в ноги и скажешь, что дезертировал, как только узнал, что твоя родина свободна, — полагаю, он простит блудного сына.
Я слушал, оцепенев.
— Предположим, хотя, зная моего отца…
— А затем тебе надо выйти на тех, кто стоит за «независимостью», — резко пролаял Валленштейн. — И разобраться, что за история с «матками»! Были они там, не были… если были на самом деле, во что я не могу верить, — то как их удалось отбить! И если говорить о стратегии — то тогда сверхзадачей будет отменить эту нелепую «декларацию». Умеренные в парламенте должны добиться переголосования. Тогда Империя не станет вводить войска. Мол, здоровые силы Нового Крыма справились сами. Понимаешь? Нам надо выяснить, что стояло за этой эскападой! — Он со свистом, протяжно выдохнул через стиснутые зубы.
Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга. Наверное, это было бы самое подходящее время рассказать о «реакторе» на Омеге-восемь и как я выжил в нём… но что-то меня удержало. Всегда полезно иметь хотя бы одного туза в рукаве.
— Господин оберст-лейтенант, — медленно произнёс я, не обращая внимания на демонстративную гримасу Валленштейна. — Моё согласие будет означать, что моя жизнь отныне и полностью в ваших руках. Не потому, что я совершил все те вещи, о которых вы говорили совсем недавно, — потому что я тоже считаю ошибкой, ужасной ошибкой случившееся у меня дома и готов сделать всё, чтобы это исправить. Но дезертирство в военное время… меня ждёт расстрел без суда и следствия.
— Это тот риск, на который тебе надо пойти, — спокойно сказал Валленштейн. — Ты должен поставить всё на кон. Ты, конечно, можешь отказаться. Но тогда я, Иоахим фон Валленштейн, торжественно клянусь тебе, что добьюсь твоего перевода в самый дальний и заштатный гарнизон, какой только сыщется в Империи. Я не угрожаю тебе смертью или муками. Ты сильный и храбрый человек, ты не боишься неизбежного конца и с радостью пожертвуешь жизнью во имя родины, да простятся мне эти высокие слова. Единственное, что может тебя затронуть, — это если провал будет грозить твоей миссии.
И вот ради неё ты пойдёшь на всё. А если ты слушал меня внимательно и понял правильно, ты не можешь не понимать, что я тоже вкладываю свою судьбу в твои руки. Потому что незамеченным ты с Иволги на Новый Крым не попадёшь. В секторе — чрезвычайные меры безопасности, все подозрительные челноки со, скажем, старыми паролями сбиваются без предупреждения. Я не могу рисковать и ждать, когда ты своими путями попадёшь в Новый Севастополь. Я выпишу тебе командировку. На старую базу «Танненберга». Цель укажем, как всегда, стандартно: «Выполнение задания командования». Я выяснил — несмотря на военное положение, кое-какое грузовое сообщение с планетами сектора поддерживается. Мы сейчас пойдём на Каппу-четыре, оттуда рефрижераторы всё ещё ходят на Новый Крым. Отправишься с одним из них. Космопорт Нового Крыма контролируется интербригадами, так что неприятности начнутся прямо там. Но тебе придётся идти напролом. Ты — беглец, дезертир. Тебя объявят в розыск, лишат наград и званий. Не обращай внимания — я постараюсь это оттянуть елико возможно. В крайнем случае сделаю так, чтобы информация эта дошла бы до интербригад, но ни в коем случае не неполевых комендатур. — Он невесело усмехнулся. — Там, на твоей планете, будешь действовать по собственному усмотрению. Не сомневаюсь, та же контрразведка сейчас готовит к заброске на Новый Крым целую сотню своих архаровцев. Не сомневаюсь также, что Дариана возьмёт их всех тёпленькими ещё при приземлении. Так что смотри… — Он открыл узкий шкаф, достал стандартную чёрную сумку десантника. В таких мы носим сухпаёк, боеприпасы и «комплект для выживания». — Здесь гражданская одежда, Руслан. Дезертиры не прибывают на родную планету, едва споров нашивки.
Молчание. Мы вновь смотрели друг на друга через стол.
— Оружие. Полагаю, достанешь дома. Места знаешь? Или подсказать? У меня с ещё севастопольских времён сохранился премилый список…
— Я знаю, господин оберст-лейтенант, благодарю вас. Дезертиры, как вы верно заметили, не прибывают домой в военной форме и при полной выкладке. Я добуду себе всё, что нужно. У меня только один вопрос, господин оберст-лейтенант…
— Связь, конечно же, — проговорил Валленштейн. — Тебе придётся слетать на Сибирь. Я кое-что там припрятал. Как говорили англичане, just in case. Найдёшь на базе Михаэля. Знаешь Михаэля?
— Кто же не знает Михаэля, герр фон Валленштейн… Каптенармус наш. Можно сказать, первый, после господина старшего мастера-наставника штабс-вахмистра Пферцегентакля…
— Отлично. Вот к нему и заглянешь. Передашь от меня привет.
…Он словно не сомневался, что с каптенармусом Михаэлем ничего не могло случиться, несмотря ни на какие пертурбации. Интербригады могли — и наверняка сделали это — напасть на базу, вскрыть арсеналы, в конце концов, просто сжечь её дотла — но каптенармус Михаэль, словно неистребимый дух любой армии, просто не мог не уцелеть.
…Мы прощались. Он протянул мне руку. Просто пожал. И сказал:
—
Само собой, я никому не сказал «до свидания». Дезертиры не прощаются. Я не стал ничего брать с собой. Дезертирам будут нужны совершенно другие вещи. У меня, само собой, была подписанная Валленштейном и начштаба полка командировка, продаттестат и тому подобные бумаги — некое оправдание перед охранкой, если я решу возвращаться.
«Танненберг» выводили с планеты. Иволга оставалась во власти врага. Что творилось сейчас там, внизу, оставалось только догадываться. Такой системе дай один раз волю — она пожрёт всю эндемичную биосферу. Вместо морей и океанов останется только протухшая слизь, в которой будут плавать, дожидаясь своего часа, часа трансформы, миллиарды миллиардов зародышей. И время от времени новые «матки» будут неведомым образом отрываться от её поверхности, уходя в небеса…
Стоп, сказал я себе. Это единственное, что нельзя объяснить в рамках «биологической» теории. Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Живые реактивные двигатели ещё не придуманы, да они и невозможны. Можно вырастить костяную броню, но не высоколегированную сталь дюзы. Да и не похоже было, судя по взлёту с Омеги-восемь, что они использовали хоть что-то, кроме мистической «антигравитации». Вот откуда она, эта антигравитация, — я понять не мог. На ум приходило только одно, достаточно нелепое объяснение — кто-то должен был подбросить соответствующий «девайс». Причём «девайс» явно неземного происхождения. Вопрос — одноразовая ли эта штука и что с ним случилось после того, как наша артиллерия и авиация в атомы разнесли девять севших на Иволгу «маток»? Или он способен к самоподзарядке? Или у него, к примеру, независимый, почти что вечный источник питания? Ох, о таком лучше и не думать…
…От обречённой Иволги, над которой стервятниками кружили крейсеры флота, мы уходили на Каппу. Каппа-один и Каппа-два, планеты-близнецы у недалёкой (относительно) звезды нашего сектора. Чуть меньше Земли и Нового Крыма. Не слишком благоприятная экосфера, ну да выбирать не приходилось. Нас, правда, посадили на главной планете скопления, Каппе-четыре, ещё одной «сестре Земли». Здесь уже успели справиться со всяким агрессивным зверьём — и крупным, и микроскопическим. В отличие от Капп-один и два, здесь можно было ходить без дыхательных масок и без биофильтров.
Как и сказал Валленштейн, отсюда до сих пор на Новый Крым ходили рейсовые грузопассажирские рефрижераторы. Мне пора было прятать очень-очень глубоко своё командировочное предписание и влезать в дезертирскую шкуру.
Каппа-четыре сейчас гудела. Один за другим падали с неба челноки, словно подбитые птицы. Не хватало мест во флотских орбитальных госпиталях, слишком много раненых и слишком много тяжёлых. Здесь скапливалась уцелевшая техника (слишком мало), уцелевшие полки преобразовывались хорошо если в батальоны, да что там полки! От дивизии «Зейдлиц» осталось триста человек, от «Флориана Гейера» — пятьсот. Потеряв всю артиллерию, всё тяжёлое вооружение, рассеявшись по непроходимым дебрям, они поодиночке выбирались с Иволги, и я не знал, сколько времени дано было поисковым партиям, чтобы подобрать последних. И скольким придётся разделить судьбу самой Иволги…
Не стоило большого труда затеряться в обозлённой толпе. Патрули на улицах припортового квартала (где по военному времени оказались закрыты все питейные и увеселительные заведения) несколько раз проверили меня, невзирая на лейтенантские погоны, однако ничего, не придрались.
…Я шагал между пакгаузов и складов. Стандартные имперские изделия, гофрированный алюминий, непременная колючая проволока и редкие, покачивающиеся на ветру фонари. Крайне подозрительное место. Тем не менее именно здесь помещался пропускник на гражданское взлётное поле. Империя жёстко контролировала перемещения, и, само собой, покупать билет я не стал. Мне предстояло найти шкипера или суперкарго и уговорить их взять меня с собой. Нелегально.
На мне уже не было формы с черепом на рукаве. Старая, заношенная солдатская куртка — её носило почти всё дно. Удобная, прочная, и на чёрном рынке их хватало — господа интенданты, несмотря ни на какие кары и угрозы, приторговывали имуществом военного ведомства. Это тоже не менялось ни в какие времена.
Здесь, на относительно тесном запасном поле, плотно стояли корабли. Они, само собой, охранялись, но не слишком усердно — кому понадобится их взрывать? Даже интербригадам это ни к чему. Здесь, в здании грузового терминала, нашёлся, несмотря на ночную пору, открытый бар. Меня о нём предупреждали. Шкипера, высматривающего поживу, следовало искать именно там.
Мельком я подумал, что охранка, если захочет, прикроет эту лавочку очень даже быстро. Если не прикрывали — значит, нуждались в ней. Иллюзия свободы, наверное. Длинный поводок для свирепого пса.
Тем не менее я неторопливо подошёл к стойке. Сделана она была тут, как и положено, из распиленных пополам здоровенных дубовых бочек, словно из коньячных подвалов. Нельзя сказать, что на меня стали коситься — так, поглядывали с известной настороженностью. У собиравшихся здесь наверняка имелись причины не любить имперских соглядатаев.
Нужного мне человека я заметил сразу, да и трудно было не заметить. Внешность он имел прямо-таки вызывающую, мечту оперативника, поскольку графы «особые приметы» для описания имеющихся явно бы не хватило.
Левый глаз человека закрывала самая настоящая чёрная пиратская повязка, от левого виска к губе тянулся уродливый неровный шрам, нанесённый явно не благородным эстоком или клэймором. Низ лица скрывала рыжая клочковатая борода. Всё в этой внешности казалось несколько «черезчур» — слишком уродливый шрам, слишком бросающаяся в глаза повязка, слишком яркая борода.
Я заказал два пива и, не спрашивая разрешения, подсел к пирату.
— Привет от Хьюго, — сказал я, глядя в единственный глаз собеседника.
— Привет, привет, — проворчал он, цепко оглядывая меня с головы до ног. — Хьюго предупреждал. Чернь принес?
— Принёс, — кивнул я и аккуратно пододвинул принесённую с собой сумку к ножке стула. «Пират» не пошевелился, слегка поднял бровь, и сумку подхватил вывернувшийся из какого-то тёмного угла мальчишка. Несколько мгновений продолжалась игра в переглядушки — потом «пирату», похоже, сообщили что-то по микропередатчику. Само собой, деньги, которые я принёс, были настоящими. В мелких купюрах, разных серий и немеченые.
— Всё в порядке, — холодно проговорил мой собеседник. — Куда тебя, мил человек?
— Новый Крым, — коротко ответил я.
— Будешь там, — последовал столь же лаконичный ответ. — Завтра лайба туда пойдёт. Рон тебя проведёт. Ночь здесь перекантуешься. Мы за тобой присмотрим.
Я пожал плечами.
— Как скажете.
— Скажем, скажем… а вот только интерественно было бы мне знать, откуда ты, милок, Хьюго знаешь?
— Встречались раньше. — Я слегка приподнял бровь, как бы в знак лёгкого своего недоумения.
— Когда, где, при каких обстоятельствах? — продолжался допрос.
— На Иволге. До… заварушки. Мы ползунов везли. Незадекларированных. Хьюго… помог.
(Этот самый Хьюго был прикормленным осведомителем на местной таможне. Откуда его знал Валленштейн и чем сумел запугать — я так и не узнал.)
— Ага, — прокряхтел «пират». — Уже что-то. Дату помнишь?
Я назвал. Пока всё развивалось точно по шпаргалке Валленштейна.
— Спасибо, мил человек. — Мой собеседник поднялся. — Рон! Проводи человечка. Завтра увидимся. На рассвете. Отваливаем в семь ноль-ноль. Пока, гость дорогой.
Ночь я провёл в какой-то жуткой дыре, в щели между двумя старыми проржавевшими контейнерами, забитой полусгнившей промасленной ветошью. Тем не менее я заставил себя уснуть. Меня будут проверять, само собой. Документов тут спрашивать не принято, у дна свои законы, свои методы и свои понятия.
…На рассвете за мной пришёл мальчишка Рон — угрюмый и насупленный, словно волчонок. Вопросов он не задавал и вообще слов зря не тратил — просто потряс меня за плечо и выразительно мотнул головой.
«Пират» встретил меня у выхода из ангара. Мрачный громила за его спиной молча швырнул мне ком одежды — форменный комбинезон команды техобслуживания. К ткани уже была приколота идентификационная карточка, и я поразился качеству работы — все печати воспроизведены с факсимильной точностью.
— Всё, что внутри, тоже в порядке, — заверил меня «пират». — К лайбе сейчас пойдёт техлетучка. Ты — с ними. Поднимешься на борт. А уж дальше — сам разберёшься.
— Спасибо, — искренне сказал я.
— Не за что, мил человек. Не так много желающих на этот самый Крым лететь сейчас. Того и гляди чёрные туда полезут, в порошок всё сотрут…
— Увидим, — я прищурился.
— Увидим, — легко согласился контрабандист. — Я-то увижу, мил человек, пусть даже и на экране; а вот ты, боюсь, увидишь в натуре. Как бы не пожалел потом, что за те же денежки не отправился куда-нибудь в другое место. Я бы это мог обтяпать.
Я покачал головой.
— Дело твоё. Но я капитана всё-таки предупрежу. Мне такие, как ты, деловые да спокойные, очень даже могут понадобиться. Надумаешь — вертайся. Найдётся… для тебя и тут работёнка.
— Благодарю, — сказал я. — Я подумаю.
— Подумай, мил человек, подумай… Вот твоя летучка уже сигналит. Давай, ни пуха тебе.
— К чёрту, — бросил я на прощание.
Мы с поразительной лёгкостью прошли предполётный контроль. Летучка, старый, видавший виды грузовик-мастерская, лихо подкатила под самое брюхо челнока. Мы в последний раз сунули наши карточки в сканер — не выбритый охранник мутным взглядом равнодушно следил за мелькавшими на дисплее символами.
Беспредел, подумал я. Тут не одного дезертира — целую роту вывезти можно, и никто даже не почешется. Или все просто делают свой маленький гешефт, упорно надеясь, что до них-то вот война и не докатится?
Команда расходилась по местам, не глядя на меня. Только один человек, с нашивками боцмана, сквозь зубы посоветовал мне «убраться за кожух и пристегнуться». Я не счёл разумным вступать с ним в пререкания.
…И когда уже челнок пристыковался к ожидавшему на орбите небольшому грузовику-рефрижератору, я всё ещё не мог поверить в свою удачу. Каппа-четыре осталась позади. Наводнённая войсками и полицией Каппа, где введено чрезвычайное положение!.. Либо Валленштейн постарался и здесь, либо Господь на самом деле услышал мои молитвы.
Дорогу до Нового Крыма я описывать не буду. Каким-то образом у старой рефрижераторной «лайбы» оказались в порядке все пароли и допуски. Не знаю, как навигаторы объяснялись с полётным контролем, Думаю, они тоже были на содержании у одноглазого разбойника.
…Дни пути тянулись в томительном ничегонеделании. Команда меня сторонилась. Я числился каким-то старшим помощником младшего дворника или там масло-сменщика — так меня занесли в судовую роль. Билет у меня, однако, оказался «с проживанием, но без питания» — приходилось грызть плитки концентратов. Тем не менее без всяких приключений мы в расчётный срок достигли Нового Крыма.
Формально Империя объявила о блокаде мятежных планет, но ни сил, ни средств осуществить это не имела. Корабли до сих пор крутились над Омегой-восемь и Иволгой, в ожидании новых «маток». Новые эскадры Флота Открытого Пространства ещё не подошли от метрополии, то есть от Внутренних Планет, включая Землю. Никто и не подумал нас остановить или проверить. Без всяких происшествий, рутинно запросив допуск для посадки челноков, наша «лайба» отстрелила четыре шаттла. На одном из них оказался и я.
Новый Крым встретил меня привычно ласковым ветром и глубоким синим небом. Скользили белые пушистые звери облаков, и трепетал на высоком флагштоке бело-сине-красный триколор. С соседнего шеста исчезло имперское полотнище, и вместо него я увидел странное знамя: жёлтый круг на небесно-голубом фоне, и на круге — чёрный силуэт летящего журавля. Очевидно, флаг новой федерации…
Челноки замерли. Настала пора выходить. Боцман, тот самый, что велел мне пристегнуться в самом начале полёта, вновь оказался рядом.
— Сейчас большой шмон будет, — негромко и зло проговорил он. — Ежели что, молчи и рта не раскрывай. Я говорить буду, понятно? Тут теперь эти интербригадовцы, у них крышу совсем сорвало… — Он махнул рукой, не желая вдаваться в дальнейшие подробности.
Шмон действительно имел место. Место имперской транспортной полиции и таможни заняли молодые крепкие ребята в наспех пошитой полувоенной форме с малиновыми петлицами на воротниках. Нас всех загнали в накопитель; за прозрачными раздвигающимися дверьми четверо парней колдовали за большим стационарным сканером.
Я с некоторой тревогой вгляделся в их лица — нет, никого не знаю. И хвала небесам. Не хватало ещё только быть повешенным на собственной родине по обвинению в шпионаже.
Здесь в глаза смотрели долго, пристально и волками. Карточку совали в сканер раз, наверное, триста. Вертели так и сяк, смотрели на свет, облучали ультрафиолетом и так далее и тому подобное.
Потом наконец пропустили. И я оказался дома.
…Дома.
Как же я отвык от этого воздуха, от запаха моря, от полощущихся на морском ветру листьев, от гудков с натугой тянущих сети маленьких сейнеров, до сих пор промышляющих «диким ловом»; я забыл, что такое шагать по улицам Нового Севастополя без мышино-серой парадной формы или боевого камуфляжа и нагло пялиться на девчоночьи коленки — ведь я сейчас не какой-нибудь там «защитник Империи». Сейчас я просто человек. Вынырнувший в прямом и переносном смысле из смрадного болота и вернувшийся
Среди немногих остававшихся у меня вещей была крошечная кожаная ладанка, которую я носил на шее, рядом с нательным крестом. Точнее, это был просто наглухо зашитый кожаный футляр с ключом. Простым металлическим ключом. Старомодным, такие почти всюду и давно вышли из употребления, уступив место магнитным или чиповым карточкам.
Идти мне предстояло недалеко. До ближайшей камеры хранения, где гражданам сдавались, в зависимости от потребности, «места» — от небольшого сейфа до целого ангара, если потребуется.
Я отпер ключом входную дверь. Отыскал нужную ячейку.
Конечно, цифровые замки и коды были бы надежнее, но… наверное, мы тут немного старомодны, даже когда быть старомодным никак не рекомендуется.
Замок отпирался тем же ключом, что и вход. Разумеется, другие ячейки отомкнуть им я не мог.
Снятая незадолго до моей вербовки ячейка была почти пуста. Там лежал только один простой, дешёвый мобильник.
Я быстро набрал номер. Выждал пять гудков. Дал отбой. Позвонил снова. Ещё пять гудков. И вновь разорвал связь.
Всё.
Дело сделано.
Я не собирался искушать судьбу и таскаться по главным улицам и площадям города. Всё-таки слишком многие тут должны были помнить вступление Руслана Фатеева в ряды доблестных Вооружённых сил. Я шёл всё дальше и дальше, от центра к предместьям, не чувствуя усталости, не замечая ни голода, ни жажды, и смотрел, смотрел, смотрел…
Город изменился. Словно бы расправил плечи, сбросив постылую давящую тяжесть. Нигде не осталось даже и следа Орла-с-Венком-и-Солнцем. Я нарочно сделал крюк, чтобы зайти на Соборную площадь, к приснопамятному «Штабу гарнизона Вооружённых сил Империи, планета Новый Крым» — меня влекло туда, как в старых сказаниях злодея неудержимо тянет на место преступления.
Над мрачным зданием красноватого гранита больше не вилось красно-чёрное знамя с белым кругом посредине. Не расправлял наглые крылья заносчивый орел, позаимствованный у римских легионеров. На фасаде, над узкими щелями окон-бойниц виднелись не до конца ещё отчищенные следы копоти — здание горело, но, похоже, не слишком пострадало. У входа на ступеньках лениво устроилось трое патрульных — совсем молодые мальчишки, почти что подростки, лет по пятнадцать-шестнадцать, не больше. Видно было, что они донельзя гордились полученными карабинами. Хорошо ещё, подумал я, если из этих музейных экспонатов на самом деле можно стрелять и у них не пропилены стволы.
В самом здании, похоже, шёл ремонт. Я постоял некоторое время, понаблюдал за неспешной суетой пожилых рабочих (все, как один, носили на левом рукаве бело-сине-красную повязку), привычно перекрестился на золотые купола собора и…
И совсем уже собрался идти, когда вдруг подумал — а что сделалось с той блондинкой-вербовщицей? Выжила? Или нет? Сдалась ли она на милость победителей, просила ли пощады — или молча и ожесточённо отстреливалась до последнего патрона, хладнокровно послав последнюю пулю себе в висок?..
Я шагал дальше и отчего-то думал о ней. И о других, оставшихся на планете, после того, как «Танненберг» ушёл с неё в дальний бросок к Омеге-восемь. Наши новокрымчане ни за что не тронули бы офицерских жён и детей, оставшихся на планете, но вот за госпожу Дариану Дарк я бы не поручился.
Сам Новый Севастополь казался праздничным и чуть ли не беззаботным. Однако среди прохожих преобладали пожилые, очень многие в полувоенном, с трёхцветными повязками на рукавах. Многие магазины, особенно торговавшие дорогой мебелью или престижными машинами, катерами и прочей техникой для богатых, закрылись. У продуктовых лавочек, так до конца и не уступивших натиску универсальных магазинов, я с удивлением увидел очереди — молчаливые очереди женщин. Ничего подобного на Новом Крыму я не помнил — и не только я. Не помнили даже неофициальные, наиболее правдивые и неангажированные «Хроники Новой России»
Я заметил, что на меня начинают коситься. Само собой — здоровый молодой парень, а без трёхцветной повязки. Что, он, значит, вроде как не с нами?..
Я поспешил убраться с центральных улиц.
…Ночь я встретил за городом. У меня хватало денег, имперских марок, однако первые же наблюдения около магазинов Нового Севастополя дали мне понять, что использовать это богатство тут нельзя. Госпожа Дариана Дарк успела ввести в обращение новую валюту.
Ну что ж, не станем искушать судьбу.
Я шагал и шагал. Остров, на котором стоит Новый Севастополь, относительно невелик: на хорошей машине за два дня замкнёшь круг по Прибрежному шоссе. Чуть в глубине от берега, в лесистых предгорьях, стоял наш дом. Час скоростной магистралью до столицы. Мама никогда не любила «шум большого города», многие богатые люди селились далеко за пределами Нового Севастополя. Я знал почти наверняка, что отец сейчас там.
Девяносто километров по родным местам, где знаешь каждую тропку — пустяк для тренированного человека. Я одолел это расстояние за три дня. Шел ровным, сберегающим силы шагом. Не надрывался. На четвёртый день, к вечеру (это была по местному календарю пятница) — я вышел к ограде нашей усадьбы.
Я не был тут больше двух лет. На первый взгляд — ничего не изменилось. Ухоженные газоны и альпийские горки, ровные, посыпанные жёлтым песком дорожки. Причудливые башенки и эркеры, крытые террасы — даже громадный самовар, вокруг которого собиралась вся семья в прежние счастливые времена, всё так же сверкал в лучах заходящего светила начищенными до нестерпимого блеска крутыми медными боками
Я долго стоял, притаившись в тени кустов сирени. По усадьбе лениво бродили псы. Я узнал почти всех — за исключением одного, совсем ещё молодого. Время от времени собаки косились в мою сторону, но, само собой, не подавали голоса — ведь я же был
Стемнело. Ночи на Новом Крыму всегда ласковые и теплые, с недальнего моря тянет лёгким ветерком, издалека доносятся гудки громадных контейнеровозов, швартующихся в порту. Они подошли от дальних островов, привезли мороженых и живых ползунов — раз на планету до сих пор ходят «лайбы», они должны и что-то увозить обратно. Полагаю, мой одноглазый знакомый делает сейчас неплохие деньги на контрабандных ползунах, а в лучших ресторана Берлина невозмутимые метрдотели хладнокровно отвечают завсегдатаям, высокопоставленным имперским чиновникам и придворной аристократии, что у них ничего никогда не переводится, несмотря ни на какие неожиданности.
В окнах дома не зажигался свет.
Я взглянул на часы. Пора.
…Псы радостно бросились ко мне. Завизжали, крутясь у ног и норовя лизнуть в лицо. Я позволил им это — никогда не понимал, почему люди брезгуют. Для преданного тебе существа — это едва ли не единственный способ выразить свою бессловесную любовь
Дверь не заперта. Я одним духом взлетел на второй этаж, стараясь не смотреть по сторонам — слишком много воспоминаний бы нахлынуло тотчас.
В кабинете отца окна были плотно зашторены.
— Здравствуй, — сказал я, входя.
Он повернулся. Отец ждал меня в большом своём вращающемся кресле, как всегда, словно ничего не случилось.
— Здравствуй, сын, — негромко ответил он. Щелчок, вспыхнула старомодная настольная лампа, и только сейчас я увидел, как постарел за эти два года отец. Когда я уходил, он вполне мог бы сойти за моего старшего брата; сейчас, сорокасемилетний, он выглядел на все шестьдесят. — Добро пожаловать домой. Садись. Поешь? На голодный желудок говорить не пристало.
— Папа…
— Я догадывался, — печально сказал он. Потянулся в ящик, достал старую трубку, табакерку, принялся набивать, словно священнодействуя. — Тебя таки раскрыли. Попытались перевербовать. Думаю, ты согласился. Тебя послали на Новый Крым, для вида объявив дезертиром. Я прав, сын?
— Почти, папа.
— В чём же я ошибся? — Щёлкнула древняя зажигалка, сделанная из гильзы двадцатитрёхмиллиметрового снаряда авиапушки.
— Меня не раскрыли. Это личная инициатива Валленштейна.
Брови отца поползли вверх.
— Ты меня удивил, сын. Наверное, второй раз в жизни.
— А первый когда же?
— Когда ты согласился с моей идеей. И написал сценарий для того приснопамятного семейного обеда… — Отец вздрогнул.
— Но ведь всё прошло хорошо, папа. Никто не усомнился. И мама не подкачала.
— А теперь получается, что всё зря? — возразил отец. — Ох… прости меня, Рус. Я не должен встревать. Рассказывай. С самого начала.
Он слушал меня очень внимательно, не давая воли чувствам. Я тоже не давал. Всё-таки что-то выросло между нами после того «семейного совета», слова были сказаны, пусть даже их придумал я сам. И я, и отец — мы оба делали сейчас вид, что целиком и полностью поглощены
Я рассказывал отцу о Зете-пять и детях-перевертышах. О миллионах лемуров, что бестрепетно шли на стену нашего огня и гибли — бездарно, бессмысленно, бесцельно…
— Не бесцельно, — хмурясь, прервал меня отец. — Они тоже учились. Пробовали разную тактику. Лемуры — существа общественные, к сожалению, легко поддающиеся действию достаточно элементарных психотропных средств. А потом вводится внешнее управление… — Он сухо засмеялся. — Полагаю, та тварь с антеннами… Вообще же, — по лицу отца пробежала тень, — я вижу, мне придётся тебе многое рассказать… очень многое.
— Я чего-то не знал, отец? — резко спросил я. — Ты отправил меня на это дело, не сказав всего?
— Да, сын, — отец пыхнул трубкой, расцвёл тёмно-алый бутон слабого огонька. — Я тебе всего не сказал. Я надеялся… по нашей русской привычке… что пронесёт, что кривая вывезет. АН нет, не вывезла. — Он сердито пристукнул рукой по полированной столешнице.
— Папа, — сказал я как можно спокойнее. — Будет, Наверное, лучше, если ты расскажешь мне, в чём дело В конце концов, я имею право знать… Отец как-то странно взглянул на меня. Словно пытался понять, в чём тут подвох.
— Есть такие права… которыми лучше не пользоваться. — Я рискну, — сказал я. Меня начинал злить этот словесный пинг-понг. Когда мы только задумывали
— Хорошо, — помолчав, сказал отец. — Я действительно надеялся, что
— Хорошо, — отрывисто бросил он. — Слушай, как дело было… Биоморфы — это… — Прости, что?
— Биоморфы. Мы так называли их, когда случайно обнаружили на Новом Крыму, в Сибири…
Мне показалось, что пол проламывается у меня под ногами.
— Что?! — Мы нашли то, что впоследствии было названо «биоморфами», — терпеливо повторил отец. — Мы были молоды, наивны, Новый Крым ещё только осваивался… Вроде бы и немного времени прошло, а смотри-ка, на всей планете свободного местечка нет. Мы вместе с мамой и… и Дарианой Дарк шарили тогда по укромным уголкам острова, и…
— Дариана Дарк? Ты знаешь Дариану Дарк? — Я только и мог разинуть рот. Что ж, получается, она тогда не врала…
— Конечно. Сопротивление же во многом создавалось и здесь, на Новом Крыму. Было несколько центров, чтобы сократить возможность общего провала. Хотя биоморфов, надо сказать, нашли только здесь. Искали по многим пограничным планетам, но неудачно.
— Что такое биоморфы, отец? — холодея, спросил я.
— Биоморфы — грубо говоря, конструктор «собери сам», — ответил он. — Программируемая бесклеточная система, способная к адаптации и преображению, к усвоению практически любого генетического материала. Различия в биохимии, конечно, очень существенны, но наша, человеческая ДНК там транскрибируется отлично, синтез белка работает, хотя распознавание генетического кода и сам синтез построены по другим механизмам. Мы в своё время много над этим бились…
— Как они выглядели? — почти что закричал я.
— Серая студенистая масса, — глядя мне в глаза, ответил отец. — Ничем не примечательный студень, из которого тем не менее можно очень даже успешно вылепить, к примеру, саблезубого тигра, буде такое взбредёт тебе в голову.
— Как вылепить? — вырвалось у меня.
— Достаточно просто на словах, как всегда, достаточно сложно на деле, — пожал плечами отец. — Нужен исходный генетический материал. Мы достаточно быстро поняли, как репрессировать те или иные семейства генов, как добиться нормального развития. Всё оказалось не так уж трудно, словно… — он помолчал, подбирая слова, — словно кто-то нарочно делал это под наш, человеческий уровень знаний. Мы стали экспериментировать. Очень скоро я, в частности, понял, какая это жуткая вещь. При большом старании, казалось мне, можно было бы сделать и солдата… идеального солдата.
— Погоди, — я стиснул голову руками. Мысли скакали упившимися кроликами. — Когда вы это сделали? Когда нашли? Где исследовали? Как установили, что…
— Я расскажу, — прервал меня отец.
И рассказал. Короткими, чёткими фразами, словно выступая перед советом директоров или ежегодным собранием акционеров.
…Биоморфы нашла собака. Пёс моего отца по кличке Узнай. Серые шары, сваленные в глубокую яму, аккуратно прикрытую лапником. Не таинственный саркофаг, не храм Древних в глубине гор — самая обычная яма, судя по всему, не столь уж давно выкопанная. Лапник был сломан не больше трёх-четырёх дней назад, определили они. Дариана Дарк, тогда совсем молоденькая, начинающая террористка, первая настояла, чтобы заняться ими вплотную. Несколько лет втайне, под прикрытием совершенно других тем, в новокрымском и ещё ряде других, университетов на удалённых планетах шли работы. И с самого первого дня исследователям улыбалась удача. Результаты экспериментов неизменно оказывались чёткими и однозначными, всё получалось, не было проблем ни с сиквенсом, ни с клонированием, ни с экспрессией, ни с тестированием белок-белковых взаимодействий. Словно кто-то очень хотел, чтобы у молодых исследователей всё получилось.
Это была заря нового Сопротивления, как пафосно говорили тогда. Оно создавалось тогда разом на многих пограничных планетах, ещё не утративших своих вольностей, ещё не подпавших под железную имперскую пяту, ещё не существовало тотального и всеобъемлющего контроля, ещё бороздили космос независимые торговцы; тогда на границах заселённого людьми пространства ещё допускались многие вольности.
Биоморфы удалось переправить в различные университеты. Исследования затянулись; однако Дариане Дарк удалось тогда практически невозможное — она обеспечила полную секретность всего этого дела. Мало кто понимал, над чем в реальности он работает.
Их было всего пятеро, кто понимал,
— Если бы мы знали… — отец ударил себя кулаком в ладонь. — Сказать по чести, она обвела тогда вокруг пальца всех, даже меня. Никто не верил, что ей… и её фракции когда-нибудь могут понадобиться биоморфы. Исследования шли своим чередом; они всё быстрее переходили, так сказать, в общетеоретическую сферу: каково происхождение биоморфов, как они очутились на Новом Крыму, являются ли они артефактами природного или иноземельного происхождения, какие условия могли обеспечить их возникновение, и так далее и тому подобное. Ну, знаешь, обычные пиайские[25] разговоры…
Я знал.
— Дариана не устраивала, что называется, поножовщины. Она тихо и без лишнего шума заполучила нужное количество активного ингредиента, как мы тогда называли биоморфы. Она никого не убирала, она вообще изо всех сил делала вид, что ей нет никакого больше дела до нашей находки — мало ли артефактов, совершенно бесполезных для великого дела освобождения! Короче, она сделала всё, чтобы сбить нас со следа. И мы поддались. К тому же у нас хватало собственных проблем. Никто так и не научился штамповать из этого биороботов, покорных и бесстрашных, — отец тяжело усмехнулся. Рот его скривился в гримасе. Словно он сейчас ненавидел самого себя.
— Так, папа, это что же, Тучу и всяких прочих «маток» придумала тоже Дарк? — поразился я.
— Ты забыл, что ещё не успел рассказать мне об этом? Давай-ка, ты молодой, дай перекурить старику. Говори!
…Я рассказал. О степях и горах Омеги-восемь. О пещере и истоке. О Туче, гибнущих вертолётах, ответном ударе Тучи, о нашем бегстве. О плене (отец дёрнулся) и, наконец, — о реакторе.
Пальцы отца вцепились в подлокотники. Он чуть приподнялся, прямо-таки буравя меня взглядом.
А я, как говорят в романах, «словно вновь переживал те ужасные мгновения». Видел лицо Дальки, которую Дарк собиралась в тот миг «повязать кровью», слышал как со стороны свой собственный голос, слышал короткий свист воздуха в ушах, чувствовал липкую тёплую слизь, обхватившую тело…
— И они не тронули тебя… — мёртвым голосом проговорил отец.
— Не тронули. Только почему у тебя взгляд такой? Ты что-то знаешь? Папа!
…Наверное, он смог бы ещё долго отнекиваться и запираться. У меня ведь не было никаких доказательств, одни только подозрения. Смутные и нечёткие.
— Юра, скажи ему, — раздался у меня за спиной голос мамы. — Скажи, скажи. Он сильный и хороший мальчик. Он достоин.
— Мама?.. — пробормотал я. Уж её-то здесь никак не должно было быть!
— Я, пожалуй, сама скажу, — резко ответила она, шагнув ко мне. — Руслан, мы… я…
— Попытка создать идеального солдата была предпринята, — прошептал за спиной у меня отец. — Мы одни, кто понял, что нужен наш, человеческий, геном…
— Мы одни, кто случайно подобрал стимуляторы, — глядя прямо мне в глаза, проговорила мама. — Мы одни, кто понял — зародыш нуждается в материнской утробе, чтобы выжить. И мы…
— Создали тебя, — простонал отец. — Сперма… яйцеклетки…
— А потом я вынашивала тебя. Девять месяцев. И рожала. Как положено, в муках. Ты — человек, Руслан, ты мой сын. Но в тебе и плоть биоморфа.
…Наверное, так может говорить только мать. Она смотрела на меня, и я понимал — всё, сказанное здесь, сейчас, — чистая правда.
…Господи, да как же такое возможно?.. Беременность…
— Ты не забыл, что я по образованию ещё и неонатолог? — мама.
…Я не человек… я не человек…
— Ты человек! — хлестнул её голос.
…Я биоморф. «Амёба», каких мы жгли из огнемётов. Человеческий геном… как? Отчего? Нет…
Рванулся навстречу лицу спасительный пол.
— Говорил же я тебе…
— Он сильный мальчик. Он выдержит, — непререкаемый голос мамы.
Я открыл глаза. Тот же отцовский кабинет. Плотно зашторенные окна, глухая ночь за ними. Тьма течёт, словно вода. Стучится в стёкла, скребётся бесплотными руками, и каждый звук сейчас — словно гром. Надо мной склонились родители. Всё-таки — родители. Ведь отец дал своё семя, а мама вынашивала меня. Как они сумели всё это сделать?.. Как?..
Отчего-то в тот момент мне казалось это необычайно, невероятно важным.
— К-как?.. — прохрипел я.
— Как у суррогатной матери, — сухо ответила мама. — Не говори глупостей. Генетически ты — наш сын, и это покажет любая экспертиза. А что мы нашли способ дать тебе неуязвимость против Тучи… так это наше с папой маленькое ноу-хау. Которое Дариане Дарк знать совершенно необязательно. Ты не какой-нибудь мутант, в бою у тебя не отрастут щупальца. Туча просто принимает тебя за своего. А мы… мы растили тебя, как сына. Тебе самому виднее, была ли какая-то разница между тобой… и остальными. — А они… тоже?
— Нет, — ещё суше сказала мать. — Они — обыкновенные. Ты… ты не только наш сын. Но и надежда. Мы рискнули… и оказались правы. Если хочешь, можешь ненавидеть нас. Да, мы решили всё за тебя. Никто не посоветовался с тобой. Никто не спросил твоего мнения. Мы знали, что подобные Дарк не остановятся. И решили выковать своё оружие. Мы надеемся… надеялись, что вырастили тебя настоящим человеком. Русским человеком.
Они смотрели на меня — мама с совершенно неженской беспощадностью, какую я никогда бы в ней и не заподозрил, отец же — напротив, с болью и жалостью; похоже, он с трудом удерживал слезы.
— Нас тоже никто не спрашивал — хотим ли мы воевать с Империей. Меня никто не спрашивал — а хочу ли я принять в свою собственную утробу кусок какой-то… чужой протоплазмы, — она с трудом уже сдерживалась. — Но так было нужно. Для нашего дела. И нам оставалось только сделать это. И потом жить… каждый день, год за годом смотреть в твои глаза, глаза умного, замечательного мальчишки… мне все соседки завидовали… и думать — на что я его обрекла?.. Поэтому вставай, Рус. Вставай-вставай, нечего валяться и лить горькие слезы от жалости к самому себе. Пожалей лучше тех, кто погиб под Тучей. Кого Дарк живьём скормила своим монстрам. Или кого раздавили имперские танки, когда штурмовали Утрехт. Вставай, сын. Нам надо ещё о многом поговорить.
…И мне на миг показалось, что я вижу перед собой вторую Дариану Дарк…
Я поднялся. Тупо уставился на собственную руку, словно ожидал, что она немедля превратится в усеянный присосками слизистый отросток, как у тех детей на Зете-пять… А что, если они тоже были, так сказать, «экспериментом»? — вдруг обожгла мысль. Чьей-то попыткой повторить… меня?! А может, я на самом деле не один?
Очевидно, взгляд у меня сделался совершенно диким, потому что мама понимающе вздохнула и присела рядом со мной, словно в детстве, когда со мной случались редкие, очень редкие недомогания. Не болезни — я почти никогда не болел, — а именно недомогания, из-за которых она почему-то ужасно переживала и страшно пугалась даже самых невинных симптомов. Теперь-то я знаю, почему.
— Времени мало, Рус. Надо действовать. Дарк сейчас в силе, хотя сама не показывается. Она и её сподвижники командуют ордой, этими самыми «матками», хотя, если быть точным, ими никто не командует.
Я вздрогнул. А что, если и я сам перестану повиноваться себе?!
— Они принесли сюда зародыш. Они выпестовали его — в Сибири. А потом торжественно расстреляли на виду у поражённой публики. После этого ни у кого уже не осталось никаких сомнений. Дарк, похоже, искренне верит, что после Иволги имперцы не посмеют сунуться. Потому что там, где прошли «матки», могут помочь только водородные бомбы. С последующей ядерной зимой. И всеми вытекающими. Империя скорее уж постарается блокировать заражённые планеты. С надеждой отбить их впоследствии, когда будут разработаны соответствующие технологии. Я имею в виду, само собой, оружейные технологии. А блокады Дарк и иже с ней не боятся. Они научились находить дыры в любых сетях. Полагают, что Империя просто оставит их в покое — вынужденно, само собой. А они тем временем создадут свою федерацию или конфедерацию — из так называемых свободных планет.
— И это всё, отец? Это всё, о чём они способны думать?
— Думаю, да. Дарк и её сподвижники — тактики, никак не стратеги. Они просчитывают ситуацию на три хода вперёд, не больше. Все их действия строго предсказуемы — разумеется, если пользоваться верным алгоритмом. Они помешаны на «теории отвлечения сил», на идее, что малый отряд, пробравшись незамеченным, способен совершить великие дела, если внимание противника будет отвлечено по-настоящему крупной операцией, все участники каковой должны свято веровать, что это-то и есть самый главный удар. Сильвания, всё остальное — всё было лишь пробой сил и средством отвлечь имперцев. С биоморфами в руках Дариана взялась за дело всерьёз. Что остановит её теперь, я не знаю, — плечи отца вдруг как-то безвольно обвисли, поникли; никогда ещё в жизни я не видел его настолько потерянным.
— Люди потеряли рассудок, — продолжал он, медленно и негромко, раскачиваясь из стороны в сторону, словно в трансе. — Люди потеряли рассудок и орут «свобода, свобода», не понимая, что есть цена, которую нельзя платить даже за свободу. Дарк искренне считает Империю средоточием зла. Я во многом с ней согласен. Но цель таки не оправдывает средства, вернее, оправдывает, когда речь идёт лишь о твоём личном нравственном выборе; когда на карту поставлена жизнь целой планеты… — Он покачал головой, горестно, безнадёжно. Он поднял взгляд, посмотрел мне в лицо. — Ну вот, ты знаешь всё теперь. Кто ты, что ты… почему и как это всё произошло… Ты, наверное, хочешь ещё спрашивать. И не про Империю — про себя. Я прав?
— Конечно… папа, — это слово я выговорил с некоторым усилием. Отец почувствовал и едва заметно нахмурился.
— Ты — человек, — резко и властно проговорила мама. — Человек, просто построенный из чуточку другого материала. Получше, чем мы все, остальные. Помни, в тебе — все наши гены. Ты — не Чужой. Ты — человек. Различие, не порождающее различие, не есть различие, как было сказано.
— Но почему, почему, мама?! — не выдержал я. — Зачем… вы сделали это? Заранее планировали, что придётся противостоять этим самым биоморфам, и решили…
— Можешь смеяться, — отрезала мама, — но я лично это предвидела. Биоморфы — слишком опасная и неслучайная находка, чтобы она не оказалась в плохих руках. Я не верила и не верю в кристально честных хранителей, что умрут под пытками и не проронят ни слова. Я не сомневалась, что биоморфы обязательно попадут или к имперцам, или к тем, кто сражается с ними. Иногда и те и другие мне одинаково отвратительны.
— Как ты можешь так говорить?! — вырвалось у меня. — А те, кто горел в танках на Курской дуге, кто…
— Они — святые, — вновь резко и властно отрезала она. — Недаром на полях сражений был обычай строить храмы в честь Всех Святых, в земле Российской Воссиявших. Всех Святых, понимаешь? Они шли честно, грудь на грудь с врагом. В жизни они были всякими: и грешниками, и праведниками, но смерть приняли великую и светлую. А у нас… Дарк тоже сражается с Империей. Не понимая, что сейчас этого монстра можно завалить, только ударив изнутри. Для чего и нужен был наш план. Могу тебе сказать, ты был не один.
— Не один… не один биоморф?
— Человек с некоторыми качествами биоморфа — один, — вставил отец. — Кроме тебя, с аналогичными целями в имперские ряды вступили и другие. Не на нашей планете, само собой, это вызвало бы подозрения. Даже среди «стержневой нации» есть такие, что не шибко любят имперские порядки.
Я тяжело вздохнул. Мучительно ныла голова, новое чувство — я внезапно подумал, что уже очень, очень давно не болел. И быстро, быстрее других приспособился к имперским порядкам. То, что было в моём теле нечеловеческого, не делало меня непобедимой машиной смерти — к сожалению, конечно же, но кое-что всё-таки делало. Я по-прежнему многое не понимал. Неужели мои родители уже тогда, будучи совсем зелёными юнцами, сумели спланировать и успешно завершить сложнейший биотехнологический эксперимент, который и сейчас, без малого три десятка лет спустя, всем без исключения покажется фантастикой? Как они это сделали?
— Методом проб и ошибок, — мрачно сказала мама. — Впрочем, ничего особо сложного там не оказалось. Подошли все стандартные методики от обычного клонирования и подсадки эмбриона. Гормональные же процедуры для сабститутивной матери отработаны уже давным-давно, как ты обязан знать.
…Словно кто-то другой, гораздо более могущественный, уже спланировал всё это заранее и позаботился о том, чтобы аборигены без труда смогли осуществить всё
Наступило молчание.
— Ну, выше голову, — мама потрепала меня по волосам. — Выше голову, Рус, с потерей Москвы..
— Знаю, знаю, ещё не потеряна Россия, — пробурчал я.
— Вот именно. Не потеряна. Нам надо перехватить Дарк и уничтожить эту нечисть, которую она выращивала.
— Где?
— Старый форт, — сказал отец. — Шестая бастионная батарея. Они там. Я знаю, Дарк расстреляла одну пустую «матку», но прячет-то гораздо больше. Ей нужны силы для вторжения, если она таки на это решится.
— Решится на что?
— Вторгнуться в области Внутренних Планет, конечно же, — ядовито заметила мама. — Трудно самому сообразить?
— Вполне реальный вариант, кстати, — отец вновь стал раскуривать угасшую трубку. — После того, как она оказалась достаточно умной, чтобы спланировать Тучу…
— То есть это всё-таки её творение? — искренне поразился я.
— До конца не ясно, — призналась мама. — Я — в большей степени, отец — в меньшей, верим, что «матки» и прочая гадость — результат выполнения заложенной кем-то в биоморфы программы.
— Заложенной кем-то… — вздохнул отец. — Ты знаешь, Рус, настоящий исследователь не имеет права довольствоваться таким ответом. Нам надо знать, кем, как и почему была заложена эта программа. Как «матки» оказались способны к межпланетному и межзвёздному путешествию? Это-то уже не укладывается совершенно ни в какие рамки. Описанные тобой их взлёты с планеты — как такое возможно? Катализ, всё прочее — что называется, в пределах правил. А вот межзвёздные их путешествия о-очень даже мне подозрительны.
— Именно, — кивнула мама. — Никакой биологический объект способностью к антигравитации обладать не может. Это факт. Значит…
— Значит, есть артефакт, — в тон ей сказал папа.
— Примерно. Артефакт неземного, нечеловеческого происхождения.
— Ну, хорошо, а они-то откуда взялись? — не отступал отец.
— Ох, Юра, ну сколько же раз мы с тобой об этом спорили…
— Тогда и не будем, — закончил папа. — Пока что надо справиться с Дарк. А это, боюсь, будет потруднее, чем Руслану выбираться с Омеги.
Тем не менее мы стали разрабатывать план.
Пока нечего было и думать о том, чтобы тащиться куда-то на Сибирь и искать приснопамятного каптенармуса Михаэля. Отец не хотел терять времени. Пока Империя ещё не послала войска, у Нового Крыма был шанс избежать тотальной термоядерной бомбардировки.
У папы были свои люди. Точнее, это были люди нашей семьи, те, кто работал с нами уже много-много лет. Техники, инженеры, медики и прочее — народ тёртый и не робкого десятка. Иные у отца просто не задерживались.
Разумеется, обо мне отец ничего им не сказал. Просто собрал и произнёс пылкую речь, на которые он, надо отдать ему должное, был большой мастер. Сторонники отца, как и он сам, не отличались большой любовью к бесстрашной госпоже Дариане Дарк, и, когда отец попросил выступить добровольцев, ни один из пришедших не остался в стороне.
…Ударный отряд состоял из почти пяти десятков бойцов. Не ровня имперскому десанту, конечно же, но и не мальчишки интербригад. Хорошо вооружённые — на складах отцовской латифундии нашлось немало всякого добра, шли не наобум… а я пытался отогнать от себя навязчивую мысль о том, сколько же из них не вернётся сегодня домой. Меня никто из них не видел. Мне предстояло действовать в одиночку.
…Шестая бастионная находилась далеко за городом. Сходство Нового Севастополя со старым заключалось только в длинной, кинжалом вонзившейся в плоский берег бухте. Никаких гор вокруг и в помине не было. Поэтому для защиты от возможного морского нападения (а история Нового Крыма знала и времена самых настоящих пиратских набегов) на выдававшихся в море мысах насыпали бастионы и соорудили батареи — в дополнение к тому самому форту номер тридцать «Максим Горький».
Шестая бастионная на самом деле была снятым с колёс старым противокорабельным ракетным комплексом. Транспортёры неведомым образом сгинули во мраке времени, однако контейнеры с ракетами, устройства перезарядки уцелели, и на невысоком холме, с которого на три стороны света море просматривалось на много миль, был выкопан котлован. Его залили бетоном, перекрыли стальными двутаврами, прибавили ещё бетона и ещё брони. В полуоткрытых башнях поставили контейнеры, добавили капониры и горжи, на тот случай, если противник таки высадит десант и попытается взять батарею штурмом. Однажды Шестая бастионная даже вступила в дело, когда повольники (так они гордо именовали себя, будучи, конечно, по той же древней терминологии, самыми обыкновенными ворами) попытались захватить город.
С тех пор батарея пустовала. Имперцы покончили с разбоем, немногих уцелевших пиратов отправили на Сваарг, а Шестую бастионную разоружили. Казематы и капониры стали Меккой для новосевастопольской ребятни, несмотря ни на какие родительские запреты. Мы, мальчишки, ни на миг не сомневались, что под самыми глубокими артиллерийскими погребами Шестой бастионной на десятки километров тянутся забытые всеми ходы, соединяя в тайную сеть все старые укрепления Нового Севастополя, построенные в одно время с городом. Ходили слухи о счастливчиках, отыскавших заветные потайные двери в эту систему, по какой-то старой памяти именовавшуюся «Загадкой царей»; я долго не мог понять, откуда это взялось и при чём тут какие-то цари.
Разумеется, тайна рождала легенды. Даже в моё время среди двенадцатилеток шёпотом передавались жуткие рассказы о Чёрном Ракетчике, брошенном своими спутниками и с тех пор регулярно появлявшемся здесь, предвещая чью-то безвременную гибель.
И вот на это богатство наложила лапу госпожа Дариана.
…Я лежал в зарослях. Новый Крым богат пышной растительностью, ночь пропитана пряными запахами, волны ароматов покачивались над моей головой, крупные соцветия алоцвета потряхивали венчиками, и казалось — это крошечные гномы из детских сказок развязывают свои волшебные мешочки, выпуская на волю дивные запахи. Впереди, в неярком звёздном свете смутно виднелся горб батарейного холма. Давно разоружённый, давно неопасный, любимое место мальчишеских игр — сейчас он казался мне чем-то наподобие той самой «матки», ужаснейшего порождения бог весть какого разума, непрошеного гостя, вырванного из холода и тьмы Вселенной.
И точно так же, как я убивал этих тварей на Зете-пять, Омеге-восемь и на Иволге, — я буду убивать их здесь. Круг замыкается, я вернулся туда, откуда начал, и змея крепко вцепилась зубами в собственный хвост.
Шло время, медленно поворачивались звёзды. Я ждал. Отец и его отряд должны сделать своё дело, прежде чем я пойду вглубь.
На первый взгляд Шестая бастионная никак не охранялась. Но, само собой, только на первый взгляд. И потому, когда из мрака чёрными призраками возникли идущие с моря лодки, темнота на берегу взорвалась адом бьющих им навстречу пулемётных очередей.
Пора. Дариана заглотила приманку. Лодки, само собой, были пустыми. Отец и его люди пойдут в атаку совсем с другой стороны. Дарк должна быть уверена, что раскусила нашу хитрость.
И точно — немного погодя стрельба послышалась уже совсем с другой стороны. Вдали от берега грохнул взрыв, оранжевая вспышка, тотчас же поглощённая дымом; затем ещё и ещё.
Я пополз вперёд.
Вот и знакомая груда камней. Здесь ничего не меняется или меняется слишком медленно. Конечно, Дариана, если не дура и если у неё в свите есть наши, все мальчишеские крысиные ходы будут запечатаны. На этот случай я тащил с собой известное количество пластита, способного пробурить шахту в самой прочной скале.
Дробные очереди выстрелов становились всё ближе и громче. К безумному хору подключались всё новые и новые стволы. Создавалось впечатление, что на Шестую бастионную наступает целая армия.
Ребята Дарианы Дарк не заставили ожидать их ответа. Амбразуры полыхнули огнём; судя по характерным хлопкам, интербригада не поленилась поставить туда всё вплоть до безоткатных орудий.
Мне пришлось сделать над собой усилие, выбрасывая из головы мысли об отце и его товарищах, оказавшихся сейчас под перекрёстным огнём.
Извиваясь и стелясь ужом по земле, я полз вперёд. Вот и приметная каменная горка, вот и узкая ниша — когда-то она казалась мне — мальчишке — настоящей пещерой; сейчас я едва втиснулся в неё, кое-как вывернув руки и ноги; заветный камень в глубине ниши послушно повернулся. Открылась зияющая горловина колодца. Я нащупал покрытые ржавчиной скобы, кое-как пролез внутри и стал спускаться.
Крысиный лаз, конечно, не мог остаться незаделанным. Спустившись метра на три, я уткнулся в глухую серую переборку. Бетонная пробка. Чего и следовало ожидать.
Пришлось повозиться. На то, чтобы разнести преграду, у меня ушёл почти весь пластит. Детонацию приходилось подгадывать к особо громким разрывам наверху — не зря же мы согласовывали с отцом специальный график особо мощных и звучных «эффектов» на поверхности, чтобы хоть как-то скрыть мои пиротехнические упражнения.
Я вылезал на поверхность, отползал прочь, смотрел на секундомер, в нужный миг жал кнопку детонатора, возвращался… и так далее.
Наконец я пробился. Пробка оказалась не так велика. Кто-то из строителей, на моё счастье, слегка схалтурил. Я спустился, прополз немного горизонтальным коллектором и вновь нырнул в круглое узкое жерло.
…Вертикальная шахта вела вниз, и навстречу мне тянуло теплом. Во всяком случае, вентиляторы внутри крепости работали исправно.
Скобы под моими руками шатались и предательски скрипели Не похоже было, чтобы этим ходом часто пользовались — пыль лежала нетронутой. Это хорошо — есть надежда, что Дарк и ее присные на самом деле не знают об этой штольне.
Спустившись метров на двадцать, я оказался в тесной камере. Здесь когда-то помещалось нечто вроде пульта управления задвижками на ещё добром десятке подобных горловин, служивших потайными путями отхода защитникам батареи, если дело станет совсем плохо; к сожалению, почти все из них были подорваны имперцами. Как и почему уцелел именно этот выход, для меня оставалось загадкой.
Из камеры вело три коридора, перекрытые тяжёлыми броневыми дверьми. Некогда начищенная до блеска бронза запорных штурвалов, достойных мостика «Славы» или «Наварина», позеленела, со спиц свисал какой-то не то мох, не то лишайник. Я осторожно осмотрелся — внутрь камеры, похоже, никто не входил уже долгие годы. Оно и понятно — если выход на поверхность залит бетоном, делать тут нечего.
С дверей мне пришлось сбивать древние амбарные замки с имперскими инвентарными номерами. Когда на Шестую бастионную пришли новые хозяева, они прежде всего скрупулёзно позамыкали всё, что только могли.
…Сама дверь открылась уже легко, старые механизмы слажены были на совесть. Открылся длинный мрачный коридор, вдоль стен и потолка тянулись гирлянды кабелей, словно в подземке. Разумеется, ни одна из ламп не горела
Я медленно шёл, машинально читая покрытые патиной таблички на стенах: «Склад № 1», «Провиантская» и так далее. Время от времени мне попадались поперечные галереи — я находился в так называемой хозяйственной части батареи. Мальчишкой я не задумывался — а сейчас понимал, что эта паутина туннелей и переходов куда больше, чем реально требовалось для небольшой батареи береговом обороны, даже если прибавить необходимость содержать гарнизон прикрытия поверх обычных расчётов слежения, наведения, пускай перезарядки.
В крошечном наушнике я по-прежнему слышал перестрелку.
Интербригадовцев я увидел первым — когда тьма коридоров кончилась и впереди замигала неяркая лампа. Я снял очки ночного видения. Двое мальчишек лет шестнадцати подпирали стену возле опущенной решетки и выглядели крайне несчастными, еще бы, там, наверху, шёл бой, их товарищи бились с какими-то имперскими наймитами — а они торчали здесь.
Я не стал тратить на них пули. В конце концов, они были просто запутавшимися и обманутыми мальчиками. Граната лопнула у них под ногами, выбрасывая густые клубы дурманного полицейского газа — не «сирень», а «ночной покой», как его прозывали. Мальчишки повалились друг на друга, выронив винтовки. Хорошая штука «ночной покой», жаль только, что отключает он самое большее на полчаса — более высокая доза оказалась бы смертельной.
Теперь у меня оставалось точно отмеренное время. Я должен найти Дарк. Отец предлагал просто занести в подземелья форта старую добрую бомбу объёмного взрыва, так, чтобы выжечь даже сам воздух в галереях, но я не согласился. Большинство ребят на Шестой бастионной не заслужили подобной участи.
…Порой можно лишь удивляться, сколь многое, оказывается, способна удержать в себе мальчишеская память. Я помнил эти повороты и коридоры. Но древние распределительные щиты оказались заменены самоновейшими интегрированными панелями, всюду перемигивались алые злые глазки светодиодов, вдоль потолка протянуты аккуратные гирлянды новых ламп. Было пустынно. Большая часть охраны сейчас наверху, сражается с «имперским десантом» — отец позаботился забить эфир соответствующими шифровками на соответствующих частотах; можно было не сомневаться, служба радиоэлектронной разведки у Дарианы поставлена превосходно.
Я остановился у очередного шлюза. Обострившиеся чувства говорили, что там, в непроглядной тьме, скопились сейчас мои
…Последние часы я как-то не думал о том, кто я такой. Не всё в родительских словах казалось мне правдой; надо будет самому при случае взять у себя кровь на анализ. И вот что интересно — имперские военные медики, они-то составляли на меня полное досье, генные карты, HLA-типирование и всё такое прочее; они что же, пропустили
…Первый раз выстрелить мне пришлось на третьем уровне, возле самых артиллерийских погребов. Здесь оказалось слишком много людей. Гранаты не положили бы их всех достаточно быстро. Стрелять пришлось самому. Одиночными. Навинченный на ствол глушитель подарил мне ещё две секунды, две бесценные секунды — ни один из охранников не успел нажать «тревожную» кнопку, не успел подать весть остальным
Шестеро. Пять мальчишек и девчонка. Я старался не смотреть на убитых, когда пробирался мимо. Страшная плата за то, чтобы жили другие. Несмываемый и непрощаемый грех на моей совести. Я слишком привык нажимать на курок…
Ещё одна броневая дверь На сей раз наглухо запертая. Кодовый замок. Время взламывать электронной отмычкой у меня нет, и в ход пошёл пластит. Глухой удар, и в стальной плите, под которой скрывались замки, возникло рдяное пятно. Я потянул на себя тяжёлую створку… и оказался глаза в глаза с самой госпожой Дарианой Дарк.
Мои предчувствия не обманывали. Здесь, в самом нижнем ярусе подземного форта, когда-то хранились запасы питьевой воды, была пробурена скважина, стояли покрытые ржавчиной цистерны. А громадный бетонированный резервуар занимала до боли знакомая мне коричневая живая масса. В ней скользили какие-то серые сгустки, на миг соединяясь тонкими нитями, так что возникало какое-то подобие сети.
Я ощутил словно удар по лбу. Голова взорвалась от боли, миллиарды бесплотных голосов закричали что-то непонятное, мир поплыл перед глазами — и я разобрал нечто вроде кошмарного, неодолимого приказа — броситься вниз, в эту ждущую массу, стать её частью, слиться с ней…
Дариана Дарк, похоже, удивилась куда больше моего. Глаза её расширились, в буквальном смысле полезли из орбит, зубы некрасиво ощерились; она сейчас напоминала загнанную в тупик волчицу, не имеющую более путей отступления. Непонятно только с чего.
Мне в лицо смотрели не только глаза Дарианы. Но и три чёрных дула — в руках самой неистовой предводительницы и двух её приближённых; в одном я тотчас узнал незабвенного господина Егора Фёдоровича Кривошеева. Третьего — он стоял дальше других, лицо терялось в полутьме — я не разглядел.
Мне, конечно, здорово повезло. Трое хорошо вооружённых людей — хоть одна пуля бы меня достала. Но Кривошеев оказался, скажем так, не на высоте, Дариана — растерялась, на краткий миг, но всё-таки, и таким образом против меня выступил только один противник.
Егор Фёдорович при виде меня тоненько, по-бабьи вскрикнул и поспешно, мелко закрестился. Очевидно, принял меня за призрака.
Третий оказался расторопнее всех. Он не растерялся и не испугался. Он выстрелил сразу и не медля. Собственно говоря, именно этого я от него и ожидал. Однако частично меня прикрывала Дариана, частично — Кривошеев; и потому, несмотря на ломающую голову боль, я успел прыгнуть, сбивая с ног Дариану, и в свою очередь нажать на спуск.
Парень носил под курткой бронежилет, однако мои пули, ударившие в грудь, отбросили его на низкое ограждение резервуара, он нелепо взмахнул руками — и рухнул вниз, не успев даже закричать.
Кривошеев поспешно бросил пистолет и сел на пол, всхлипывая и обхватив голову руками. Я от души угостил пытающуюся подняться Дарк прикладом и пинком ноги отправил оба их пистолета в резервуар.
Пара мягких негромких всплесков.
— А теперь — поговорим, — задыхаясь, выдавил я. Казалось, голова сейчас разлетится на мелкие куски, лопнет, словно перезревшая дыня.
Я достал две пары наручников, сковал Дарк и её прихлебателя.
— Поговорим.
— Ру-рус… Руслан… Христом-Богом прошу тебя — помилуй… не бери грех на душу… не убивай безоружного, связанного…
— Я могу тебя расковать. Попытаем силы в рукопашной? — предложил я.
— Да господь с тобой, Рус, я же тебе в отцы гожусь, куда же мне на кулачках биться… помилуй, прошу тебя, вот те крест, сам во всём покаюсь и детям своим, и внукам-правнукам накажу…
Он попытался ползти ко мне, кажется, с намерением обнять мои колени или облобызать покрытые пылью и грязью ботинки.
—
— Прикажите своим людям сдаться, Дарк. Они все будут разоружены и отпущены. Никто не пострадает. Эти несчастные мне не нужны. Только то, что вызревает в этом уютном бассейне.
Дарк презрительно усмехнулась. Для пленницы со скованными за спиной руками она держалась очень даже неплохо.
— Я такого приказа не отдам, вернувшийся с того света. Они солдаты свободы. Они знают свой долг.
— Но как же дело свободы обойдётся без великой фурии, легендарной Дарианы Дарк? — спросил я. — На место погибших мальчиков и девочек…
— Которых ты наверняка успел немало убить сегодня… Я проигнорировал её.
— Встанут новые. Весь вопрос лишь в качестве и скорости промывки мозгов. Но если нелепая пуля вернувшегося с того света живого мертвеца Руслана Фатеева оборвёт славный революционный путь Дарианы Дарк, что будет с тем делом, которому она служит?
— Можно подумать, ты отпустишь меня с миром, если я отвечу на твои вопросы!
— Мне претят убийства, — сказал я. — Тебя ждёт суд. Но не имперский. Наш суд, суд Нового Крыма. А у нас ещё не отменена смертная казнь, разумеется, в тех случаях, когда дело находится под юрисдикцией нашей администрации, согласно закону о разграничении полномочий. Я вас вытащу обоих отсюда. Обоих. Немедленно и, более того, сейчас же. Там станем разбираться.
— Спасибо, дорогой, — она всё ещё храбрилась. — Только я всё равно подлежу только имперскому суду. Я не совершала никаких преступлений против Нового Крыма — если, конечно, не считать того, что я подарила свободу народу этой планеты, — высокопарно закончила она, верно, воображая себя на сцене в роли Ифигении или Антигоны.
— А имперский суд… скорее всего, просто не состоится, — сказал я. — Точнее, это ты так думаешь, что не состоится. Конечно, может случиться неожиданный побег из-под стражи, нападение террористов на тюремный конвой… такие вещи иногда ещё имеют место. Только в таком случае всем станет ясно, что Дариана Дарк на самом деле работала на секретные имперские службы. Интербригады — разве не контролировались они охранкой? Слухи давно ходили — а теперь вот и подтверждение…
— Говори-говори, — прошипела Дарк. — Сюда скоро придут мои мальчики…
— Не так чтобы сразу, — сказал я. — Они пока слишком заняты наверху.
Сказал так — и сразу же пожалел. Потому что на пульте возле стены замигало сразу несколько лампочек. Взволнованный голос из небольшого рупора принялся выкликать «госпожу командира» для срочного доклада.
— Скажи им, что очень занята, — прошипел я.
— Всенепременно, — усмехнулась она.
— Мне придётся сделать тебе больно, — предупредил я.
— Немного потерплю. А я нужна тебе только живой, и потому убить ты меня не сможешь! — Последние слова она почти что выкрикнула.
Это правда. Она на самом деле нужна мне только живой. Я решил плюнуть на Кривошеева и вытаскивать только её. Не ровен час, сейчас найдут уложенных мной охранников…
Крики за дверью подтвердили мою ошибку. Их уже нашли.
Я успел подпереть дверь двумя обрезками двутавровых балок. Намертво заклинил лом в спицах открывающего штурвала. Теперь эту дверь можно только взорвать. На что штурмующие решатся явно не сразу.
— Ну, и что же ты станешь делать теперь? — В издевательском голосе Дарк сквозило ликование. — Мои ребята уже здесь. Предлагаю тебе сдаться, Фатеев.
— Я знаю, что я стану делать теперь, — отрезал я. — Пока что постараюсь воспользоваться вот этим замечательным резервуаром. Я сделаю вот что. Зачерпну немного жижи оттуда. И аккуратно вылью вам на живот, госпожа Дарк. После чего, полагаю, нас будет ожидать прелюбопытное зрелище.
Глаза Дарк сузились.
— Не знаю, как ты выжил в котле, бес, но ты выжил — значит, у меня тоже есть надежда.
Да, в смелости и твёрдости ей было не отказать.
За броневой дверью звучали крики, то и дело раздавались выстрелы — дверь дрожала, но двутавровые распорки поддались бы только гидравлическим домкратам. А взрывать…
Я рывком притянул Дарк к себе. Взглянул в ждущие глаза — и поволок прямо к выходу, ничуть не думая о галантности по отношению к прекрасной даме.
Я приковал её к стопорящему штурвалу. И громко крикнул, обращаясь прямо в выбитый моим взрывом проём:
— Ваша командирша вот тут, прикованная прямо к двери. Потому не советую использовать взрывчатку — превратите её в запечённое рагу. Скажите им, госпожа Дарк, а то ваши мальчики могут перестараться…
Она подчинилась, задыхаясь от ненависти.
Крики за дверью чуть поутихли.
— Что ж, нам придётся разговаривать прямо здесь, — пожал я плечами. — Мне придётся применить специальные меры. И давайте попробуем вот на этом, — я указал на корчащегося Кривошеева. Тот немедленно взвыл так, что затряслись стены. Я подошёл ближе к краю. Поискал глазами черпак — и на самом деле увидел, ржавый, почти что разваливающийся от старости почтенный инструмент пенсионного вида на длинной рукояти.
Коричневая поверхность упруго пружинила, словно не пуская в себя чужое железо. Однако я всё-таки продавил, прорвал чуть ссохшуюся сверху плёнку, вонзил — словно меч во плоть дракона.
Хорош, однако, меч — ржавый черпак на полусгнившей рукоятке…
Обратно я шёл медленно, в упор глядя на Кривошеева. А тот захлёбывался истерическим, закатывающимся криком, дёргал ногами, каблуки отчаянно скребли бетон, глаза округлились, вспухли, лицо налилось кровью, из разваленного, перекосившегося рта текла на грудь стыдная струйка слюны. Я опустил взгляд — так и есть, штаны у него тоже потемнели. Впрочем, и смотреть не надо было — миг спустя докатившийся запах всё сказал сам.
Наверное, мне стало бы его жалко. И будь он каким-нибудь командиром интербригады, что честно бился с имперцами, а вот перед лицом необоримого ужаса спасовал в последний миг — остановился бы я и сдержался бы, понимая, что передо мной именно человек, может, и с пути сбившийся, может, и на самом деле не ведающий, что творит, и которого должно запугать, никак не убивая до смерти. Но тут — знал я, что передо мной визжащее тело всё про всех отлично знало, ведало нечеловеческий замысел, понимало, как именно натаскиваются «матки» и их содержимое, что нужна им свежая человеческая кровь, подобно тому, как злющим конвойным псам обязательно надо разорвать на самом деле кого-нибудь в клочья, упиться его кровью, почувствовать его плоть на зубах.
Я оттащил Кривошеева в сторону. К самому краю бетонного рва, но так, чтобы Дарк видела бы всё во всех деталях. Он распростёрся на серой плите, всё ещё вопя, брызгая слюной и о чём-то умоляя. Полагаю, он уже лишался рассудка от ужаса. Речь стала совершенно неразборчивой, глаза вращались в орбитах — не думаю, что он даже мог меня как следует разглядеть.
Дариана на всё это взирала мрачно, но спокойно. Невольно я почувствовал уважение к её мужеству. Стойкая баба, хоть и сволочь и садистка.
— Я всё-о-у-о!!! Скааааажу!! — из последних сил верещал Кривошеев — очевидно, он-то прекрасно понимал, что с ним сотворят даже несколько малых капель
Я достал диктофон. Нажал на «запись».
— Говори, Егор. А я послушаю.
Черпак с коричневой жижей я демонстративно держал на виду.
Ох, и чего только он не рассказал!
…План был прост и понятен. Создать биологическое оружие, против которого окажется бессильна вся человеческая техника. Основа была — биоморфы. Податливую, как воск, живую массу мучили и так, и эдак, пока в один прекрасный день в одной лаборатории не додумались применить направленное высокоэнергетическое излучение. Не знаю уж, что они там хотели добиться, но эффект получился поразительный: подопытный образец начал морфировать в то, что после получило название «матки».
Дальнейшее было только вопросом времени: потребовалось немало лет, прежде чем были поняты законы трансморфы. Никто не создавал «маток», никто не просчитывал систему атаки: попавшая в руки людям
(Правда, я так и не понял, куда же все эти годы смотрела имперская охранка. Или там настолько привыкли к мысли, что интербригады — прикормленный отстойник для сбора «человеческих отходов», потенциальных инсургентов и повстанцев; или же — второй слой — кто-то в самых верхних кругах Империи прикрывал это, надеясь в один прекрасный день использовать и интербригады, и биоморфов в своих собственных целях. Теоретически таковым человеком мог являться господин рейсхфюрер, глава
— Зета-пять, — медленно и внушительно сказал я Кривошееву. — Расскажи мне про Зету-пять.
Мне не давали покоя те самые дети, которых мы убили. Которых нам пришлось убить — не то трансформированные человеческие дети, не то — самые настоящие биоморфы, до поры до времени закамуфлированные.
— Это… это… — дрожал Кривошеев, — это мы пытались… создать новые формы… не монстров, не чудовищ… слить биоморфов с человеческими яйцеклетками… не получилось… чего-то не хватило…
Я вздрогнул. Значит, не только мой отец с мамой занимались такими вещами!
— Не получилось, — продолжал выдавливать из себя несчастный, распластанный передо мной на бетоне человечек. Он очень торопился сделать взнос, боясь не успеть выкупить до конца свой пай в этой жизни. — Зато получилось другое. Пытались создать Управляющих… способных контролировать психику…
Я разом вспомнил тварь с антеннами.
— На Зете-пять мы пытались, справиться сами. С тем, что было создано нами… именно нами, без «маток» и всего прочего…
— А когда не получилось, — перебил я, — вы погнали на убой несчастных лемуров.
— Да, — признался Кривошеев. — Твари, которых мы создали… оказались малоэффективны. Мы стремились… к идеальному солдату. Мы хотели… миллионы бойцов. Людей. А получили… пшик. Госпожа Дарк… сама расстреляла нескольких главных виновников провала.
— Значит, на Зете…
— Вы имели дело с лемурами под нашим контролем…
— Нет, дурак. Дети! Они…
— Самые удачные попытки слияния человека и биоморфа… ничего лучшего мы не достигли… тканевая совместимость оставляла желать много лучшего… мы пытались также подсаживать биоморфов вместо удалённых органов… тут добились некоторого успеха, хотя тоже нельзя сказать, что получились эффективные модели…
— И потом вам не осталось ничего другого, как идти проторённой дорожкой? Использовать подсунутые вам «матки»?
Трясясь, Кривошеев кивнул.
— А как они могут перемещаться с планеты на планету? Ну хорошо, ваши люди могли развести зародыши обычными рейсовыми кораблями. Досмотр зачастую бывает формален. Но как «матки» могли взлетать с планеты? Как могли преодолевать космос? Как могли отыскивать свои крысиные ходы в подпространстве?
Кривошеев задрожал ещё сильнее. По лицу и шее обильно струился пот. Килограмм пять он сегодня точно скинет, как пить дать.
— Э-эт-то… не от нас… не от нас…
— Верю, — сказал я. — Если бы было от вас,
Кривошеев в панике бросил взгляд на прикованную к двери Дарк. Похоже, он оказался в ловушке. Если он ответит и я оставлю ему жизнь, его потом прикончит сама Дариана. Если он
Победил, конечно же, страх перед непосредственной опасностью. Несмотря на зловещее шипение Дарианы: «Молчи, гад, не то такое с тобой сделаю — реактор раем покажется!»
— Каждой «матке» полагался генератор…
— Какой генератор? Откуда?
— Н-не знаю. Г-генераторы… антигравитации. Большие такие, мощные…
— Ещё бы — поднять в небо такую махину! Ну, так откуда же дровишки-то? Где тот лесок?
— П-получил-и…
— Где? Когда? От кого?..
Это, видимо, было для Кривошеева самым страшным. Страшным настолько, что пересилило его ужас даже перед Дарианой или передо мной.
— Я их… не видел. Они… они… она — только она… была с ними…
— КТО?!!! — заорал я.
— Ы… ы… — Кривошеев силился вытолкнуть слова сквозь против его воли сжимающиеся губы. Лицо сперва побагровело, потом посинело.
За бронированной дверью меж тем продолжалась возня; судя по звукам, ребята притащили автоген и собирались вскрывать дверь, так сказать, хирургически.
…И всё-таки он сказал. Но совсем не то, что я ожидал. В конце концов внутренне я уже приготовился услышать о каких-нибудь злобных Чужих, только и мечтающих о том, чтобы стереть человечество с лица земли
— Был… контакт. После того, как… как мы сумели получить «маток». В лабораторию… прямо и прилетели
И я услышал преудивительную историю. Историю о том, как странный аппарат — или не аппарат, может, живое существо — спустилось с небес ночью к той лаборатории, где до этого появилась первая «матка». Больше всего это напоминало громадное уродливое яйцо, покрытое толстой морщинистой не то кожей, не то чешуёй. Никаких «маленьких зелёных человечков» из него не показывалось. Да и сам «аппарат» к утру почти совершенно сгнил, и всё, что от него осталось, — это пять здоровенных коричневых же «яиц», или «коконов». Когда люди Дарианы осторожно приблизились к «объекту», им преподали наглядную демонстрацию — показали что-то вроде кукольного представления с живыми фигурками: о том, что надо делать с этими яйцами и как закладывать их в те места, на которых предстоит вырастить «маток». И те «яйца», в отличие от всего остального, были отнюдь не из плоти. Под руками людей оказался сплошной металл.
Так Дариана Дарк получила антигравитаторы. Единственную деталь «маток», что не могла быть выращена или синтезирована. За первой посылкой последовали другие. Вскоре Сопротивление уже имело почти сотню антигравов. Правда, все попытки использовать их самими провалились — неведомая технология поддавалась только одной управляющей воле.
Попытались один из антигравитаторов вскрыть — и чудовищный взрыв разнёс половину корпусов университета. С трудом удалось направить официальное расследование по ложному следу: на расположенный тут же Химический факультет, где параллельно в это время велись разработки новейших усиленных взрывчатых смесей.
После этого ещё немало времени ушло на конечную отработку технологии войны. Но выступить повстанцы решили всё-таки с тем, что было создано самими. Видно, какие-то барьеры всё-таки оставались. Инстинкт самосохранения расы — нельзя принимать смертельно опасные подарки от чужаков. Но в то же время — казалось, контроль интербригад над «матками» полный; твари разворачивались в считавшуюся непобедимой армию вторжения, уничтожали всех врагов и в свой черёд тоже погибали, неспособные к размножению, к нормальной жизни живых существ; это было, как я и полагал, именно
Несмотря на все усилия, работавшие на Дариану Дарк учёные так и не нашли способа защиты от «маток» и их тварей. Выход был только один — дождаться самоуничтожения новосозданных адовых полчищ, после чего уже без помех занять «освобождённую территорию».
После провала операции на Зете-пять руководство глубоко законспирированного Центра решило, что ждать дальше бесполезно: им казалось, что Империя усиливается день ото дня, в подкупленных относительной безопасностью и комфортом людях пропадает жажда борьбы и сопротивления. Была задумана и спланирована операция «Биоморф»…
Я молчал, потрясённый услышанным. Шипела и плевалась Дарк, за броневой дверью сосредоточенно трудились её ребятки, а мне… мне настала пора уходить. Уходить тем единственным способом, который мне остался. Я не преувеличивал своих сил: сквозь несколько десятков ожесточённых и готовых к бою автоматчиков мне не пробиться, даже прикрывайся я госпожой Дарк. Ранение в ногу не смертельно, а этого будет достаточно, чтобы я оказался в их полной власти. У меня оставалась только одна дорога.
— Спасибо за интересный и содержательный рассказ, — сказал я Кривошееву, выплёскивая в ров содержимое черпака. — Я с удовольствием взял бы тебя с собой… но, боюсь, на
— Погоди… — захрипел Кривошеев еле слышно. — Погоди… застрели… её. Убей её. Иначе она сделает со мной такое…
Это было разумно. Пусть трус и негодяй, он рассказал. мне не хватающее для завершения мозаики. Он заслужил жизнь.
Я поднял пистолет и повернулся к Дарк. Она уже не билась, она просто обвисала на цепи, приковавшей ей к позеленевшему медному ободу. Сейчас она смотрела на меня исподлобья, с яростью смертельно раненной волчицы.
— Стреляй, щенок, — выхаркнула она. — Стреляй, падаль. Жаль, что я…
Она не договорила. Я нажал на спуск — и понял, что промахнулся. Пуля вошла Дариане в правое плечо, пониже ключицы; обильно брызнуло кровью, тело женщины мотнуло, с хряском ударив о броню. Голова её бессильно мотнулась, падая на грудь.
Теперь оставалось только сделать контрольный выстрел. То есть подойти вплотную, приставить ствол к затылку и спустить курок. Мне предстояло хладнокровно пристрелить — вернее,
Однако доселе я если и убивал — так только в бою. Палачом быть не приходилось. Дариана Дарк получила священный дар жизни от Бога, и мне ли отбирать его, раз уж Божья воля отвела от Дарианы первую пулю?
Тем не менее я шёл. И, наверное, я всё-таки разнёс бы ей затылок, если бы в этот момент дверь наконец не поддалась автогену и верные последователи госпожи Дарианы Дарк не разразились восторженными воплями
Я выстрелил почти в упор и бросился обратно, к ограждению резервуара. Моя пуля не попала в голову. Она попала в грудь, и я надеялся, что эта рана окажется смертельной.
А последние секунды я потратил не на третий контрольный выстрел, а на то, чтобы сказать пару слов так ничего и не понявшему Кривошееву. Он даже стал вполголоса благодарить меня.
— Выметайтесь все отсюда, быстро! — заорал я, прыгая через перила. — У меня вакуум-бомба! Сейчас тут будет ад!
Кривошеев позеленел.
А я, не тратя больше слов, одним движением махнул через низкие перильца — прямо в объятия тёплой массы грядущего «биоморфа». Я не мог рисковать. Зараза должна быть уничтожена в зародыше. Честно говоря, втайне я надеялся, что госпожа Дарк тихо и мирно скончается от потери крови, прежде чем её успеют откачать, — или что бомба взорвётся прежде, чем её освободят от наручников. Коричневая упругая масса сомкнулась над моей головой, и человеческое моё сознание тотчас померкло. В мозг хлынул поток видений, настолько ярких и сильных, что я едва не закричал от боли — даже сохранять в себе способность мыслить по-человечески оказалось настоящей мукой.
Я видел Вселенную. Миллиарды миллиардов миров, звёзд, галактик. Я видел непонятные картины планеты, от полюса до полюса покрытой чёрной жижей, на поверхности которой плавали громадные живые острова; видел бесчисленные скопища «маток», медленно поднимающиеся над планетами, и чёрная вода стекала по их бокам, точно кровь матери с рождающегося младенца. Я видел армады в глубине космоса, ждущие в глубоком сне, вращаясь, словно пояса астероидов, вокруг равнодушных звёзд; я видел многое, чего не мог понять. Я видел
Но в тот миг я не сомневался, что они есть. Они есть, «маленькие зелёные человечки», и они объявили нам беспощадную войну. Войну без всяких причин; войну на уничтожение. Было в этом что-то от той равнодушной мощи, с какой иммунная система нашего тела атакует случайно оказавшихся в крови «агентов вторжения», чужеродные бактерии и вирусы. Организм тоже не ведёт переговоров с врагами и не проводит демаркационных линий. Он просто борется до конца — и либо побеждает, либо погибает в неравной борьбе, сдавшись под натиском метастаз.
Я подчинился инстинкту. Я не то плыл, не то брёл в коричневой жиже, то погружаясь на дно, то вновь всплывая наверх. Я
Мне не хватало воздуха, я задыхался. Давно уже я оставил позади бомбу с тикающим часовым механизмом, и сейчас шло состязание — между мной и бездушным секундомером. Я должен найти выход. Я обязан. Его просто не может не быть….
…И когда я, обессиленный, выполз наконец наружу из смрадной трубы, темнота за моей спиной взорвалась, словно тысяча тысяч солнц.
Я искренне надеялся, что погибли не все мальчишки и девчонки Шестой интернациональной.
А теперь мне следовало отыскать отца.
Потому что черепу, что на моём рукаве, предстояло отправиться теперь в самую дальнюю из всех возможных дорог — в небеса.
Vixi et, quem dederat cursum for-tuna, peregri;
Et nunc magna mei sub terras ibit imago[26]
…Сегодня в одиннадцать ноль-ноль по Столичному Времени началось посещение Его Императорским Величеством кайзером Вильгельмом III Академии Генерального Штаба. Его Императорское Величество осмотрел классы, новую библиотеку Академии, спортивный комплекс, совершил прогулку по парку. После этого Его Императорское Величество выступил с традиционной речью перед выпускниками Академии, которые в эти тревожные дни срочно разъезжаются в войска.
— Бережно хранимая легенда гласит, что этот паркет составлен из досок, взятых в мэриях вражеских столиц: Варшава и Копенгаген, Париж и Прага, Осло и Белград…
— Передаем выдержки из речи Его Императорского Величества…
— Heil der Kaizer! Heil der Kaizerreich!
— Meine Herren, благодарю вас за прекрасную встречу. В этот трудный час она подарила мне надежду. Нет, не надежду и даже не веру — полную уверенность в том, что с такими офицерами и, конечно же, солдатами, которые им подстать, — наша неколебимая Империя не может не взять верх.
— Но нам всем предстоят суровые испытания. Господа офицеры, вы — кровь и плоть армии, наших доблестных Вооружённых сил. На вас сейчас с надеждой смотрят добрые фермер и ремесленник, рабочий в цеху и инженер за дисплеем. Вы знаете, что после трагических событий на планете Омега-восемь мы ввели во всей нашей Империи военное положение. Стали действовать многие весьма суровые его законы. Но — не все. Мы можем достать из-под спуда и остальной их пакет, о да, мы можем, как того требуют, к примеру, организации «Память и Гордость» или «Союз Изгнанных». Лишить мирных людей их прав и свобод, выжать их досуха, и всё — во имя победы. Но нужно ли нам это? Я считаю, что нет. С такими офицерами, как вы, — нет и ещё раз нет!
— Мы ограничились военным положением, не став вводить куда более жёсткий режим чрезвычайного или, тем более, осадного положения. Хотя, не скрою, многие в Бундестаге очень на этом настаивали. Особо-чрезвычайный режим сохраняется только в Восьмом секторе, там, где сейчас труднее и опаснее всего.
Империя сильна, сильна вами, такими, как вы, другими офицерами, что уже находятся на передовой, защищая мирный сон наших сограждан. Мы — сильны. И потому мы не пойдём ни на какие переговоры с инсургентами. Мы предлагали — и предлагаем — прекратить бессмысленное кровопролитие, распустить незаконные вооружённые формирования, сдать оружие и добровольно покинуть пределы нашей Империи. О да, нам прекрасно известно — они не остановятся. Но, когда они окажутся за пределами наших планет, они уже не смогут отравлять сознание наших юношей и девушек, своей псевдореволюционной риторикой подталкивая их к противоправным шагам.
— Сильному нет нужды опираться на одни только штыки. Мы объявляем экономическую блокаду тех планет, что согласятся принять главарей бандформирований.
— Само собой, мы пошлём дополнительные части в Восьмой сектор. И вы, господа, будете теми, кто поведёт в бой новые полки и дивизии!.. Но может случиться и так, что вам придётся, словно простым солдатам, взять в руки винтовку и сражаться на передовой. Мы должны быть готовыми к тому, что в сражение вновь, как и всегда в решительные моменты истории, пойдут офицерские полки! И пусть в этот час осияет нас слава наших предков, Гебхарта Леберехта фон Блюхера, победителя самого великого Наполеона Бонапарта, Отто фон Бисмарка, объединителя Германии, фельдмаршала фон Мольтке, создателя «мозга армии», Генерального штаба!..
— Чепуха, — сказал человек за столом напротив меня. Сказал по-русски, но с сильным акцентом. — Офицеров из Академии Генштаба не отправляют в бой так сразу. Они должны вернуться в части, сработаться, изучить людей, наладить взаимодействие… Боевое слаживание — слыхал о таком? Что наше Славное Величество кайзер, да поразит его запор, хотел этим сказать? Если на передовую бросают училища или сводные офицерские полки из столичных академий, не надо иметь, как говорите вы, русские, «семь пядей во лбу», чтобы понять — дело дрянь.
— Нет, — ответил я. — Напротив, это прекрасный ход. Император или сам очень умён, или у него прекрасные советники.
— Почему?
— Потому что все — или почти все, кто умеет думать и анализировать, — решат именно так, как ты. Что дело Империи швах, что дыры на фронте приходится затыкать лучшим племенным материалом, потому что иначе рухнет уже всё и вся. Обычные части ненадёжны, в маршевых ротах волнения, и так далее и тому подобное. Ведь признайся, ты так и подумал?..
— Гм… ну да, — нехотя кивнул мой собеседник. — Первый слой, открытый. Второй слой, истина.
— А там был и третий слой. Смотрите, как мы слабы. Смотрите, мы боремся из последних сил. Мы жертвуем даже офицерами Генштаба. Шлём их в бой, точно простую пехоту, иными словами — на убой. Ещё одно ваше усилие, и мы рухнем. Давайте, вводите в дело всё без остатка. Вам остался последний рывок.
— Но если ты так легко расшифровал этот третий слой — почему так уверен, что этого не сделают другие? — покачал головой человек напротив.
— Вот именно поэтому, — признался я, — я полагаю, что там есть и четвёртый слой. Понять его — и мы поймём, что на самом деле собирается предпринять Империя.
Человек напротив меня поднялся из-за стола. Он носил громадные, на пол-лица зеркальные очки, надёжно прятавшие глаза, простую солдатскую куртку без знаков различия, эмблем рода войск или какой-то отдельной дивизии. Встреча с ним стоила мне и моему отцу доброго месяца усилий — и немалого, очень немалого количества денег. Звали его Конрад, вернее, он назвался этим именем.
Да, прошло уже четыре с половиной недели, как я дома. Тридцать два дня надо мной — небо Нового Крыма. Братья и сестры о моём возвращении ничего не знают. После дела на Шестой бастионной интербригады впали в какое-то странное оцепенение. Я не знал, уцелели ли милейшая Дариана Дарк вкупе с господином Кривошеевым, однако отец, предприняв какие-то свои невнятные разыскания, посвятить в каковые меня он не счёл нужным, уверенно заявил, что «эти негодяи, несомненно, живы». Я, если честно, сомневался. Заряд в моей бомбе был изрядный. Разведчики отца пробрались в Шестую бастионную несколько дней спустя; внутри практически всё было выжжено.
И мы стали исходить именно из этого предположения — что они таки живы.
Отец, надо сказать, пришёл в неистовство, когда услышал о моём последнем выстреле.
— Ты должен был её прикончить, — то и дело повторял он, несколько театральным жестом хватаясь за голову.
Я отмалчивался. Что уж тут говорить — струсил, не смог принять греха на душу. Хотя по тем же убегавшим повстанцам на Сильвании стрелял без зазрения совести. Может, потому, что здесь, на Шестой бастионной, не было Дальки?…
А тем временем Империя медленно, но верно подтягивала войска к мятежному сектору. И здесь, на Новом Крыму, народ вовсю готовился к обороне.
Я же все эти дни сидел, как крот, у компьютера, и просматривал хронику недавних событий.
Вот — объявление системы гражданской обороны: замечен неопознанный объект, вышедший на околопланетную орбиту. Доклады средств слежения — как оказалось, наша система контроля заатмосферного движения на высоких и низких орбитах значительно мощнее, чем требуется обычному космодромному диспетчеру, и способна выполнять задачи по раннему обнаружению, классификации и отслеживанию целей даже с минимальной эффективной отражающей поверхностью. Гражданская оборона — само собой, эвфемизм для наиболее массовой планетарной военизированной организации.
По договору с Империей Новый Крым имел свою собственную криминальную полицию и отряд быстрого реагирования ограниченной численности, «замотивированный» необходимостью борьбы с оборотом наркотиков, как химических, так и электронных. Гражданская оборона же официально создавалась «для борьбы с последствиями глобальных и локальных природных и техногенных катастроф, ликвидации последствий цунами, землетрясений, извержений и ураганов». К отрядам «спасателей» было приписано чуть ли не всё взрослое мужское население.
Итак, объявлено «состояние готовности». Мобильным отрядам спасателей, иными словами — призыву первой очереди, пользуясь старыми мобилизационными терминами, — предписано перейти на казарменное положение. Интербригады заявляют, что «всецело поддерживают позицию и меры, принимаемые правительством Нового Крыма, и готовы немедленно передать под его команду все свои части».
Как выяснилось впоследствии, всё получилось с точностью до наоборот. Не интербригады оказались под командой правительства, а все силы Нового Крыма встали под знамёна интербригад.
Дариане Дарк хватало ума держаться в тени и не светиться в центральных сетях. Я полагал, что втайне она прибыла на Новый Крым заранее — где и приняла команду над всеми своими формированиями. Места, подобные Шестой бастионной батарее, очевидно, тоже готовились заранее, туда завозились припасы и тому подобное. Сейчас укрепления оставалось только занять.
А потом в хронику «ворвались» «матки».
Панорамные фото, снимки с орбиты, доклады постов слежения. Почти наверняка подделка — путь «маток» окончился на Иволге, они не пошли дальше. Отец говорил, что «зародыш» неспешно вызревал где-то в одной из речек Сибири, запружённой руками подельников Дарианы, а потом готовый монстр был аккуратно и без лишнего шума спущен в океан.
Громада «матки», плавно и величественно опускающаяся в наше знаменитое, ярко-синее тропическое море. Тоже подделка, компьютерная имитация, способная нарисовать любую картинку так, что не отличишь от настоящей. Вернее, отличишь, но для этого потребуется настоящая экспертиза.
Патрульные катера, на полном ходу зарывшиеся в волны по самую палубу. Всплески от падающих рядом с «маткой» лёгких снарядов — такие используются, чтобы отгонять от стад хищных кракенов и зубастых китов. Это уже, скорее всего, правда. Катерники — особая каста на Новом Крыму, и интербригады там не имели большого влияния. Так что, начиная отсюда, почти уверен, идёт правдивая хроника.
Разумеется, никакого вреда «матке» лёгкие снарядики с наших МО[27] причинить не могли; хроника преследовала исключительно одну-единственную цель: показать героизм «простых стражей планеты».
Тварь тяжело рухнула на океанское дно. А четыре дня спустя бестия выползла на берег — в какой-нибудь сотне километров от Нового Севастополя. По странной случайности именно там, где располагалось одно из старых укреплений, подобных Шестой бастионной.
Бой новосевастопольского ополчения и интербригад с наступавшими монстрами был зафиксирован со всеми мыслимыми подробностями — словно и не хронику с риском для жизни снимали репортёры.
…Море раздвинулось, волны вскипели, из пены на песок ринулись знакомые нам ещё по Иволге орды. Однако крылатых бестий отчего-то не появилось, да и тех, что топтали нежно-розовый песок пляжа, словно специально создавали, чтобы человеческому оружию было легче с ними справиться.
Нет, тут тоже хватало и когтей, и зубов. И, когда зелено-коричневая волна чудовищ докатилась до ополченцев, крови и оторванных конечностей хватило с избытком. Камеры выбирали самые выразительные ракурсы. Я видел, как пулемёты интербригад косили надвигавшиеся на них шеренги — кажущиеся бесконечными ряды оскаленных клыкастых пастей, роговых гребней, как падали не успевшие занять место в строю парни и девчата, как и их убийцы в свой черёд гибли, поражённые разрывными пулями.
…Геройский бой длился до темноты. Когда над полем сражения разгорелась вечерняя заря, невидимая Дариана Дарк, словно опытный режиссёр, скомандовала финал. И — я должен был признать, этот самый финал поставлен был мастерски. Как в хорошей мелодраме.
Бьют пулемёты, расчищая интербригадовцам проходы. Группа человек в пятнадцать выныривает из окопов, с криками «ypa!» бросается в прорыв; они совершенно явно жертвуют собой. У меня невольно сжимались кулаки, когда я видел — ребята на самом деле добежали до «матки». Что у них были за гранатомёты — я не понял, хотя просматривал ролики по десять раз. Во всяком случае, броня «матки», с которой не могла справиться тяжёлая артиллерия имперцев, этим гранатомётам поддалась. Правда, тоже не сразу. Кумулятивные заряды били в одно и то же место, на горстку смертников уже наваливались со всех сторон многоразличные крабораки и ракочуды, спасения не было — и тут доспехи «матки» наконец-то поддались. Падали мальчишки и девчонки с гранатомётами, падали, до последнего отстреливаясь и прикрывая собой худенькую блондинку со смешными косичками, которая, оставшись одна, широко размахнулась, забрасывая внутрь раны на боку «матки» нечто металлическое, камуфляжно-зелёное, продолговатое…
В следующий миг светлые косички окрасились кровью, брызнувшей из перезанных чудовищной клешнёй артерий, фигурка в серой штормовке переломилась надвое, будто хрупкая игрушка в грубых нетерпеливых руках, — и в следующий миг исчезла в облаке взрыва. Заряд, который закинули внутрь «матки», поистине внушал уважение.
Я не сомневался, что ту же операцию можно было проделать и без подобного драматизма. Не бросая на смерть мальчишек и девчонок, лучших мальчишек и девчонок Нового Крыма, безоглядно верящих в Дариану Дарк и готовых ради неё на смерть, сколь угодно мучительную. Но Дариане нужно было эффектное и кровавое представление; помните: «…дело прочно, когда под ним струится кровь»? Она не колебалась. Планета увидела небывалое, и после этого авторитет интербригад вообще и Шестой Интернациональной в частности стал абсолютно непререкаем.
А Дариана Дарк по-прежнему держалась в тени, не появляясь на публике, не принимая участия в торжествах по случаю «победы». Не спеша, но и особо не мешкая, она готовила свой арсенал. Новому Крыму, как я сильно подозревал, отводилась роль «корзинки с завтраком» для новоявленной Федерации. Моря Нового Крыма могли прокормить очень многих. На шельфе водились не только деликатесные ползуны, но и самая простая рыба, которую наши сейнеры не считали даже за добычу. Восемьдесят процентов продукции давали морехозяйства, они гораздо безопаснее с точки зрения экологии, однако если раскрутить на полную мощность маховик лова в открытом океане, на богатых банках, рудничные планеты не будут знать недостатка в пище. Особенно если свернуть производство деликатесов и заняться солдатскими рационами. Разумеется, на время, пока у нас самих, на Новом Крыму, не начнётся бог весть что…
И для того, чтобы это не началось, мне следовало действовать незамедлительно. Я, конечно, имею в виду «незамедлительно по получении точной разведывательной информации».
Нападение наше на Шестую бастионную наделало шуму, и в прямом, и в переносном смысле. Не так-то просто скрыть стрельбу из десятков стволов, считай, под самыми стенами столицы. Невозможно и скрыть гибель людей от их товарищей.
Тут придётся признать, что Дариану мы недооценили. Она не попыталась это замолчать. Атака на Шестую бастионную в единый миг сделалась главной темой новостей. «Фашистские прихвостни» и «предатели дела свободы», на чьи происки свалили штурм, попытались трусливо, подло и коварно напасть на старый форт, подготавливаемый к отпору на случай вторжения имперских войск. Атака коллаборационистов отбита с большим для них ущербом, однако погибло и немало доблестных защитников Нового Крыма; всё время грозились объявить «имена пособников и предателей», но пока что никаких открытых действий против нас Дариана не предприняла. Хотя…
Имя Юрия Фатеева замелькало в новостях, и имя это всякий раз оказывалось связано с чем-то более чем неприглядным. Не торопится, мол, в отличие от других «именитых граждан», пожертвовать часть своих баснословных богатств на дело свободы, непонятно для чего содержит личную армию, вооружённую до зубов, и притом отнюдь не спешит передать свои отряды под контроль законного правительства; впрочем, чего же ждать от человека, чей старший сын служит фашистам, в самой отвратительной эсэсовской дивизии «Мёртвая голова»…
Не питая никакой любви к дивизии «Totenkopf», замечу, что она таки не была самой отвратительной. По числу расправ с мирным населением сто очков вперёд ей дала бы другая дивизия — «Галичина»…
Пока это было только устно. Но в Думе уже готовился соответствующий депутатский запрос главному прокурору, а недавно образованный думский комитет по национализации вдруг очень озаботился эффективностью использования в военное время крупных морехозяйств, сосредоточенных в частных руках и не осуществляющих массированных поставок для Вооружённых сил Федерации.
Дариана действовала с похвальной расторопностью.
Но пока что всё, предпринятое против нас, вполне укладывалось в определённый шаблон. Ощущался исходный приказ Дарианы, но не чувствовалось её личной и окончательной шлифовки операций.
Времени у нас оставалось немного. Скоро Дарк оправится окончательно. И тогда церемониться уже не станет. От показательного процесса она точно не откажется.
Отец, конечно же, отвечал. Из-за разрыва с Империей он не мог заявить, что его старший сын дезертировал, но, разумеется, распускать свою маленькую армию не собирался. Потому что атаки можно было ожидать в любой момент. Кроме того, им прикормленные журналюги выдали несколько статей, куда более желчных и разоблачительных. Уж чего-чего, а компромата у отца всегда хватало. И притом на всех. Как он при этом ухитрялся сам выходить сухим из воды, я не знаю, но факт: в сети валом замелькали записи весьма высокопоставленных людей, которые либо занимались сексом с малолетками обоих полов, либо бессвязно мололи языками в наркотическом угаре, либо… А вот на отца никто при всём желании ничего накопать не мог, и все крики, что записи — подделка, разбивались об оценки независимой экспертизы. Прокуратура начинала расследования, ей просто некуда было деваться. А Дариана Дарк могла только скрипеть зубами от злости. Пока правила игры существовали, она ничего не могла с нами сделать. Конечно, донельзя соблазнительно — объявить всю Думу Нового Крыма коррупционерами, предателями и имперскими агентами, разогнать её к чёрту вкупе с судом, прокуратурой, коллегией адвокатов, независимой экспертизой, Ревизионной палатой, арбитражем, комиссией по деловой этике и так далее и тому подобное. Заманчиво, но пока что и Дума, и прочие институты стояли на её, Дарианиной стороне; распусти их — и на планете неизбежно гражданское столкновение, чего имперцы только и ждут. И пойдут они тогда набивать трюмы идущих на Сваарг каторжных транспортов и новокрымчанами, и интербригадовцами вперемешку.
…В тот день, когда мы начали поиски сидящего сейчас передо мной человека в зеркальных очках, отец как-то криво улыбнулся, хмыкнул и достал из сейфа старую-престарую записную книжку. Не наручный компьютер, не электронный блокнот — бумажную записную книжку в потёртом кожаном переплёте, светло-коричневом, с вытесненным на обложке двуглавым орлом. Уголки переплёта окованы металлом — записная книжка была не из дешёвых, Новый Крым не изобиловал скотом, и кожа ценилась высоко.
— Старые друзья, — нехорошо усмехаясь, сказал отец, раскрывая пожелтевшие, сплошь покрытые записями страницы. Я, признаться, чуть рот не разинул — неужели отец держал совершенно секретные сведения вот так, на бумаге, пусть даже и зашифрованными?
— Есть всякие шифры, сын, — угадал он мой невысказанный вопрос. — Иные ставят многоуровневую компьютерную защиту, да только зря — имперские специалисты взломают любые пароли. А есть шифры старые, временем проверенные… хе-хе… о которых забыли даже в Его Императорского Величества Криптографической службе. Ты же знаешь, какой это фетиш у имперцев, как они безоглядно доверяют всякого рода машинерии… достаточно вспомнить твоё приключение с полиграфом. То же и тут…
— Что ты хочешь делать, пап?
— Я уже сказал — будем искать старых друзей. Далеко не все тогда приняли моё решение уйти из «непримиримых». Далеко не все сложили оружие. Но также далеко и не все пошли следом за Дарк и ей подобными. Я разделяю твои подозрения, Рус, что так называемые «легальные» интербригады находятся под плотным колпаком Гехайме Стаатсполицай, вернее, имперцы долго и свято в это верили. Тем не менее внутри остепенившегося вроде бы движения продолжают действовать самые оголтелые экстремисты, вроде той же самой Дарианы. А есть и такие, кто сперва воевал с нами рука об руку, а потом по разным причинам наши пути разошлись. Нам потребуются люди, много людей, не столько бойцов, сколько информантов, тех, кто сможет сказать, что на самом деле творится там-то и там-то… Потому что меня весьма волнует ещё один момент из твоих рассказов, — вдруг сменил он тему. — Ваше приключение на Зете-пять. Когда колонна БМД попала в то подобие засады в лесу. Помнишь?
— Что за вопрос, отец, конечно, в мельчайших деталях…
— Ну и что это, по-твоему, было?
Я пожал плечами:
— Думаю, ещё какой-то эксперимент Дарианы. Неудачный. Подобный тем, что она проделывала с лемурами, пытаясь поставить их под контроль.
Отец покачал головой.
— Нет. Ты ведь тогда что сделал? Списал на «необъяснимое», на «флуктуацию»… помню-помню, как ты мне всё это излагал. Но необъяснимого и сверхъестественного не бывает, во всяком случае, на войне его быть не должно, а если таковое и случается, то случаться должно исключительно к нашей пользе. Так вот, я боюсь — этот эпизод не имеет никакого отношения ни к Дариане Дарк, ни к чему-то остальному. Это именно лемуры, их персональная особенность, и, признаться, я огорчён, что ты так беспечно отмахнулся от этого эпизода.
— Папа, да когда же мне было….
— Согласен, — вздохнул отец. — Хотя в разведке нет и не может быть такого понятия «когда ж мне было». Мы слабы. И потому, как учил Сун-Цзы, обязаны использовать любое нестандартное решение. Понимаешь меня?
Я кивнул.
— Ты хочешь узнать, что это был за феномен, и, возможно, его использовать?
Отец всплеснул руками.
— Слава богу, наконец-то дошло. Какое же мы имеем право пройти мимо такой возможности? Целый взвод оказался небоеспособен, и его могли перерезать без всякого труда!..
— Но моё-то отделение сознания не теряло… — возразил я.
— И это тоже требует изучения, — непререкаемо заявил отец.
— Папа, мне кажется, у нас есть более срочные дела…
— Верно. Но спину верблюду, как известно, ломает последняя соломинка. Я не могу и не хочу упускать никакого, даже самого малого шанса отыскать для нас эту соломинку. Вот ещё почему я буду звонить старым друзьям…
…Разумеется, «звонить» — это слово, оставшееся из глубокого прошлого. Отец рассылал сообщения. Некие каналы сношения с Империей всё равно оставались, несмотря на блокаду и так далее. Лайбы контрабандистов по-прежнему приходили за нашими ползунами и октопусами.
Кому и о чём писал отец — оставалось тайной даже для меня.
— Если нас таки раскроют, не хочу, чтобы ты выдал этих людей даже невольно, допустим, не успев вовремя умереть, — заявил он мне. — Обычные психотропные препараты на тебя особо действовать не должны, но кто ж знает этих палачей из Гехайме, до чего они там додумались за эти годы?..
…Человек в зеркальных очках — Конрад — согласился встретиться со мной сразу. Некогда «непримиримый», он «непримиримым» и остался. У него была собственная организация, небольшая, но мобильная и глубоко законспирированная. Помимо своих, так сказать, прямых обязанностей эти люди не брезговали и сугубо мафиозными заработками — якобы для великой цели. Отец сообщил мне об этом с плохо скрытым отвращением:
— Но это, скорее всего, наши единственные союзники, Рус. Неприглядные, согласен, но уж какие есть. Они, пожалуй, замаскировались хитрее других — под обычный мафиозный клан, хотя я всё больше подозреваю, что сугубо бандитские способы добычи денег и отъёма чужого бизнеса мало-помалу вытесняют у них всю нашу борьбу. Тем не менее Конрад и его люди — единственные, кто ещё хоть что-то делает. Остальные залегли слишком глубоко. Я никого не смог отыскать.
— Значит, будем говорить с теми, кто есть, — решительно сказал я.
И мы говорили.
Конрад согласился встретиться. Для этого он, нарушая все писаные и неписаные законы конспирации, даже специально прибыл на Новый Крым — первым официальным рейсом новой «компании космического транзита» «Свобода». На захваченных имперских пассажирских каботажниках наспех закрасили Орла-с-Венком-и-Солнцем. Вместо него в жёлтом поле расправлял крылья чёрный журавль.
Федерация Тридцати, новорождённая «свободная демократическая республика», в которую объединились три десятка старых «независимых» и провозгласивших отделение от Империи вместе с Новым Крымом планет, спешила обзавестись всеми атрибутам государственности. На «независимых» имелись промышленные мощности, запасы ископаемых. Да, условия жизни суровы, кое-где, особенно на «рудничных» планетах, сидеть приходилось под куполами жизнеобеспечения. Но вместе с Новым Крымом — и если удастся овладеть, к примеру, Сильванией — получалось вполне жизнеспособное образование…
И тут, должен признаться, я заколебался. Не о том ли мечтали? Если Федерация Тридцати окрепнет, даже Империя подумает трижды, прежде чем начать открытую интервенцию. Рынок достаточно ёмок, до нормализации отношений можем обойтись и без имперского экспорта, даже если они ухитрятся полностью перекрыть дорогу контрабандистам, во что я лично не верю.
И достаточно покончить с маньяками-властолюбцами в верхушке интербригад, выследить и уничтожить все их запасы биоморфов, чтобы наступило полное благорастворение на воздусях и во человецех благоволение.
Однако в то же время я не сомневался, что «матки» нас в покое не оставят. Война шла уже не по нашему плану и уж, конечно, не по плану госпожи Дарианы Дарк. Моё последнее видение, там, в казематах Шестой бастионной, для меня служило самым лучшим доказательством. Жаль только, что его нельзя предъявить другим.
Где-то в глубине космоса скапливалась потрясающая, всесокрушающая мощь Вторжения. Мы, люди, любим порой сочинять страшные сказки — о явлении расы Разрушителей, которые, не вступая в переговоры и ничего не требуя, просто уничтожают всё на своём пути, давая таким образом нам право уничтожать их в ответ без каких-либо колебаний. Идеальный враг, который так необходим…
Но это только сказки. Чужие, с которыми мы вошли в контакт (или которые вошли в контакт с нами), как раз не отличались никакой патологической манией стереть человечество с лица земли. Все Чужие расы числились, само собой, в потенциальных противниках, сухопутные осьминоги-Дбигу, наши ближайшие соседи, — среди наиболее вероятных. Другая активная раса невдалеке от нашего Восьмого Сектора, Слайм, тоже не брезговавшая внешней экспанцией и увлекавшаяся перестраиванием планетарных биосфер, тем не менее на переговорах оказалась вполне гибкой, вменяемой и вполне даже впечатляемой продемонстрированной им мощью земного оружия. Всё-таки технологический путь развития тоже имеет свои преимущества.
Теоретически Слайм как раз могли стоять за «матками» — детали доступной нашим ближайшим соседям биотехнологии, само собой, известны не были; но антигравитация! Ничего подобного за ними не водилось, что называется, даже близко. Сверхсекретный проект? — возможно, и полностью сбрасывать этих ребят со счетов я бы не стал, хотя мой внутренний, «биоморфный» голос подсказывал, что это не так, что они тут ни при чём.
Враг пришёл откуда-то из глубины. И почему-то оказалось так, что именно мы, человечество, — на острие его удара. Не октопусы-Дбигу, не странноватые, похожие на большеглазых барсуков Слайм — а именно мы. Какой в этом смысл? Война не ведётся просто так. Она всегда преследует определённые и вполне понятные цели. Я не удивился бы вторжению наших ближайших соседей, почему привыкшее к изученной истории войн сознание и сопротивлялось тому, чтобы окончательно исключить из списка подозреваемых и октопусов, и барсуков; но неведомый враг, не вступающий в переговоры, использующий столь сложный путь, как подбрасывание своих невероятных технологических «подарков» интербригадам?.. Меня назовут сумасшедшим и будут правы. Я не сомневался — у имперского Генерального штаба нет никакой ясной стратегической линии. Рейхсвер реагировал хаотично, пытаясь парировать удары врага, но не предупредить их и уж тем более не перейти в контрнаступление. А «маток» не сдержит никакая оборона. Судьба Первой танковой армии на Иволге показала это яснее ясного.
— Так чего же ты конкретно хочешь от меня, Руслан? — Человек в очках по-прежнему сидел напротив, смотрел спокойно, словно и не взволновал его нимало мой рассказ и все изложенные обстоятельства. — Моя организация никогда не прекращала борьбы за независимость пограничных планет. Если тебе нужны союзники, изложи мне чётко, чего ты собираешься добиться. Хотя бы на первом этапе операции.
— Мои желания зависят от многого, — осторожно начал я. — В частности, и от твоей готовности несколько сменить образ жизни.
— Считай, я готов, — коротко бросил мой собеседник. — Что дальше?
— Дальше?.. Ну, в первую очередь нам нужна информация. Из верхушки интербригад; из окружения Дарианы Дарк, поскольку, как мы считаем, она во многом действует сама по себе; ну и, конечно же, из имперского Генштаба.
— А собственноручных показаний Её Величества императрицы о любимых сексуальных позициях государя тебе, случайно, не надо? — усмехнулся человек в маске.
— Мне они без надобности, — сухо, отозвался я. Не люблю скабрезностей. Даже по отношению к врагам. — Но, Конрад, ты хочешь сказать, что можешь получить такую информацию? У тебя есть осведомители среди личных слуг кайзера?
Конрад фыркнул.
— Прости, Руслан, но о таких вещах, как наличие или отсутствие осведомителей в определённых местах, вслух говорить не принято. Я имею в виду, конечно, людей моей профессии.
— Судя по твоей реакции, получить сведения из опочивальни кайзера существенно легче, чем из руководящего центра интербригад?
— Совершенно верно, — сухо кивнул мой собеседник. — Руслан, нынешние интербригады — это такое гнездо змей, по сравнению с которым Гехайме Стаатсполицай или контрразведка — пансион благородных девиц. Раздрай — я правильно сказал? — возник ещё и потому, что… Впрочем, тут мне уже придётся выдавать тебе некую информацию, а мне, напомню, ещё не оплатили даже проезд сюда, — он хохотнул.
Я полез во внутренний карман. Для внушительности отец выдал мне чековую книжку в дорогущей обложке тонкой кожи с рельефными золотыми монограммами.
— Сколько я тебе должен, Конрад?
— Вот странные люди, — над очками поднялись вскинутые как бы в недоумении брови. — Вы совсем не понимаете шуток. Я надеюсь увезти отсюда много, много больше, Руслан, чем простое возмещение стоимости перелёта. Тем более что кормили отвратительно. Не то, что здесь, у вас. Так вот, интербригады, по моей информации, курируются, с одной стороны, Innere Sicherheit[28], то есть контрразведкой, с другой — гестапо и с третьей — собственной службой охраны кайзера. Довелось мне слышать и про такую организацию, как разведотдел Generalstab-a, тоже проявлявшей к ним интерес. Думаю, для тебя не секрет, что само существование интербригад стало возможным после принятия — по настоянию контрразведки — стратегии «управляемой оппозиции». Иными словами, отстойник, резервуар для недовольных, могущих выпустить пар в безопасных для Империи формах. Разумеется, безопасных для Империи в целом, а не для отдельных её подданных.
Конрад сделал выразительную паузу. Много из этого я знал и так, но…
— А не получается ли там неразберихи, когда оппозиционная структура — под контролем аж трёх силовых ведомств?
— Ты прав, — кивнул мой собеседник. — И каждая из сторон думает, что вот она-то уж точно владеет ситуацией, в то время как все остальные… ты понимаешь. Более того, я не исключаю, что интербригады вполне могут использоваться теми же спецслужбами в борьбе между собой, а при определённых обстоятельствах — и некоторыми кругами аристократии, если им вдруг вздумается несколько изменить свой статус в государстве.
— Ударный отряд, который не жаль в любой момент пустить под нож?
— Совершенно верно.
— Слишком уж тонкая игра, — усомнился я.
— В столице рейха и не такое проворачивают, — отмахнулся Конрад.
— Истории историями, но мне всё-таки нужна информация, — мой собеседник любил демонстрировать свою осведомлённость, но мне требовалось совсем иное. — Информация из верхушки интербригад, из окружения Дарианы Дарк.
— Можно и информацию, — ни мгновения не колебался мой визави. — Тебе и твоему почтенному отцу это обойдётся недёшево, но если уж мы возьмёмся, это будет настоящая информация. Впрочем, полагаю, наше реноме тебе и так известно.
Я кивнул.
— Сведения от Дарианы получить будет потруднее, чем из центра. Дарк последнее время слишком много перемещалась, таская с собой лишь небольшую мобильную группу. Но нет на свете ничего невозможного. Имелись бы деньги.
— Деньги имеются.
— Не сомневаюсь, Юрий Фатеев никогда не обратился бы ко мне, не располагая достаточным финансовым резервом, — ухмыльнулся Конрад. — Две недели с момента получения аванса — и ты получишь первое сообщение.
— Надеюсь, не типа того, что, мол, приступаю к работе?
— За кого ты нас принимаешь? Нет, «сообщение» будет именно сообщением, и именно той информацией, которая тебе так нужна. Не спрашиваю зачем, а ты не спрашивай меня, как именно я заполучу эту информацию.
— А тут и спрашивать не надо, — я пожал плечами. — Ты расконсервируешь кого-то из лёгших на дно информантов в окружении Дарианы. Слишком мало времени для подготовки настоящего внедрения, что называется, с чистого листа.
— Ну а раз ты сам всё понимаешь, то не будем и говорить об этом, — в свою очередь пожал плечами Конрад. — Две недели, как я сказал.
— Дешифровка?
— Если мы договоримся, то в стоимость контракта войдёт мой собственный шифровальный комплекс. Он у меня, кстати, с собой.
Я кивнул:
— Договорились, Конрад.
— Приятно иметь дело с людьми, понимающими, что они хотят, — усмехнулся тот. — Запрошенное тобой информационное обеспечение обойдётся в…
— Погоди, — я поднял руку. — Не исключено, что мне потребуется и ещё одна услуга. Не исключено, что надобность в ней возникнет внезапно и мы не сможем вступить в контакт.
— Это какая ж такая услуга? Выкрасть кронпринцессу Маргрету?
— Нет. Намного сложнее.
— Вот как? И что же?
— Найти и обезвредить верхушку интербригад.
— То есть попросту уничтожить? — Мой собеседник попытался усмехнуться, но полностью скрыть своего изумления так и не смог.
— Как угодно. Но они не должны спровоцировать Империю на вторжение.
Конрад помедлил. Пригладил ладонью волосы. Покачал головой. И заговорил — теперь уже совсем другим тоном:
— Руслан, я знавал Дариану, как ты понимаешь. Она всё рассчитала верно. Империя сейчас не пойдёт на крупномасштабную гражданскую войну. Иволга ими потеряна. Что творится на этой планете — засекречено по уровню Эпсилон, у меня нет… пока нет, — не без гордости поправился он, — пока нет никакой информации. Но если верно всё то, о чём ты мне рассказал… эти самые «матки» очень скоро должны появиться вновь. А вот я не понял… когда «матку» всё-таки удавалось уничтожить — этот самый антигравитатор находили?
Я покачал головой. Вопрос бы задан совершенно точно. Правда, в суматохе боя, наверное, было не до этого…
— Уверяю тебя, — усмехнулся Конрад, — и гестапо, то есть контрразведка, и служба охраны кайзера прочесали все места уничтожения «маток» частым гребнем. Если только имели возможность. Под Пенемюнде они ведь спокойно могли это сделать, я прав?
Я кивнул.
— Но на Иволге было уничтожено и ещё несколько «маток». Тебе известны обстоятельства их уничтожения? Каким образом, каким оружием?.. Не знаешь? — вот то-то. Имперская разведка вполне могла заполучить один или два таких прибора…
— Ну и что? — не выдержал я. — В человеческих руках антигравитаторы бесполезны. Я же говорил!
— Я отлично запомнил всё, о чём ты говорил. Но имперцы об этом ещё не знают и…
— Я не понимаю, к чему ты.
— К тому, что имперская контрразведка, со свойственным части этой организации авантюризмом, может попытаться убедить высшее руководство Империи, Генштаб, самого кайзера, что ей необходимо собрать как можно больше данных о вторгшихся. О том, что изучение их технологий может дать невероятно мощный толчок земной науке. Поэтому контролируемое вторжение — по аналогии с «управляемой оппозицией» — должно продолжаться. Более того, при этом Империя убьёт двух зайцев. Если «матки» покончат с мятежом Тридцати, с этой новосозданной федерацией, — то не надо и посылать войска.
— Но это ж безумие! — не выдержал я. — Какое ещё контролируемое вторжение! Если представить себе, что «матки» очистят от людей три десятка планет в Восьмом, Девятом и Одиннадцатом секторах — что потом Империя станет делать с этим анклавом?!
— А вот это уже другой вопрос, — засмеялся человек в маске. — Представь себе, что контрразведка надеется как следует изучить врага и только потом нанести удар. Не танковыми дивизиями и не десантными корпусами. А, к примеру, боевыми штаммами. Вирусами, бактериями, грибками. Паразитами, специально приспособленными к борьбе с этими монстрами. По старому доброму методу «Войны миров». Герберт Уэллс — помнишь такого прокреатора бактериологического оружия?
— Это чудовищная авантюра. Император на неё никогда не пойдёт.
— А кайзер может ничего и не узнать, — заметил мой собеседник. — Достаточно поставить грамотный фильтр на пути докладываемой ему информации.
— Мы занимаемся каким-то мозготрахом, — хмуро сказал я. — Согласен ли ты помочь в одном прямом и чётком деле?
— Снабжать тебя точной и своевременной информацией — это одно. Нейтрализовать головку интербригад — другое. А вот снести центр их Сопротивления — совсем, совсем даже третье, Руслан. Дариана Дарк была одним из столпов именно этого центра. А он включал в себя не только интербригады. Однако, если ты настаиваешь… я могу это сделать. Но подобная операция будет стоить очень, очень дорого, Руслан.
— Догадываюсь. И насколько ж дороже обычного информационного обеспечения?
— Скажи мне сперва — какими средствами ты располагаешь? Примерная сумма активов твоего достойного отца мне известна, но сколько ты можешь выделить на эту операцию?
— Я всегда считал, что…
— Что я окажусь таким вот идиотиком, проникнусь патриотическими идеями и пойду класть своих лучших людей только вследствие того, что ты нам так сказал? Нет, любезный. Этого не будет. У меня свои методы и своя борьба. Мы-то как раз и готовим отделение… настоящее, не игрушечное отделение, и не жалких трёх десятков планет, а трёх сотен, по всей нашей границе. Мы готовим истинное освобождение. Интербригады нам не мешают. Ты хочешь, чтобы мы убрали их, отлично. Отсутствие интербригад нам тоже не повредит. Но за это надо платить. Моя цена — четырнадцать миллионов триста пятьдесят тысяч марок. Имперских марок, разумеется.
— Так точно всё уже сосчитано. Впечатляет, — кивнул я.
— Разумеется. Мы ведь не бандиты. Мы — «организованная гарантия» и больше некоего разумного процента свою прибыль не поднимаем. Короче, Руслан. Если тебе нужна только информация — я затребую с тебя три миллиона восемьсот тысяч марок. Ну а если полное и окончательное выкорчёвывание… тогда, как я сказал, четырнадцать миллионов с копейками, как вы говорите. Так что подумай. Моя цена окончательна и коррекции не подлежит. Где меня найти, ты знаешь. Я пробуду здесь ещё три дня. Море великолепно, а таких рыбных ресторанчиков, как у вас, не сыскать во всей Империи. Будет жалко, если всё это пропадёт…
Он резко поднялся, коротко, отрывисто кивнул мне и вышел.
Отец был в ярости. Он, что называется, рвал и метал.
— Негодяи. Ну какие же негодяи, — только и повторял он, нервно меряя шагами кабинет.
— А и впрямь, пап, чего ты от них ожидал? Приступа безумного патриотизма?
— Скидки по старой памяти, — буркнул отец. — Почти четыре миллиона марок наличными, это ж с ума сойти можно! И только за самый минимум миниморум! А за полное решение проблемы — четырнадцать! Да знает ли он, что…
— От таких скидок ожидать не приходится, — прервал я отцовское возмущение. Папа вздохнул, покивал, успокаиваясь, провёл ладонью по лайковой коже старого кресла, по спинке, на которой, помню, я так любил сиживать в детстве, воображая себя за рычагами штурмовика.
— Правильно, Рус, правильно. Не могу не признать — кое-что интересное Конрад тебе всё же высказал. Насчёт тех же антигравитаторов и контролируемого вторжения. Горячие головы в Империи могут попытаться использовать такую стратегию.
— Это не стратегия, а дерьмо, — мрачно ответил я.
Кабинет скупо освещала лишь настольная лампа. Была ночь, но у отца, я знал, на полную мощность (как всегда) работала техника защиты от подсматривания и подслушивания.
— Тем не менее ничего лучшего у нас пока всё равно нет, — заметил отец.
— В каком смысле?
— Нельзя недооценивать контрразведку…
— Нельзя, — перебил я отца. — Однако они уже прокололись один раз — когда решили, что полиграф есть последнее и полное решение всех их проблем. Удивительно, что они ещё оставили хоть кого-то на простой оперативной работе!
— Это верно, — отец примирительно поднял руку. — Однако мы до сих пор не владеем всей информацией. И я предпочту…
— Ну да, переоценить врага… только как бы эта переоценка нас вконец не запугала.
— Экий ты ершистый сегодня, — усмехнулся отец. — Помолчи и послушай меня. Я думал над этим… над подобным… последние двадцать лет. Если не больше.
— И что же? — всё-таки у меня прорывался сарказм. Нельзя. Нехорошо… не по-людски.
— А вот что. Есть отличная от нуля вероятность, что имперская контрразведка на самом деле добьётся воплощения в жизнь теории «контролируемого вторжения». Это один вариант. Антигравитаторы — такая добыча, что ради неё эти, во Внутренней Безопасности и в гестапо, с радостью отдадут на съедение пару-тройку планет. Но какова ж Дариана! Не побоялась, воспользовалась «подарком»…
— На самом деле, пап, это очень слабое место. Во всех наших теориях.
— Почему, сын? Я знаю Дариану. Она авантюристка, каких мало. И, как я говорил, никогда не умела мыслить стратегически.
— Папа, я рассказывал всю историю Конраду… и как-то оно всё само собой разложилось по полочкам. Да так, что я теперь думаю, рассказ Кривошеева — совершеннейшая фантастика. «Посылка». «Подарок». Почти как в древней песне — «прилетит вдруг волшебник в голубом вертолёте»… Туда, где занимаются биоморфами, с необычайной точностью попадает «посылка», сама объясняет людям Дарианы, что с ней делать… И потом, антигравитаторов, если верить услышанному, изначально было всего пять. А потом с неба начинают падать остальные. Их точно так же подбрасывают людям Дарианы. Отец, ты говорил, вы с мамой очень долго спорили, вы много лет пытались разрешить эту загадку — разве тебе самому не видно, что версия Кривошеева шита белыми нитками?
— Ты думаешь, он солгал? — папа поднял брови.
— Нет. Мне кажется, дело обстояло всё-таки несколько посложнее. Кривошеев, может быть, и искренен, хотя… Кажется мне, он просто не знает всего.
— Ты хочешь сказать, — прищурился отец, — что Егор наш Фёдорович просто повторяет то, что ему рассказали? Что он сам этого не видел, и…
— Так ведь, пап, ты лучше меня знаешь, где он бывал и чем занимался двадцать лет назад!
— Не двадцать, несколько поболее, — проворчал отец. — Мы тогда все были ещё совсем молодые.
— Кстати, да, — заметил я. — Как таким, гм, «юным бойцам», удалось провернуть столь сложную операцию, как рассылка биоморфов по разным университетам? То есть в руки надёжных, проверенных людей, могущих организовать настоящие исследования, занимающих немалые должности? Сопротивление существовало уже тогда, верно? Но оно не могло…
— Мы были самым активным звеном, — вздохнул отец. — «Непримиримыми». Самыми младшими. Само собой, там хватало людей и кроме нас, но до наших дней дожили совсем немногие. Те, кого я порывался найти.
— А отозвался один Конрад…
— Совершенно верно, — папа невесело кивнул. — А вот тем, кто исследовал биоморфы на других планетах, отчего-то очень не повезло в жизни — почти все они погибли при загадочных обстоятельствах. Кое-кто поспешил скрыться. Я слышал, что люди Дарк отлавливали и уничтожали «предателей» вплоть до Внутренних Миров. Убивали даже на Земле, говорилось.
— И всё-таки вернёмся к антигравитаторам. Папа, ты ведь сам их не видел, верно?
— Верно.
— Если следовать «модели Кривошеева», то агрегаты эти должны были прилетать сами, аки Божьи ангелы. Егор болтал, будто сперва существовала какая-то «инструкция» о том, как сопрягать антигравитатор с «маткой». Значит ли это, что везде и всюду, на Омеге-восемь, на Иволге, здесь, у нас, генератор подсаживался к «матке» руками людей?
— Хороший вопрос, — задумался отец. — Из слов Кривошеева это напрямую не следует, но… Я думаю, что если неведомые «отправители» тех антигравов были способны точно нацелиться именно на нужный университет и именно так, чтобы «посылку» обнаружили бы те, кому следовало, — им нет проблем забросить всё, что угодно, на любую планету.
— Если только мы не ошибёмся ещё сильнее, и на самом деле «матки» не нуждаются ни в каких генераторах, — сказал я. — Если уж строить безумные теории, то пусть они будут безумными до конца.
— А рассказ Кривошеева?
— Папа! Мне кажется, тут дело не в Егоре Кривошееве, не в Дариане Дарк и вообще не в людях. Это вторжение Чужих. Я рассказывал тебе про свои видения, пап!
Отец мрачно потупился.
— Про это как-то не хочется даже и думать. Вообще же, отвлекаясь от вещей глобальных, хочу сказать, что больше верю в теорию, так сказать, «присланного железа». Тогда становится понятно, почему Чужим — если это Чужие — нужны Дариана и иже с ней. Потому что иначе — не умножая сущности по принципу Оккама — не объяснить «подбрасывания» как антигравов, так и самих биоформов. Если «матки» полностью автономны, способны взлетать и садиться на планеты безо всякого, так сказать, дополнительного оборудования — зачем им Дариана? Они сметут человечество в считаные недели. Если стоит задача просто уничтожить вид Homo — достаточно послать не десять-двадцать, а сто тысяч «маток». И от всей гордой человеческой Империи не останется даже мокрого места. Понимаешь меня, Рус? Когда ты говорил о своих видениях… облака «маток» в открытом космосе… Какой смысл в столь точно выверенном, «адресном сотрудничестве» с интербригадами, если не необходимость внешней помощи для «установки» каждого отдельного антиграва?
— Зачем им Дариана — согласен, у меня слабое место, — признал я. — Но тогда что же получается — к каждой «матке» нужен генератор. Если их «засылают», то…
— Погоди! — отец вдруг хлопнул себя по лбу. — А что, если эти антигравы способны в определённых условиях к саморепликации?
— Ага, если хорошо его кормить редкими сортами высоколегированных сталей или что они там кушают… Едва ли, папа. Мне трудно поверить в существующий тайный канал связи Дарианы с ещё более тайными Чужими, но это всё-таки представляется более правдоподобным, нежели саморепликация.
— «Если хорошо его кормить…» Грешно смеяться над породившим тебя, — отец в шутку погрозил мне пальцем.
— Я не смеюсь, пап. Я пытался прикинуть энергию, необходимую, чтобы поднять этакую тушу в воздух. Откуда она берётся? Если верить Кривошееву, антигравитатор размером отнюдь не со штурмовой танк.
— Придумать можно всё, что угодно, вплоть до микроколлапсара. Или последовательности ядерных микровзрывов. У меня из головы нейдёт, что первую «матку» фактически инициировали жёстким облучением…
— Мне отчего-то не хочется верить, что интербригады до такой степени втянуты в дело с «матками», — признался я. — Я помню те инкубаторы на Омеге. Неужто люди Дарианы обходили каждый, и…
— Не думаю, — покачал головой отец. — Они вполне могли получить «посылку» и потом просто заложить антигравитаторы в тех местах, где планировали выводить своих монстров.
— Получить посылку… Пап, а что, Дариана лично писала заявку? «Дорогие Чужие, пришлите нам, пожалуйста, десять генераторов, необходимых нам для проведения войсковой операции в таком-то секторе, на такой-то планете…»
— Верно, — отец смущённо усмехнулся, — это слабое место в моей теории. Но, если признать за Чужими способность точно определять место, где находится, так сказать, активность биоформов, то…
— Мы скатываемся к бесплодному теоретизированию, — сказал я. — Я бы понял, если б «матки» вообще не были способны к межзвёздным перелётам. Тогда всё ясно. Люди требуются, чтобы перемещать эту заразу с планеты на планету. А так — ерунда какая-то выходит…
— Не совсем ерунда, — отец что-то набрасывал на листке, карандаш двигался его всегдашними отрывисто-отточенными движениями. — У меня появилась теория, что этих самых антигравитаторов вообще конечное число, постоянное и неизменное. Возможно, некая «первоначальная посылка».
— Кривошеев говорил о «сотне» и о том, что «за первой посылкой последовали остальные»…
— Может быть, так, а может, и иначе, — не смутился отец. — Сотни «маток» мы в деле ни разу не видели.
Я кивнул:
— Да. С Омеги ушло около десятка — на спутниковой фотографии, я помню, видели шесть, но округлим для простоты. И как раз десяток свалился на Иволгу.
— И одна у нас…
— Выращенная здесь, как я уже сказал. Возможно, специально ослабленная. Пап, броня «маток» на Иволге не поддавалась тяжёлым снарядам! А тут — какие-то примитивные гранатомёты… Мне кажется, Чужие используют оба вида доставки. Где возможно — антигравы. Где нет — зародыши везут туда люди Дарианы.
— Кстати, а эти «кротовьи норы» — как далеко они тянутся? — осведомился отец.
— Астрофизики пока не пришли к единому мнению, но вроде бы — только на короткие расстояния. И я помню, передавали в новостях, что из нашего Восьмого сектора нет «кротовьих нор» ко Внутренним Планетам.
— Тоже мне источник… — фыркнул отец. — Передавали в новостях… По сведениям агентства ОБС…
— Какого-какого агентства?
— Одна баба сказала! — рявкнул папа. — Как можно тут что-то утверждать наверняка? Да передать такое могли исключительно для поддержания спокойствия в метрополии, вот и всё!
— Конечно, могли. Но почему бы не принять, что это правда? Она неплохо согласуется с нашей теорией «двойной доставки» — и людьми, и антигравитаторами.
— От меня всё равно ускользает исходная логика всего этого мероприятия, — признался отец. — Зачем, ну зачем такая сложность — при имеющейся в их распоряжении мощи?
Я только развёл руками.
— Примем в качестве рабочей гипотезы, что мышление и логика Чужих не во всём совпадает с человеческими.
— Иронизируешь, да? — хмыкнул отец. — Ладно, мы с тобой всё витаем в облаках, а пока что… Давай-ка вернёмся к нашим ползунам, — и он резко сменил тему. Мне показалось, что разговор о Чужих вызывал у отца раздражение — главным образом потому, что он всегда был и оставался человеком действия. С имперцами и Дарианой Дарк можно было драться насмерть, и они точно так же умирали от наших пуль, как и мы — от их. Отец предпочитал ставить перед собой достижимые цели. И, наверное, сейчас именно в этом состояла его ошибка…
— …Есть вероятность, — говорил он, и пальцы его рук то сжимались в кулак, то резко вновь распрямлялись, напряжённо прихлопывая по столешнице, — и тоже ненулевая — что, несмотря на потерю Иволги и Омеги-восемь, кайзер всё-таки решит подавить Федерацию силой. Да-да, и несмотря на теорию «контролируемого вторжения», сын. После разгрома Первой танковой армии силёнок у Четвёртого Рейха поубавилось, лучших своих псов он там положил, но и остающегося более чем достаточно. Не знаю, добьются ли имперцы полного успеха, но крови прольётся едва ли не больше, чем во всех сражениях с «матками», вместе взятыми. Дариана рассчитывает, что кайзер или не сунется, или она пустит в ход «маток»…
— А в действительности? Ты так говоришь, что я всё время ожидаю твоего «но на самом деле»…
— А в действительности нам придётся платить за информацию. И ещё — за отсрочку имперского вторжения. Я всё-таки думаю, что оно неминуемо.
— Ты собираешься отдать этому бандиту четырнадцать с лишним миллионов? — поразился я.
— На первых порах ограничимся четырьмя без двухсот тысяч, а потом всё же постараемся выторговать оптовую скидку, — суховато сказал отец. — Предоставь это мне, у тебя никогда не было никаких способностей к торговым делам. Сперва информация. Потом, скорее всего, центр и верхушка других интербригад, остающихся вне нашей досягаемости. А вот самую головку Шестой интернациональной… лучше оставить себе. Это слишком лакомое блюдо, чтобы уступать его убийцам. Самое скверное то, что мы не знаем, где сейчас Дарк и Кривошеев. Я задействовал — пытался задействовать — и других… старых друзей, но, в отличие от этого… коммерсанта, они и впрямь отошли от дел. Сколько в точности убежищ было у Дарк, не знает никто, кроме неё. А что говорит твоё… твоё чувство?
Я пожал плечами.
— Если честно, молчит, папа. Но я не могу… не способен ощущать «маток» и их порождения за сотни километров.
— А зов? — помолчав, спросил отец. — Ты чувствуешь зов?
— Только изредка. Когда оказываюсь в непосредственной близости от них. Да и то… это стало развиваться совсем недавно.
— Ничего удивительного, — уронил отец. — Как только ты узнал… всё о себе, эта способность, что называется, пошла в рост. Признаться, я на это рассчитываю. Дариане пришлось уничтожить свою собственную «матку»; даже если это была ложная цель, приманка, маскировка — эту бестию её ребята взорвали по-настоящему. Основной запас биоморфной плазмы мы выжгли в Шестой бастионной. Вопрос: осталось ли что-то ещё? Зная госпожу Дарк, можно не сомневаться, что да. Надо узнать, где.
— Каким образом?
— Несколько моих людей сейчас вступили в интербригады…
— Только сейчас, папа?
Несколько мгновений он молча смотрел на меня, видимо, колеблясь; потом, словно бы нехотя, отец отрывисто кивнул головой:
— Ты прав. Конечно же, не только сейчас. Я, как и Конрад, пытался присматривать за Дарианой с самого начала, с того самого дня, как наши пути разошлись. Но эта дамочка хитра, как муха. Всех своих ухоронок и отнорков она не доверяла никому. И сейчас… ребята работают, но пока — ничего.
Я развёл руками. Перестрелка в сети становилась всё ожесточённее и развязнее, но настоящие пули пока что не полетели. Нам нельзя было мешкать, Дариана поправляется, вскоре всё руководство операцией вновь окажется в её цепких изящных ручках, и тогда нам придётся совсем солоно.
…Вот почему я говорил с Конрадом о «нейтрализации». Враг должен быть уничтожен. Даже если потом мне придётся держать за это ответ на Страшном Суде.
Вынужденное безделье представило мне возможность вновь, с самого начала обдумать всё происходившее. Абстрагируясь, само собой, от собственного происхождения. Выяснилось, что этого лучше не касаться — во избежание неотвечаемых вопросов и накатывающего волной безумия. Я просто старался принять вещи такими, каковы они есть, однако это не слишком получалось, следовало признать. Урод, результат жуткого евгенического эксперимента… вернувшись сейчас домой и собрав всю волю в кулак, я как-то попытался попросить у отца лабораторные записи «Проекта Руслан Фатеев». Папу перекосило, однако передо мной на стол легли три толстых журнала, со старомодной жёсткой картонной обложкой и линованными страницами. Отец извлёк их не из тайника, не из сейфа, как можно было бы подумать, а просто из письменного стола. Юрий Фатеев не доверил эти материалы никаким электронным носителям. Мне оставалось только пожать плечами, в моём понимании отыскать эти чудовищного вида кипы листов не составляло никакого труда, а уничтожить, к примеру, микроплёнки можно намного быстрее и легче. В ответ отец только усмехнулся и заявил, что именно поэтому никому и в голову не придёт искать здесь, в этих нагромождениях старых бумаг, хоть что-то сколько-нибудь важное. Все давным-давно держат данные в компьютерах. Считается, что это надёжнее. Х-ха!..
Однако прочесть журналы я так и не смог. Руки тряслись, лоб и щёки покрывались потом, перед глазами вставали такие кошмары, что впору было бежать за помощью к психиатру. Мне осталось только твердить себе «эссе хомо», до одури и до помрачения в мозгах. Иногда мне казалось, что по свету могут бродить и неведомые мне пока братья по крови, что не только моим родителям могла прийти в голову такая мысль. А что, если и кто-то ещё решил попробовать?..
Мне не удалось досконально изучить «Проект «Руслан Фатеев». Как бы я себя ни заставлял. Наверное, даже у биоморфа есть предел чувствительности. Читать подробности имплантации «комбибласта» в… утробу моей матери — нет, увольте. Пусть я упускаю какие-то, возможно, очень важные детали — но, наверное, именно это непередаваемое отвращение, испытываемое мной при чтении старых лабораторных журналов отца, — лучшее доказательство того, что я всё-таки не биоморф. А человек, esse homo.
Как бы то ни было, я понимал, что действовать придётся вслепую. Валленштейна и его мистический «заговор офицеров» больше всего волновало единство Империи. Отца — Дариана Дарк и её отморозки. Папа не сомневался, что Бешеная Дари по сей момент твёрдо контролирует биоморфов и стоит покончить с ней — все наши, так сказать, неприятности кончатся разом. А я точно так же не сомневался, что главное — те полчища «маток», что молчаливо ждали где-то в глубине неведомого космоса, как те немезиды человечества, коими наш род так часто любил попугать себя на сон грядущий из безопасного каждодневного бытия.
Три вопроса: насколько Дарк в реальности контролирует «маток», как оные «матки» осуществляют космическую навигацию (антигравитаторы — это хорошо, но как они находят путь?); и, главное, — где их основные силы. Империя не прерывала своих передач на Новый Крым (и до поры до времени они нас достигали), мы знали (или, по крайней мере, нас пытались уверить), что Иволга намертво блокирована и с неё в окрестное пространство не выскользнет даже муха. Омега-восемь лежала громадным кладбищем, поисковые группы прочёсывали её до сих пор — по сообщениям сетей, безрезультатно, если не считать таковыми новые и новые поля скелетов.
Что происходило на самой Иволге, от нас, само собой, тщательно скрывали.
«На всех фронтах ничего значительного не произошло». Пауза. Затишье. Стороны зализывали раны, подтягивали резервы и втайне перебрасывали к местам задуманных прорывов свежие танковые дивизии. «Федерация Тридцати» объявила всеобщую воинскую повинность, «перевод народного хозяйства на военные рельсы», одновременно предложив Империи «взаимное признание на основе существующего статус-кво». Об ответе Его Величества кайзера подконтрольные Федерации сети предпочитали не распространяться.
Одновременно Федерация объявила «обусловленную состоянием войны цензуру и борьбу с вражеской пропагандой», то есть отключила все дотоле свободно ретранслируемые имперские каналы. Остались только официальные новости. «Временное правительство» Федерации объявило, что всеобщие выборы состоятся незамедлительно по наступлению мирного времени, а пока ввело мораторий на деятельность политических партий «вне муниципальных пределов», то есть на межпланетном уровне.
Федерация выпустила свою валюту, которая немедленно стала падать относительно имперской марки; расчёты же «в платёжных средствах враждебной иностранной державы» немедленно приравнялись к государственной измене. Ну и, само собой, излишне говорить, что «свободную конвертацию валют» тоже запретили.
Я ожидал протестов. Я ожидал, что Дума Нового Крыма сообразит, что происходит. Однако господа депутаты оставались всё это время донельзя серьёзными, точно знали, что требуется для блага нации, и до поры до времени единогласно поддерживали все приходившие по правительственному каналу законопроекты. Новый Крым послушно принял на себя «повышенные обязательства» по военным поставкам (в кредит, оплата по завершению военных действий, расчёт дензнаками Федерации), по формированию сил самообороны, по строительству космических кораблей. Мы не имели больших запасов руды, разработка велась в очень небольших масштабах — один металлургический комбинат на всю планету. Экспорт ползунов и осьминогов делал куда более выгодным для нас импорт стали и тому подобного. Верфи у нас имелись, как и несколько своих транспортных компаний (не отдавать же имперцам все доходы от перевозок!) — и сейчас эти верфи работали в четыре смены. Недостающая сталь и всё прочее пошло с рудничных планет Федерации; на стапелях появились первые наборы штурмовых транспортов, орбитальных батарей и ракетных платформ.
Я гадал, сколько же ещё времени даст нам Империя, прежде чем атаковать. Гадал и не понимал, чего они тянут (в теорию контролируемого вторжения мне не верилось. Одно дело, если бы «матки» легко уничтожались тяжёлым оружием…). В прошлый раз «завоевание» Нового Крыма обошлось без атомных бомбардировок и применения БОВ. Но тогда у нас не было мощной орбитальной обороны. Конфликты между планетами давным-давно ушли в прошлое, всем и так хватало места. Да и дел тоже — у себя дома. Сейчас штурмовым транспортам с имперским десантом ничто не помешает высадиться у нас, один-единственный старый лёгкий крейсер «Нюрнберг», захваченный новоявленной Федерацией на ремонтных верфях мормонской планеты Новая Юта, спешно переименованный в «Зарю свободы» и отправленный к Новому Крыму, не продержится против атакующих мониторов и часа; однако, если имперцы промедлят и планетарная оборона успеет развернуться, нападающим придётся несладко, решись они всё-таки сунуться. Разумеется, против мощной бомбардировки эти орбитальные «форты» долго не продержатся (достаточно нескольких ядерных зарядов, чтобы разнести их в пыль), но и за себя отомстить сумеют. Неприятная особенность войны в космосе — то, что здесь, в отличие от сражения морского, очень мало шансов выжить, оказавшись, так сказать, «за бортом».
Мы ждали. Ждали и искали.
Сохраняется напряжённая обстановка на Шестой планете Федерации, Шайтане. Как известно, после референдума, в ходе которого 99,5 % принявших участие отдали свои голоса за независимость от Империи и присоединение к Федерации, алчные и преступные слуги кайзера отказались вывести свои вооружённые силы, захватив и силой удерживая целый ряд стратегически важных населённых пунктов, энергетических станций и промышленных объектов, включая четыре из пяти коммерческих космопортов. Вооружённые силы Федерации, части под командованием тов. Шемберта выдвинулись на так называемую «зелёную линию», отделяющую их от банд оккупантов. Стремясь к мирному урегулированию и во избежание излишнего кровопролития, Правительство Народно-Демократической Федерации предложило имперским представителям незамедлительно вывести свои части с территории независимой Федерации, на что имперские бандиты ответили надменным отказом. Демонстрируя добрую волю и желание решить возникший спор мирным путём, а также заботясь о сохранении жизней мирного населения, оказавшегося на временно оккупированной территории, наше Правительство не отдало Вооружённым силам Федерации приказ перейти в наступление и разгромить посягнувшего на наши земли коварного врага, по-прежнему отдавая приоритет мирным, дипломатическим средствам решения конфликта. Однако нашим доблестным солдатам и офицерам с каждым днём становится всё тяжелее сохранять терпение.
…Эти люди — беженцы с контролируемой имперцами территории. Посмотрите на них, на эти измождённые лица, изорванную обежду, сбитые в кровь босые ноги. В глазах — отчаяние и в то же время — надежда. Послушаем их бесхитростные рассказы, рассказы простых горняков, шахтеров, машинистов, литейщиков, инженеров, их жён и детей, чудом избегших имперских пуль. Вот что они говорят:
— Они пришли к нам ночью… к нам в поселок у карьера Широкий… наверное, целый батальон… все имперские солдаты были пьяные… Они выгоняли всех из домов, выгнали нас с женой… Мила спросила — что вы делаете, а солдат ударил её по лицу и грязно обругал… Я хотел заступиться, но меня ударили сзади прикладом и сказали, что сейчас расстреляют за попытку мятежа…
— Нас собрали на площади… сказали, что будут искать оружие, и предложили сдать его добровольно… Но мы — мирные люди, откуда у нас оружие?.. Тогда офицер — он тоже пьяный был, с эмблемой такой — череп на рукаве — сказал, что если мы не выдадим десять пулемётов и пятьдесят винтовок, они расстреляют шестьдесят человек, по одному за каждый… за каждое… ну, понятно…
— Пьяные солдаты хватали девушек и оскорбляли их, дёргая их за юбки прямо на улицах, а офицеры только смеялись…
— А потом они стали грабить наши дома…
— У меня забрали машину, совсем новую, я купил её два месяца назад, целый год копил деньги…
— Подожгли поселковый информаторий…
— Обыскивали всех, с ног до головы…
— Вламывались в дома, переворачивали всё вверх дном… Говорили, что искали оружие, но вместо этого забирали всё, чем могли поживиться…
Но теперь этим людям уже ничто не угрожает. Они под надёжной защитой наших доблестных Вооружённых сил. Солдаты и офицеры нашей армии преисполнены гнева, они рвутся в бой, они мечтают стереть имперскую нечисть с лица земли, и страдания ни в чём не повинных стариков, женщин и детей лишь усиливают их благородную ярость. Имперская солдатня постоянно провоцирует наших бойцов и командиров. Так, на одном из участков «зелёной линии» наши передовые пикеты и патрули за последние сутки обстреливались шесть раз. К счастью, лишь один наш боец получил лёгкое ранение; пуля пробила ему руку, но мужественный стрелок-радист Михаил Швырин отказался покинуть своих товарищей и, превозмогая боль, вёл ответный огонь, пока вражеские пехотинцы не убрались восвояси. Жизнь смелого бойца вне опасности. Его представили к правительственной награде.
Вражеский беспилотный разведчик сбит над космопортом Свободный (от нашего спец. корр.).
Несмотря на неоднократные предупреждения со стороны наших Вооружённых сил, имперские агрессоры с временно оккупированной территории продолжают засылать свои самолёты-разведчики в подконтрольные правительству Народно-Демократической Федерации районы. Но бойцы ПВО бдительно сторожат родное небо. Дивизион, где командиром тов. Шеллерман, был на боевом дежурстве. Внимательно наблюдали за экранами бойцы, рядовые Сергей Шубченко и Эугениуш Дебски. Враг пытался прикрыться помехами, сбить с толку наших операторов, но выучка и боевое мастерство воинов-зенитчиков не позволили врагу ускользнуть. Один за другим чётко звучали доклады: «Цель обнаружена!», «Цель захвачена!»… И вот в ответ раздалась долгожданная команда: «ПУСК!»
Взмыла ввысь наша быстрая ракета. Словно молния, мчится она вперёд. Враг пытается уклониться, но офицер наведения тов. Ракоци и весь его расчёт знают своё дело. Все маневры воздушного пирата не помогли ему. Взрыв — и только дождь пылающих осколков падает с обожжённых небес. Имперский разведчик уничтожен, он не смог передать важную информацию о нашем космодроме. И так будет с каждым, кто посягнёт на наши священные рубежи!
— Мы потеряли темп, — мрачно сказал отец. И принялся барабанить пальцами по столешнице. — У нас нет продвижения ни по одному направлению. Даже задание, данное тебе Валленштейном… и то стоит, — он досадливо покачал головой. — Наш с тобой главный план рухнул, теперь приходится импровизировать, на ходу сочинять что-то… А скоро, как известно, не бывает споро.
— Не всё так плохо. Пришла первая шифровка от Конрада.
— Ещё б она не пришла, — желчно заметил папа. — Они ж как-никак «организованная гарантия». И денег высосали у нас целую кучу. Пришлось залезть в неприкосновенный запас.
— Но информация того стоит, — возразил я. — Дарк не покидала Новый Крым и в ближайшее время готовит взятие планеты под полный контроль. «Наигралась в демократию», как сказано в сообщении.
— Х-ха! — фыркнул отец. — Что-то мне кажется, что нас элементарно водят за нос. Дариана лично может «устать от народоправства», но на этой же демагогии построена вся их Федерация! Что тогда скажут остальные? Чем милейшая Дарк лучше Империи?
— Да они просто заблокируют информационные каналы, и всё, — неожиданно поддержала меня мама. — Новый Крым оккупируют. Народ из-под куполов, уверяю тебя, весьма охотно поверит в нашу «измену» — просто чтобы иметь повод искупаться в настоящем море и подышать нормальным, а не регенерированным воздухом. Так что я бы отнеслась к этому сообщению очень серьёзно. Ты ведь знаешь — у нас у всех перед глазами пример… когда отмахнулись от предостережений. В сорок первом году…
Наверное, это единственный год, который мы мгновенно определим только по двум последним цифрам.
— Да помню я, всё помню! — насупился отец. Опять побарабанил пальцами по столу. — Но толку от Конрада всё равно чуть, — раздражённо продолжал он. — Нам нужна сама Дариана! Найти её — и прикончить!
— Легко сказать, — иронически заметила мама. — Дариана залегла сейчас в самую глубокую щель. И выковырять её оттуда…
— Значит, надо заставить её выползти на свет Божий, — папа продолжал нервно барабанить пальцами. Мама пару раз недовольно покосилась — она терпеть не могла этой отцовской привычки, но ничего не сказала.
— Прекрасная идея. Может, ты заодно скажешь, как это сделать?
— Ну что ты, Таня, куда уж мне, сущеглупому…
— Не обижайся, — мама подошла, села на подлокотник кресла, ласково провела ладонью отцу по волосам. — Дариану действительно можно сейчас только выманить. На Конрада я не надеюсь.
— Да, — самокритично признался отец, — Надо признать, идея просить помощи у Конрада в… гм… нейтрализации верхушки интербригад оказалась порочной. Как, впрочем, и сама цель.
— Но, папа, не ты ли говорил…
— Говорил, — поморщился отец. — Но не зря ведь сказано: из всех возможных решений выбирай самое этичное, и оно почти наверняка окажется ещё и единственно правильным.
— Не глупи, Юра, — резко заметила мама. Она встала, подошла к плотно зашторенному окну, взглянув в ночь сквозь узкую щель. Я сидел в глубине папиного кабинета, так, чтобы при всём желании, даже при опущенной фрамуге, меня никто не смог бы засечь снаружи. Как и обычно, глушилки работали на полную мощность, отец, богатый промышленник и рыботорговец, влиятельный депутат Думы, имел все основания заботиться о своей перманентной информационной безопасности. Аппаратура всегда старалась вовсю, так что можно было не опасаться, что внезапно усиленный режим секретности вызовет подозрения у секуристов Дарианы.
— Почему это я глуплю? — обиженно сказал отец. Они всегда спорили с мамой и всегда обижались друг на друга. Удивительно серьёзно для людей, проживших вместе столько лет и вместе через столько прошедших.
— Потому что в данном конкретном случае решение совершенно верное. Или мы убираем обезумевших фанатиков, или… Это как инфекция. Наша иммунная система не ведёт переговоров с вирусами и не рассуждает об этичности уничтожения бактерий. На руках Дарк и её присных столько крови, что…
— Что убить её — дело благое? — перебил папа.
— Именно, — отрезала мама. — И с чего это ты вдруг заколебался, Юрчик? Или старая дружба не ржавеет?
— Ты о чём? — возмутился отец. — То случилось… тридцать лет назад! Мы щенками все были!
Мама пожала плечами.
— Руслан, я думаю, ты должен знать. Когда-то твой отец… дружил с Дарианой.
— То есть как? — опешил я. — Она ж с…
— Ну, родилась-то она не здесь, само собой. Но сам посуди — если она не учила языка в детстве, откуда у неё такой русский? Почти без акцента? Так что можно сказать, что в каком-то смысле ни с какого она не с Нового Ковенанта. Наша она, новокрымская. Вот так-то вот.
— Может, она ещё и не Дариана? — обалдело пробормотал я.
— Дариана, Дариана, — проворчал отец. — Это-то верно. И семья у неё — «новые пуритане». Сотня или полторы их в своё время приехали к нам, на Крым. Дариане было…
— Семь лет тогда, — подсказала мама.
— Ну да. Верно. Семь лет. Она окончила школу тут у нас. Но родилась — не здесь. На всё ещё независимом Новом Ковенанте.
— Какую же она школу закончила? Здесь, в Севастополе?
— Ты что, — фыркнула мама. — Эти пуритане, хоть и с приставкой «новые», единственные, кто точно знает, как следует исповедовать Веру, разве они позволят, чтобы их дети ходили в простую общественную школу?.. Да ещё в православную?
— Окончила она частично — экстерном, частично — частную гимназию Оболенской, — нехотя сказал папа. — Там мы и познакомились… Мы её Дашей звали… Но какое отношение это имеет… я и мысли допустить не могу, чтобы помиловать Дарк из-за… Я первый сказал Русу, что он обязан был добить её…
— Верю, верю, милый, не старайся так, — проворковала мама. И тотчас тон её изменился, сделавшись колючим и резким: — Для меня и без Конрада очевидно, что Дарк планеты не покинула. Ей надо наработать своё оружие, вывести новых «маток»…
— А почему у Дарк не может быть ухоронок на других планетах? — резонно заметил папа.
— Могут. И наверняка есть. Сучка предусмотрительна. Но бросить нас за спиной на Новом Крыму она не может. А биоморфы едва ли повинуются кому-то кроме неё… ну, и ещё пары-тройки людей из ближайшего окружения. А бросить нас она не может потому, что без Нового Крыма, без его морей, её разлюбезная Федерация протянет ноги. На хлорелловых брикетах долго не продержишься, нужна полноценная пища. Да и счастливые граждане Федерации, освобождённые от тяжкого имперского гнёта, не слишком-то возрадуются смене рационов. Поэтому Дарк просто обязана…
— Тогда отчего бы ей просто не взять этот дом приступом? — заметил отец. — Быстро, просто, эффективно. Никто особенно не станет задавать вопросов.
— Можно придумать тысячи объяснений, Юра. Первое, к примеру: понимает, что этот дом хорошо укреплён и штурм обойдётся ей в копеечку. Не то, чтобы Даша так сильно озаботилась бы сохранением жизней своих ребят, но класть их без счёта тоже непрактично. А в непрактичности её никак не заподозришь. Второе — штурм загородной усадьбы известного депутата, первого заместителя председателя бюджетного комитета Думы наделает шуму. А поскольку по периметру расставлены видеокамеры… и наша Даша это знает — то зачем рисковать?
— Если ты веришь Конраду, что Дарк вот-вот попытается взять планету под контроль, — то чего ей бояться? — возразил отец.
— Именно потому, что она собирается взять планету под контроль, — усмехнулась мама, — она и будет сидеть тихо до самого последнего момента. Нет, Даша постарается покончить с нами, не поднимая лишнего шума. И, более того, мы с тобой ей, в общем-то, не нужны. Только Руслан. Только он — неизвестный, неоцениваемый фактор в её расчётах. Выживший в активной массе. Свалившийся как снег на голову в надёжном, упрятанном под землёй бункере. Последовательно разрушающий её планы…
— Не больно-то разрушающий… — проворчал я.
— Не скромничай, — строго сказала мама. — И слушай меня, герой. Мы действительно отвлеклись… на ненужные воспоминания. Растеклись мыслею по древу. А надо действовать.
— Не вижу точек приложения, — заметил отец. — Пока не найдём убежище Дарк…
— Точка приложения появится, как только начнём действовать, — непререкаемым тоном отрубила мама. — Эх вы, мужики, ничего-то вы без баб сделать не можете.
— Ladies first, — улыбнулся папа.
— Само собой. Раз лиса, то есть Даша, сама из норы не вылезает, придётся её оттуда выманить. Сколько раз вам это надо повторять?
— Это как? — хором спросили мы с отцом.
— Валленштейн прав — сейчас отделяться от Империи безумие. Это не то, чего мы добивались и чего мы хотели. Значит, ты, мой дорогой, произнесёшь на ближайшем заседании Госдумы зажигательную речь, подчёркивая пагубность отделения в настоящий исторический момент. Упирай на экономические последствия, потерю рабочих мест, стремительное обесценивание новых денег и отсутствие доверия к ним. Заяви, что твоё прошлое…
— Не учи учёного, — буркнул отец. — Ты представляешь, что после этого поднимется?
— Представляю. Но это заставит Дариану наконец действовать.
— Почему ты так уверена?
— Потому что никому из крупных компаний не улыбается полностью перестраивать свой производственный цикл с тех же ползунов на какого-нибудь… — мама прищёлкнула пальцами, отыскивая слово, — на какого-нибудь минтая, если уж пользоваться старыми терминами. Что давало налоговые поступления? Экспорт в Империю дорогущих ползунов, осьминогов, икры и так далее. Откуда сейчас течёт тонкая струйка твёрдой валюты? Оттуда же, от контрабандной торговли деликатесами. А чего хочет Федерация? Числом поболее, ценою подешевле. Причём в кредит. И за свои деньги, которые валятся уже сейчас. А мы — чуть ли не единственная планета с развитой пищевой промышленностью.
— И почему ты решила, что сей прекрасно всем известный факт заставит Дариану высунуться? — Папа насупился: не любил, когда ему читали лекции.
— Потому что будет инициирован запрос бюджетного комитета…
— Какой запрос, — раздражённо бросил отец, — когда у нас есть решение всепланетного референдума?
— Тем не менее Дума не утвердила никаких чрезвычайных мер по расходной части бюджета, — заявила мама.
— Зачем нужны чрезвычайные меры, если мы же сами, добровольно, приняли закон о военных поставках…
— Тем не менее с формальной точки зрения бюджет Нового Крыма остался в полном развале. И тебе стоит обратить на это внимание… всех здравомыслящих депутатов.
— Я думал об этом, — кивнул папа. — Но, признаться, всё равно не вижу, как это повлияет на саму Дарк. Да, будет шум. Да, меня в очередной раз обольют грязью. Но при чём тут Дариана?
— Она придёт, Юра. Не сможет не прийти. Её щёлкнули по носу, да так, что долго помнить будет. Ей надо отыграться. Это её слабость, она не может долго оставаться в проигравших. Слишком мало выдержки, слишком мало терпения и понимания — отсюда-то и все беды.
— Рискованно, — покачал головой отец. — Пока весь этот шум в сетях — не более чем шум. Но выступление в военное время с пораженческими речами… Ты не хуже меня знаешь историю, Таня.
— Демократию на Новом Крыму пока ещё никто не отменил. Тем более что пока ещё нет и военных действий, — возразила мама.
— Стреляем по кустам, — папа, похоже, не слишком верил в задуманное. — Но твоя интуиция…
— Уже не раз показала себя, — докончила мама. — Готовь речь. Готовь сам, твоим комитетским я не доверяю.
— Чтобы получить слово для чрезвычайного доклада, потребуется дня три, — кивнул отец. — Этого вполне достаточно. Статистику мы соберём. Кривить душой не придётся. Экономические показатели… более чем красноречивы, хотя времени прошло всего ничего.
— Деликатесные ползуны, перерабатываемые на мясокостную муку, кормовые добавки и солдатские рационы, потому что больше их некуда девать, — кивнула мама. — Федерация забирает всё в кредит, расплачивается резаной бумагой…
— А её же собственные планеты втихую матерятся и требуют с нас старых добрых имперских марок, — добавил отец.
— А всё потому, что эти идиоты вылезли слишком рано, — назидательно закончила мама, поднимая палец. Так она обычно завершала редкие воспитател ьные беседы с нами, детьми.
— Короче, мы не будем будить лихо ещё семьдесят два часа, — подвёл итог папа. — Но потом уж разбудим… да так, что в пекле жарко станет.
…Не знаю, как отцу удалось этого добиться за какие-то несчастные 72 часа, но ему это удалось. Он действительно инициировал не что-нибудь, а запрос от бюджетного комитета. И вдобавок за подписями многих влятельных думцев — таких же, как он, владельцев больших рыбозаводов и морских ферм. Легко было предугадать, что скажут об этом леваки… но нас больше не интересовали электронные сплетни.
Речь отца транслировали все сети. Небывалый случай. И даже не прерывали рекламой. Одному Богу известно, сколько папе и его сторонникам пришлось за это заплатить.
…Сыпались цифры. Экспорт стремительно падает. Оборотные средства на счетах предприятий — тоже. Перевод Нового Крыма на осадное положение будет стоить огромных денег и нанесёт колоссальный ущерб экономике, а в выигрыше останутся дальние «независимые» планеты, опора новоявленной Федерации, где люди до сих пор зачастую живут под куполами. Рудничные миры уже сейчас безбожно вздувают цены на металл и металлоизделия, при этом требуя оплаты в имперских марках (что заставляет заподозрить их в контрабандной торговле с Империей), морепродукты же Нового Крыма забирать хотят в кредит с расчётом «после войны», то есть после дождичка в четверг. Военным же временем оправдывается невиданное подавление гражданских свобод — вся власть в Федерации принадлежит так называемому «Временному правительству», действующему на основании непонятно каких правовых норм и, судя по всему, совершенно не желающему хоть в чём-то свою свободу ограничивать. Никто даже не ведёт речь о конституции Федерации, о правах входящих в неё планет, мол, война всё спишет. Но самое-то смешное, что никаких военных действий не ведётся! Имперские войска на планетах Федерации большей частью разоружены, и они не оказывали сопротивления. Противостояние сохраняется только на Шайтане, потому что там изначально базировалась целая пехотная дивизия имперцев. Однако и там рейхсвер, несмотря на подавляющее преимущество в живой силе и технике, не спешит атаковать.
Федерация проявила полное неумение достигать локальных компромиссов, выстраивать отношения даже там, где это можно было сделать относительно легко, к примеру на том же Шайтане. Бюджетный комитет Думы Нового Крыма считает своим долгом предупредить уважаемых господ депутатов, что ориентированная на экспорт в Империю экономика не выдерживает «военных усилий». На планете очень мало предприятий тяжёлой индустрии, а имеющиеся зависят от импорта сырья, на которое поставщики установили монопольные, неприемлемые цены. Предлагаемый ими бартер разрушает налогооблагаемую базу, и, более того, совершенно непонятно, что теперь делать страховым компаниям, в которых многие крупные рыбоэкспортирующие предприятия застраховали свои коммерческие риски. Рухнула индустрия туризма, сотни тысяч людей вот-вот останутся без работы, взамен чего им предлагается только одна альтернатива — добровольно явиться на призывной пункт…
Разумеется, в Думе разразился настоящий скандал. С обычными нашими народными забавами, как то: тасканием за волосы, попытками «набить морду» и так далее и тому подобное. Разумеется, крики «предатель!» и «фашистская сволочь!» — в ассортименте. Отец невозмутимо стоял на трибуне, время от времени отвечая — да, он считает объявление независимости преждевременным. Да, он предпочёл бы видеть Новый Крым, как встарь, свободной самоуправляющейся планетой, а не членом какого-то странного… новообразования. Да, его волнует нерешённость правовых вопросов. Да, он озабочен статусом т. н. «Вооружённых сил Федерации», неподконтрольных законно избранному правительству планеты. Да, он считает, что… — и так далее и тому подобное.
Думцы бушевали весь день и полночи, а к утру нежданно-негаданно проголосовали. За радикальный проект — «О приостановлении поставок… до выяснения правовых обстоятельств…». Против высказались только леваки. Но принадлежавшая им четверть голосов радикально ничего не могла изменить.
Как это удалось отцу — я до сих пор не понимаю. Это было чудо. Только сделали его не Панин со Стрижом, как в «Театральном романе», а мой отец. У него — получилось.
Теперь, если мамины предположения верны, Дариане придётся пошевелиться. Предпринять хоть что-то, нажать на свои собственные рычаги, добиться отмены решения, роспуска Думы, ареста смутьяна… Проигнорировать случившееся она уже не могла.
…Отец вернулся домой в сопровождении солидной охраны. Нашим ребятам пришлось в общих чертах объяснить, что происходит. Отцу они привыкли верить. И они поверили.
Ночь в Новом Севастополе выдалась неспокойной. Само собой, громче всех возмущались студенты, словно не понимая, что отправляться на передовую в качестве пушечного мяса придётся именно им. Самые горячие головы предлагали немедленно отправиться к «логовищу предателя» с целью и задачей предать оное логовище огню.
Не сомневаюсь, что Дариана очень порадовалась бы такому исходу.
Но за сутки до этого случилось другое событие, для меня едва ли не более значимое — как ни старался результат эксперимента «Биоморф» Руслан Фатеев уверить себя, что эта глава его жизни закончилась давным-давно.
Как я уже говорил, о моём возвращении домой никто из моих братьев и сестёр ничего не знал. Равным образом ничего они не знали и о том, что сцена моего «изгнания из дома» была лишь спектаклем, разыгранным специально для имперских спецслужб, вздумай они копнуть глубже обычного. Для них старший брат так и оставался предателем. Другое дело, что ни отец, ни мама не устраивали «пятиминуток ненависти» — Руслан словно бы умер. О нём не произносилось ни слова.
Сейчас, когда тучи стали собираться, а первоначальный план приказал долго жить, мама заявила, что скрывать что-либо уже бессмысленно. Что младшие дети тем не менее достаточно сознательны, чтобы не проронить нигде ни звука. Что пора, наконец, покаяться перед старшими.
Папа только обречённо кивал.
На короткое время я расстался с пластическим гримом-маскировкой.
Мама сама позвонила Георгию и старшим девочкам — Лене со Светой. Мол, приезжайте. Бонну, гувернантку и прислугу из столичного особняка распустить по домам. Семейные реликвии и ценности из домашнего сейфа, само собой, вывезти. Мебель и прочее — оставить. Не жалко, дело наживное.
Они приехали целым конвоем — два джипа с моими, ещё пара — охранники. Я не высовывался, ждал внутри.
Первый джип вёл Георгий, второй — Лена. К ней, как всегда, жалась мелкота — Саша, Люда, Витя и Танюшка. Ларион — дома все, само собой, звали его Лариосиком — вытащил следом за Георгием пару внушительных кофров. От него не отставала Света.
— Внутрь, дети, внутрь! — командовала мама. На высоком крыльце она казалась командиром старинного линкора. — Лена, веди младших!
И, едва за моими братьями и сестрами захлопнулись высокие двери (и сомкнула незримые крылья защита от дистанционного подслушивания), мама объявила высоким, звенящим от волнения голосом:
— Дорогие мои. Мы с папой… очень виноваты перед вами. Мы сказали вам неправду.
Из моего убежища за портьерой я видел округлившиеся Танюшкины глаза. Мама сказала неправду? И папа тоже? Всё, небеса рухнули.
Света сорвала свои смешные и старомодные очки, принялась немилосердно терзать пальцами оправу. Лена закусила губу, а Георгий, похоже, догадался.
— Это про Руслана, да, мам?
— Ой! — хором пискнули Таня-маленькая с Людой.
— Правда, дорогие мои, — шагнул вперёд и папа. — Мы… были неискренни с вами. Руслан не предатель. И никогда им не был. Он…
Я ощутил, что в глаза кто-то словно плеснул кислотой. Щипало и резало, щёки вдруг стали мокрыми.
В конце концов человеческие гены, кодирующие слёзные железы, у меня всё же оставались…
Я вышел из-за шторы. Шагнул, словно под обстрел. В меня сперва вонзились взгляды; а потом словно прорвало плотину. Вперемешку, старшие и младшие с визгами, воплями и совсем уж нечленораздельными звуками, напоминавшими боевые кличи диких племён мумбо-юмбо, разом ринулись ко мне.
Но при этом всех опередила Танюшка. Не знаю, как это удалось мелкой девчонке, но она кинулась мне на шею — косички вразлёт — словно настоящий рысёнок, таким прыжком, что заставил бы удавиться от зависти всех тренеров по лёгкой атлетике.
Я подхватил её в воздухе, закружил, прижимая к себе. Пусть я биоморф. Пусть в моих жилах, кроме крови, течёт и ещё нечто, не имеющее названия (и которое я не желаю знать), но сейчас на мне висит моя маленькая сестрёнка, захлебываясь счастливым плачем, и я знаю, что я — человек.
Миг спустя на меня набросились все остальные, и получилась настоящая куча-мала, в которую, забыв о солидности наследника фамильных предприятий, бросился даже Георгий.
Наверное, это было поопаснее вылазки на Шестую бастионную, потому что мне сейчас всерьёз грозило оказаться задушенным в радостных объятиях. Кто-то таскал меня за уши, кто-то пытался дёрнуть за коротко остриженные волосы, Лена со Светой повисли на плечах, целуя в обе щёки; обе сестры при этом уже ревели в голос. Лариосик запрыгнул мне на спину, по нему норовил забраться ещё выше Сашка; а потом у меня просто подкосились ноги.
Короче, разбирать нашу кучу-малу пришлось родителям. Кое-как они оттащили от меня всех, кроме Танюшки, вцепившейся в меня крепче, чем детёныш лемура — в свою висящую вниз головой мамочку.
Очень долго никто так и не смог выговорить ничего более-менее связного. Мама тоже расплакалась, бледный папа что-то бормотал про «высшие интересы нашего освобождения», но его никто не слушал.
И немало времени прошло, когда все, наконец, более-менее поуспокоились, рассевшись по низким диванам в каминном зале. Танька так и висела на мне, явно не собираясь слезать. Остальные тоже примостились как можно ближе.
Папа было откашлялся, но мама решительно взяла инициативу на себя:
— Дети, Руслан поступил на имперскую службу, потому что…
— Да мам, что мы, маленькие! — стараясь говорить солидным баском, перебил её Лариосик. — Ясно и так. Он — разведчик, верно?
Ох, ну что ж это за конспирация, мелькнуло в голове. Перед мелкими детишками, малышнёй несознательной… Мама кивнула:
— Так было нужно. Мы с папой можем только молиться, чтобы вы простили бы нас. И нас, и Руслана.
— Я знала, я знала! — вырвалось у Светы. — Я подозревала…
— И я, я тоже! — не отстала от сестры Лена.
— А я и не подозревал, я и вовсе всегда знал! — Георгий отчаянно пытался соблюсти солидность. — Пап, так ведь, конечно же, надо немедленно вернуть Русу его долю в…
— Нет, Герка, — я поднял руку. — Ничего менять не надо. Всё должно оставаться как было. Маскировка есть маскировка. Да и то сказать — я в бизнесе всё равно ничего не понимаю.
— Ничего не всё равно! — упрямо набычился брат. — Чтобы я… поперёк тебя… мне, значит, семейные деньги — а тебе?.. Кота, как в сказке?
— Вот кончится война, всё и поделите по-братски, — напустилась на Георгия мама. — Случиться может всё, что угодно, так что перестань загадывать! Дурная примета, сам знаешь.
— Какие ж у православного человека приметы, кроме погодных?! — вознегодовала Лена, самая убеждённая из всех нас.
— Ох, прости, прости, это я от радости заговариваюсь…
…Ещё не скоро в эту ночь удалось в конце концов утихомирить и отправить по постелям младших. Остались я, Георгий и Света с Леной. Лариосика, несмотря на его отчаянные протесты, отправили конвоировать мелких в спальни.
И опять мама с папой рассказывали, под дружные охи и ахи сестёр. Георгий глазел на меня, полуоткрыв рот, и, похоже, отчаянно завидовал. Я подсел, положил брату руку на плечо:
— Не переживай. Сейчас тут у нас самих выйдет славная заварушка.
— Мы готовы! — хором выпалили сестры.
— Готовы они, вертихвостки! — проворчал папа. — Ваше дело — дома оставаться и за младшими смотреть. Георгию тоже нечего лезть…
— Папа! — Герка возмутился чуть ли не до слёз.
— А что «папа»? Что «папа»? Это мне уже умирать можно — вас всех родил, в люди старших вывел, дело основал, развил, кое-что на чёрный день скопил. А тебе — за ними всеми смотреть, девчонок замуж выдавать, о приданом беспокоиться.
Георгий покраснел до ушей и опустил голову. Наверняка давал себе страшную клятву во что бы то ни стало сбежать «на фронт», где бы этот фронт ни проходил.
— Нет, Гера, даже и не думай, — уже мягче проговорил отец, закуривая трубку. — Ты думаешь, мы тебя затираем, славы и подвигов не даём? Так ведь в бою под пули сунуться — дело нехитрое. Пуля — она дура, сама тебя найдёт. А вот сохранить холодную голову, выжить, несмотря ни на что, — здесь-то и нужны настоящие смелость с твёрдостью. Знаешь же, как говорят: на миру, мол, и смерть красна? А если нужна не смерть, а победа? Нет уж, мне надо знать, что есть у нас неприкосновенный боевой запас — ты. Который в дело пойдёт, когда уже окончательно всё станет ясно — где надо бить и куда. Тебе, мой дорогой, самое трудное предстоит. Ждать, когда хочется карабин наперевес — и вперёд. Ан нельзя. Понимаешь меня?..
— Понимаю, — проворчал Георгий, поднимая голову. Глаза у него подозрительно поблёскивали. — А всё-таки лучше б нам вместе…
— Не зарекайся, — напомнила мама. — Если Дариана Дарк устроит тут заварушку и вмешаются имперцы — все к амбразурам ляжем.
— Я тоже стрелять умею! — занервничала Лена. — Нас что же, всех в няньки-мамки?..
— Старые да бесплодные, — тяжело усмехнулась мать, процитировав древний классический роман, — нынче роду не нужны. Я, Леночка, думаю, что стреляю не хуже тебя. Опыт, так сказать, имею. Настоящий, не в тире.
— Мам! Ну нечестно так! — выпалила Света.
— Честно-честно. Всё честно. Хоронить надо стариков, а не молодых.
— Да какие вы старики! — хором завопили Георгий и сестры.
— А такие, — мама пожала плечами. — Как рожать не можешь — всё, старуха. Ты не смотри, что я ещё лет тридцать много чего смогу сделать — главное кончилось. Так что мне на передовой самое место. Одна на тот свет не отправлюсь, это уж вы будьте уверены.
— Давайте не будем, — я поднял руку. — Ну что мы, в самом деле…
— Правильно, Рус, — кивнул отец. — Пока что нам всем надо подумать, как не упустить нашу лису Дашу, когда она таки высунет нос из норы…
Дума Нового Крыма проголосовала за небывалый закон. Поставки по «военным контрактам» приостанавливались на неопределённый срок. Кабинет министров, сформированный думским большинством, не имел права вето. Новый Крым был благоразумно основан как парламентская республика. Президенты до сих пор были нам без надобности, хотя я запоздало пожалел — будь такой пост учреждён и имей мы там своего человека (да хотя бы и известного политика Ю. Фатеева) — всё могло бы повернуться совсем иначе.
Парламентские демократии — не самый лучший вид государственного управления, когда идёт война. Даже Англия имела своего Черчилля…
Папа и его сторонники не покидали Думы. Охрану здания усилили; отец совершенно серьёзно побуждал коллег заложить окна первого этажа мешками с песком и установить пулемёты. Его, само собой, выслушали, но совету не последовали.
А на повестку дня уже выдвигался следующий вопрос — «об устранении перекосов, вызванных политикой Федерации Тридцати Планет». Кто-то из горячих голов, младших папиных соратников, даже предложил формулировку «так называемой Федерации», но это было слишком.
И — нервы у «нашей Даши» не выдержали. Мама была права — терпение никогда не относилось к числу многочисленных достоинств матери-командирши Шестой интербригады «Бандера Росса».
По одному, по двое и по трое на площадь перед Думой стали подтягиваться молодые люди, парни и девушки, многие открыто носили головные повязки интербригад.
Пока это было просто скопление. Наша полиция общественной безопасности не из таких, что отслеживает «смутьянов и возмутителей спокойствия», но несколько сотрудников затесалось в толпу. Если это будут только беспорядки, в крайнем случае — погромы, разговор один. Покушение на общественный порядок — это пока ещё не так страшно. Если же будет покушение на властные структуры, тут уже можно будет задействовать совсем другие методы.
Охраняло Думу специальное подразделение ОБОР, засевшее внутри и уже забаррикадировавшее двери. Их дело — не высовываться, но и не допустить, чтобы кто-то перешагнул порог вверенного их попечению гособъекта, не имея на это соответствующего права.
Пока что в толпе не было заметно никакого оружия, кроме наспех намалёванных плакатов «Позор национал-предателям» и тому подобное. Собравшиеся вели себя довольно-таки шумно, но всё же удерживались в неких традиционных рамках «несанкционированного студенческого митинга», явления привычного для Нового Крыма, и в особенности для Нового Севастополя, с его ершистым университетом.
Полицмейстер Нового Севастополя — давний приятель отца — поступил в точном соответствии с присягой. Собравшихся стали окружать кордонами.
Разумеется, мы были готовы к любому исходу. И на самой площади, и вокруг неё хватало людей отца, готовых ко всему. Не наёмников, отрабатывающих жалованье. Тех, кто нам верил.
Когда перевалило за полночь, на площади зажглись костры. Полицейские стояли в оцеплении; митингующие продолжали гневно обличать «продажных политиканов». Ничто не предвещало беды — даже машины и магазинные витрины (какие ещё оставались по нынешнему полувоенному времени) на близлежащих улицах никто не трогал. Конечно, толпу несложно было рассеять — той же «Сиренью» — но к чему?..
У меня даже закралось сомнение — а действительно ли Дариана заглотила приманку?
Мы ждали прямой атаки на Думу вооружённой толпы — однако вместо этого только сотрясающие воздух речи, вскинутые кулаки… и всё.
Однако, когда пробило три, с площади перед Думой стали поступать совершенно иные сообщения. Кто-то из толпы швырнул бутылку в сторону оцепления. Обычную бутылку из-под пива; привычный к подобному полицейский ловко принял её пластиковым щитом, отбрасывая в сторону. Однако в ту же секунду откуда-то со стороны Думы в толпу грянул одиночный выстрел.
Нарочито-громкий, словно стрелявший как раз и хотел, чтобы его услыхали.
Один из студентов, замахнувшийся пустой бутылкой из-под пива, разжал пальцы и беззвучно повалился на асфальт. Посреди лба появилась аккуратная дырочка.
В следующий миг широко распахнулись высокие двери гордого здания из красноватых блоков полированного гранита. Бывший «Штаб Вооружённых сил Империи, планета Новый Крым» стал, само собой, оплотом интербригад, наконец-то дождавшихся своего часа.
Необходимый ремонт (я помнил пятна копоти над узкими окнами в свой первый день на планете) сделали с похвальной быстротой. Так расторопно не строился ни один из «укрепрайонов», что, по словам новых властей, «неприступным кольцом окружали наш Севастополь».
На площадь высыпало множество крепких парней в маскировочных куртках имперского образца — Дариана Дарк неплохо поживилась в каптёрках «Танненберга». А среди оружия я заметил не только классические 98-kurtz, но и существенно более продвинутые «безгильзовки» Хеклер-Кох G-111, и даже такую экзотику, как «двойники» «штайер»[29]. Мой взвод в «Танненберге» до такого богатства пока что не допускали.
Вокруг окон Думы мгновенно заплясали султанчики бетонной пыли. Пули вдребезги разносили стеклопакеты, взорвалось несколько сорокамиллиметровых гранат, «штайеры» заплевали фасад здания своими снарядами-«двадцатками».
— Убили! Убили, гады! — завопили тем временем сразу в нескольких местах площади. Кто кричал, что убили «Мишку», кто — «Кольку»; это не важно, называть можно было любое имя.
Толпа взвыла, взревела, закружилась, и, наверное, её ещё можно было б остановить, но её словно стальными нитями пронзали цепочки вооружённых интербригадовцев, настоящих, кадровых солдат, в громадном большинстве — не с нашей планеты, появившихся на Новом Крыму уже после формального «отделения». Они увлекли за собой остальных, аморфная масса людей стремительно кристаллизовалась, устремляясь к зданию Думы, подобно ледоходу, сокрушающему деревянные опоры мостов.
Охрана успела открыть огонь на поражение, но и атакующие были не лыком шиты. Они озаботились захватить с собой такую милую штучку, как имперский наплечно-реактивный огнемёт «сурт», и нижний этаж Думы, откуда стреляли в ответ, мгновенно полыхнул чадным рыже-чёрным пламенем. С чёткостью, которой позавидовали бы элитные части рейхсвера, интербригадовцы ворвались внутрь, сбивая огонь струями химических пламегасителей. На краткий миг перестрелка вспыхнула внутри здания — и тотчас же стихла.
Растерянные полицейские из оцепления едва успели схватиться за оружие, когда им прямо в затылки упёрлись многочисленные стволы самых разнообразных калибров. Стражам порядка ничего не оставалось, как бросить оружие — тех, что посмелее, успокоили очень быстро и радикально, хладнокровно расстреляв без предупреждения.
А потом сообщения стали приходить одно за другим — люди Дарк захватили центральный коммуникатор, взяв контроль над всеми сетями планеты, овладели полицейским управлением, несколькими городскими банками, электростанцией, аэропортом и всем прочим, что положено захватывать при государственном перевороте. Без стрельбы не обошлось, но потери атакующих оказались ничтожны, едва ли пять-шесть человек убитыми и ранеными.
К утру Дариана могла торжествовать полную победу. Она контролировала Новый Крым или, точнее, считала, что контролирует. Однако Новый Севастополь прочно оказался у неё в руках.
Над улицами полетели разбрасываемые с вертолётов листовки — для тех, кто не включится в сеть, кто не станет слушать радио. Листовки от имени некоего «Временного Военно-Революционного комитета планеты Новый Крым».
Спрашивается, зачем же мы это допустили?..
В толпе на площади были люди отца. Готовые ко всему.
Конечно, их задачей было не «содействие стражам порядка». Нам требовались каналы связи, люди, непосредственно передававшие приказы. И когда на площади прогремели первые настоящие выстрелы, а на ступенях Думы разорвалась первая настоящая граната, они начали действовать.
Дальнейшее уже неинтересно.
Выделить в толпе нужного человечка, явно облечённого властью, оказаться в момент наибольшей суматохи рядом с ним, аккуратно взорвать гранату с «Сиренью» и мгновенно скрыться, унося с собой надёжно усыплённого пленника.
Сканеры других наблюдателей на площади и передвижные команды пеленгаторщиков тоже не теряли время зря. Отец задействовал всю свою частную охрану, кое-кого из надёжных сыскарей, имевших голову на плечах, приятелей из Департамента Чрезвычайных Ситуаций (не спрашивайте меня, откуда в этом департаменте вполне современные пеленгаторы и зачем они понадобились спасателям. Терпящие бедствие суда обнаруживались через спутниковую сеть и специальные маяки).
Тем временем ожили уличные громкоговорители, прибавляя свои гнусаво-хриплые голоса к негромкому шуршанию устилавших мостовые листовок.
Стиль Дарианы Дарк я узнал сразу. Клеймились «национал-предатели», существующая система власти объявлялась погрязшей в коррупции, все депутаты, само собой, состояли на содержании у имперской разведки. Новый Крым объявлялся на военном положении, со всеми его непременными атрибутами, такими, как запретом митингов, шествий, демонстраций и собраний, «временным роспуском» политических партий, прекращением работы выборных органов и так далее и тому подобное. Не забыли упомянуть и обязательную сдачу населением холодного и огнестрельного оружия.
Продовольственные поставки для Федерации объявлялись главным приоритетом.
Ну и конечно — порция обязательных лозунгов. Дариана Дарк между делом, видать, тоже почитывала историю. «Всё для фронта, всё для победы!», «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!». Да, и я не забыл упомянуть, что обращение начиналось со слов «Братья и сестры!»?..
— Начудила наша Даша, — только и качал головой отец. — Вляпалась. Не думал, что она всё-таки купится на такую немудрёную приманку, как наша. Впрочем… на это мы и рассчитывали. Не удивлюсь, если назавтра против неё окажется вся планета, а мальчишки и девчонки их интербригад разбегутся по домам. Непрофессионально. Настолько, что даже думаешь — а не померла ли бедняжка Дариана от твоей пули? Ну, скажем, сепсис или что-то в этом роде…
Я не стал спорить. Мы ехали на трёх машинах (сзади и спереди — джипы с охраной) — туда, где должен был находиться штаб Дарианы. Или, во всяком случае, место, откуда исходили приказы начать мятеж в Новом Севастополе.
План прежний, как и на Шестой бастионной. «Шумовая группа» имитирует атаку. Я пробираюсь внутрь и действую по обстановке. И на сей раз я не промахнусь и рука у меня не дрогнет. Конечно, повторять один раз удавшийся приём опасно, но мы надеялись накрыть командира «Бандера Россы» и, быть может, сэкономить не один миллион марок на Конраде.
База Дарианы (хотелось верить, что именно её) нашлась на старой ремонтной верфи. Её закрыли, когда стало ясно — грех держать такие места под заводами, гораздо выгоднее построить отель и принимать туристов, изнемогавших без моря в своих Дальних Секторах.
Закрыть верфь закрыли, но строить ничего так и не начали. Началась всем известная заварушка. Часть старых эллингов и ангаров снесли, часть ещё продолжала стоять. Не слишком привычный для «энвиронменталистского» Нового Крыма постпромышленный пейзаж.
Собственную энергостанцию тем не менее сносить не стали. На заводик можно было подать напряжение.
Остановились мы в полукилометре от верфи. Операция задумывалась широко, в море дежурила наша команда на лёгкой «Катрионе», секреты залегли, окружив верфь широким полукольцом.
Я скользнул в густые заросли.
Остальные остались на дороге. Их дело — имитировать атаку и не лезть под пули. А дальше — моя работа.
Позади остались подъездные пути, повалившаяся ограда из проволочной сетки. Уже сгустилась ночь, на фоне звёздного неба угрюмо чернели стены корпусов — крыши не то уже разобраны, не то просто снесены, здесь прошлось несколько ураганов. Разумеется, ни звука, ни огонька.
Я подумал, что ребятам сейчас придётся вызывать огонь на себя, и мне поплохело.
Однако я не успел проползти и десятка метров, как в тишине злобно затрещали автоматные очереди, гулко бухнула граната, и у меня в наушнике раздался голос отца — быстрый и словно сквозь зубы:
— Пять, пять, пять!
Три пятёрки. Мне лучше поторопиться. Всё с самого начала пошло не так, как планировалось; разумеется, ни один оперативный план не остаётся неизменным после первого соприкосновения с неприятелем, но в наш, похоже, изменения придется вносить слишком быстро и слишком капитальные.
На этом заводике мне раньше бывать не приходилось, в отличие от Шестой бастионной. Однако и я стал другим, визит в логово Дарианы не прошёл даром. Вторично искупавшись в живом студне биоформов, сейчас я чувствовал их гораздо острее. Все чувства послушно обострились, я не превращался в «супера», но, словно хорошая ищейка, издалека взял верховой след, ведущий к резервуару, заполненному шевелящейся коричневатой жижей.
Кажется, они ещё не успели устроиться тут по-настоящему. Оно и понятно, какие на обычном старом заводе катакомбы и потайные бункеры? Оборону организовали, это уж как водится — ночь вокруг меня то и дело вспыхивала россыпями трассеров, — но глубоко им тут не запрятаться, нет, не запрятаться…
Последние слова я твердил, словно мантру. Они никуда не денутся. Они тут, стоит только протянуть руку.
Всё-таки в «Танненберге» учили на совесть. Господин старший мастер-наставник, штаб-вахмистр Клаус Мария Пферцгентакль гонял нас не зря. Я ужом проскользнул сквозь последние кусты и очутился в углу заброшенной заводской площадки. Здесь с незапамятных времён остались невывезенными какой-то железный лом, ржавые древние контейнеры, вагонные тележки и тому подобный хлам. Кое-где, пробив трещины в бетоне, к свету поднимались гибкие ветки стенолома, упрямого и извечного обитателя Нового Крыма. Неприхотливый, он покрывал скалистые склоны за миллионы лет до того, как нога человека ступила на поверхность планеты.
Бой шёл в стороне, там то и дело вспыхивали осветительные ракеты, доносилась звонкая трель пулемёта; время от времени вспухали рыжие огненные грибы — люди отца запаслись «муспелями» и сейчас не жалели гранат.
Сам двор освещали несколько прожекторов, но Зденек, наш снайпер, со свойственным его народу хладнокровием, уже расстрелял их всех с предельной дистанции. Когда-то он тоже состоял в интербригаде, только другой, не «Бандера Росса», а имени Костюшко, но вовремя понял, что добром это не кончится, уехал на Новый Крым, а там они с отцом быстро нашли друг друга.
Я скользил от одного контейнера к другому, про себя благословляя «ещё встречающиеся порой у нас недостатки» в виде бесхозяйственности на одной, отдельно взятой законсервированной стройке.
«Запах» биоформов становился всё заметнее. Как в детской игре — «тепло… теплее… ещё теплее… горячо…».
Потом я заметил первого часового. Мальчишка в косо надвинутом на ухо чёрном берете, похоже, неимоверно страдал, что не мог принять участия в бою. Я аккуратно закинул к его ногам газовую гранатку. Пока всё шло хорошо, даже лучше, чем на Шестой бастионной.
Даже слишком хорошо.
Так или иначе, я без помех проник внутрь. Заводской корпус стоял тёмный и опустевший, оборудование отсюда давно вывезли. След свернул вправо, к морю, к самому крупному эллингу, так и оставшемуся неразобранным.
Я полз по пыльному бетону, то и дело натыкаясь на срезанные автогеном шпеньки подведённых к станкам коммуникаций. В глухой тени я позволял себе встать; и, хоронясь за остатками толстенной, как обожравшаяся анаконда, вытяжки, я увидел железные ворота эллинга, наспех сложенную возле них из бетонных шпал баррикаду, стволы пулемётов-спарок над нею и круглые каски стрелков. Совсем молодые лица, как и принято в интербригадах: на смерть Дариана Дарк гнала восторженных юнцов — «новиков», как сказали бы в старину на Руси.
Я не стал рисковать. В стороне продолжали греметь очереди, медленно, как и положено, смещаясь прочь от верфи, — отец скомандовал отход, стараясь увлечь противника за собой.
Теперь постараемся аккуратно обойти эту громадину…
Справа и слева от большого эллинга некогда помещались стапели поменьше, их успели разобрать, но демонтажники оставили после себя такой хаос, что хоть сейчас снимай тут ге-роико-патриотический фильм об уличных боях в Сталинграде. Тут можно было бы провести целый взвод, и охрана ничего не заметит, а когда заметит, то уже не успеет ничего сделать.
Однако обход ничего не дал. Здесь у Дарианы всюду стояли посты, пулемётчики внизу, обычные стрелки — наверху. Кошку не забросишь, не залезешь. А героически разносить ворота гранатой мне, скажем так, не очень хотелось. «Запах» биоформа, тёплого, живого, голодного начинал сводить с ума.
Ненависть закаменила скулы, мне большого усилия стоило удержать себя в руках. Хотелось хоть на миг обрести мощь истинного мага, чтобы с нагой ладони сорвался бы поток истребительного пламени, чтобы сразу — и наверняка.
Так или иначе, я добрался до самой воды. Со стороны моря эллинг оказался почти не прикрыт. Эх, знай мы раньше, наверное, можно было бы организовать настоящий десант.
Я скользнул в воду. Всё было предусмотрено, в том числе и такое. По воде время от времени шарил прожектор, пришлось нырнуть и провести на дне почти две минуты, пока не начала нестерпимо гореть грудь. Я осторожно залёг в мелкой воде у обломков наклонно уходящего в море спуска, осторожно выставил маленький складной перископ… Беда. Просто беда. Весь эллинг ярко освещён. Впрочем, народу там немного. Оно и понятно — если для публики интербригады насмерть сражаются с «матками», то раскрывать этот секрет широким народным массам Дариане как-то не с руки. Я уверен, что и на Омеге-восемь в «инкубатор» кого попало не пускали, и рядовые вряд ли знали, что же именно там творится. Хотя, конечно, сохранить такое в тайне…
Дариану я не видел. В середине эллинга пролегал глубокий и широкий бетонированный жёлоб — для корабельного киля, когда-то у нас преобладала именно такая модель. Сейчас этот жёлоб был наспех перегорожен, и за плотиной в импровизированном резервуаре поспевало адово живое зелье. К морю тянулась широкая труба, сейчас перекрытая тяжёлой заслонкой.
Страшно подумать, что случится, открой они вентиль…
Да, отсюда так просто не выберешься.
Конечно, по-настоящему здесь нужен был не боец-одиночка, а весь бата… то есть сейчас уже полк «Танненберг».
И, лёжа в тёплой новокрымской воде, глядя на суетящиеся фигурки людей, я вдруг ясно понял, что надо не лезть на рожон, а поворачивать, и возвращаться уже в совсем иной компании. Один раз, на Шестой бастионной, мне удалось почти невероятное, второй раз такого везения не будет. Эллинг открытый, меня прошьют перекрёстным огнём. И бомба тяжела, так просто в эллинг не забросить. Хотя… если изловчиться… один рывок, швырнуть мой груз — и обратно, в воду. Ночь, если ещё успею пальнуть в прожектор — он у них единственный, — то вполне могу уплыть. Оружие можно и бросить. Разлёта ошмётков этого «студня» я не боялся. Термобарический заряд выжжет всё в этом эллинге, не оставив ничего живого. Значит…
Да, у меня мало шансов. Но всё-таки они есть.
Жалко, конечно, что не получится отправить в этот же резервуар саму Дариану…
И тут я осёкся. Стоп, машина — потому что не кто иная, как Дариана Дарк, как раз и шла прямёхонько к резервуару.
Этого упускать нельзя. Она возникла в поле зрения на один миг и вновь скрылась, я никак не успевал выстрелить, но пока она там…
Я рванулся с места, у меня получился настоящий прыжок из положения «лёжа». Пальцы уже вдавили запал на бомбе, через минуту тут разольётся море огня; я одним движением взлетел на бетонную кромку, увидел широко раскрытые знакомые глаза — ба, та самая «тигрица», памятная ещё по Омеге-восемь! — я опять не успевал выстрелить, ближе всего к её голове оказался приклад, чем я и воспользовался. В следующий миг вокруг ствола заплясало пламя, я срезал очередью кинувшегося на меня человека, воздух над головой заныл от пуль, что-то сильно рвануло плечо, но боли я не почувствовал. Прямо передо мной оказалась сама Дариана Дарк, до середины груди её прикрывал остов здоровенной ржавой лебёдки, я вновь нажал спуск, тёмная фигура перед знаменитой террористкой переломилась в пояснице, проваливаясь куда-то вниз из поля зрения, очередная пуля высекла сноп искр из здоровой шестерни, а в следующий миг автомат заклинило.
Обычное дело в этой модели. Перекос патрона.
Я ещё успел проклясть всех демонов мира.
Тягучее время капало истаивающими секундами, трое или четверо автоматчиков уже разобрались, в чём дело, нажали спусковые крючки, заливая всё вокруг веерами свинца.
Я могу убить Дариану — ножом, прикладом, голыми руками — и сам полягу вместе с ней. Уже начинали стрелять караульные с гребня стен.
Жить! — полыхнуло в сознании.
Я знал, что должен умереть. Героически, красиво и глупо. Нет, жизнь не пролетала перед моим взором, но зато я вдруг понял, что нужно делать.
Я схватил Дариану за шиворот. Прикрылся ею. Как и тогда, на Бастионной. Швырнул в резервуар приготовленную бомбу. И рванулся к спасительному морю.
— Стреляа-а-айте! — успела взвыть Дариана. Взвыла — и очень профессионально постаралась заехать мне, что называется, по нежным тестикулам. Я успел перехватить её руку, но пришлось ослабить захват. Дарк вырывалась, словно взбесившаяся змея, мы очутились на самом краю резервуара, уже возле плотины, когда ей наконец удалось меня достать.
Боль вспыхнула, едва не затопив сознание, свирепая и первобытная ненависть стала ответом, и, прежде, чем сумел понять, что же, собственно говоря, творю — я отшвырнул женщину от себя, прямо в ждущую коричневую жижу био-форма.
В тот же миг в меня попали вторично, и на сей раз — уже не по касательной. Я покатился вниз, в воду, здесь, прямо по центру эллинга, она ещё сохраняла достаточную глубину, дно не завалило бетонными обломками. Освободился от ненужного оружия и бронежилета. И поплыл, оставляя за собой в воде кровавый след.
Шестьдесят секунд до взрыва. Если в эллинге не дураки (а дураки, надо полагать, погибли на Шестой бастионной), то они постараются убраться оттуда как можно скорее. Возможно, что даже за мной в погоню.
Да, выстрелов не последовало. Кто мог — бежал, кто мог — бросился в волны; я обернулся, и увиденное врезалось в память, словно вытравленное кислотой.
Мокрая, вся в коричневой жиже Дариана Дарк, вскарабкавшаяся на бортик резервуара.
Это было невозможно. Но это было.
Я не смог удержаться, я посмотрел ещё. Дарк молнией метнулась прочь из эллинга, в раскрытые боковые ворота. Умирать она явно не собиралась.
Я плыл прямо в открытое море, не чувствуя боли, не замечая ран.
Дариана Дарк выжила в «компосте». Точно так же, как и я.
Может, это был неправильный биоморф? Неготовый, слабый или, напротив, умирающий? Может, ему ничего не требовалось?..
…Взмах, взмах, взмах… Плыть, плыть, плыть…
Нет, это был настоящий биоморф. Я чувствовал его. Я ощущал его голод, его бешенство, его яростно работающие органеллы. Ему требовалась белковая пища. Он переварил бы Дариану в доли секунды. Оплёл бы гибкими всасывающими жгутами, впрыскивая под кожу литические ферменты мгновенного действия, работающими в настоящей кислоте, разъял бы на части вмиг размягчившееся тело, окончательно переваривая, перестраивая, превращая в часть себя. Это был хороший биоморф.
…Взмах, взмах, взмах. Темнеет в глазах, я не знаю, как далеко погоня и…
Оказывается, минута истекла только сейчас. Грохот взрыва и гриб раскалённого пламени, взлетевший выше разваливающихся, складывающихся как у игрушечного домика стен. В эллинге не останется ничего живого, это факт. Но Дариана Дарк выживет. И мне страшно подумать, что случится, бросься она сейчас тоже в море.
Я плыву, я буду плыть, покуда есть сила в руках. Я знаю, что из ран на плече и на боку вытекает кровь, я оставляю за собой след, словно подбитый корабль; но боли нет по-прежнему, и я не знаю почему.
Последнее осознанное усилие я трачу, чтобы вжать кнопку наплечного радиомаячка; и после этого плыву, плыву и плыву, чувствуя, как тают силы, а тело охватывает ледяной озноб.
Взмах. Взмах. И ещё один. Плыть, плыть, плыть…
…В себя я пришёл на палубе отцовского катера.
…Меня, конечно же, спас бронежилет. И ещё — радиомаяк да верные ребята с «Катрионы». Нашли, выдернули из воды, сделали все нужные уколы.
Это потом я мог всё излагать почти гладко и почти ровно. А тогда…
Боль накинулась на меня из ночной черноты, рухнула с небес, словно приснопамятная Туча, облепила сделавшееся очень тяжёлым тело. От плеча и правого межреберья расползался липкий огонь, глодал кости, норовя дотянуться до лёгких. Кажется, я выблёвывал воду и кровь — пополам.
«Катриона», описывая широкую дугу, отклонилась в открытое море. На берегу ещё виден был широко разлившийся по эллингу пожар. Безумная авантюра удалась, мы выжгли ещё один мощный, здоровый и развивающийся биоморф, чудовище, готовое к трансформе, но теперь я уже не знал, что думать. Дрожа на жёстких досках палубы, дёргаясь в руках моряков, в то время как фельдшер торопился вколоть мне противошоковое и обезболивающее, а другие старались остановить кровотечение — я видел совсем другую картину.
Дариану Дарк, гибким движением молодой гимнастки, отнюдь не сорокапятилетней (или около того) женщины, выдёргивающую себя из обречённого биоморфа. Дариану Дарк, выжившую в кипящем жуткой жизнью студне. Выжившую точно так же, как выжил я.
А что отсюда могло следовать?..
Мир переворачивался, вот что следовало, если уж быть с собою честным до конца. Дарина Дарк — не человек, как и я? Биоморф? Или, если уж быть точным в формулировках — человек с примесью биоморфа? А она об этом знает? Может, она тоже — «посылка» от Чужих?..
Где-то ведь я об этом читал…
Да нет же, нет! Биоморф — просто нерассуждающий студень. А Дариана… Она провела детские годы на Новом Крыму. Её знал мой отец — ещё девчонкой. Это просто значит… просто значит, что вся история с биоморфами — куда древнее и запутаннее, чем мне представлялась вначале. Были, значит, своего рода предтечи, кто работал с этим материалом два поколения назад. Может, на него наткнулись во время самой первой волны экспансии, когда человечество едва не разнесло на кусочки собственную родную планету, в лихорадочном темпе строя корабли, способные пробивать пространство?
Ну да, ну да, все эти правильные мысли и рассуждения всё-таки пришли мне в голову много позже. Тогда, на катере, я просто заставлял себя дышать.
…По счастью, раны оказались неглубокими. Первый раз плечо задело по касательной, второй раз спас жилет — пуля пробила его, но, потеряв всю силу, ушла вбок, на излёте разорвав мякоть. С «Катрионы» меня перенесли в вертолёт, там уже был отец, ещё врачи.
Наши дома с этой ночи стояли покинутыми. Вывезены библиотеки и семейные архивы, всё остальное пришлось оставить на поживу мародёрам. Дариана Дарк не преминет отомстить, и теперь-то её ничто сдерживать не будет.
— Уходим в подполье, всё нужно начинать сначала, — грустно пошутила мама, когда имение скрылось за поворотом.
Я не уставал поражаться отцовской предусмотрительности: у него имелись тайные убежища на все случаи жизни.
— Остались ещё с «непримиримых» времён, — кратко отмолвил он на мой вопрос.
Родители не охали и не ахали над моими ранами.
— Дайте мне взглянуть, — решительно потребовала мама и, профессионально поджав губы, вынесла вердикт: — Заживёт, как на собаке.
Конечно, обмануть она могла кого угодно, только не меня. Глаза выдавали.
— Мама, нам же нужно…
— Пока ничего не нужно, — отрезала она. — А нужно тебе лежать, вот и весь разговор.
Спорить с ней было бессмысленно. Это я запомнил с раннего детства.
Ничего не поделаешь, лежал, смотрел новости. Имперцы быстро поняли, что новоявленная Федерация блокирует их передачи, и предприняли контрмеры. Во всяком случае, в этой нашей берлоге сигнал из Рейха брался вполне прилично, хотя и не сравнить с роскошной картинкой Федерации (телекоммуникационное оборудование им досталось просто отличное).
Наша съёмочная группа Центрального аппарата Министерства пропаганды находится на передовом рубеже соприкосновения имперских войск с инсургентами. Планета Шайтан. В какой-нибудь сотне метров от нас — передовые позиции сепаратистов. Командующий здешним участком имперского периметра разрешил нам подъехать так близко, как это только возможно. Здесь опасно — бандиты используют снайперов и несколько наших солдат было ранено, несмотря на формальное отсутствие военных действий. Вон там, на башенке управления по-прежнему действующего карьера, — их наблюдательный пункт.
— Они тут провокации устраивают, что ни ночь. Подползают, обстреливают. Гранатомёты, огнемётные средства тоже. У нас потери. И убитые, и раненые.
— Но вы же, наверное, открываете ответный огонь?
— Видите те грузовики? Они добычу-то не свернули, в карьере-то. Гражданские там. Операторы, контролёры, ремонтники. Это за нами — чистое поле. Ближайшая площадка — в десяти километрах. А тут настоящий муравейник. Куда ж тут стрелять? Люди погибнут. У них и так жизнь несладкая. Вкалывают за нормированный паёк.
— То есть вы не стреляете, чтобы ненароком не задеть гражданский персонал карьеров?
— Точно. Ребята зубами скрипят, но ничего, мы терпеливые.
— А почему же нельзя точечным огнём отвечать по разведанным позициям инсургентов?
— Так у них эти позиции — вечно за спинами штатских. А то ещё детишек, школьников пригонят, мол, экскурсия у них. Знакомство с производством. Тьфу! Срамота одна. Нелюдь это, детьми прикрывается…
— Благодарю вас. Уважаемые сограждане, вы видите, что наша армия, неся потери, тем не менее старается сохранить жизни тем, кто оказался под властью преступного сепаратистского режима, кто, страшась за своих близких, не может перейти на контролируемую нашей армией территорию. Мы делаем всё возможное, чтобы разъяснить искренне заблуждающимся их ошибки. Постоянно вещает на временно занятую сепаратистами территорию станция правительственной Главной вещательной корпорации. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю ведёт она свои передачи. Но инсургенты боятся голоса правды. Примитивными устройствами кустарного производства они пытаются глушить наш сигнал. Мы обращаемся к операторам и журналистам этой передвижной станции.
— Представьтесь, пожалуйста, dame корреспондент.
— Катарина, старший корреспондент-обозреватель Главной вещательной. Катарина Фе…
— Достаточно просто Катарина. Совсем необязательно сообщать вашу фамилию нашим визави по ту сторону разграничительной линии.
— Да, конечно, вы правы.
— Катарина, над чем вы сейчас работаете?
— Мы готовим блоки новостей и небольшие аналитические программы. Стараемся затрагивать самые острые вопросы.
— Например, какие?
— «Что несёт вам отделение?», «Правда и ложь о жизни за «зелёной линией», «Как сепаратисты извращают историю…».
— Что же конкретно вы говорите?
— Ну, мы показываем повседневную жизнь на планете под нашим контролем. Показываем, что работают все добывающие и горнообогатительные предприятия, создаются новые рабочие места, экспорт возрастает с каждым днём, растут реальные доходы людей. Показываем школы, больницы, магазины, ресторанчики… ну, знаете, где проходит повседневная жизнь людей. Разоблачаем ложь о концентрационных лагерях и газовых камерах. Многие простые люди передают приветы своим родным и близким, оставшимся на временно неподконтрольной нам территории. Сепаратисты ведь лгут, что имперские войска якобы арестовывают всех, у кого родственники оказались в оккупированных районах. Мы даём слово этим людям.
— А что происходит за «зелёной линией»?
— Там — военное положение, комендантский час, нормированное и скудное снабжение. Вот, смотрите — сепаратисты даже напечатали свои собственные деньги!
— Они делают настоящий фетиш из давно канувших в Лету событий Второй мировой войны. Вы видите — на их денежных знаках напечатаны портреты кровавых диктаторов, ввергнувших мир в нечеловеческую бойню…
— Будем справедливы, дорогая Катарина, Черчилль стал премьером Англии уже после начала боевых действий. Главную ответственность, по-моему, всё-таки несут господа Чемберлен и Даладье…
— Вы совершенно правы. Но это уже вопрос к Герхарду. Он у нас заведует аналитическими программами.
— Благодарю вас, dame Катарина. Господин Герхард! Не откажетесь ли вы…
— Ответить на несколько вопросов? Ну, конечно же нет! Отвечать на вопросы, даже самые острые — это моя профессия.
— Господин Герхард, вы на действительной военной службе?
— Да, я имею честь быть доцентом кафедры военной истории Академии Генерального штаба имени генерала Гейнца Гудериана. Прибыл сюда для помощи молодым коллегам…
— Скажите, пожалуйста, почему возникла необходимость так подробно говорить о давным-давно минувших событиях Второй мировой? Кого они сейчас могут волновать?
— Гм, я полагаю, ни для кого не секрет, что сепаратисты строят свою лживую пропаганду на утверждении, что наша любимая Империя — наследница якобы «преступного нацистского режима». И для этого они извлекли из-под спуда давно поеденные молью архивные записи, фальсифицировали их и, как говорится, «раздувают старые обиды в новое пламя». Вот и приходится нам, кабинетным историкам, учащим имперских офицеров пониманию логики боя, разъяснять и растолковывать, что на самом деле всё было совсем не так, как пытается внушить, промывая людям мозги, пропагандистская машина инсургентов.
— Не могли бы вы привести небольшой пример?
— Пожалуйста. Как известно любому школьнику, германское государство было вынуждено осуществить ограниченную операцию по устранению угрозы вторжения орд Советского Союза, сосредоточенных на восточных рубежах Третьего Рейха. Подталкиваемый английскими плутократами, преступный сталинский режим, перемоловший до этого десятки миллионов своих сограждан, приготовился к последнему броску на Запад. Было назначено и время вторжения — двенадцатое июня тысяча девятьсот сорок первого года…
— Но, как мы тоже все хорошо знаем, оно не осуществилось?
— Не осуществилось. Как раз в это время мужественный Рудольф Гесс вёл переговоры в Англии, куда его заманили лживыми посулами заключения мира. И Сталин своей азиатской хитростью дикаря почуял неладное, решил выждать. Это, бесспорно, спасло Европу от русского рабства. Удар доблестных германских войск сломал хребет сталинской волчьей стае, не пропустив её в Париж, Женеву, Мадрид, Лиссабон, Брюссель, Копенгаген…
— Простите, господин оберст, но, если мне не изменяет память, сталинские последыши много десятилетий утверждали, что Советский Союз только «готовился к обороне» и потому…
— Ах, сударь, вы совершенно правы! И с этим-то мифом мы и вынуждены бороться по сей день. Ну, посудите сами — русские сталинисты уверяли, что они «готовились к обороне», но где их оборонительные сооружения? Где оборудованная полоса обеспечения? Предполье? Почему их укреплённые районы — чуть ли не на самой границе? Так их никто не строит. А помните их теорию «малой кровью, на чужой территории»?
— Нет, господин полковник, я так глубоко историю не изучал…
— Конечно. Это и не нужно. Такое следует помнить только специалистам. Но… как оказалось, мы все ошибались. Коварство русских неизмеримо. В глубине души они всё равно остаются варварами… Так вот, эта теория — в сочетании с тем, что они якобы «готовились только обороняться», оставляет без внимания один важнейший вопрос: а как они, собственно, собирались переходить от обороны к наступлению? Контрнаступление — это ведь венец важнейшего, сложнейшего раздела в оперативном искусстве. А у русских хватало планов «прикрытия», хватало планов наступления — а вот планов обороны не было!
— Простите мне мою наивность, герр оберст, но разве «планы прикрытия» не то же самое, что планы обороны?
— Что? О нет, конечно же нет! Так может рассуждать только неспециалист. «Прикрытие» в данном случае — прикрытие развёртывания наступающих войск. Это, поверьте, не имеет никакого отношения к настоящей стратегической обороне, к которой следовало бы готовиться русским, желай они и в самом деле обороняться. Им совершенно нечего было делать на передовых рубежах, подставляя себя под всю мощь германского оружия. Русским следовало бы отвести войска в глубь своей территории на пятьдесят-сто километров, там, вдали от границы, оборудовать настоящие укреплённые районы, создать насыщенное заграждениями предполье, заминировать и при первом же признаке начала военных действий взорвать мосты, железнодорожные станции, водокачки, склады и так далее и тому подобное. А германские войска достигли Минска на пятый день войны, пройдя к тому времени около трёхсот пятидесяти километров!..
— Простите, Минск, это, э-э-э…
— Да-да, всё время забываю, что не на лекции в родной Академии. Минск — так назывался крупный город в западной части тогдашнего Советского Союза. Административный и экономический центр тех областей. И можете ли вы представить себе, что мосты оказались не взорваны?..
— Это, бесспорно, является неопровержимым доказательством того, что…
— Что германский народ вёл сугубо оборонительную войну. Хотя и в форме наступательных действий на территории противника.
— Благодарю вас, герр оберст.
— Всегда рад донести слово правды до наших дорогих сограждан!..
…А теперь о других новостях. Патрульные корабли нашего Пограничного флота перехватили сегодня грузовой корабль цивилизации Дбигу, нарушивший пространственную границу контролируемого нашей Империей сектора. После выполнения необходимых формальностей корабль цивилизации Дбигу был препровождён к нашему рубежу и продолжил свой путь. Как отметил представитель погранслужбы, согласно полученным от Дбигу объяснениям, у корабля произошёл сбой в навигационной системе.
…Организация «Память и гордость», известная своей приверженностью так называемому «исконному арийскому пути» и экстремистскими высказываниями ряда своих членов, объявила, что сформирует и отправит на фронт полнокровную дивизию из своих активистов. В последнее время, несмотря на то что в руководящие органы «Памяти» вошёл ряд членов императорской фамилии, в добавление к многолетнему почётному председателю и куратору Его Светлости эрцгерцогу Адальберту, градус высказываний низовых активистов на собраниях первичных ячеек постоянно повышается. Среди требований «Памяти и гордости» — «большее внимание проблемам коренной арийской нации», «контроль за деятельностью и перемещениями уроженцев пограничных секторов, за исключением истинных арийцев, во время их пребывания во Внутренних Мирах и на планетах, где большинство населения составляют представители стержневой нации», создание массового ополчения из представителей исключительно Внутренних миров и тому подобное, достаточно широко освещавшееся в средствах массовой информации.
Как заявила Магда Шрайдер-Гоеббельс, полномочный представитель «Памяти и гордости» по связям с общественностью, закупка снаряжения и вооружения для дивизии, которой, по словам Dame Шрайдер-Гоеббельс, будет присвоено наименование «Арийский легион», осуществляется за счёт частных пожертвований. При наличии достаточного количества добровольцов и денежных средств будут сформированы и другие части, которым уже сейчас присвоены наименования «Кондор» и «Фюрер».
— Сегодня силы, верные правительству Федерации и идее борьбы за свободу, взяли под контроль ситуацию на планете Новый Крым, где национал-предатели, озабоченные лишь сохранением своих кошельков, богатеи, нещадно эксплуатировавшие природные богатства планеты и использовавшие доходы от контрабандной торговли с нашим врагом для подкупа остального населения, попытались «законными» методами подорвать базу продовольственной безопасности нашей свободной Федерации. В ближайшее время страдающие под куполами передовые шахтёры многих рудничных миров смогут переселиться на Новый Крым. Работа в шахтах будет продолжаться вахтовым методом. Трудовой народ нашей Федерации заслужил свою долю тёплого моря и ласкового солнца, уворованного плутократами и олигархами Нового Крыма. Там, куда приезжали нежиться имперские богатеи, теперь смогут отдохнуть, поправить здоровье трудящиеся Вольного Дона и Славутича, Шайтана и Плимутрока, Смитсонии и других планет, где условия жизни далеки от райских.
На самом Новом Крыму введено прямое правительственное управление. Продажная Дума Нового Крыма распущена. Большинство национал-предателей задержано и интернировано. Однако наше правосудие гуманно. Несмотря на состояние войны и тяжесть измены, предатели содержатся под домашним арестом…
— На линии соприкосновения наших и имперско-фашистских войск (планета Шайтан) ничего существенного не произошло. Имели место столкновения отдельных поисковых отрядов. Во время одного из них боец интернациональной бригады товарищ Алан Броадмен в штыковой схватке заколол имперского офицера, пять солдат и уничтожил гранатой расчёт УРО. Наши разведчики, увлечённые порывом товарища Броадмена, уничтожили в бою около ста имперско-фашистских солдат и офицеров, развеяв миф о «непробиваемости» личной брони, в которую Империя заковывает своих наймитов, надеясь поднять их неуклонно падающий боевой дух…
— По всей Федерации начинает действовать программа всеобщего военного обучения. Мы беседуем с начальником политического отдела военного комиссариата планеты Шайтан, комбригом первого ранга, Адрианом Гольдстейном:
— Сегодня трудящиеся Шайтана, осуществляя Постановление Совета обороны, начинают всеобщее военное обучение. К началу занятий была проведена большая организационно-подготовительная работа. Уже через несколько дней после опубликования Постановления был выявлен и учтён на предприятиях и в учреждениях весь рядовой состав, подлежащий обучению…
…Взводы приступают к отработке первого раздела программы. Действия бойца без оружия. Основная стойка. Повороты на месте и в движении…
…Чётко, лаконично отдают приказы командиры. Ощущается военная подтянутость, должная воинская дисциплина. Каждый боец хорошо знает своих командиров. В строю стоят товарищи, сослуживцы, друзья. Но обращаются они друг к другу совсем не так, как вчера. Никто не забывает, что они в строю…
У меня внезапно оказалась уйма свободного времени. Я валялся на узкой койке, изо всех сил стараясь предстать той самой «собакой», на которой должны как-то очень уж быстро заживать все раны.
Дариана Дарк выжила в голодном биоморфе. И я находил этому только одно объяснение.
Она из того же теста, что и я.
Родители дружно побледнели, едва я выложил им это своё открытие.
— Не может быть, — слабым голосом простонала мама. У неё подкосились ноги, хватаясь за папино плечо, она почти рухнула на жёсткий, казённого вида стул. — Юра!..
— Что «Юра»? — угрюмо проворчал отец. — Рус прав. Биоморфы не… пожирают своих. Объяснение только одно. Дариана Дарк или продукт такого же эксперимента, что проделали мы с тобой, Таня, или… результат ещё более дерзкой попытки создать из биоморфа истинного homo super.
— Но кто? Когда? Эти… пресвиретяне? — я впервые увидел, как у мамы дрожат губы.
— Хорошие ты вопросы задаешь, — ядовито отрезал отец. — Имей мы доступ к архивам, может, что-то и сообразили бы, а так… Сидим пока что, аки кроты подземные. И, главное, совершенно непонятно, что делать дальше. На всей планете — осадное положение. Всеобщая мобилизация. И всё время прибывают войска. Оно и понятно, если имперцы овладеют Новым Крымом, Федерации конец. Через какое-то время она элементарно протянет ноги с голодухи.
— Для этого необязательно овладевать планетой, пап. Достаточно блокировать её с орбиты.
— Трудно, — ответил отец. — Крупнотоннажные корабли весьма уязвимы. И это тебе не море. Если дело запахнет керосином, на шлюпках не спасёшься. Любое попадание, любая пробоина — фатальны. Ну, или почти фатальны.
— То же самое можно сказать про транспортные корабли Дарианы, на которых будет перевозиться продовольствие. Садиться они не могут, болтаются на тех же орбитах…
— Каботажники могут, — заметила мама. — Малые сухогрузы последних серий. На них сумели втиснуть гипердвигатель и реакторы. Полезный объём мал, но зато они могут взлетать с планеты.
— Вот именно. И вообще, блокадные силы, находясь под постоянным ракетным обстрелом, быстро понесут тяжёлые потери. Никакая ПРО не справится с волной ложных боеголовок. А достаточно одного-единственного попадания даже самого слабого тактического ядерного заряда… Имперский флот, конечно, имеет опыт блокадных операций — тот же Утрехтский мятеж или Жлобинское дело, — но тогда у повстанцев вообще ничего не было на высоких орбитах. И баллистических ракет — ни мобильных, ни шахтных — у них не было тоже. Наша же Даша, приходится признать, неплохо подготовилась. Индустриальные планеты — та же Смитсония — наверняка вовсю гонят компоненты орбитальных платформ, их будет достаточно просто собрать. Платформы — автоматические устройства, их не жалко. Если повесить над Новым Крымом две-три сотни таких подарочков, имперцы умоются кровью ещё на дальних подступах. А если прибавить ещё и комплексы наземного базирования… Или ракеты «высокого старта» со стратосферников? Нет, планету можно захватить только наземным наступлением. А если Дариана ещё пустит в ход «матки»… Кто знает, сколько у неё ещё заготовлено «материальчика»?
Наступило молчание. Действительно «тяжёлое», как его принято называть. Мы оказались в тупике. Новый Крым — под контролем Дарианы Дарк. Империя готовится к контрудару. А то, ради чего мы задумывали всё это — истинная свобода нашего мира, — отодвигалось всё дальше и дальше, в тусклую мглу неопределённого будущего.
— А Конрад? Он-то хоть работает? Или мы только зря деньги выкинули?
— Работает, — кивнул отец. — Информация идёт, но… не из окружения Дарианы. Из центра, формально контролирующего остальные интербригады. Он расконсервировал какого-то давнего информанта, который близок к нашему новоявленному «федеральному правительству», — папа презрительно скривился.
— И что? Есть что-то?..
— Из этой информации, — папа тяжело взглянул на меня, — я вынес, как мне кажется, главное. Дариана Дарк сейчас важнее всех «правительств», «советов обороны» и так далее и тому подобное, вместе взятых. Без её приказа ничего не делается. У неё в правительстве и командовании хватает людей, преданных куда сильнее, чем псы.
— А что, если и они — из того же теста? — мама отрешённо смотрела в узкое оконце.
— Таня! Не думаешь же ты…
— А почему нет? Если Дариана оказалась, так сказать, «с биоформинкой», почему бы не быть другим? Мы ничего не знаем о ранней истории этой заразы, до того, как она угодила к нам в руки. Яма, прикрытая лапником, и всё. А может, это всё подстроила сама Дариана?
— Что толку гадать, Танечка…
— А что остаётся делать, Юра? Докончи, скажи Русу, что там ещё задумали…
— Принята программа переселения с рудничных планет на Новый Крым, — мрачно сообщил отец. — Как мы и думали. В первую голову — из-под куполов. Эти поселенцы за Дариану Дарк глотки нам перервут. Конрад сообщает масштабы: триста тысяч человек в первой волне.
— Они рехнулись, — покачала головой мама. — Где их селить? Чем занять?..
— Не волнуйся, — посулил папа. — Расселить можно в домах, конфискованных у «национал-предателей». То есть, например, у нас. В пустующих санаториях и гостиницах. Ну и, разумеется, развернуть новое строительство. Это у них тоже запланировано. Перебрасывается масса тяжёлой техники. Это чертовски дорого — таскать грейдеры, скреперы и экскаваторы через подпространство, — но наша Даша, похоже, решила не считаться с расходами. Или она задавит Новый Крым — или конец всей её Федерации.
— Мне сейчас даже больше интересно другое, — заметил я. — Дариана выжила в активной биомассе: а она сама знает об этой своей… особенности, скажем так? Я помню, что испытал, когда… когда всё открылось.
— Хороший вопрос, сын, — отец провёл пятернёй по волосам. — Думаешь, она может быть в шоке?
— Именно, — кивнул я. — Если, конечно, считала себя до этого момента обычным человеком. Идейным борцом с Империей, так сказать, фурией свободы.
— Или на самом деле она — кукла, автомат Чужих, — подхватила мама.
— Не, мам, — я покачал головой. — В это я уже не верю. Слишком сложно. Я помню, как она вела себя тогда, на Шестой бастионной, когда я угрожал им с Кривошеевым биоморфом в черпаке.
— А как же тогда?
— Ну… если теоретизировать, можно предположить, что биоморфов тоже нашли случайно, возможно, в самом начале космической экспансии человечества. Где, кто и как — сейчас не важно. Я не исключаю, что это случилось десятки лет назад. Возможно, кто-то и преуспел в создании идеального человека, а может, пошёл и по вашему пути. Если могли вы — почему не могли другие?
— Резонно. Но это не продвигает нас к главному — что делать сейчас?
— Заплатить Конраду за ликвидацию верхушки интербригад, как и планировали, — резко бросила мама. — Четырнадцать миллионов марок — это многовато, но… Ублюдочная Федерация распадётся сама собой. Империя вернётся сюда, и мы сможем продолжать так, как планировали.
— Так, как планировали, уже не получится.
— Юра, не цепляйся к словам! — мама поморщилась. — Сейчас надо любой ценой убрать и Дариану, и остальной центр.
— Прекрасная, благородная цель, — криво усмехнулся отец. — Ну что ж, тогда я активирую коды для Конрада. Раз уж мы не видим никакого иного выхода.
— Едва ли надо сейчас убивать Дариану, — возразил я. — Надо понять, кто она. Узнать это в точности. Понимаете? Кто она, человек, биоформ или попросту Чужой. Поэтому с активацией надо погодить. Нет никаких гарантий, что Конрад справится с центром и может спугнуть Дариану. А нам она нужна живой. Иначе мы никогда ни в чём не разберёмся. И, если она биоформ… гм, как и я, — надеюсь, что мне удастся кое-что из неё вытянуть.
Отец с мамой переглянулись и дружно кивнули.
Моё предложение они приняли, но вот как его реализовать — тут споры не стихали. Предлагали своё и Лена со Светой, и Георгий, и даже Лариосик. Некоторые из этих предложений, пожалуй, принесли бы мне премию «Фантаст года», удосужься я развернуть их в повесть или рассказ, но, увы, совершенно не годились для реальной жизни.
…После этого разговора минула неделя. Я быстро поправлялся, на мне всё действительно заживало, «как на собаке». Упрятанное глубоко в лесах к северу от Нового Севастополя убежище жило своей жизнью: большинство наших ребят перешло на нелегальное положение в столице Нового Крыма, кто-то старался внедриться в спешно формируемые «новые органы правопорядка», кто-то готовил конспиративные квартиры, явки и прочее. Будни подпольщиков.
Конрад регулярно пересылал сводки. Он по-прежнему не мог дотянуться до «внутреннего круга», непосредственного окружения Дарианы, зато в изобилии снабжал нас информацией из «временного правительства Федерации», обосновавшегося на мормонской Новой Юте — планете, годной для жизни, но совершенно лишённой какой-либо растительности. Там были только руды да уникальные в наших секторах системы пещер, залегавших глубоко в толще базальтов. Никакая орбитальная бомбардировка ничего с ними бы не сделала.
Сельское хозяйство на Новой Юте пребывало в зачаточном состоянии, под землёй лихорадочными темпами, как сообщал Конрад, сооружались гидропонные станции, однако всё это были полумеры. Вода на Новой Юте была редкостью, и немало её приходилось добывать из залежей ископаемого льда. Мне трудно представить себе, какие геологические катаклизмы могли вызвать к жизни подобное, но факт оставался фактом.
Федерация топорщила перья и воинственно наскакивала на имперцев. Вдоль «зелёной линии» на Шайтане (ещё одна рудничная планета, правда, с годной для дыхания атмосферой и подходящей силой тяжести) то и дело вспыхивали перестрелки. Героическими подробностями этих столкновений пестрели все новости «Народно-Демократической Федерации Тридцати Планет», но главным было не это. Интербригады старательно провоцировали имперскую дивизию на вторжение. Несомненно, чтобы потом раззвонить по всем сетям о «вероломном нападении» и о том, что «пробил священный час защиты отечества».
Так или иначе, неделю спустя я покинул своё убежище. Пора было перебираться в Новый Севастополь, попытаться найти уязвимое место у Дарианы Дарк и ударить туда что есть сил.
Я знал, что столица наша, некогда весёлый и беззаботный приморский Новый Севастополь, обратилась в мрачный прифронтовой город. На всех выездах из города, как водится, расставлены блокпосты. И не просто, а со сканерами — старые имперские личные жетоны, всегда почитаемые за «орудие угнетения, слежки и полицейского произвола», не столь давно вновь объявлены новой властью как «обязательные к ношению». Разумеется, всё для фронта, всё для победы и для борьбы со вражескими лазутчиками и диверсантами.
Аэро- и космопорты кипели от кораблей и самолётов, ожили многие законсервированные заводы на окраинах. Всё это хозяйство, разумеется, плотно охранялось. На улицах имперские патрули сменились дозорами из интербригад. Жетон могли проверить чуть ли не на каждом углу. Мальчишки и девчонки в имперском камуфляже с наспех нашитыми эмблемами Федерации вышагивали по городу, преисполненные смешной и наивной важности: они, похоже, не сомневались в значимости возложенной на них миссии. Но всё-таки Новый Севастополь строился совсем не как крепость. Хватало тропинок и в город, и за его пределы. Особенно если ты тут родился и вырос.
Я пробрался за охраняемый периметр через заброшенный хоздвор пока ещё не реанимированного заводика. Очень скоро Севастополь превратится в настоящую мышеловку: Дариана начала с дорог, но вдоль окраин уже деловито возводилась стена из здоровенных бетонных блоков. Эдак нам придётся вспоминать заброшенные коллекторы или же классические подкопы.
В городе пока ещё работали многие магазины, но отпускали в них только по карточкам. Электронная система была сочтена слишком уязвимой для хакеров и прочих «антисоциальных личностей», так что севастопольцам раздали «простыни» разноцветных купонов, разрисованных, словно бумажные деньги, прихотливым узором и украшенных настоящими водяными знаками. На всё это время и средства у Дарианы Дарк нашлись.
Праздных прохожих, вроде меня, я почти не видел. Закрылись наши знаменитые рыбные ресторанчики — «все морепродукты подлежали обязательной сдаче государственной закупочной компании по твёрдой и справедливой цене», как гласил один из последних декретов новой власти.
Интересно, думал я, шагая по сумрачному, какому-то враз посеревшему городу, интересно, понимает ли Дарк, что очень скоро жители Нового Крыма начнут кривиться при слове «свобода» и с ностальгией вспоминать «проклятое прошлое», которое сейчас повсюду именовалось только и исключительно как «оккупация»? Что очень скоро её патрулям станут не только плевать вслед, но и, вполне возможно, стрелять, как стреляли в первое время вслед имперцам? Или это всё тоже укладывается в концепцию «управляемой оппозиции»? Да нет, чушь, конечно, слишком далеко всё зашло.
По центральной магистрали города, спешно переименованной в «проспект Свободы» из «бульвара императрицы Екатерины Великой» или просто «Екатеринки», «Катина бульвара», как его называли горожане, мимо меня тянулась длинная колонна разномастных автобусов и грузовиков. К окнам прилипли бледные физиономии ребятишек, над ними маячили лица взрослых. Люди выглядывали из битком набитых кузовов, и во взгляде каждого я читал безмерное удивление, смешанное с восторгом: «Господи, неужели всё это правда?..»
Не требовалось никого спрашивать, чтобы понять — это везли с космодрома первую партию переселенцев. Под своими куполами они совсем забыли, как выглядит голубое небо и что такое обвевающий лицо ветерок. В их глазах я читал такую безмерную, неутолимую жадность и счастье, что стало даже не по себе. Эти поверят всему, что им напоёт Дариана, только бы убедить себя, что они имеют все основания спихнуть в море прежних обитателей планеты.
Колонна, казалось, не имела конца, она заполонила весь проспект. Грузовики пёрли нагло, без стеснения обдирая бока случайно застрявшим у поребрика легковушкам. Вереница автобусов тянулась к морю — видимо, новоприбывших везли в большие отели на набережной — «Кайзер», «Кронпринц» и «Эрцгерцог», построенные перед самой войной, когда акулы туристического бизнеса Империи сочли, что Новый Крым достаточно безопасен для аристократии из «стержневой нации». Продвигалась колонна медленно, то и дело приостанавливаясь.
Я прошёл вдоль череды машин два квартала, когда она окончательно встала. Двери открылись, люди высунулись наружу — пока ещё неуверенно и даже как-то робко, не без настороженности поглядывая на небо: видать, ещё не привыкли жить без надёжного купола над головами.
Немногочисленные прохожие (всё большей частью пожилые) косились на новоприбывших, как я и предвидел, с недоверием и опаской.
Когда-то я очень любил Екатеринку. Её застраивали, когда Новый Крым был ещё свободен, но уже достаточно богат, когда ползуны и октопусы с рыбоферм стали исправно превращаться в звонкую имперскую монету. Примитивные бараки первых лет освоения снесли, и вместо них поднялись изящные двух-трёхэтажные здания, чем-то напоминавшие старую Москву, какой её рисовали художники девятнадцатого века. Нижние этажи сплошь занимали магазинчики и маленькие рестораны, широкие тротуары засадили деревьями, устроили фонтаны. К Екатеринке примыкал ещё один проспект — Петра Великого, его строили по образу и подобию Невского в Петербурге.
Я шагал и шагал — мимо закрытых дверей, опущенных железных жалюзи, и только фонтаны пока ещё весело и беззаботно журчали, знать ничего не зная о людских бедах.
Декоративная брусчатка Екатеринки кончилась, проспект упёрся в морскую набережную, вознесённую метров на двадцать над пеной прибоя. По правую руку от меня остались Северная и Южная бухты, битком забитые промысловыми траулерами и плавучими рыбозаводами; впереди лежал только океан.
Я повернул налево, вновь зашагал, стараясь придать себе максимально деловой и озабоченный вид. Хотелось пройтись медленно, впитывая и наслаждаясь каждым лучом, отражающимся от беломраморного парапета; но нельзя, ответственные работники так не ходят, это только возбуждает нездоровый интерес патрулей.
Впереди поднималась многоэтажная громада «Кайзера», и в своё время весь Новый Севастополь стоял в пикетах, требуя запретить строительство «этого уродства, губящего неповторимый архитектурный ансамбль города». Правда, протесты утихли после того, как компания перечислила очень большие средства в городской бюджет — никто из чиновников не польстился на втихую предлагавшиеся конверты с более чем солидными суммами.
У отеля густо роились переселенцы. Длиннющая гусеница автобусов здесь заворачивалась кольцом, отрыгивая груды кофров и орды ноющих детей. Я поймал себя на неприязни и устыдился. Эти бедолаги жили в жуткой тесноте под куполами жизнеобеспечения, пили регенерированную воду и дышали регенерированным воздухом. По нашим меркам, они «зашибали сумасшедшие деньги», но что такое деньги по сравнению с радостью броситься в набегающую тёплую волну?..
Коренастый мужчина, с окладистой чёрной бородищей, делавшей его похожим на Карла Маркса, стоял у парапета, пыхтя толстенной сигарой. Рядом с ним возвышалась пирамида потёртых кофров из ребристого алюминия, на кофрах восседали две чернявенькие девочки-двойняшки, а бледная, измождённая женщина старалась согнать в кучу троих мальчишек-погодков.
— Приветствую на Новом Крыму, — я протянул бородатому руку. Само собой, я заговорил на общеимперском.
— Спасиб… — отозвался он, отвечая крепким рукопожатием. — А т… народ ваш н… нас коситс… нехорош…
У него был странный акцент, проглатывались гласные на конце слов.
— Всё будет нормально, — я постарался улыбнуться как можно приветливее. — Вы сами-то откуда?
— Одиннадцатый сектор, планета Борг, — бородач явно сделал над собой усилие, стараясь выговаривать слова медленно и правильно.
— Борг… урановые руды?
— Угу, — мой собеседник криво хмыкнул. — Ни воды, ни черта. Одна радиация, туды её в качель. Пыльные бури. Ветра такие, что только в танках ездить можно. Человека в полном скафандре уносила, мож… представить себе, нет?
— Могу. Меня Александром зовут.
— Оч… приятно. А меня — Дэвидом. У вас тут, я смотрю, красиво. Благодать, туды её в качель. А у нас, йохер-нахер… Ну ничего. Теперь мы тут у вас будем.
— А вы как сюда…
— Навсегда, Александер, навсегда, — мой собеседник утробно захохотал. — Не зря, туды её в качель, я лёгкие в шахте выблёвывал! Не зря свинцом хер оборачивал! Выпал нам таки счастливый билетик! — глаза у него странно заблестели. Сигара у него была явно не с простым табачком.
Я вежливо кивал, не перебивая. Пусть говорит. Иногда такое может дать больше, чем все агенты Конрада, вместе взятые.
— Выпал нам, грю, билетик счастливый! Приехали сюда к вам измену выкорчёвывать! Вы тут, йохер-нахер, зажрались вконец, тольк… ты не обижайс…, ладн…?
— Да что ты, Дэвид, что ты, — я успокоительно похлопал бородача по плечу. Пусть говорит. Что бы ни сказал.
— Зажрались, говор…! — рявкнул тот, обдав меня ядрёным табачным ароматом. — Вы тут изменом изменить решил…! А почему? Потому шт… жили слишком хорошо! Вам-то не понять, каково это — в шахте по двенадцать часов, да в скафандре, потому шт… иначе сразу каюк!
— А вы уехать разве сами не могли? — поддержал я. — Неужто вас Империя там насильно держала?
— Х-ха! — бородатый Дэвид аж руками всплеснул, словно призывая всех в свидетели моей потрясающей наивности. — Конешн…, силком! Ссыльные мы там все были, Алекс, спецпоселенцы! За грехи дедунь да папашек расплачивались. Деньги, конешн…, платили, не без того. Можешь скопить да выкупиться на свободу. Да только как там скопишь, если за каждую каплю воды платишь, как за жидкое золот…?! Помыться раз в неделю — праздник. Да и то, вся вода — регенерированная. Детишки болели, лейкемия, саркомы — что твой насморк. А почему? А потому, что на всех скафандров детских не укупишь.
— А это все твои, Дэвид? — я кивнул в сторону близняшек.
— Мои, — с мрачной гордостью подтвердил бородач. — Тоже… наш общий грех. Аборты запрещены. Кондомов в аптеках не купить! Не говоря уж о таблетках.
— А почему же, почему?
— Да всё потому же! — рявкнул мой собеседник. — Кто ж уран добывать-т… станет, а?! Я сам на Борге родился. Дедулю моего, старого хрыча, туда упекли за не восторженный образ мыслей. Так вот, ежел… у тебя детки рождаются, с тебя часть срока списывают, у кого он был, а кто на планете проклятущ… родился — тому на счёт денег подбрасывают. Был у нас один такой — десятерых родил и выкупился.
— И с детьми уехал?
— Х-ха! Держи карман ширше! — презрительно фыркнул Дэвид. — Ежели ты выкупаешься и много детей у тебя, то одног…, самое меньшее, оставь. У тог… парня, с его десятерьми, двоих потребовали. Мальчишку и девчонку.
Меня передёрнуло. Да полноте, имеет ли право на существование такая Империя?..
— Г-гады, — выдохнул бородач, сжимая пудовые кулаки. — Сволочи. Ну да ничег… Вырвались мы с-под тех куполов, навсегда вырвались! Спасиб… товарищ… Дарк за то, освободила она нас. Порвём теперь Империи глотк..! А то, понимаешь, пока мы там гнили, ваши тут с врагами сговориться пытались!
— Так что ж, Борг теперь просто опустеет? — я игнорировал опасные темы насчёт гниения и сговора с врагами.
— Не-ет, зачем пустеть? Где ещё такие богатые руды найдёшь? Стране нашей уран надобен! Куда ж без урана? Как от имперцев отбиваться станем?.. Только ведь вахтами там попахать за дело свобод… совсем не то, что раньш… И если знать, что малышня моя в море плещется… — бородач закатил глаза и ощерил зубы в ухмылке. — Ничё, ничё, мы тут у вас порядок-то наведём.
— А это как? — полюбопытствовал я.
— Ну, как! Перв… — наперв… — всех предателей — в лагерь! А ещё лучше — к нам, на Борг. Пускай поработают, вину свою искупят. А мы пока в их особнячках да квартирках поживём. Эвон, у вас ванные больше, чем у нас спальни были! По три-четыре толчка, это где ж видан…?! Мы, йохер-нахер, заслужили. Детскими могилками всё оплатили! А? Что молчишь? Скажи, оплатили или нет? А?
— Да, конечно, конечно, — я постарался улыбнуться и покивать как можно убедительнее. — Ты не сердись, Дэвид. Я ж просто так спросил.
— Ничег…, ничег…, — прихмыкнул тот. — Радуюсь я просто, Алекс. Что из той смерти выбрались. Что Дариана нас спасла, что заживо не гниём теперь. Что теперь хоть на море да на солнышко посмотрим. Даже умирать, коль придётся, не так хреново будет. Потому как знаем, за что драться станем.
Я опять покивал.
Дэвида кто-то окликнул от входа в «Кайзер».
— Ну, бывай, Алекс, — бородач протянул мне ладонь, шириной больше смахивавшую на лопату. — Пора мне. Покуда тут устраиваемся, потом уж по квартирам разместимся. Эй, Саманта! Детей быстро взяла и пошли!
Бледная, до срока постаревшая женщина поспешно и мелко закивала, хватая девочек в охапку. Мальчишки тоже подскочили к ней, кроме одного, который, простодушно расстегнув штаны, мочился с парапета прямо в синий, коронованный белою пеной прибой.
Я стиснул зубы и отошёл.
— Кошмар, — простонал отец, хватаясь за голову. — Я предполагал, что дело скверно, но чтоб настолько… Конечно, эти несчастные с Борга за Дариану всем глотки перегрызут. И кем мы окажемся, если выступим против них? Мол, несчастных детей, от радиации погибающих, не пожалели, оттолкнули?!
— Если Новый Крым заполонят такие, как этот Дэвид, тут очень скоро не за что станет сражаться, — холодно проговорила мама. Она застыла, скрестив руки на груди, словно изваяние Возмездия. — Да, у них была ужасная жизнь. Жизнь, недостойная человеческого существа. Но сейчас они вырвались оттуда и, похоже, потеряли рассудок.
— Как там говорилось в далёком прошлом? «Понаехали тут…», — пробормотал отец.
— А что ты предлагаешь делать с гостями, которые гадят у тебя на ковёр, срывают картины со стен и бьют посуду? — обрушилась на него мама. — Кто был бы против принять детей с того же Борга? У нас санаториев бы хватило. Да и места ещё многим хватит! Только если они вести себя станут соответственно.
— Да таких уже поздно, Тань, воспитывать. Честное слово, поздно. Только если вот детей у них отобрать и поместить у нас в интернатах. С лучшими учителями, психологами, священниками… Глядишь, и помогло бы. А так — они вырвались из-под куполов, свобода, эх, без креста! Хочешь помочиться в море — мочись! А что, заслужили! Как этот, как его, Дэвид, выразился? Детскими могилками всё оплатили? Вот сейчас они и станут Новый Крым другими могилками покрывать. Нашими могилками. Спасибо дорогому товарищу Дариане за наше счастливое детство. Знала, ехидна, куда иглу отравленную воткнуть!
— Я уверен, что Дарк специально отбирала самые… выдающиеся экземпляры, — я поднялся, тоже подошёл к узкому оконцу верхнего бункера, где мы устроили очередной семейный совет. — Убивает сразу двух зайцев. Во-первых, формирует запасную гвардию. Во-вторых, провоцирует нас. Не знаю, но мне этому мальчишке, писавшему с парапета, ужасно захотелось надрать задницу. Как минимум. У других, не столь выдержанных, могут возникнуть и более радикальные желания. И всем ведь не объяснишь, что эти несчастные не виноваты, что жизнь у них была такая…
— Какая б жизнь ни была, это не повод становиться скотами! — резко отрубила мама.
— Ну, пока что они и не ведут себя, как скоты, — вступился за переселенцев папа.
— Когда поведут, будет поздно, — отрезала мать. — Их просто поднимут на штыки, а Дариане только этого и надо. Она не остановится перед геноцидом на Новом Крыму, подобно тому, что её «матки» устроили на Омеге-восемь.
— А как же эти, с Борга? — попытался оспорить папа.
— Ты думаешь, это её остановит? — мама презрительно усмехнулась. — Да это даже лучше! Это легко можно будет свалить на нас, новокрымчан. А желающих выбраться из-под куполов, не бойся, меньше не станет. Зато какие выгоды! Прекрасная планета, свободная от не шибко расположенного к Дариане населения. Все пищевые ресурсы в её полном распоряжении. Плюс избыток воды и тепла, необходимых, чтобы выводить новых «маток».
— И что же делать? — как-то беспомощно развёл руками папа.
— Во-первых, мне кажется, надо дать знать Валленштейну, — сказал я. — Пришла пора наведаться на бывшую базу «Танненберга». Каптенармус Михаэль должен находиться там.
— Предположим, мы дадим им знать. А что потом?
— А потом, пап, продолжим то же, что начали. Дариана дважды уходила от нас. В третий раз ей это не удастся.
— Блажен, кто верует, — проворчал отец. — Она ведь ещё и биоморф… Мне вот всё не даёт покоя вопрос — сама-то она об этом знает?
— А она может ни о чём и не догадаться, — заметил я. — Предположим, она ничего не подозревает. Так ведь и я ни о чём не подозревал, когда в первый раз выбрался живым из резервуара Дарианы. Мало ли что! Мало ли как, вот выбрался, и всё тут. Невкусным оказался. Или запах у меня какой-то не такой. Можно придумать миллион объяснений. Дариане совсем не обязательно впадать в шок. Она так давно возится с биоморфами, что вполне могла себя успокоить, мол, «пропахла уже вся ими, вот и не тронули».
— Гм, резонно, — кивнул отец. — Мы, конечно, продолжим поиски.
— Я б на это не слишком рассчитывала, — покачала головой мама. — Третий раз Даша не попадётся. Пуганая. И опытная. Сейчас главное — найти её резервуары, буде таковые ещё есть. Твоя, Рус, мысль о геноциде… что-то мне не нравится, настолько она логична. Уж лучше б тебе ошибиться, сам понимаешь. Кстати, Юра, где сейчас Зденек?
— Завербовался в новую полицию Нового Севастополя, «антитеррористическое отделение». Стоило это уймы денег, но…
— Пусть отчитается, на что их ориентируют. Если Дариана готовит-таки массовое устранение оппозиции…
— То может и не воспользоваться недавно набранными на неблагонадёжной планете сотрудниками. У неё хватает верных псов.
— Тем не менее. А пока — Руслан прав, надо отыскать Михаэля…
Пока что на Новом Крыму царили тишь, гладь да Божья благодать. «Прямое федеральное правление» заставило очень и очень многих стиснуть кулаки, назревал всегдашний «конфликт поколений» — множество мальчишек и девчонок вступило в интербригады и даже слушать ничего не хотело против своего кумира, товарища Дарианы Дарк. Тем не менее монорельсы ходили, самолёты летали — планета изо всех сил пыталась жить «нормальной жизнью», хотя, конечно, это были напрасные попытки.
Вновь воспользовавшись плодами мимикриционных технологий, имея на шее подлинный имперский чип на чужое имя, я уже безо всяких пролезаний и перелезаний прибыл в Новый Севастополь. Автобус остановили на блокпосту, долго и нудно проверяли всех пассажиров — девчонки из интербригады плохо умели обращаться со сканером и базой данных, каждый запрос занимал чуть ли не по пять минут — но в конце концов всех пропустили. Мой жетон никаких вопросов не вызвал.
Город показался мне ещё грязнее и серее, чем в последний визит. Улицы заполняли толпы переселенцев, на Екатеринке и набережной специальным декретом для них даже открыли рестораны, «целево отпустив необходимые ресурсы морепродуктов», как говорилось в официальном сообщении. Моё такси притормозило на светофоре; на углу, за широкой полосой зелени, как раз размещалось открытое кафе, сейчас заполненное до предела. Я увидел, как к столику, где развалилось четверо здоровенных, заросших по самые глаза мужиков в комбинезонах (явно с Борга), подошла молоденькая официантка и как один из бородачей, нимало не стесняясь окружающих, по-хозяйски запустил ладонь девушке под юбку. Та дёрнулась, но другой тотчас схватил её за руку, дёрнул так, что она едва не повалилась на стол.
— Вот твари… — сквозь зубы прошипел пожилой шофёр-таксист, тоже заметивший эту сцену. — Сударь, может, того, задержимся? Сил нет на это смотреть. Они ж как с цепи сорвались… — таксист выразительно поиграл монтировкой.
— Задержимся, — решительно сказал я. Это было очень неправильно с точки зрения конспирации, и, возможно, именно на такие инциденты и рассчитывала Дариана, но я слишком долго гнул шею и маршировал под фашистские марши в «Танненберге», чтобы сейчас покорно молчать.
— Давненько я не дрался… — зло прошептал мне таксист, надвигая кепку на глаза и пряча за спину руку с монтировкой.
Тем временем гогочущие бородачи дали официантке выпрямиться. Руки ей под юбку запустили уже двое, их приятели наперебой диктовали заказ. Девушка дрожала, по щекам текли слёзы, однако дрожащий стилос в тонких пальчиках быстро делал отметки на планшетке.
Нас с таксистом тут явно не ждали. Пожилой шофёр крепко меня удивил, без слов и предупреждений просто огрев монтировкой по жирному затылку одного из тех, что лапали официантку. На лице бородача успело отразиться несказанное изумление, и он молча ткнулся мордой в расстеленную салфетку.
Негоже отставать от того, кто годится тебе в отцы, если не в деды. Ребро моего ботинка врезалось в переносицу ближайшего переселенца, и тот с грохотом опрокинулся вместе со стулом. Двое других попытались было вскочить, но один поймал ухом молодецкий замах монтировки, а другому я без долгих колебаний заехал ногой в причинное место.
— Вот и славно, — перевёл дух шофёр, окидывая презрительным взглядом других переселенцев, остолбеневших от такой нашей наглости. — И запомните, судари любезные, будете наших дочек так лапать — кончите, как эти свиньи, — он кивнул на четыре валяющихся тела и махнул мне рукой: — Поехали, дорогой.
Официантка закусила губку и робко улыбнулась нам сквозь слёзы.
В машине мы с шофёром пожали друг другу руки. И, само собой, перешли с имперского на русский.
— Александр.
— Трофим я, Саша.
— А по батюшке?
— Хм, по батюшке… значит, стар я уже, так, что ли? Сергеевич я.
— Хорошо вы их, Трофим Сергеевич. Даже не пикнули.
— Да и ты, Саша, их славно приложил. Где так драться выучился?
Я и глазом моргнуть не успел.
— Да так, занимался то здесь, то там… ещё когда в универе учился.
— А-а-а… понятно. А у меня уже сил нет смотреть, что творят! Да ещё и возникают, мол, вы тут все изменники, империи предаться хотите, мол, жрали да спали, пока мы в шахтах…
— Гнили, — подхватил я.
— Ну да. Гнили. По мне, так гнили б там и дальше, если такие… такая мразь. Понавезли их тут, млин. У меня у самого дочка меньшая в интербригаде, при имперцах чуть на Сваарг не угодила, а они мне — «изменники»! И чуть что — промеж глаз. Их вон много, они злые, сплочённые, а наши-то все словно попрятались…
— Так нашим, небось, совестно — дети-то на Борге и впрямь безвинно гнили. Радиация, Трофим Сергеич, она не разбирает, кто ты…
— Да знаю, всё знаю! — досадливо отмахнулся водитель. — Конечно, на таких планетах жить… эх! Да неужто мы б их детишек не приняли? Если б они к нам по-людски, по-человечески? А то… ссут, прости за выражение, где попало, урны словно не для них поставлены, а газоны — специально, чтобы вытаптывать да бутылки с-под пива раскидывать!
— Они люди, Трофим Сергеевич. Несчастные люди. Их пожалеть надо. «Ибо не ведают, что творят».
— Ишь ты, Саша, пожалеть… Я их с охотою пожалею, ежели они себя в рамках держать станут.
— А не боитесь, что номер ваш заметили? — я поспешил сменить тему.
— Не, не боюсь. Куда им. Да и машина за живой изгородью стояла, не вдруг разглядишь. Обычное такси, каких сотни. А вообще я её на прикол ставить собирался. Сейчас дела — хуже некуда. Чтобы карточки отоварить, как теперь говорят, мне заначки хватит. А по городу ездить… только сердце кровянить. Лучше уж на ферму податься, зять старший всё зовёт…
…В аэропорту я вновь подвергся тщательной проверке. Прошёл контроль (при этом меня раздели до трусов), сел в кресло — и имел возможность лицезреть «оперативный полицейский репортаж» из того самого кафе, где мы погеройствовали с таксистом Трофимом Сергеевичем.
— Наглое и возмутительное нападение на отдыхающих переселенцев… Причинение тяжких телесных повреждений… перелом носа… Ничем не спровоцированное… — доносилось из динамика.
— Ничем не спровоцированное, как же! — фыркнула седая старушка рядом со мной в лихо повёрнутой козырьком назад бейсболке. — Опять, небось, лапы свои грязные распускали! Ох, и молодцы же те, что им дали!
Судя по лицам пассажиров — а среди них преобладали пожилые — старушка высказала всеобщее мнение.
Я опустил голову. Оружие Дарианы Дарк разило точно.
Рейс до Владисибирска шёл полупустой, и это несмотря на то, что «Столичные авиалинии» вдвое уменьшили число полётов. Новый Крым замер, словно былинный богатырь, оглушённый ударом дубины по шелому.
Во Владисибирске меня встретили. Верных людей оставалось всё меньше и меньше, но пока ещё отцовские связи срабатывали. Двое молчаливых крепких парней, меняясь за рулём джипа, лесными дорогами довезли меня до предполья базы.
— Там сейчас никого, но бережёного Бог бережёт.
— Даже охранения не оставили? — удивился я.
— Стояло тут охранение, по первости, покуда всё не вывезли, — ответил мне водитель. — А как пакгаузы очистили, так и делать им тут стало нечего.
Я кивнул.
— Удачи, Рус. Будем тебя ждать сутки.
— Столько не понадобится, — я помахал моим провожатым и шагнул в густой подлесок.
Все окрестности базы «Танненберга» я в своё время пропахал на пузе, прошагал под полной выкладкой; я знал тут без преувеличения каждый куст, каждый овражек и каждое дерево. Сейчас кончатся заросли, и я увижу широкую безлесную полосу, за которой — три высоких забора из колючей проволоки и бетонный ров. В небо воткнуты сторожевые вышки, а за ними — размалёванные камуфляжными разводами родные бараки. Чуть подальше, за самой базой — военный городок, с нашим собственным «Невским», его бары и забегаловки, где я встретил Гилви, где я маршировал во главе своего отделения, когда мы вернулись с Зеты-пять…
Я осторожно отогнул последнюю ветку, не торопясь высовываться на открытое место.
Базы больше не было. Большая часть бараков — подорвана, торчат обугленные остовы; в заборе из колючки проделаны широкие проходы, ров во многих местах завален. Там, где был военный городок, тоже остались только руины. Словно кто-то в первобытной ярости старался стереть базу с лица земли.
И где же здесь мне искать Михаэля? Как он вообще мог здесь выжить? Городок «Танненберга» раскатали по брёвнышку, а самого каптенармуса, хоть он и вольнонаёмный, самое логичное было б упрятать в кутузку. И вообще, что сделалось с гражданским персоналом базы? Когда «Танненберг» уходил с планеты, он оставил тут довольно многих, в том числе и офицерские семьи.
Где-то там, среди развалин, должны валяться обломки огромной мраморной плиты, на которой «Танненберг», ещё не успев раздуться до полка, отмечал всех своих погибших и награждённых. Где-то там имена Кеоса, погибшего в самой первой нашей операции на Зете-пять, Ханя, так и не вернувшегося к нам после Сильвании, других ребят… Там имена Микки, Глинки и Назариана — после того, как они стали командирами отделений. Там и моё имя, мой Железный Крест третьей степени с дубовыми листьями — за Кримменсхольм и Ингельсбург…
Там часть меня. Там люди, которые не были ни патологическими садистами, маньяками и убийцами, равно как и не были ангелами в белых ризах. Их можно было направить и на добро, и на зло, они хорошо умели выполнять приказы. Да, конечно, совесть у большинства из них дремала, поскольку солдат есть «автомат, к винтовке приставленный», и, следовательно, «за него думает начальство». Но всё-таки её ещё можно было бы разбудить, эту совесть…
Я мешкал, наблюдая за безжизненными руинами. Что-то удерживало меня от того, чтобы очертя голову выскочить на открытое место. Уроки господина старшего мастера-наставника, штабс-вахмистра Клауса-Марии Пферцгентакля.
И я дождался. Среди руин появилась медленно бредущая человеческая фигурка. Она двигалась, нелепо дёргая руками и ногами, то и дело «ныряя» головой то вправо, то влево. Так ходят умалишённые; вскоре я укрепился в своём подозрении, потому что человек громко распевал какую-то бессмысленную песню, смешивая слова в дикую кашу.
Вскоре я узнал несчастного каптенармуса. В драных и почерневших от копоти лохмотьях, он тащился ненормальным, дергучим шагом, порой падал, поднимался, даже не давая себе труда отряхнуться. Вскоре он скрылся в зарослях примерно в сотне метров от меня, и я бросился следом.
…Мы столкнулись у края зарослей как раз на середине пути. Михаэль смотрел на меня спокойным и серьёзным взглядом совершенно нормального человека.
— Привет, Руслан. Я ждал тебя. Господин оберст-лейтенант прислали извещение.
— Михаэль!
— Само собой. Михаэль, уже сколько лет как Михаэль. Ты правильно сделал, что не высовываешься на открытое место: интербригадовцы держат тут нескольких наблюдателей. Добрые люди, — он хихикнул, — даже подкармливают меня, несчастного психа, сошедшего с ума, не в силах вынести расставание с любимым складом армейского нательного белья.
— И они оставили тебя здесь? Не забрали никуда?
— А зачем им официально брать на содержание рехнувшегося слугу ненавистной Империи? Никакой информации из меня не выкачать. У госпожи Дарианы Дарк есть дела поважнее.
— Вот именно, что поважнее. Михаэль, у меня срочное сообщение для герра Валленштейна.
— Перескажи мне. Я передам. Для того здесь и оставлен.
— Но… как? На базе одни руины…
— На поверхности, Руслан, на поверхности. Могу тебе сказать, когда всё это строили, готовились в том числе и к таким ситуациям. Не волнуйся, мой передатчик никто не засечёт. Остронаправленная антенна, луч — как игла. И шифр, само собой, не стандартный армейский. Ну, давай своё сообщение.
Я помедлил. При прочих равных, подобное я предпочёл бы закодировать и передать сам, но, раз Валленштейн так доверяет этому человеку…
— Дариана Дарк не является человеком, — отчеканил я. — Она — биоморф или, возможно, результат скрещивания человека с биоморфом. Отсюда её власть над Тучей и «матками».
У Михаэля отвисла челюсть.
— Вот это весть так весть… — тихо проговорил он. — Всего ждал, Руслан, но такого… Впрочем, прости меня. Что ещё нужно передать господину подполковнику?
— На планете назревает конфликт между коренными жителями и спешно перебрасывамыми сюда поселенцами с рудничных планет. Не исключено, что Дариана Дарк готовит всеобщий геноцид новокрымчан с помощью контролируемых ею «маток». Дариана, по моему мнению, уже не подчиняется никому, кроме себя самой, и цели, которые она перед собой ставит, могут оказаться совершенно нечеловеческими. Добавь, что в случае возникновения конфликта между переселенцами и местными жителями Империя может рассчитывать на лояльность Нового Крыма, если, конечно, не обрушится на него с карательными акциями.
— Понял тебя, Рус. Что-нибудь ещё?
— Как с тобой можно связаться, Михаэль? Каждый раз летать сюда было бы несколько неудобно.
— Я понимаю, — кивнул «каптенармус», а на самом деле — резидент частной разведки оберст-лейтенанта Иоахима Валленштейна. — Соединись со мной по сети. Вот координаты…
— Это как? — остолбенел я.
— Так. Коммуникационный центр целёхонек. Эти дурачки сожгли казармы, но где ж им найти то, что прятал сам герр оберст-лейтенант!
— Да, конечно, — я несколько раз пробежал глазами строчку букв и цифр и вернул бумажку Михаэлю.
— Запомнил, лейтенант?
Я повторил.
— Прекрасная память, — вздохнул Михаэль. — Завидую. Не то что у меня, старика… Ну, прощай, Руслан. Да, координаты, что я тебе дал, — временные. Я их меняю каждые два-три дня. Буду держать тебя в курсе их изменений. У тебя есть безопасный адрес, за который ты ручаешься?
Я продиктовал бессмысленную на первый взгляд последовательность букв и цифр. Каптенармус пожевал губами и кивнул, мол, запомнил. Понятно, что память у него была как минимум не хуже моей.
— Погоди, Михаэль, а что случилось с гражданскими на базе? Семьи офицерские… э-э-э… девчонки наши?
Михаэль поднял брови и пожевал губами.
— Дариана Дарк никого и пальцем не тронула. Всех собрали и выслали на Шайтан, где, как я слышал, уже передали нашим.
— Вот так-так! — поразился я.
— Дариана не дура, небось знает, что её ждало бы, вздумай она хоть пальцем офицеровых жён тронуть. Не говоря уж о детях…
Я смолчал. Дариане было, по моему разумению, уже глубоко плевать на Империю и возможные последствия, но Михаэль, хоть и резидент, был явно информирован «на достаточном для выполнения функциональных обязанностей уровне». Я не стал его разубеждать.
Мы простились.
…Я летел обратно в Новый Севастополь со стойким убеждением, что только что попросил помощи против Вельзевула у его почти что полного близнеца Астарота. Конечно, если признать, что это разные сущности.
Обратная дорога прошла безо всяких происшествий, если не считать за таковые утроенные кордоны в аэропортах и допрос с пристрастием, учинённый мне и во Владисибирске, и в Новом Севастополе. Сканеры послушно высвечивали нужные мне сведения (разумеется, липовые), база по отпечаткам пальцев так же послушно опознавала меня как Александра Сергеева, не имеющего ровным счётом никакого отношения к опаснейшему преступнику-рецидивисту Руслану Ю. Фатееву, усердно разыскиваемому всеми новосотворёнными «спецслужбами Народно-Демократической Федерации». Империя дотошно составляла обширные досье на всех «политически неблагонадёжных граждан» (а в таковых, напомню, ходило всё население Нового Крыма), однако у неё хватало ума не делиться этими сведениями с «верноподданными». Наша криминальная полиция, например, довольствовалась отпечатками пальцев; считывание рисунка радужной оболочки глаз имперцы оставили себе. И слава Богу: радужку подделывать куда сложнее, чем «пальчики». Хотя я не сомневался, что эту «брешь в системе безопасности» Дариана постарается закрыть как можно скорее.
За прошедшие два дня, казалось, число поселенцев в городе утроилось. Однако вот ресторанов на Екатеринке было открыто куда меньше. Встретило меня наглухо опущенными жалюзи и то кафе, где мы геройствовали с таксистом Трофимом Сергеевичем. Впрочем, над закрывавшими окна железными языками фасад уродовали полуовалы жирной копоти. Похоже, за нашу «смелость» пришлось расплачиваться хозяину заведения — и как бы ещё не той несчастной официантке…
Я долго выбирался из города. Кружил, петлял, не только стараясь отделаться от гипотетического «хвоста», но и вглядываясь в людские лица. Совсем недавно мы, новокрымчане, гордились своим небольшим, но некоррумпированным парламентом, известным на все Дальние Сектора университетом, своей планетой, которую, горьким опытом наученные, сумели сохранить в первозданной чистоте. Да, мы страстно мечтали о свободе и готовы были обмануться — так не потому ли «народ безмолвствовал», когда всю Думу объявили «национал-предателями» и власть почти без выстрелов перешла в руки Дарианы Дарк и её креатур? Эти несчастные обманутые поселенцы, грубые и невоспитанные — заставят ли они нас забыть о том, что Русь всегда принимала гонимых и отверженных, что в ней каждый, кто хотел, находил себе дом? И что случится, если Империя действительно начнёт высадку? Против кого повернётся наше оружие?..
А переселенцы с Борга уже вовсю хозяйничали в Новом Севастополе. Их сразу можно было отличить: мужчин по солидным бородам, женщин — по забитому и замордованному виду. Детвора с визгом носилась по некогда аккуратным газонам, походя опрокидывая и ломая всё, до чего только могла дотянуться. На фасадах и ещё остававшихся незакрытыми витринах появились первые граффити.
Они не виноваты, твердил я себе. Они вырвались из ада, и никто, кроме Империи, не виноват, что они такие. Они просто опьянели от моря и неба. Они не «плохие», потому что нет изначально плохих и хороших. Их изуродовала скотская жизнь. Им кажется, что другой нет и быть не может. Их дети никогда не могли лазать по деревьям и строить шалаши, беззастенчиво ломая ветки. Всё ещё может измениться…
У нас вновь возникала нелепая, давящая пауза. Дариана не проявлялась. Да, мы получили информацию, которую невозможно переоценить, но дело-то стояло. «Наша Даша» нужна была нам не «живой или мёртвой», а исключительно живой, а потом, после допроса — скорее всего, мёртвой, потому что если «маток» направляет только и исключительно её воля…
А на всех фронтах тем временем сохранялось затишье. Имперцы прочно удерживали «зелёную линию» на Шайтане, отбиваясь от воинственно-петушиных наскоков горячей, но неумелой армии Федерации; и нигде никаких следов Тучи, наводившей такой ужас на Иволгу и Омегу-восемь. Судя по имперским новостям, ничего существенного не происходило и на Зете-пять, где остатки уцелевших лемуров забились глубоко в непроходимые леса.
Тихо, словно в период прохода «ока урагана». Покой, который вот-вот сменится неистовой бурей. А меня ждёт запрятанный глубоко в лесах подземный схрон — и бессонные ночи всё с тем же проклятым вопросом «что делать?».
Мы знали, что Дариана ищет нас. Отец, мама, мои братья и сестры — мы все собрались в лесном укрывище, не имея возможности даже высунуть носа. Весь остров (не такой уж большой, по меркам нормальных планет) прочёсывался частым гребнем, и не восторженными юнцами и юницами из «Бандера Россы», а матёрыми гвардейцами Дарианы, как я понимал — навербованными со всей Империи. Сообщения Конрада сделались редкими и малоинформативными. А потом он известил, что возвращает полученные деньги. Мол, добраться до центра интербригад он не в состоянии. Его информатор попал под подозрение, испугался и лёг на дно, не предоставляя больше никаких сведений. Что-то внезапно и резко изменилось. Система безопасности полностью сменена. Количество охранников учетверено. Никаких многолюдных совещаний. Правительство на осадном положении. Ключевые фигуры не покидают бункеров. Подобраться сейчас к ним невозможно — во всяком случае, не теми методами, которыми Конрад привык действовать. Поэтому он возвращает деньги. Осуществить наш запрос сейчас — это пожертвовать всей его организацией, которую потом не возродишь ни за четырнадцать, ни за четыреста миллионов марок, будь они хоть золотые.
— Ну что, мужчины?! — мама смотрела на нас, уперев руки в бока. — Что будем делать? Мы рассчитывали вытянуть Дашу из норы — и вытянули, себе на горе. Сейчас, похоже, всё, на что мы можем рассчитывать, это имперское вторжение. Вот уж никогда не думала, что доживу до такого позора!
— А что ты предлагаешь, Таня? Мои мальчики делают всё, что только в человеческих силах, но Дариана хорошо усвоила урок. Она больше не оставляет хвостов на поверхности. И заполняет Новый Севастополь своими поселенцами. Они заняли все большие отели, сейчас настаёт очередь малых. Морехозяйства и рыбозаводы «национал-предателей» — нас, в частности, — реквизируются. Прибывшие с Борга занимают места тех сотрудников, что отказываются работать на новый режим. Впрочем, отказников не так много — «рабочие карточки» и «иждивенческие пайки» теперь дают только тем, кто «трудится ради победы» или у кого есть таковые в семье.
— Надо поднимать народ, — решительно сказала мама. — Не очень-то хорошо использовать ксенофобию и разжигать неприязнь к тем же боргианцам, но никуда не денешься.
— Мама, Дариана Дарк только того и ждёт, — запротестовал я. — Уверен, стоит нам повернуть оружие против поселенцев, Дарк обрушит на нас всю мощь своих «маток».
— А зачем такой психопатке и вообще — скорее всего, не-человеку — какие-то там поводы? Если б она хотела, то уже давно спустила бы на нас свою свору. Нет, пока ещё она играет в «несознанку» с общественным мнением. Пока ещё для громадного большинства её сторонников «матки» — страшная угроза. Не думаю, что большинство рядовых бойцов будут счастливы узнать, кто на самом деле повелевает биоморфами…
— Меня это всегда занимало — что открыто простым людям, тем, кто идёт за Дарианой, — заметил отец. — Что знали её солдаты на Омеге? Что знали те, кто «останавливал» «матку» здесь, на Новом Крыму?
— Тебе б, Юра, всё теоретизировать. У нас сейчас нет ни возможностей, ни времени для нормальной контрпропаганды. Да и материалов соответствующих тоже нет. Если б мы сняли Дариану, выбирающуюся из биоморфа…
Я слушал их спор и молчал. Нить событий выскользнула из наших рук. Оставалось только ждать, кто первым совершит ошибку, чтобы мы вновь перехватили инициативу. Но слишком долго ждать мы тоже не имели права.
В эти дни я много времени проводил с родными. Старался веселить Танюшку, рассказывая ей на три четверти выдуманные истории о приключениях Раздвакряка, Весёлого Рекрута. Подолгу говорил с Леной и Светой — у сестёр, по извечной женской привычке, разговор то и дело сворачивал на Дальку и наши с ней «перспективы», буде только она останется жива. Успокаивал томившегося бездеятельностью Георгия, уверяя его, что главные бои всё равно впереди. Каждые несколько часов мы жадно приникали к экранам, но сети — и федеративная, и имперская — в два голоса твердили лишь о том, что на фронтах ничего существенного не произошло.
Но я знал, что не могу ошибиться. Я чувствовал приближение бури, и весь вопрос заключался лишь в том, когда же именно она разразится.
И тут на прощание показал себя Конрад. Не знаю, как ему это удалось, но… это ему удалось.
Оперативная сводка Главного Штаба вооружённых сил Народно-Демократической Федерации Тридцати Планет от 13 июня, составлена по донесениям, поступившим к 24.00 12 июня.
Извлечение
Имперцы больше не желали ждать. Они перешли в наступление так, как они умели: внезапно, большими массами, создав решающий перевес на направлении главного удара и высаживая в тыл Федерации воздушные десанты. Им удалось накопить три ударных дивизии скрытно, так что Дариана Дарк со товарищи ничего не заподозрила, убаюканная пассивностью единственной пехотной дивизии на Шайтане, что удерживала «зелёную линию». Планета, одна из наиболее экономически развитых в Федерации и одна из немногих рудничных, где не требовались купола жизнеобеспечения, скорее всего, очень быстро окажется в имперских руках — для этого достаточно занять космопорты, основные промышленные объекты и повесить над планетой свои ракетные платформы.
Я подумал, что в течение всего этого времени и имперцы, и Федерация соблюдали на Шайтане своеобразный статус-кво: идущие на планету транспорты не атаковывались ни той, ни другой стороной. Ни Империя, ни Федерация не лезли в пространство над контролируемыми противником полушариями. Хотя, конечно, «контролировать полушария» — это слишком громко сказано. Линия фронта составляла ничтожный процент самой «зелёной линии», войска прикрывали только важнейшие экономические районы и космопорты. Дикие, безжизненные пустыни, а также горы с пока неразрабатываемыми месторождениями никого не интересовали.
Сейчас, разумеется, на орбитах вокруг Шайтана начнётся настоящая мясорубка. Обе стороны начнут судорожно забрасывать «наверх» всё, что только может стрелять. Наверняка постараются разбомбить взлётные и посадочные площадки, хотя, зная пренебрежение Федерации вообще и лично товарища Дарианы Дарк к человеческим жизням, можно предположить, что они наплюют на безопасность и станут поднимать свои челноки где придётся. Ну и, соответственно, сажать. Совсем далеко им это сделать не удастся — нужна определённая инфраструктура, подъездные пути и прочее, да и система контроля за космическим движением должна присутствовать.
Что ж, Империя сделала первый ход. Вполне ожидаемый и всё равно неожиданный. Теперь можно ожидать высадки и на другие планеты новоявленной Федерации, в том числе — и на наш Новый Крым…
Астарот пошёл открытой войной на Вельзевула. Вот только как бы после их драки не осталось сплошное пепелище от горизонта до горизонта на множестве планет — я не сомневался, что Федерация располагает достаточными запасами как традиционного ядерного оружия, так и «подконтрольных» Дариане Дарк «маток». А может, они повинуются не только ей?
Невольно я вспомнил Гилви, выжившую на Омеге-восемь под атакующей Тучей, единственную, кто уцелел в обречённом бункере. А что, если и она тоже…
Я помотал головой, отгоняя навязчивый кошмар. Десятки, сотни таких, как Дариана и я, внедрённых на всю глубину имперского или федеративного аппарата… Невольно вспомнилось другое моё всегдашнее видение — недвижно зависшие в пространстве громадные, неисчислимые стада «маток».
Но всё равно, зачем это, для чего? Вторжение? Чудовищный, нам непонятный эксперимент? Что-то ещё? Насильственный перевод человечества на иную ветку эволюции, если уж окончательно впадать в безумие и строить самые фантастические предположения?
Тьфу, пропасть. Перестань сходить с ума, Рус. Решай проблемы по мере их поступления. И… постарайся поменьше вспоминать прелести той же Гилви. Уж лучше тогда думать о Дальке.
А в Новом Севастополе продолжались аресты. «Врагов свободы» нашлось немалое количество. В основном — состоятельные люди, рыбопромышленники, крупные торговцы, те, кто потерял большие деньги из-за разрыва с Империей. И, со стыдом должен признаться, немало простого люда этому радовалось — по всегдашней особенности нашего менталитета, согласно которому «от трудов праведных не наживёшь палат каменных».
Новости тщательно фильтровались, но отцовские прознатчики усердно доносили о всевозрастающем числе стычек новокрымчан с переселенцами. Не вся молодёжь пошла за Дарианой, как всегда, нашлись те, кто норовил отстояться в стороне. Но сейчас и у них, как видно, кончилось терпение. Кое-где на окраинах Нового Севастополя разыгрывались настоящие сражения, где в ход с обеих сторон шли стальная арматура и антикварные мотоциклетные цепи.
Никто не хотел уступать. Оно и понятно — жемчужина Восьмого сектора, Новый Крым, как казалось переселенцам, лежал у их ног, заселённый «предателями» и «имперскими овчарками», сладко евшими и мягко спавшими, пока они, честные шахтёры, «выблевывали лёгкие», по выражению Дэвида-бородача.
В лесном убежище день проходил за днём. Конрад замолчал, прислав одну-единственную действительно ценную сводку, и мне приходилось фильтровать новости, переполненные трескучей пропагандой и описанием фантастических подвигов как «мужественных бойцов интернациональных бригад», так и «верных солдат Империи и его величества кайзера».
Горше всего ощущать даже не поражение, а полное своё бессилие. Лесное убежище казалось мне тесной клеткой. Наши планы — все! — оказались неудачными. Но, с другой стороны, имперцы явно теснили Федерацию на Шайтане, и я понимал, что этим дело не ограничится. Дариана Дарк и её подельники вполне могли решиться на эскалацию конфликта с применением, скажем, тактического ядерного оружия.
Я больше не мог выбираться в город. Контроль ужесточили до последней крайности, на всех блокпостах появились стационарные сканеры, позволявшие распознать человека, несмотря ни на какой биопластический грим. Наводнённый вооружёнными «поселенцами», Новый Севастополь стал для нас недоступен: люди отца сообщали, что укомплектованные местными уроженцами части потихоньку выводятся с планеты, перебрасываясь в первую очередь на Шайтан.
И сплошным потоком садились в нашем космопорту транспорты с Борга, Шеридана, Рура… Но ни одного с Вольного Дона или Славутича.
Дариана устроила нам небольшую, но эффективную этническую чистку.
Орбиты над Новым Крымом, высокие и низкие, поспешно заполнялись наскоро собираемыми ракетными платформами. По некоторым сведениям, имелись и лазерные, в первую очередь — рентгеновские с ядерной накачкой. Громоздкие и мощные газовые пока не выводились.
А Империя продолжала швырять войска в мясорубку на Шайтане. Что там происходит, невозможно было понять даже приблизительно. Обе стороны сообщали о своих победах и громадных потерях в рядах противника.
Мы ждали. В третий раз найти лежбище Дарианы, как я и боялся, нам не удалось. И вообще, как я чувствовал, что главные события сейчас развернутся отнюдь не на нашей планетке. Надо было выбираться отсюда, потому что этот раунд Дарк выиграла у нас вчистую.
Но время шло, петля блокады стягивалась всё туже, и лесное убежище становилось просто ловушкой. Поисковые операции интербригад развёртывались всё ближе и ближе, и отец только мрачно качал головой, наблюдая в перископ с дальнего дозорного пункта за их эволюциями.
А потом настал день Икс. Нет, не день имперского вторжения. Всё началось, как и всегда, с совершенно незначительного эпизода. И так вышло, что я вновь оказался в самом эпицентре событий.
Как я уже говорил, бездействие мучило куда сильнее самых тяжких трудов и лишений. Я не мог больше спокойно смотреть, как Дариана укрепляется в Новом Севастополе, как по планете растекается поток её фанатичных сторонников.
До Нового Севастополя я добирался без малого неделю. Шёл ночами, кружил и петлял — все автобусные и монорельсовые станции, все переезды, мосты, тоннели, даже пересечения скоростных магистралей тщательно охранялись. На этих постах всё реже и реже можно было встретить облачённого в туристскую штормовку наивно-восторженного паренька с нашей планеты: или бородатые поселенцы с Борга, первыми освоившиеся у нас, или мордовороты из личной гвардии Дарианы.
Сам Севастополь по периметру опоясала настоящая «берлинская стена» в три метра высотой с ещё добрым метром колючей проволоки сверху. Уродливый ров с забетонированными дном и стенами тянулся, словно шрам, сквозь пригородные поля и рощи. На километр от него все деревья оказались вырублены, уютные фермы, укрывавшиеся под роскошными зонтичными кронами, — взорваны или сожжены. Мне вновь пришлось довериться морю — и оно вновь не подвело.
Порт Нового Севастополя изрядно поутих с того дня, как Дариана захватила власть на планете; однако траулеры и рефрижераторы по-прежнему сновали взад-вперёд, обеспечивая «фронтовыми», «рабочими» и «иждивенческими» пайками четыре пятых населения Федерации. Мне пришлось слегка поплавать, но выбрался я на берег уже в городской черте. Здесь пока ещё как следует закрыться не успели, хотя порт и начали замыкать охраняемым боковым заграждением. Впрочем, за этим тоже дело не станет — на берегу уже громоздились бухты проволочной сетки. Не иначе как Дариана задумала ещё один периметр, только на сей раз — морской.
Я вылез, переоделся в сухое, спрятал гидрокостюм. Как мог, полевыми средствами, нанёс маскировку. Рассвет я встретил уже на улицах Нового Севастополя.
Первое, что бросилось в глаза, — патриотические плакаты. На каждом углу, на каждой витрине закрытых магазинов, в простенках, на старомодных афишных тумбах, сохранявшихся в центре по давней традиции, — одни только плакаты. Их создатели не мудрствовали лукаво. Я увидел и «Родина-мать зовёт!», и «Кто смеет отрицать, что наша армия не раз обращала в паническое бегство хвалёные имперские войска?!», и «Болтун — находка для шпиона»… Всё так же по Екатеринке из космопорта тянулись автобусы с переселенцами, и я заметил, что за рулём тоже сидели бородачи в своих неизменных комбинезонах. Совсем исчезли такси. Несколько ресторанов и закусочных работали, но оттуда тянуло совершенно непривычными запахами, и распоряжались там тоже переселенцы.
Некогда классик очень хорошо сказал, что судить культуру следует по её отношению к старому, к слабому, к женщине и ребёнку. Я смотрел на бледных, молчаливых и запуганных женщин с Борга, теперь подававших и убиравших со столов (видать, все наши официантки наконец-то ретировались), и опять заставлял себя думать, что бородатые мужья этих женщин не виноваты, что такими их сделала жестокая и мерзкая жизнь… но почему же они с такой охотой поддались этой мерзости? И не важно, что они носили бороды и, в большинстве своём, отзывались на англоязычные имена — наши с Вольного Дона и Славутича как бы не оказались ещё злее, может, и зря Дариана боялась отправлять их сюда.
Повсюду маршировали патрули. Поселенцы и только поселенцы. Редкие прохожие-новокрымчане жались к стенам и торопились как можно скорее прошмыгнуть мимо людных мест.
Безо всякого плана я кружил по городу, проверяя свои ощущения. А они подсказывали, что где-то рядом вновь объявился биоморф, что означало лишний шанс всё-таки встретить «нашу Дашу» лицом к лицу в третий — Бог, как известно, троицу любит! — и, хочется верить, последний раз.
Оказываться вблизи монорельсового вокзала никак не входило в мои планы — даже дошкольник знает, что такие объекты в военное время охраняются особенно тщательно, — но и упускать его совсем из виду я не мог. А что, если именно там я почувствую присутствие ещё одного биоморфа, если не самой Дарианы Дарк?
И как раз у вокзала я увидел угрюмую колонну мальчишек и девчонок, явно наших, в полинялом, заношенном «обмундировании», если, конечно, таковым могут считаться туристские куртки-ветровки, штаны и ботинки-вибрамы. Никто из ребят не был вооружён, многие так и не расстались с головными повязками Шестой интернациональной бригады.
Длинную колонну возглавляли офицеры в добротном имперском камуфляже, с новенькими погонами (старомодные петлицы ушли в небытиё), увешанные оружием, точно новогодняя ёлка игрушками. Судя по тому, что команды отдавались на старом добром общеимперском, — офицеры эти происходили явно не с Нового Крыма.
Ребята же наши тащились мрачно, повесив головы и загребая ботинками. Их вывели на обширную привокзальную площадь и дали команду «вольно». Строй сломался, парни и девушки рассыпались по площади; я заметил, что от вокзала тотчас выдвинулась комендантская команда, перекрывшая ведшие от площади улицы и проулки. Кажется, тут уже береглись от дезертиров.
И всё-таки везли не арестованных. Пока что это ещё были «бойцы Вооружённых сил Народно-Демократической…» и так далее. Их не загнали в какой-нибудь пакгауз, не оцепили стрелками; и я, недолго думая, решительно смешался с толпой.
Многие курили — дешёвые и забористые эрзац-папиросы, хороший табак давно уже шёл «на нужды действующей армии».
— Братцы, куда это вас? — поинтересовался я, присев на ограду скверика рядом с тройкой уныло смоливших пареньков лет по семнадцати каждый. — Чего вы эдакой дрянью дымите, берите у меня, — я вытащил пачку нашей собственной «Герцеговины флор».
— А то они нам скажут! — фыркнул один из пацанов, без колебаний угощаясь моим куревом и пряча вторую сигарету за ухо. По всей вероятности, призывы к бдительности и предупреждения о враге, коварно подслушивающем на каждом углу, прошли мимо его внимания.
— Само собой, нас не извещают, — буркнул другой парень, протягивая руку к пачке.
— Берите всю, у меня ещё есть, — сказал я. — Конечно, перебрасывают, а куда — неведомо. То одно командование ведает. Ну да я не командование, а почти наверняка скажу — на Шайтан.
— Вот и мы так думаем, — кивнул третий мой собеседник, платиновый блондин с голубыми глазами. От таких девчонки должны терять головы целыми ротами и батальонами.
— А что ж без оружия?
— Дак отобрали! Словно мы штрафники какие…
— Вид-то у вас не больно весёлый.
— А с чего ему взяться-то?! — взорвался голубоглазый. — У меня сестру эти… бородатые… того! Прямо на улице, средь бела дня… Пошли в участок, а там тоже такие сидят… и, мол, чего явились, а вот мы сейчас проверим, не проститутка ли она, да небось сама к нашим бойцам полезла, а теперь…
Видать, у парня действительно наболело, если он выкладывал такое первому встречному.
— Лёха, ну Лёх, ну что уж ты теперь… — постарался урезонить его другой паренёк.
— Глотку б рвал им, гадам, — сквозь зубы процедил блондин Лёха.
— Вы б ребята, того, поосторожнее, — заметил я. — А ну как я — шпик подосланный? Меня, кстати, Александром звать.
— Михаил, — представился первый.
— Сергей, — протянул мне руку второй. — Лёху уже и так назвали. А ты сам чего делаешь?
Я изложил свою легенду — мол, служу в полиции, потому как, действительно, наших там почти не осталось, вот и приходится, мол… Показал корочки, тщательно сделанную копию с пересланного Зденеком образца.
— Счастливый. Тебя-то на Шайтан не отправят… — пробубнил мрачный, как смерть, Лёха.
— Не думаю, — я покачал головой. — Из нашего отдела уже двоих забрали… — это было чистой правдой. Зденек опасался, что он станет следующим.
Затылком я уже ощущал подозрительный взгляд мордоворота с капитанскими погонами. Оно и понятно, что это за тип тут якшается с предназначенным к отправке в пекло пополнением?!
И, наверное, мне бы и пришлось поспешно ретироваться, но как раз в это время в происходящие события властно вмешался Его Величество Случай. А может, события, как мозаику, сложила рука провидения.
На привокзальную площадь один за другим выкатились полугусеничные грузовики и боевые машины нехоты. Из люков и кузовов с великолепным презрением на нас глянули всё те же бородачи с Борга. Машины направлялись прямо сквозь толпу интербригадовцев, почти не сбавляя хода, так что многие едва успевали отпрыгнуть.
Миниатюрная девчонка, стриженная наголо, что-то сердито крикнула едва не сбившему её водителю — за гулом двигателей я не расслышал слов. Но, очевидно, эти слова оказались весьма действенны, потому что здоровенный «ганомаг» затормозил, терзая траками разноцветную, фигурно выложенную брусчатку, через задний борт свесилось сразу несколько здоровенных мужиков в камуфляже, и девчонка, истошно завизжав, в мгновение ока очутилась втянутой наверх. Из-под брезентового полога тотчас донёсся её дикий вопль.
В следующий миг ветровое стекло грузовика разлетелось вдребезги, потому что в него швырнули тяжёлой каменной урной, стоявшей у края тротуара. Дверца «ганомага» распахнулась, водителя и сидевшего рядом солдата тотчас выволокли наружу, так, что те не успели даже схватиться за оружие. А вот те, кто их выволок, даром времени не теряли, и два пистолета изрыгнули огонь.
Можно было только поражаться, насколько легко эти мальчишки и девчонки, вчерашние школьники, научились стрелять первыми.
Второй грузовик резко свернул в сторону, и в борт ему тотчас врезалась обходившая его справа БМП. А в задний борт замершего первым «ганомага» уже вцепились десятки рук, замелькали оторванные куски деревянных перил, выдернутые железные стойки, кое у кого в руках я увидал ножи.
Бородачи-ополченцы были вооружены куда лучше, но оружие, по большей части, оказалось разряжено, в кузовах грузовиков — тесно, не сразу повернёшься, не сразу примкнёшь магазин, да ещё не сразу выставишь ствол куда следует. Во всяком случае, когда я выхватил свою «беретту» и вскочил на трак замершего «ганомага», в кузове я увидел плотную людскую массу, не успевшую разобраться, что к чему, и не готовую ответить немедленным огнём. Мы их опередили, и пистолет в моих руках выплюнул десяток пуль из своего удлинённого двадцатичетырёхзарядного магазина.
В этот миг я не колебался и не думал, кто и в чём виноват. Я действовал не рассуждая, как учили в «Танненберге»: «В бою ты думать не должен. Думать следует раньше».
На площади в мгновение ока воцарился ад. Сотни людей разом бросились друг на друга, словно забыв о том, что жизнь каждому из нас даётся только один раз. Грузовики разом облепил живой ковёр интербригадовцев, вооружённых кто чем. Вдребезги разлетались стёкла, десятки рук вытаскивали наружу водителей, и «ганомаги» замерли, словно издыхающие чудовища. В руках новокрымчан замелькали вырванные из рук поселенцев винтовки, по площади раскатились первые выстрелы. Кто-то разжился гранатомётом и без долгих колебаний всадил заряд в борт ближайшей БМП. Машину вспучило, словно консервную банку, моторные решётки сорвало, и изнутри выплеснулся огонь. После таких попаданий из пехотного десанта никто не уцелеет.
Ополченцы с Борга были неплохо вооружены, но захвачены врасплох, вдобавок они не прошли суровой школы интербригад, а Дариана Дарк при всём при том школила своих выучеников жестоко и эффективно. И сейчас это сказалось. БМП могли бы изрешетить толпу на площади в несколько секунд, но вокруг грузовиков уже вспыхнула рукопашная, вдобавок безоружные мальчишки и девчонки успели расхватать винтовки убитых поселенцев из первого грузовика. Подожжённая БМП пылала ярко и весело, из башни, само собой, никто не выпрыгнул, и водители остальных пяти машин попытались сдать назад. Вокруг пулемётного дула одной заплясал пламенный венчик, раздались крики; но буквально в следующий миг прямо под башню открывшей огонь машины угодила вторая граната — бронетехника, считай, беспомощна в ближнем бою.
Четыре уцелевших БМП дали газу, бросая своих на произвол судьбы. Одна с разгону врезалась кормой в фасад закрытого магазина, со звоном лопались витрины, срывались и волочились по асфальту стальные жалюзи; внутри дома тоже что-то с грохотом обрушилось, и БМП застряла. Двигатель её в отчаянии взвыл раз, другой — но выбраться она так и не смогла.
Уцелевшие переселенцы отбивались с отчаянием обречённых. Они наконец-то зарядили винтовки, однако из грузовиков пришлось повыпрыгивать — кто-то из интербригадовцев подхватил второй гранатомёт, и массивный «ганомаг» немедленно вспыхнул, из-под пылающего брезента с воплями выбрасывались охваченные пламенем человеческие фигуры и тотчас падали, скошенные пулями.
В двух боевых машинах пехоты стрелки, похоже, сошли с ума — они принялись заливать свинцом площадь, не отличая своих от чужих. Четырнадцати с половиной миллиметровые пули хлестнули жестоким крутом по замершему грузовику, и через задний борт бессильно свесился прошитый навылет бородач, выпустив из рук загремевшую по брусчатке винтовку.
Падали и мои новокрымчане, так что бывшему лейтенанту дивизии «Мёртвая голова» Руслану Фатееву пришлось вспомнить, кто он такой.
К тому моменту семь «ганомагов» неподвижно застыли на площади, восьмой горел, брусчатка покрылась телами в серых штормовках и трофейном имперском камуфляже, страшно кричали раненые, у кого оставались силы на крик. Здесь, в рукопашной, сошлась нагая человеческая плоть, не защищённая никакой бронёй, к чему привыкли, скажем, имперские солдаты, и давящий ужас вцепился в затылок — я даже не ожидал, что это настолько страшно, вжиматься в камень мостовой, в то время как обезумевший пулемёт дёргает стволом вправо-влево и пули с мерзким звоном высекают искры из неподатливых камней. Метрах в десяти от меня, среди тел, застыл и убитый парень с гранатомётом, рядом — раскрытый алюминиевый ящик-укладка, где ещё оставалось три заряда. Пришлось задвинуть страх подальше и ползти, извиваясь, от трупа к трупу, пока мои скрюченные пальцы не вцепились в брезентовый ремень оружия.
— Отходи! — гаркнул я, оборачиваясь. — За фонтан, быстро!
Дальнейшее не требовало участия разума. Сколько учебно-боевых зарядов к этому вот «нибелунгу» я извёл на стрельбище, сколько макетов разлетелось в пыль! Я уж не говорю про тренировки на симуляторах.
Палившая по нас БМП дёрнулась и взорвалась. Заряды у этих чёртовых «нибелунгов» такие, что превращают боевое и десантное отделения машин в форменный филиал огненной преисподней прямо здесь, в нашем мире.
Две оставшихся БМП попытались скрыться, яростно отстреливаясь; несколько пуль пробили и без того мёртвые тела вокруг меня. Но ушла только одна — я успел послать прощальный подарок.
Стрельба стихла. Осталась только залитая кровью площадь и раненые. Все офицеры этой бригады поспешили ретироваться в самом начале заварухи.
— Водители есть? — закричал я.
Таковые нашлись. «Ганомаги», хоть и помятые, лишившиеся ветровых стёкол, попятнанные пулями, завелись — крепкая имперская работа. Раненых поспешно грузили в кузова, несколько человек побежали к застрявшей и брошенной БМП — выгребать боекомплект, какой можно.
А мятежную часть теперь надо срочно выводить из города, возможно, прорываться с боем. К сожалению, солдаты Дарианы Дарк — не безымянны, у всех есть свои номера, известны их родители и родственники…
— Слушай сюда! — крикнул я. — Принимаю командование. Первая задача — вывести раненых в безопасное место и уйти туда самим. Вторая задача — поднять те бригады, что думают так же, как мы! Но для этого надо сперва выбраться отсюда!
…Никто не спросил меня, по какому праву я тут распоряжаюсь. Над толпой — впрочем, нет, уже не толпой, строем, причём строем вооружённых людей! — взлетело несколько десятков рук.
Хватило нескольких минут, прежде чем посланцы восставших разбежались в разные стороны. Наша колонна, забитая сверх всяких нормативов, взревела моторами и двинулась прочь из города.
Я не строил иллюзий — нас, конечно, постараются задержать. Однако, чтобы справиться с нами, Дариане требовались не просто воинские части, а верные воинские части, готовые притом стрелять в «своих». Таковыми сейчас могли считаться только ополченческие батальоны.
Нам надо было торопиться. Оставлять раненых в Новом Севастополе — обречь их на пытки и смерть, возможно — в том самом резервуаре «нашей Даши». Их следовало вывезти, в пригородах хватало небольших больничек и медицинских пунктов, очень неплохо оборудованных.
Против всех моих ожиданий, сквозь периметр мы прорвались легко. На блокпосты уже поступил строгий приказ «не выпускать мятежников», однако начальник новосевастопольского гарнизона допустил непростительную ошибку: сообщил, что мятежная бригада «покусилась на защитников Федерации, прибывших с других планет», и ребятам, что засели за бетонными блоками на выезде из города, этого вполне хватило, чтобы разобраться что к чему. Мы стали богаче на пяток мотоциклов и лёгкий дозорный броневик, не говоря уж о полутора десятках вооружённых до зубов наших, новокрымских парней и девчонок, которым тоже не шибко нравилось, что происходит на их планете.
Колонна вырвалась на пригородное шоссе, и вскоре машина с ранеными свернула к недальней больнице. Ждать мы не могли, надо было отступать дальше, в гористую центральную часть острова. Там мы сможем перевести дух, как следует вооружиться, после чего отсюда надо было убираться — на другие острова, густо покрывавшие синий простор наших океанов.
Когда мы подкатили ко второй больнице, пожилой врач сам выбежал нам навстречу:
— Ох, про вас уже все каналы гудят! — сообщил он мне, в то время как раненых заносили внутрь. — Я так и понял, что нас не минуете!
— Спасибо, отец, — я пожал ему руку. — Смотрите, скоро Дариана с присными нагрянет…
— А хоть бы и нагрянула! Есть куда ребятишек укрыть. А вам уходить надо, в порт прорываться! Не в новосевастопольский, но хоть через Голубое!
Голубое — так назывался городок на противоположном крае нашего острова, где тоже имелись порт, многочисленные рыбофермы и тому подобное.
— Может, и придётся. Спасибо вам ещё раз; а сетью вашей воспользоваться нельзя ли?..
…Отец принял моё сообщение о том, что надо готовить прорыв мятежных частей прочь от Нового Севастополя. Эмоций он не высказал — ответ его оказался краток и немногословен:
— Всё понял. Буду действовать.
Конечно, колонна «ганомагов» — не иголка в стоге сена. Вертолёты добрались до нас, когда до гор оставалось с полчаса ходу. Я не удивился, что Дариана так долго мешкала: не так-то просто, как видно, оказалось найти пилотов среди боргских бородачей.
Я не собирался играть со смертью в рулетку. Грузовики затормозили, и ребята горохом посыпались в придорожные заросли. И вовремя — с вертолётов ударили ракетами, мигом обратив всю колонну в вереницу жарко пылающего металлолома. Кто-то вскрикнул, падая, кого-то задело осколком — но в целом мы отделались малой кровью. Геликоптеры ещё покружились над головами, расстреливая боекомплект, но сделать уже ничего не могли — бригада рассеялась.
Ночь мы встретили уже глубоко в горах. Сейчас мне предстояло самое сложное. Спал боевой азарт, и неизбежно возникли вопросы типа «Ой, мама, что ж мы наделали?!».
Мы насмерть схватились не с Дарианой Дарк, не со злобными имперскими угнетателями, в существование которых до недавнего времени верил и я, но с несчастными, которым не повезло родиться на рудничных мирах. Обречённые на рабство имперскими законами, они готовы были на всё, чтобы вырваться из своего персонального инферно, — и оказались у нас на пути. И теперь мы с яростью не поделивших пещеру первобытных кланов рвём друг друга в клочья, хотя у нас у всех — один общий враг, вернее, два, но второй пока приутих, по крайней мере, на нашем участке.
Теперь сюда, в горы, требовалось доставить боеприпасы и продовольствие; как ни кратко будет наше пребывание здесь, на штурм Голубого нельзя идти голодными и с пустыми руками.
Мой авторитет и право отдавать приказы никем не оспаривались. Наверное, ребята просто почувствовали — я знаю, что делать и как делать. Всего из Нового Севастополя вырвалось около трёх сотен бойцов; мы оставили почти четыре десятка раненых в пригородных госпиталях и, увы, на привокзальной площади, в руках коронеров и патологоанатомов Дарианы Дарк — ещё почти столько же убитых, чьи тела мы вывезти уже не смогли. Хорошо ещё, что успели сорвать с тел опознавательные жетоны — небольшая фора по времени для родных и близких погибших. Может, кому-то из них она поможет выбраться из мышеловки Севастополя и спастись.
А мне требовалось возвращаться. Не было связи, а без неё, сами знаете, как без рук. Предстоял неблизкий путь в наше лесное убежище.
Ночь прошла спокойно. Горели яркие звёзды Восьмого сектора, складываясь в наш собственный зодиак, что наши доморощенные астрологи приспособили для составления гороскопов. Горы на Новом Крыму невысокие (за исключением Сибири), но густо покрыты почти что непроходимыми зарослями, пронизаны паутиной узких и обрывистых долин, по которым сбегают мелкие быстротекучие речки. Здесь мир девственен, и с самого начала освоения планеты на разработки в горном массиве был наложен строгий запрет. После долгих трудов мы всё же научились не забывать о чужих ошибках.
Выкурить отсюда повстанцев будет очень непросто.
Я попытался отыскать ту троицу, Лёху, Сергея и Михаила, с которыми не успел закончить разговор — но, увы, из них до гор не добрался никто. Мишу оставили раненым, а вот от двух других ребят остались только медальоны.
На рассвете я простился с повстанцами. Они знали свой маневр, уцелели младшие командиры, взводные — им не требовалось объяснять, что делать. Я только поразился свирепой решимости интербригадовцев — они готовы были драться, но, увы, не совсем с теми, с кем надо…
— Дариана, конечно же, во всём разберётся! — горячо вещала стриженая миниатюрная девчонка, по-моему, та самая, с которой и началась вся эта заваруха. — Она, конечно же, не знает, что творят тут эти бородатые! Ей не докладывают, а сама она во всё вникать не может!
Её поддержали.
— Но зачем сюда вообще этих понаприсылали? — раздался чей-то голос. — Этих, с Борга? Неужто тоже без её ведома?
— Не может же Дариана каждого из них проверять! — пылко возразила стриженая. — И почему они должны в своих шахтах гнить, а мы…
— Ага, может, ещё предложишь с ними поменяться? — жёстко бросил тот же голос. — Может, нам перед ними покаяться, повиниться и всем с Нового Крыма на Борг поехать?.. — Поднялся шум. — Да погодите вы! Не галдите. Пусть бы себе жили, только нормально, по-человечески, по нашим законам и порядкам, а не по своим! Всё же не к себе домой явились.
— Да и у них же дома и вовсе нет! Одни урановые рудники!..
Дальше я слушать не стал. Спорить бессмысленно, а дорога неблизкая.
Итак, всё началось ещё быстрее, чем я полагал. Дариана Дарк получила прекрасный повод «санировать» мятежную планету, после чего спокойно заселять Новый Крым верными ей по гроб жизни обитателями рудничных миров. И в этих условиях у меня оставался только один способ хоть как-то, но помешать её планам — за исключением, конечно, уничтожения самой Дарианы.
Я шёл через чащобы, забыл об усталости и голоде, на ходу утоляя жажду в чистых лесных ручьях. И с каждым шагом под постепенно светлеющим небом во мне всё нарастало и нарастало не подозрение — уверенность, что на сей раз госпожа Дарк постарается решить проблему Нового Крыма раз и навсегда. Причём именно тем способом, что я боялся — молчаливое присутствие «маток», которое я ощущал всем своим существом со всевозрастающей чувствительностью. Я не сомневался — Дариана совершенно сознательно провоцировала новокрымчан. Мы оказались слишком неподатливы, слишком независимы. Нас следовало убрать, но так, чтобы остальные планеты Федерации дружно ревели бы вместе с Дарианой «распни их, распни!».
Сколько у нас осталось времени? Сожжённый мной биоморф — ему оставалось до трансформы самое меньшее несколько недель, точнее я пока сказать не мог. Но как много таких пребывает в неприкосновенности? Как много «маток» готовится воспарить над просторами Нового Крыма?..
Когда я добрался до нашего бункера, семья опять бросилась мне на шею, словно вернувшемуся с того света. Сестры разрыдались, мать крепилась.
— В городе Бог весть что делается… — сбиваясь, торопился отец, пока я с волчьим аппетитом закидывал в себя обед. — Дариана разоружает интербригады, все, представляешь? На блокпостах — только ополчение. Идут аресты. Хватают родню повстанцев, кого уже успели установить.
— Не это страшно, — проговорил я с набитым ртом. — Дариана будет поднимать «маток». Нам придётся связываться с Империей. Иначе тут будет одно большое кладбище.
Все замерли и побледнели. Я обвёл семью взглядом.
— Дариана не посмеет… всё-таки тут у неё множество поселенцев… — слабым голосом возразил Георгий.
— Кто знает, где кончается её власть над Тучей? Может, она вполне может приказывать ей, кого атаковать, а кого оставить в живых, — возразила Света.
— Спорить нет смысла. Пап, надо связаться с Михаэлем. Мерзко, но, похоже, только имперский десант может дать нам шансы.
— Превратить Новый Крым в поле боя… — вздохнула Лена. — Жалко-то как… всё ведь сожгут, разорят, отравят…
— Просить подмогу у нациков… — в тон ей проворчал Георгий. — Да они тут сами новый порядок установят почище Дарианиного! Забыли, на скольких планетах «поражение в правах» действует и что это означает? Сколько наших на Сва-арг отправится — в лучшем случае, а скорее всего, никого никуда и не отправят — здесь, на месте шлёпнут, в ров и известью засыпят?
— Хватит! — папа стукнул кулаком по столу. — Как там у Блока? «Жар холодных чисел»? Вот у нас то же самое. Мы сейчас — как камень меж жерновами. И никто не знает, разотрёт ли нас в порошок или сами жернова треснут. Я согласен с Русланом. У царя обезьян Ханумана есть шанс только если его враги, тигр и лев, сцепятся друг с другом.
— Ты цитируешь Председателя Мао, дорогой? — усмехнулась мама.
— Он был неглупым человеком, — в ответ хмыкнул отец. — Во всяком случае, на доброй сотне китайских планет его цитатники до сих пор в ходу. А к его телу на Новом Пекине по-прежнему устраиваются паломничества. Рус, объяснишь, как связаться с твоим каптенармусом?..
Братья и сестры мрачно молчали, пока мы не отправили сообщение. А я, не давая себе лишнего часа отдыха, двинулся в обратный путь. Повстанцам (и мне) предстояло брать штурмом Голубое.
Крошечный приёмник, настроенный на волну круглосуточных новостей Федерации, успокоительно бормотал что-то о невиданной доблести защитников Шайтана, о каких-то не ведомых мне бойцах, что у карьера номер такой-то и комбината имени такого-то в очередной раз «отразили все атаки имперско-фашистских войск», нанеся им, разумеется, очень тяжёлые, практически невосполнимые потери. Я напряжённо ждал известий о мятеже и беспорядках в Новом Севастополе, но и федеральный, и местный, новокрымский, новостные каналы как в рот воды набрали.
Густые плети лиан-ладонников, прозванных так за форму листьев, успокоительно раскачивались под лёгким ветерком. Дорога (вернее, полное её отсутствие — я пробирался чащей) вела в гору. Долгий и изматывающий переход остался позади, передо мной вздыбливались горы, красновато-серый камень проглядывал сквозь свисающие занавесы вьюнов; когда-то я очень любил горные походы, мы проводили тут по целой неделе, карабкаясь по отвесным скалам; а с наивысшей точки, горы Болыпуха, открывалась великолепная панорама почти всего острова, от Нового Севастополя на юге до Голубого на севере. Правда, чтобы разглядеть города, уже потребуется хороший бинокль.
Я ожидал, что к горному массиву будут подтянуты крупные силы боргского ополчения, что укромные долинки станет обрабатывать артиллерия, а вертолёты — заливать напалмом, благо три сотни повстанцев вооружены из рук вон плохо. Однако ничего подобного — я спокойно пробрался сквозь леса и послушно выполнил команду «Стой!», отданную бдительным часовым восставших.
Они держались молодцами. Парни и девчата привыкли к слогану «Вся Империя против вас!» и сейчас, когда слоган обернулся реальностью, не растерялись. Только вместо «Империи» вдруг оказались, по сути, не слишком от неё отличающиеся, далёкие, страшные и непонятные «переселенцы», а быть «против всех» в интербригадах привыкли. Настолько, что даже перестали замечать — сражаться против всех всё равно, что пытаться идти во все стороны разом.
Сбежались командиры взводов, и, глядя на привычно серьёзные молодые лица, я сказал:
— Всё в порядке. Будем прорываться на Голубое. Там будут ждать суда. Отсюда надо уходить, пока не задавили числом. Место для партизанских действий, увы, не слишком подходящее.
— А что, другие лучше, Александр? — выкрикнула всё та же стриженая девчонка, Мари. — Другие острова ещё меньше! Ну, кроме Сибири, конечно. И разве не воевали прямо тут, у нас, партизаны-«непримиримые» с имперцами?
— Воевали, конечно, — кивнул я. Не-ет, интербригады — это вам не «Мёртвая голова», тут ещё не отучились обсуждать приказы… — Только было несколько по-другому. Не партизанские базы в лесах и взрывание эшелонов, а атаки на имперцев в самом Новом Севастополе, в Голубом, в других местах. Бойцы имели легальный статус. Многие даже работали в имперских учреждениях. Всё, отставить спорить! Я доведу вас до Голубого. И вернусь обратно. Очень удачно взял краткосрочный отпуск.
Эх, ребята, горько думал я, глядя на их доверчивые и чистые лица. А ведь я же мог оказаться хитроумно вам подброшенным провокатором. В Голубом вас может ждать засада. Долго ли перебросить туда десант вертолётами или по морю?.. А вы мне верите, слушаетесь, идёте за мной. И точно так же шли за Дарианой Дарк. И чёрта лысого она взяла бы тут власть без вас, наивных, восторженных искателей истины!..
…Из Голубого суда моего отца и его друзей развезут ребят по нескольким островам покрупнее. Парням и девчатам помогут устроиться, залечь на дно. Будем вывозить и прятать их родню.
…Но что мы станем делать, когда с неба нам на голову рухнет во всей своей красе 2-й десантный корпус господина Пауля Хауссера?..
— И что ж, так и станем прятаться? — возмутилась Мари, дослушав меня до конца. — Как крысы, по щелям разбежимся? Ну и передушат нас всех поодиночке! Надо до товарища Дарк добраться, ей глаза открыть! Ведь не говорят же…
— Машка, не начинай по новой! — оборвал её низенький крепыш, как и она, с повязкой взводного. — Который день бранимся. И я тебе говорю — Дариана нас всех обманывала. Потому что…
Ему не дали закончить, заглушили яростными воплями. Я поднял руку.
— Тихо, тихо! Беда в том, Мари, что… командование Федерации точно знает, где вы, сколько вас, чем вы вооружены. Думаешь, оно не сможет прислать сюда двадцать тысяч ополченцев, оцепить и прочесать весь массив? Больше тут прятаться и негде. И я не говорю, что надо рассеяться и попрятаться, как крысы. Напротив — ваши взводы станут наносить удары там, где вас не ждут.
— Да по кому наносить-то! — взвилась Мари. — Без того, чтобы товарищу Дарк…
— Тихо! — вдруг вскочил светловолосый паренёк. — Слышите? Слышите?!
Мы услыхали. Далеко внизу, на ведущих к массиву просёлках, гудели моторы танков. А в небе изо всей дурацкой мочи рубили воздух вертолётные лопасти. Дариана Дарк решилась-таки нанести удар.
— Кончаем разговоры! Взводные, назад, к своим бойцам! Быстро поднимаем всех и уходим! Давай за мной!
Три сотни людей, растянувшиеся тонкой ниткой в сумраке предгорного леса, — не сразу заметишь, не вдруг поймаешь. Бородачи с Борга — свирепы и упорны (на той же площади в Новом Севастополе они дрались насмерть, ни один не попросил пощады и не сдался), но о лесной войне знают меньше, чем младенцы. И умение тихо ходить по чаще не относится к числу их талантов.
Прежде чем заговорила артиллерия, прежде чем вертолёты излили жгущий всё и вся дождь на ни в чём не повинные горы — мы без выстрелов успели выскользуть из смыкавшейся ловушки.
И вновь марш, долгий марш через леса; центральная часть острова, как я говорил, специально оставалась в своём первозданном виде, но ближе к берегу, само собой, начинались поля, сады и фермы. Круговое шоссе, обегавшее вдоль берега весь остров, от восточной окраины Нового Севастополя к западной, как и ожидалось, оседлали войска. Можно было только поражаться, сколько поселенцев успела перебросить к нам Дариана Дарк. Всю дорогу забили тупорылые «ганомаги» и щучьеносые трофейные «насхорны». В эфире царило невообразимое столпотворение.
Похоже, Дариане не составило труда предугадать наш следующий ход. Пришлось затаиться и ждать до ночи.
Когда стемнело, движение на шоссе несколько улеглось, рассосались пробки. Отряды переселенцев, светя фонариками и спотыкаясь, медленно втягивались во влажные, окутанные туманами леса. Они боялись чащи и жались друг к другу; их строй было б нетрудно прорвать, но наша задача была уйти тихо.
…Во мраке отряд рассеялся. По одному, по двое ребята стали выбираться на трассу. И спокойно, не совершая резких движений, переходить на ту сторону. Над шоссе то и дело взмывали осветительные ракеты, с нескольких передвижных прожекторных установок шарили лучами, однако всё прошло благополучно. Последняя часть ночи ушла на дорогу к Голубому.
Никто не сомневался, что там нас будет ждать тёплая встреча.
В сером предутреннем свете мы вошли в Голубое. Ночи на Новом Крыму мягки, теплы и, казалось, если для чего и созданы, так исключительно для романтических охов-вздохов, прогулок под звёздным небом и поцелуев на морской набережной. Но сейчас звёзды не смотрели на мой мир, а злобно щурились, словно целясь из неведомого оружия, среди коего значилась и Туча, которую по-настоящему нам не удалось победить ещё ни разу. Какие бы потери мы ни наносили ей в отдельном бою, она неизменно возрождалась, подобно сказочному чуду-юду, что на Калиновом мосту подхватывало срубленные Иваном головы, чиркало по ним огненным пальцем, после чего они, головы, немедленно прирастали обратно. В сказке Иван Царевич (или, скажем, Иван — вдовий сын) в конце концов, уже вбитый по самые плечи в землю, ухитрялся срубить огненный палец, после чего вместе с нерадивыми братьями и добивал чудовище.
Вот узнать бы только, где у этой Тучи тот самый огненный палец… Дариана? Кто-то ещё? Может, их и в самом деле много — таких, как я, наполовину людей, наполовину — биоморфов? И если это так, то кому они служат, эти биоморфы? Может, той загадочной силе, что — в моём видении — держит в открытом космосе мириады ждущих приказа «маток»?
Разумеется, все въезды в приморский городок были перекрыты. Времени в распоряжении Дарианы оставалось немного, однако на дорогах возникли внушительные баррикады-лабиринты из метровой толщины бетонных блоков. Наскоро сложенные из таких же монстров капониры щерились чёрными дырами амбразур и торчащими пулемётными стволами. Мои — уже мои! — ребята просачивались дворами, разбитыми между окраинных домов садиками; никто не собирался штурмовать Голубое по всем правилам уличных боёв.
Сейчас я запоздало жалел, что у нас нет времени организовать снятие ребят просто с берега, шлюпками. Море здесь мелкое, бреди несколько километров, а тебе всё по колено. Страшно подумать, что случилось бы, зависни над этими лодками пара-тройка вертолётов, несущих напалмовые баки. У кораблей покрупнее были шансы отбиться, но, опять же, из-за мелководья они не могли подойти близко к берегу.
Оставался только порт. Наверняка забитый сейчас бородачами-ополченцами, что называется, горящими рвением поквитаться за привокзальную площадь в Новом Севастополе.
Среди моих ребят нашлись уроженцы Голубого, да и что говорить — почти все бывали здесь, и не один раз. С разных концов, осторожно пробираясь в предутренних серых сумерках, мы приближались к порту. По улицам важно выхаживали увешенные оружием патрули, но мы их игнорировали. Удивительно, но до предпортовой улицы мы добрались без единого выстрела.
Порт в Голубом никогда не задумывался как неприступная крепость, ограждённая высокими заборами и глухими воротами. Дариана же Дарк превратила его в настоящую цитадель: где громоздились груды всё тех же бетонных блоков, где — мешков с песком. Колючая проволока. Прожектора. Весь малый джентльменский набор. А там, где пирсы кончались, упираясь в стены зелени, — возведены настоящие форты. Дариана Дарк, похоже, сделала выводы из моих эскапад в эллинге.
Конечно, мы уже не были безоружной толпой, как тогда, на площади. Но катастрофически не хватало тяжёлого оружия. Оставалось только рассчитывать, что задуманный нами с отцом план не даст сбоя в самой важной его части…
Ожил приемничек-косточка в ухе. Незнакомый голос, до предела искажённый электроникой, пробормотал нечто вроде «три тройки!». В тот же миг тишина над портом сменилась пулемётным грохотом и разрывами гранат.
Мои ребята не отставали. Подброшенные нам «шмели» и «муспели» залили пламенем главный вход в порт. Огонь выплеснулся из амбразур, лизнул бесполезные отныне пулемётные стволы.
— Ур-р-ра-а-а-а!..
Оттолкнулись от земли — словно шагнули в безвоздушное пространство. Треск ответных выстрелов, и злой свист над головой, и кажется, что осталось только одно желание — рухнуть, вжаться в грязный асфальт и лежать не шевелясь. Сейчас это представляется вершиной блаженства. Рай на земле — возможность залечь, а не бежать навстречу пулям.
…Сколько миллионов людей в нашем прошлом прошло через это? Лежать носом в грязи, когда воздух над головой наполнен обретшим крылья свинцом? Кого-то в такой ситуации вздёргивало и бросало на вражьи дула чувство долга, любовь к Родине, да простятся мне эти высокие слова. Иногда — то самое чувство, что «на миру и смерть красна». А кого-то — пинок командира или смотрящий в затылок ствол коммиссарского нагана. Впрочем, вместо комиссара вполне мог наличествовать заградотряд.
Рассыпная цепь интербригадовцев с налёту ворвалась в порт, оставив позади пылающие заграждения. Несколько ополченцев посмелее дуром выскочили на нас, вообразив себя, наверное, суворовскими чудо-богатырями, способными творить чудеса своими штыками. Но нас крепко научила ещё немецкая пехота в сорок первом, показав, как надо отбивать знаменитые русские штыковые…
Со стороны моря тоже гремело и полыхало. В широкую горловину порта меж разнесёнными волноломами входили корабли — обычные траулеры, но на них загодя установили вооружение, и сейчас они с тыла расчищали нам дорогу. Эти траулеры развезут разные взводы моего прекращающего существование отряда по разным островам. Там ребята будут в безопасности… насколько можно быть в безопасности на планете, где, как становилось понятно, начинается гражданская война.
Траулеры лихо подходили к пирсам, наскоро швартуясь, на берег перебрасывались сходни. Крики взводных, собиравших своих; топот ног по прогибающимся доскам; и наползающий сзади, из обмершего Голубого, утробный рёв танковых моторов. Вскоре стоит ждать и крылатых гостей…
Я досмотрел действо до конца. Последний траулер втянул сходни, забурлил винтами, отваливая от пирса.
— Товарищ командир! А вы-то?! — крикнула мне с носа уходящего кораблика стриженая Мари.
Я только махнул рукой.
…Ворвавшиеся в порт танки с наспех намалёванными перечёркнутыми жёлтыми кругами — эмблемой Федерации, где косая черта должна была изображать «официального» взлетающего журавля, обнаружили лишь пустые пирсы, стреляные гильзы да своих убитых. Командир повстанцев, не взошедший с ними на корабли, тоже давно исчез.
…Я пробирался прочь от Голубого. Над головой пронеслось звено вертолётов, надрывая турбины, они мчались в сторону моря. Опоздали, голубчики. Промахнулась ты, госпожа Дариана. Через несколько дней начнутся волнения на четырёх крупнейших островах вокруг Нового Севастополя. Тебе придётся метаться и распылять силы, Даша-лиса. Хотя, если я прав и ты действительно задумала то, что задумала, ты очень быстро свернёшь сейчас охоту за мятежниками. Конечно, всеобщее «санирование» Нового Крыма не совсем в твоих интересах — пищевая промышленность планеты должна работать бесперебойно, а твои поселенцы пока ещё не готовы целиком и полностью заменить наших специалистов. Возможно, ты потянешь ещё какое-то время. Вопрос только в том — сколько. И сколько мы тебе дадим.
…Когда я вернулся в лесной бункер, меня встретили хорошими новостями: все траулеры благополучно добрались до места назначения. Два вертолёта Дарианы чересчур уже самоуверенно сделали заходы на них, за что и поплатились — получили по ракете из ПЗРК.
— Море жалко, испоганили, — проворчал папа, заканчивая рассказ. — Потом поднимать их, а там глубоко…
— Что в Севастополе?
— Зачистки, — вздохнула мама. — Дариана поняла, что с нами ей больше не сладить. Из города выселяют «пораженческие элементы».
— Куда выселяют?
— Во чисто поле, — она передёрнула плечами. — Не трогают тех, кто подписывает особое «письмо лояльности».
— И что, многие… подписывают?
— Хватает, — зло сказал папа. — Впрочем, и под оккупацией не все шли в партизаны. Многие хотят просто выжить.
— Так и заводы работают, и рыбофермы, — подхватила мама. — Кое-кто из наших пытался прозондировать насчёт всеобщей стачки, но… За плечом у каждого новокрымчанина стоит по поселенцу. Дариана готовит собственные кадры. И очень торопится.
— А что на других островах? Там есть переселенцы?
— Практически нет, — пожал плечами отец. — Они было появились там в самые первые дни, но к этому дню вернулись в Новый Севастополь. Оно и понятно…
— Оно и понятно, — перебил я его, — что Дариана собирает всех своих. Мама, отец, она готовится выпустить «маток»! Или, скорее всего, прямо Тучу. Скорее всего, несколько. Новый Севастополь она каким-то образом прикроет. Выселение наших из столицы — та же опера. Дариане требуется жизненное пространство. Хотя бы локально.
— И что же ты предлагаешь? — папа нервно барабанил пальцами. — Мы упустили Дариану. Где она сейчас — никто не знает. Как и её креатуры…
— Пат, — резюмировала мама. — Ни у нас, ни у неё хороших ходов не осталось.
— Ну как же, у неё-то осталось… — проворчал папа. — Смести все фигуры с доски. Китайская ничья.
— Не рискнёт, — заспорила с ним мама. У них, похоже, начиналась их любимая общетеоретическая дискуссия в условиях глобальной нехватки информации — то есть, попросту говоря, гадание на кофейной гуще.
Я пошёл к себе. «К себе» — это, конечно, слишком громкое название крохотной подземной клетушки два на два метра, но…
На оставленном включённым наладоннике в уголке экрана мигал жёлтый цветок-ромашка: получены новые сообщения. Некогда весь Новый Крым перешёл на беспроводные сети, однако «активный» компьютер, ведущий обмен какого угодно характера, нетрудно запеленговать, словно рацию, и потому здесь, в бункере, связь проложили по старинке — кабельную. Не хотелось даже гадать, сколько денег могла стоить отцу эта затея. Зато теперь нащупать нас гораздо сложнее; хотя, конечно, абсолютно непробиваемых защит не бывает по определению.
Презрев все правила конспирации, Михаэль писал мне открытым текстом:
Он старался не называть имён, но всё было понятно и так. Валленштейн, очевидно, пытался убедить Генштаб в том, что можно «умиротворить» Новый Крым, оказав нам помощь против той же Дарианы Дарк, после чего включить планету обратно в состав Империи, даровав нам вольности и привилегии. План был отвергнут. Империя решила пожертвовать нами, полагая, что это устрашит остальную Федерацию. А поскольку бригаду «Танненберг», похоже, сочли ненадёжной и не слишком подходящей для этой операции, готовилась зачистка, не уступающая по тщательности той, что нам обещала Туча. У солдат «Танненберга», возможно, могли остаться какие-то ностальгические воспоминания о планете; и раз их не допускали, значит, готовилось нечто в духе карательных акций в Белоруссии или Югославии. Или — Жлобинского инцидента, если говорить о недавней истории.
Мы оказались меж двух огней.
Никогда не просите помощи у дьявола, даже для борьбы с другими порождениями преисподних.
Нетрудно предугадать, что случится дальше. Империя попытается высадить на Новом Крыму крупный десант. Конечно, она понесёт потери ещё на высоких орбитах, но наша планета, к сожалению, не утыкана ракетными шахтами, как ёж — иголками. А когда имперцы вцепятся когтями хоть в один клочок твёрдой земли, выбить их будет стоить великой крови. Для Дарианы Дарк это будет, в какой-то степени, истинным подарком: наши новокрымчане, скорее всего, забудут о распре с переселенцами и объединятся с ними, потому что тех же боргцев у нас, скажем так, не любят без году неделя, а Империю ненавидели много десятилетий. И начнётся кровавая каша, потому что если Империя решила преподать «наглядный урок» и перебрасывает к нам карателей, от того же Нового Севастополя останется только выжженная земля. В конце концов, аналитикам из GeneralStab есть куда отправиться — курортных планет не то, чтобы с избытком, но они есть. Одной можно пожертвовать. Ради единства Империи, которая, само собой, юбер аллеc!
Спина у меня покрывалась потом, кровь холодела. Я слишком хорошо знал, на что в реальности способна Империя, если всерьёз разозлится и полезет вперёд, не считаясь (до определённого уровня) с потерями. Новый Крым обратится в пустыню, и хорошо ещё — если не радиоактивную.
Родители выслушали моё известие молча. Переглянулись. И, должен сказать, мне выражение их лиц очень и очень не понравилось.
— Кажется, Таня, пора? — очень спокойно произнёс отец, поигрывая незажжённой трубкой.
— Пора, Юра, пора, — кивнула мать.
— Эй, эй, вы что задумали?! — всполошился я.
— Много будешь знать, скоро состаришься, — рассеянно отозвался папа.
— И думать не могите! — страшным голосом произнёс я. — По глазам вижу — решили красиво умереть, оба?!
Родители замерли и покраснели, словно подростки, застигнутые целующимися.
— Руслан… — мама подошла ко мне, обняла, прижалась щекой к груди. — Есть время жить и время умирать. Если здесь высадятся имперские каратели, Нового Крыма не будет и жить нам всё равно станет незачем.
— И… и… — мне не хватало воздуха, но всё-таки удалось вытолкнуть слова из закаменевших губ: — Что вы задумали?!
— Добраться до Дарианы Дарк, — безмятежно улыбнулась мама. — Но не так, как ты. Ты шёл, чтобы вернуться. А мы — нет.
У меня подгибались ноги. Несмотря ни на что. Мир разламывался и летел в тартарары.
— Но мы ж даже не знаем, где она!
— Это если искать её, как раньше. А если просто сдаться её охранке… не сомневаюсь, Даша захочет взглянуть на нас перед тем, как скормить своим тварям в биореакторе, — мама смотрела на меня серьёзно, но в то же время — как-то просветлённо, с пугающей уверенностью.
Они действительно пойдут до конца, в панике подумал я.
— Но вас же обыщут. Никакой бомбы пронести не удастся, — бормотал я, уже понимая, что никакие аргументы не подействуют.
— Есть разные бомбы, мой дорогой. В том числе и такие, что не детектируются никакими металлоискателями, — мама ласково, как в детстве, провела мне ладонью по волосам. — Те, которые внутри.
Я не мог поверить своим ушам. Вот так вот спокойно, словно обсуждается поход в ресторан, люди говорят, что готовы отправиться на смерть, самим подорвать себя, когда Дариана окажется рядом…
Нельзя соглашаться. С таким не согласится ни один человек, даже с примесью неведомого биоморфа.
— Но что нам это даст?! Империя уже начала операцию и её не остановить, не важно, жива Дариана или нет.
— Но тогда по крайней мере будет шанс, что Даша не выпустит Тучу. И на имперцев, и на нас, грешных.
— Чушь, бред, ерунда! — заорал я. — Ничего вы тут не сделаете! Ничего не изменится! Даже без Дарианы! Поселенцев как гнали к нам сюда, так и будут гнать! Империя как собиралась нас «зачищать», так и будет собираться! Не Дарк надо взрывать сейчас, не её!
— А кого ж? — с прежней безмятежной уверенностью осведомилась мама. Глаза её лучились светом, от которого у меня кровь стыла в жилах. Она, похоже, уже всё для себя решила.
— Некого, — буркнул я. — Ситуация тяжкая, но самоубийством её не поправишь. Как и смертью Дарианы.
— А чем тогда? Чем?..
Наступило удушливое, скверное молчание. Так, наверное, чувствовали себя те, кто по долгу службы летом сорок первого знал, что в газетах сообщают совсем не то, что есть на самом деле, что немецкие танковые клинья уже за Минском, на подступах к Ленинграду, что всё и вся рушится, и кажется, что выхода уже нет.
У нас тоже не оставалось ни выбора, ни выхода. Имперских карателей нельзя пускать на Новый Крым, с ними придётся драться насмерть, потому что это будет вполне в духе Его Величества кайзера — половину выживших после зачистки отправить на Сваарг, там всегда не хватает рабочих рук, а вторую половину — продать, если верны слухи, Чужим для опытов.
Сгущались сумерки, безоблачное небо манило звёздными россыпями; и я, выйдя под их неяркий свет, стоял, запрокинув голову, стараясь отбросить суетное: лавина сорвалась, от неё не уйти, но значит ли это, что мы окончательно проиграли?..
Хотя главное зло уже случилось — те, кто должен был сражаться с Империей плечом к плечу, уже вцепились друг другу в глотки. Дариана знала, что делает, когда переселяла к нам несчастных замордованных шахтёров. И ведь в другое-то время их бы наверняка приняли с распростёртыми объятиями, как и положено, подвинулись бы сами, дали место… Память вновь и вновь прокручивала сцены на площади, дикую схватку, достойную не борющихся за свободу людей, а диких зверей. И никто ни в чём не виноват. Мы не виноваты, что трепетно относимся к своей последней планете, наученные горьким опытом; поселенцы не виноваты, вырвавшись из ада рудничных миров. Никто не виноват, но кровь пролилась, и теперь потребуются долгие годы, чтобы всё это сгладилось и, если не забылось, то, по крайней мере, не отравляло молодое поколение. А нам остаётся только молиться, чтобы эта кровь не похоронила окончательно нашу мечту о свободе.
— В последнюю неделю на планете Шайтан нашими вооружёнными силами проводились широкомасштабные наступательные операции. Наш канал не раз передавал сообщения с переднего края. И сейчас мы одними из первых показываем последний рубеж, куда наши доблестные танкисты, десантники, ракетчики и лётчики отбросили врага. Части сепаратистов, оборонявшие важнейшие карьеры и горно-обогатительные комбинаты, жизненно необходимые инсургентам для поддержки существования их так называемой «федерации», полностью окружены. Их положение безнадёжно. Они отрезаны от последнего космопорта, ещё контролируемого мятежниками. Но и обладание им не сильно помогает его продолжающим сопротивление защитникам. Кольцо блокады сжимается, и, несмотря на огонь пока ещё уцелевших баллистических средств противника, наш Императорский флот планомерно продвигается к намеченным рубежам.
Инсургенты проиграли битву за Шайтан. Ещё несколько дней, и наш флаг взовьётся над космопортом «Северный» — последним оплотом мятежников.
За время наступления нашими силами полностью разбиты девять так называемых «интернациональных бригад», одиннадцать «кадровых дивизий» сепаратистской «федерации», в том числе моторизованная дивизия «Нормандия» и танковая дивизия «Монжуа». В плен взято свыше ста тысяч человек, много тяжёлого вооружения и бронетехники. Наши славные Военно-Воздушные силы полностью господствуют в воздухе, нанося точечные удары по позициям всё ещё оказывающим сопротивление частям противника. Никто не торопится посылать в бой нашу пехоту. Командиры берегут солдатские жизни.
Шайтан — это только первый шаг. Скоро, очень скоро непобедимое знамя Империи поднимется и над остальными планетами, пока ещё остающимися под конролем инсургентов.
— Здесь, на этом поле, наших десантников пытались контратаковать отборные танковые части мятежников. Укомплектованные выходцами с французских планет, дивизии «Нормандия» и «Монжуа» имели свыше семисот единиц бронетехники, захваченной инсургентами в самом начале восстания. Вы видите жёлтые перечёркнутые круги на башнях? Это их опознавательные знаки. Но наши танкисты и ракетчики были готовы. Чётко взаимодействовали они с пилотами, что вели напряжённые воздушные бои над полем боя. И вот результат — покрытая остовами танков и бронемашин равнина. Здесь был сломлен хребет танковым войскам инсургентов. Отсюда началось стремительное шествие наших войск к «Северному». И мы не сомневаемся, что в самом скором времени на этом месте поднимется памятная стелла в ознаменование подвига наших храбрых солдат…
Время самозваных «федераций» уходит. На тех планетах, что вначале поддержали инсургентов, растёт понимание совершённой ошибки. Так, жители планеты Новый Крым подняли восстание против кровавой диктатуры, прикрывающейся демократическим фасадом и прячущейся под именем «федерации». Обратившиеся к разуму жители планеты подвергаются жестоким репрессиям; на Новый Крым в срочном порядке завозятся переселенцы с других планет.
— На планете Шайтан продолжаются упорные бои. В последние дни имперцы предприняли новое наступление по направлению к Восьмому горно-обогатительному комбинату. Имперско-фашистское командование бросило в бой значительные силы авиации, бронетанковых войск и десанта. Это — новая попытка прорвать нашу оборону, просочиться в глубину этой обороны.
Идут ожесточённые бои. Они не прекращаются ни днём, ни ночью. Бросив в бой свои резервы, имперцам удалось обеспечить себе численное превосходство на ряде участков. Только благодаря этому им удалось вклиниться в расположение наших войск.
На одном из участком нашей обороны Н-ская часть в первой половине дня отбила несколько вражеских атак. Имперцы нигде не смогли прорваться. Всё стихло, и вдруг уже ближе к вечеру на стороне неприятеля было замечено движение. Поднялось сразу до двух имперских батальонов. Они пошли в атаку, все до единого пьяные, даже механики-водители: бронетехника рыскала из стороны в сторону, с трудом двигаясь по прямой.
Наши бойцы подпустили пьяные вражеские батальоны на близкое расстояние и встретили их огнём всех противотанковых средств. Батальоны врага были уничтожены.
Лживые утверждения имперской пропаганды
«Блокированный», по утверждению записных вралей из Главной вещательной корпорации, Шайтан продолжает жить и сражаться. Каждый день наши бойцы кадровых дивизий и добровольцы интернациональных бригад продолжают наносить тяжёлые потери противнику. Подступы к нашим позициям завалены тысячами трупов имперских солдат, сотнями сожжённых танков, десятками сбитых самолётов и вертолётов. На улицах шахтёрского городка Северный, подле одноимённого космопорта, который якобы окружили имперские части, идёт обычная мирная жизнь.
Да, правда, что на некоторых участках фронта врагу удалось потеснить наши части и несколько продвинуться вперёд. Однако все важнейшие комбинаты, изначально находившиеся за «зелёной линией», продолжают оставаться под нашим контролем и работать в непрерывном режиме. Богатейшие и высококачественные руды, обрабатывавшиеся на 8-м ГОКе, продолжают поступать на завод, несмотря на то, что линия фронта несколько приблизилась к нему. Транспортные корабли регулярно взлетают с космодрома «Северный», увозя готовую продукцию шахтёрской планеты. Многие карьеры продолжают работать даже под вражеским обстрелом.
Потоки лжи обрушиваются на население Империи. Рабочим, крестьянам, интеллигенции внушают, что ведётся священная война против страшного «сепаратизма», что «инсургенты» только и думают о том, чтобы вторгнуться в пределы Империи, творить грабежи и насилия.
Но гражданам свободной Федерации не нужны чужие планеты. Свобода не всучивается насильно. Мы лишь хотим защитить своё право жить так, как считаем нужным. «Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим». Мы, как никогда, едины в нашем порыве отстоять свои священные рубежи. И пусть имперская пропаганда клевещет, что на планете Новый Крым якобы началось «восстание» против нашей любимой Федерации. На самом деле граждане Нового Крыма, сбросив власть продажных и преступных олигархов, национал-предателей и агентов имперской разведки, радушно принимают переселенцев-шахтёров и членов их семей. Работа на рудниках, в шахтах и карьерах продолжается вахтовым методом, как уже не раз сообщалось в наших новостях. Обстановка на Новом Крыму полностью контролируется федеральным правительством, осуществляющим прямое управление на планете до тех пор, пока не будут избраны новые легитимные органы власти. Имперская пропаганда в который уже раз выдаёт желаемое за действительное, так что даже нет нужды опровергать все её бредни. Вынужденные сочинять сказки о фантастических успехах имперско-фашистских войск, прислужники кровавого тирана Вильгельма давно уже потеряли всякий стыд и совесть. Всякому разумному человеку очевидна бредовость их измышлений.
Я знал, что наши мальчишки и девчонки, повернувшие оружие против поселенцев, — сейчас в хороших руках. Мне нечего было делать на других островах, куда вывезли отдельные взводы повстанцев. Сейчас было важнее не осуществлять разовые диверсии, а распропагандировать ребят, чтобы поняли — зло не в «отвратительных и гадких» шахтёрах с Борга и из прочих миров; дело в Дариане Дарк и её последышах, верхушке самозваной «федерации», которая словно бы и не понимала, что ресурсов Тридцати Планет при всём их желании не хватит бороться со многими сотнями миров, оставшимися под контролем Империи.
Это логично подводило к мысли, что Дариана и иже с ней рассчитывали на Тучу. Не могли не рассчитывать. А отсюда следовал страшненький вывод — уж не является ли вся эта «федерация» частью более глобального плана? Что, если Дарк и её клика решили втянуть Империю в войну, стянуть сюда как можно больше имперских войск и уничтожить их одним решительным ударом тех же «маток»? Если, конечно, Дариана настолько их контролирует…
Сейчас Империя решила высаживаться на Новом Крыму, если, конечно, информация Михаэля верна. И нам остаётся только ждать — отступать в очередной раз некуда, и за спиной уже не Москва, а просто холодная бездна космоса.
…Два дня минуло в томительном ожидании. Неожиданно вновь прислал короткое сообщение Конрад, извещая, что почти вся его организация разгромлена, а сам он, с трудом избежав ареста, вынужден «покинуть зону контроля Федерации». Понимай — ухожу отлёживаться где-то на Внутренних Мирах. Я не сомневался, что там у нашего пламенного борца заготовлено достаточно укромных и комфортабельных убежищ.
А на третий день эфир взорвался. К Новому Крыму подошли имперские мониторы прорыва, принявшиеся методично, с дальней дистанции, прогрызать бреши в планетарной обороне.
Я знал, как это происходит. Тяжёлые, неповоротливые калоши вышли на ударную позицию, и экипаж их покинул — управление осуществлялось с командных кораблей, прячущихся ещё глубже в пространстве; мониторам не надо ни маневрировать, ни уклоняться от летящих ракет или нацеленных в них лазерных лучей. Их задача только одна — смести побольше орбитальных платформ над выбранным для высадки сектором планеты. Они будут изрыгать тяжёлые ракеты (и многоблочные ядерные, и несущие мощные рентгеновские лазеры) до тех пор, пока вес их залпа не насытит противоракетные системы обороняющихся до такой степени, что сколько-то боеголовок прорвутся сквозь плотный заградительный огонь. А когда окно расчистится, в него устремятся десантные транспорты-челноки с людьми и техникой. И тогда… Господи Боже Сил, помоги нам!
…Орбитальные платформы продержались куда дольше, чем я рассчитывал. Никакого «блицкрига» у Имперского флота не получилось; почти семьдесят часов мониторы злобно переплёвывались огнём с защитниками Нового Крыма, подарив Дариане Дарк трое бесценных суток.
А сети планеты уже надрывались…
«Отечество в опасности! Враг у ворот! Вставай, страна огромная!..»
Мы слышали о всеобщей мобилизации. Никто уже не вспоминал о Шайтане и о том, что туда следовало бы перебросить недовольные интербригады, укомплектованные местными уроженцами. «В ряды! Все — в ряды! Плечом к плечу, новокрымчане и переселенцы, отстоим родную планету! Родина или смерть!»
Из Севастополя передавали, что шахтёры с Борга и других ему подобных планет записываются в ополчение все поголовно (кто ещё не успел), вооружаются даже женщины и подростки: арсеналы у Дарианы Дарк казались бездонными. Немногие люди отца (например, Зденек), ещё остававшиеся, несмотря на чистки и «спецмобилизации», в полиции, морском патруле и тому подобных организациях, сообщали, что одних только переселенцев удалось поставить под ружьё не менее двухсот тысяч человек; и, несмотря на предшествующие вторжению события, поток добровольцев-новокрымчан становился всё полноводнее.
Однако кровавая распря в Новом Севастополе давала о себе знать: то и дело между поселенцами и новокрымчанами вспыхивали драки по любому поводу.
В поднявшейся суматохе Дариана тем не менее не забыла о трёх сотнях повстанцев, разорвавших в клочья почти полтораста хорошо вооружённых поселенцев, — на острова, куда ребят вывезли траулеры, были отправлены многочисленные отряды, причём состоявшие только из боргцев.
…На третьи сутки имперцы наконец расчистили себе дорогу. Многочисленные корабли-челноки один за другим отделялись от громадных десантных транспортов-носителей, устремляясь вниз, подобно той самой Туче. Уцелевшие орбитальные платформы были слишком далеко; крейсер «Заря свободы» держался до последнего, получил несколько попаданий и едва успел ускользнуть в подпространство. Мобильных наземных комплексов, что позволили бы вести огонь баллистическими ракетами с поверхности, на Новом Крыму явно не хватало, они были сконцентрированы вокруг Нового Севастополя — на случай плотной имперской блокады. Тут требовались тяжёлые океанские крейсеры — носители баллистических ракет, подводные лодки, однако Новый Крым так и не успел построить свой собственный морской флот.
…Имперцы не мудрствовали лукаво, они высаживались на Сибири, самом большом нашем острове: их словно б притягивала их собственная база, вернее, её развалины. Где-то там бродил и притворявшийся безумным каптенармус Михаэль…
— Сколько ж можно тут сидеть?! — первым не выдержал Георгий. — Чего мы ждём? Что имперцы явятся сюда, выкурят нас из норы и тут же расстреляют?..
Вся семья собралась в тесном бункере, даже самые младшие.
— А мы здесь сидеть долго и не станем, — отозвалась мама. — Просто надо знать, когда придёт пора уходить. А уходить надо, когда вокруг будут рваться снаряды, когда имперцы будут прорываться к Севастополю и когда Дариане станет, наконец, не до нас.
— Боюсь, такого никогда не случится, — буркнул Лариосик.
— Угомонитесь, горячие парни, — сказал я. — Я почти уверен, что Дариана пустит в ход Тучу. А здесь — не самое плохое место, чтобы отсидеться.
— А как же наши? Остальные? — вознегодовала Лена. — Мы, значит, станем прятаться, а они — лягут под имперскими пулями?!
— Надо сделать так, чтобы никто не лёг, — сквозь зубы проговорил папа.
— Легко сказать! — сдвинутые Ленины брови не расходились. — Если бы высадился «Танненберг»…
— Он должен высадиться! — с напором бросил я.
— С чего ради?
— Каратели должны умыться кровью. После этого командование…
— Пришлёт первую попавшуюся резервную дивизию. Как ты можешь быть уверен…
— Валленштейн не упустит такого шанса.
— А командование?
— На это, пап, у него должны найтись друзья в Генштабе.
Семья смотрела на меня с сомнением, но сам я уже не сомневался. Если здесь не окажется «Танненберга», а будут действовать каратели… Только так оставался шанс сдержать Дариану. Даже если она действительно рассчитывает на Тучу. Мало кто, кроме «Танненберга», имел столько же боевого опыта столкновений с ней. Если кто и справится с безумным планом моей названой «сестры» (сестры по биоморфам, конечно же) — так это только «Танненберг». Сейчас это уже не батальон, даже раздутый, — это полноценный полк.
…Папа отдавал последние распоряжения. Семья перебиралась в «безопасное место» на один из отдалённых островков, где располагалась небольшая биолаборатория, принадлежавшая компании отца. Я отправлялся «на фронт». Георгия, несмотря на его отчаянные протесты, не отпустили. Мол, ещё навоюешься. Кто нас «там» прикрывать будет?..
Я смотрел на согнутую спину брата и вдруг подумал — а ведь если ты действительно хочешь на фронт, то не посмотришь ни на какие запреты. Сбежишь. А если хочешь повозмущаться для успокоения собственной совести — мол, как же иначе, мама не отпустила! — то, друг дорогой…
Разумеется, я постарался отогнать подобные мысли. Недостойно и грешно даже и помыслить так о брате. Он действительно всегда был послушным сыном. Всегда хотел, чтобы всем было хорошо. Всегда очень переживал, если кто-то с кем-то ссорился. Не то что я.
Так или иначе, мне оставалось только вернуться в Новый Севастополь и отправиться на фронт. В конце концов, лейтенантские погоны в Империи просто так не давали, даже и с «полевым патентом». И потом, каратели, вежливо именуемые «охранными войсками», — это нечисть из нечисти, «стержневая нация» там не служила, и целые полки набирались на отдельных планетах. Говорят, что за поступление в эти войска новобранцу списывали всю криминальную историю…
Имперские регулярные войска были, мягко говоря, далеко не ангелами. Они отметились кровью и в Жлобинском, и в Босвортском восстаниях. Даже успевавшие поднять руки падали под пулями; не брезговали там ни грабежами, ни соответствующим вниманием к женщинам, оказавшимся на «враждебной стороне». Но главную роль сыграли всё-таки охранные дивизии, что шли во втором эшелоне. С них спрашивали только за эффективность и качество «зачистки». Их офицеры могли расстаться с погонами и загреметь на Сваарг не за учинённые насилия и бесчинства «личного состава», а если на объявленной «безопасной» территории вдруг происходил теракт. Так что там не церемонились, там просто не знали такого слова.
И всё-таки, если Михаэль прав, посылка карателей в первой волне представлялась чем-то странным. Они никогда не умели взламывать настоящую оборону, не умели отбивать танковые атаки или драться в настоящих рукопашных. Перед ними всегда ставили совершенно иные задачи. Что, командование рейхсвера резко поглупело? Или Михаэль ошибся (точнее, ошиблись его информаторы)?
Что-то здесь было не так. Какая-то ловушка, западня, «подлянка», что называется…
Моя семья меня даже не отговаривала. Хотя агенту внедрения отправляться на передовую — всё равно что колоть орехи микроскопом; однако что же было делать? Тихо сидеть в лесном бункере? Конечно, многие наши постарались вступить в полицию, иные службы, куда Дариана разрешила доступ новокрымчанам; но риск провала был для меня там слишком велик, и едва ли мне посчастливилось добыть такую информацию, что прошла бы мимо занимавших примерно такие же должности Зденека и других наших ребят. Честнее уж отправиться на фронт. И действительно постараться сделать так, чтобы каратели упёрлись лбом в непреодолимую оборону. Я не сомневался, что, начав с какого-нибудь отделения, мне тем не менее придётся покомандовать куда большими подразделениями: до сих пор мне везло, я выживал. И верил, что выживу и сейчас. Самонадеянно? — возможно. Но если не верить в себя, зачем тогда вообще браться за дело?
Мы простились коротко и скупо, сперва отводя глаза, а потом, напротив, глядя друг на друга, не будучи в силах оторваться.
— Папа, хочу тебя попросить кое о чём.
— Всё, что в моих силах… — его голос-таки сорвался, — всё, что в моих силах, сын. Что не в моих тоже.
— На всякий случай, если мне придётся возвращаться… у меня не будет возможности с тобой связаться. Нужна надёжная явка, где-нибудь неподалёку от Нового Севастополя. Люди, к которым я мог бы прийти.
Отец внимательно взглянул на меня.
— Придётся нарушить неприкосновенность нашей легенды.
— Но неужели ты ни в ком не можешь быть уверен? Тем более сейчас, когда с Дарианы Дарк, скажем так, осыпалась позолота?
Он задумался. И назвал три имени.
Вступить в «Первую Добровольческую Новосевастопольскую дивизию народного ополчения», как выяснилось, было легче лёгкого. Записывали всех, и никто уже не вспоминал про сканирование радужки глаз. Мой слегка подправленный имперский чип не подвёл, и Александр Сергеев, русский, православный, военно-обученный, не успел даже глазом моргнуть, как оказался во главе целого отделения.
Снова отделение, усмехнулся я про себя. Регрессируем, господин имперский лейтенант. Вот только отделение у тебя…
Гордая Первая Добровольческая дивизия дошла до идеала полного равенства. В одном строю стояли мужчины и женщины. Это практиковалось в интербригадах, я знал, но под мою команду такой отряд попал впервые.
Десять человек, шесть парней и четверо девчонок. Совсем молодые. Пятнадцать-шестнадцать лет. Я на их фоне выглядел древним ветераном. Как минимум ветераном Утрехта. Они все успели побывать в «юных интернационалистах», умели маршировать, поворачиваться, недурно стреляли из верной 93-k, но не более того.
Формы нам не выдали. Отделение моё стояло кто в чём, по большей части — всё в тех же туристских многокарманных штанах и штормовках, да туристских же ботинках. Оружие раздавали прямо из ящиков, под патроны ребята подставляли кто что, в том числе — кепки-бейсболки, неловко распихивая боеприпасы по карманам.
— И это всё? — горько изумилась чернявенькая девчонка с по-детски заплетённой аккуратной косой — остальные в моём отделении щеголяли свежеобкорнанными «ёжиками» на головах. — Три десятка патронов? Чем воевать-то станем, товарищ старший сержант?
«Товарищ старший сержант» — это я. У меня на рукаве — наспех прилепленные лычки, даже не пришитые, а прихваченные клеем.
— Не волнуйся, Романова, это только на первое время. Прилетим — ещё отсыпят, — пообещал я.
— Хорошо бы, а то гранат к подствольнику только две штуки дали, и то одна — сигнальная… — продолжала сокрушаться девушка.
…Грузили нас в старые, видавшие виды имперские «кондоры» — четырёхмоторные военно-транспортные гиганты. Я и понятия не имел, что на Новом Крыму имелись такие. Или Дариана успела перегнать сюда даже их?.. Владисибирск продолжал оставаться в руках Федерации, и, похоже, имперцы ещё не успели развернуть фронтовую авиацию — иначе никто не дерзнул бы перебрасывать подкрепление беззащитными летающими бегемотами. Достаточно одной ракеты в двигатели…
Отсек «кондора» забился до предела. Сидели кто как, даже лежали, несмотря на опасность угодить во вполне приличную турбулентность и переломать себе кости, попав в госпиталь ещё до боя. Дорога прошла скучно. Кадровики комплектовали взводы по возрастному признаку. В моём, таким образом, и два остальных отделения оказались «детскими садами». А командовала нами весьма фигуристая и представительная дама, живо напомнившая мне незабвенную dame политпсихолога гауптманна фон Шульце.
Анна Леонардовна Бехтерева тотчас потребовала, чтобы к ней обращались не иначе как «товарищ лейтенант» — и точно, на двух странного вида хлястиках у неё на плечах, долженствующих символизировать погоны, чёрной гелевой ручкой было старательно выведено по две звёздочки. Раньше она числилась «сочувствующей» в Шестой Интернациональной, и даже несколько раз ходила на сборы (о чём немедля и с немалой гордостью оповестила всех нас), что и дало ей «право на звание лейтенанта».
Двое других «отделенных» были ей под стать: нервного вида двадцатилетний студент Михаил и мужеподобная девушка, некрасивая и коренастая, примерно моя ровесница, по имени Римма, тоже имевшая некогда какое-то отношение к интербригадам, пока не «отошла от них» и не открыла своё дело — школу спелеологии, скалолазания и подводного спорта. Я плохо понимал, как всё это сочеталось, ну да ладно — судя по количеству впустую истраченных на косметическую хирургию средств, зарабатывала бедняжка неплохо.
Оказалось, что начальство уже всё распланировало. Нам на помощь двигаются «свежие кадровые дивизии с других планет». И что надо только «день простоять да ночь продержаться».
Восемь часов до Владисибирска. Затёкшие мышцы. Многие из моих ребят откровенно по-детски тёрли глаза, когда «кондор» наконец-то задрал хвост, открывая широкий провал выхода.
Над нами успела пронестись ночь, особенно короткая, когда летишь навстречу солнцу. Тёплое утро встречало нас вместе с выстроившимися длинной змеёй грузовиками. Обычные для перевалочного пункта хаос и неразбериха: горячего так и не выдали, предложили довольствоваться жалким сухпайком да захваченными из дома бутербродами (у кого в доме ещё оставалось, что на них положить). Не выдали и патронов, пообещав «довести до комплекта ближе к фронту».
Закрывая половину фасада Владисибирского аэропорта, под ветром лениво колыхался плохо натянутый портрет Дарианы Дарк в полный рост, призывно вскинувшей руку с каким-то угловатым пистолетом.
— Становись! Становись! — зашумела наша взводная, суетясь, словно детсадовская воспитательница.
Я с трудом подавил инстинкт отдать приказ на построение так, как это было принято в рейхсвере.
Мои опасения подтвердились почти сразу — интербригады не могли обойтись без митинга на патриотическую тематику.
Звучные речи я привык пропускать мимо ушей, а вот бедные мои мальчишки и девчонки слушали с горящими глазами. И когда — конечно же, о, конечно же! — грянула «Священная война», они впечатывали свои туристские вибрамы с такой силой, словно императорская гвардия на плацпараде.
Потом были грузовики и нескончаемое шоссе и тряска по просёлку… Была уже ночь, когда машины наконец встали и уставшие ребята полезли через борта.
Нас выгружали в леске возле небольшой, сейчас опустевшей фермы. Горели костры, словно никто и не боялся воздушных разведчиков. Длинная колонна дошла до места безо всяких приключений, значит, имперцы ещё не развернулись как следует.
С машин сгружали «шанцевый инструмент», в просторечии — лопаты; на обочине росла пирамида патронных ящиков. Наша «взводная» куда-то исчезла; хотелось верить — за картами (на портативные навигационные системы, понятное дело, рассчитывать не приходилось). Мы оказались в глуши, без малейшего понятия, что же предстоит сделать, кроме лишь сакраментального «стоять насмерть».
Мои ребята, прикончившие к тому времени домашние подорожники, тоскливо переглядывались. Остальные «командиры отделений» держались не лучше. И я не выдержал.
— Чего тут думать? Надо перекрыть просёлок. Ферму занимать нет смысла, — ориентир, по нему ударят в первую очередь. Они пойдут по просёлку, наткнутся на сопротивление, вызовут авиацию непосредственной поддержки или ударят дальнереактивной артиллерией, возможно, если мы выстоим после первой атаки, то выбросят десант у йас за спинами. Нечего время терять, надо окапываться! И хотя бы одну радиостанцию на взвод, а?
— Р-размечтался, старший сержант! — раздалось раздражённое за моей спиной. Пожаловала товарищ взводная. — Радиостанций не будет.
— А карты? Карт бы, товарищ лейтенант! — я поддержал игру.
— Карты обещали. Ближе к утру. А пока надо землю копать. Из штаба передали — ждать атаку с рассветом. Больше — ничего.
— Какие силы? Танки? Сколько?
— Много знать хочешь, сержант. Ничего не говорят. Только одно — держаться. Две бригады на подлёте к планете. Должны выгружаться сегодня. Так что…
— Минимум семьдесят два часа на то, чтобы перебросить сюда полнокровную бригаду с тяжёлым вооружением.
Взводная подозрительно уставилась на меня.
— И где это ты всё выучил, Саша? Ты ж не служил, верно?
— Книги читал, — уклонился я.
— Книжки он читал… ладно, разобрали лопаты и копать окопы. Сказали, здесь, поперёк дороги, дальше — в лес.
— А оружие? У нас ни одного пулемёта, ни одного гранатомёта даже нет, если не считать подствольных…
— Ты меня спрашиваешь, Саша? Нет пулемётов. Ничего нет. Обещали сапёров с минами, если успеют.
— Ясно, — против воли лицо моё каменело. Нам придётся сражаться против армии конца XXII века примерно с такой же экипировкой, как у наших прапрадедов в сорок первом. Ни индивидуальной брони, ни нашлемных прицелов, ни персональных навигационных систем, ни-че-го. Нет даже камуфляжа. Комбинированные «штайеры» Дариана Дарк, понятное дело, придерживала для «кадровых дивизий Федерации» — ну или своих особо приближённых. Я взглянул на доставшуюся мне «93-куртц» — что она видала виды, это ещё мягко сказано. В стволе почти не осталось хромирования, всё, что могло хлябать, хлябало.
— Ну, пошли, что ли? — подтолкнул меня студент Миша. — Копать надо…
— Копать успеем, — сказал я сквозь зубы. — Сперва надо из винтовок лягушек повыгонять. Они хоть пристреляны?
— Понятия не имею, — признался мой собеседник. — Раздали, и всё…
— Раздали… Первое отделение! Слушай мою команду. Оружие к осмотру!
Они, конечно, не знали, что такое «оружие к осмотру». Пришлось потратить время ещё и на это, но, во всяком случае, когда мы присоединились к ожесточённо копавшим окопы добровольцам, я был уверен, что у каждого из моих ребят винтовка по крайней мере выстрелит при нажатии на спусковой крючок.
Безумие, повторял я себе. Петровские гренадёры под Полтавой, внезапно обнаружившие, что на них надвигается «в силах тяжких» вся танковая группа Гепнера. Стандартную имперскую броню обычный патрон для 93-k возьмёт только если в упор и под девяносто градусов; нужны пули с сердечниками, а где их взять?.. Неведомый рубеж в лесу, который велено оборонять, само собой, «до последних патрона и человека». Почему именно здесь? Какие за спиной стратегические объекты? Почему не оседлать хотя бы гребень недальних холмов?
Позиция наша проходила краем леса вдоль полей, принадлежавших покинутой ферме, ныряла в полукилометровую перемычку между фермой и просёлком, пересекала дорогу, тянулась ещё метров на пятьсот вдоль края густо заросшего оврага и там, уперевшись в берег небольшого ручья, обрывалась. Всего километра два — не так много на полк, если это, конечно, нормальный полк, обеспеченный всем необходимым по штатам военного времени. С артиллерией, реактивными установками, индивидуальными противотанковыми средствами, носимыми средствами ПВО, надёжной связью и так далее и тому подобное, не говоря уж о ночных прицелах. Когда можно создать эшелонированные в глубину опорные пункты, когда на фронте непосредственного соприкосновения с противником развёрнуто только два батальона, а третий — в глубине, готовый оказать помощь там, где это потребуется; когда составлены огневые карточки и пристреляны ориентиры, когда налажено взаимодействие с артиллерией и армейской авиацией, а ещё дальше, в глубине обороны, развёрнуты дивизионные, корпусные и армейские резервы, за которыми смутно маячат контуры могучего боевого запаса, выделенного фронтом. Тогда — да, можно воевать. Можно зубами вцепиться в какую-нибудь безвестную, безымянную высотку и превратить её в неприступную крепость.
Но не когда наспех и кое-как вооружённые одним лёгким стрелковым оружием ополченцы роют окопы, вытянутые в одну нитку, когда резервов нет и не предвидится, а вражьей авиации и вовсе полное раздолье — на весь полк у нас ни одного ПЗРК.
Тупые лопаты с трудом врезались в неподатливую, прошитую частой сетью корней лесную почву, ямы углублялись медленно. Нечего и думать отрыть настоящие окопы полного профиля, хорошо, если хватит времени на ровики, в которых только лежать и можно.
Моего терпения хватило ненадолго. Мы не задержим тут карателей, не заставим умыться кровью. Мы просто бездарно погибнем задолго до того, как мышиного цвета бронетранспортёры с белыми крестами на бортах и кроваво-красными эмблемами охранных дивизий доберутся до нашего боевого охранения. Нас разотрут в незримую глазом пыль кассетными бомбами, лес продёрнут нитью термобарических зарядов, «выглаживая» его в ровную посадочную площадку. И если обычные окопы ещё хоть как-то защитят от обычных снарядов и бомб, то распылённое облако затечёт во все негерметизированные укрытия, после чего находящимся там ничего не останется, кроме как превратиться в раскалённый пепел. Даже помолиться не успеешь.
— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться!
— Что тебе, Саша? Всё уже вырыли, что нужно?
— Нет. Но нас же здесь раскатают в тонкий блин. Даже резерва не выделено.
— Что, хочешь с полковым начальством поспорить? — моя «взводная» подбоченилась.
— Если этого не сделает никто другой, то поспорю.
— Не дури. Имперцы ещё не развернули авиацию. Самоуверенны донельзя. Прут по всем дорогам. Артиллерия отстала. Всё, разговорчики прекращаем. Марш к своему отделению, сержант!
— Только не забудьте, товарищ лейтенант, отдать команду «все вперёд!», когда здесь разведчик пролетит. Потому что иначе не успеем из-под облака выйти.
— Да откуда здесь облако? Эти, как их, вакуумные бомбы, что ли? Так они ж только с большого калибра. А его ещё не развернули…
Блажен, кто верует, чуть не бросил я, отдавая честь и выполняя отданную самому себе команду «кругом!». Выход один — отвести своё отделение, чтобы не оказаться на огневой оси. «Не развернули авиацию», понимаешь. Тут не надо авиации, хватит обычных беспилотных «шершней», которых полно в разведротах всех имперских частей. А потом хватит одной крупнокалиберной РСЗО, развёрнутой в безопасном тылу имперцев…
Ночь. Ещё одна ночь. Ещё совсем недавно я думал, что надо окапываться, но сейчас, после того как ополченцам подвезли сколько-то патронов, отчего-то забыв про еду. Хорошо ещё, на правом фланге позиции протекал ручей и фляжки у бойцов не пустовали.
Я вернулся к своим — никто не спал, и это плохо. Погнал по окопам, благо все догадались захватить с собой спальники. Нечего растравлять себя перед первым боем; однако ж, конечно, растравляли, сидели, обхватив коленки, уставясь на едва видимые меж древесных крон звёзды. Дети, сущие дети, им ведь… — я оборвал себя.
— Спать иди, Инга.
— Не могу, товарищ сержант.
— Отставить товарища сержанта. Александром можешь звать. Дома-то кто у тебя остался?
— Мама, папа, три сестры… братишка младший, ему полгода всего… Пана сына очень хотел…
— Инга, короче, когда начнётся, лежать, головы не поднимать и меня слушать. Что я скажу — делать сразу, не раздумывая, понятно? Тогда выживем, если повезёт.
— Вы только сказать не забудьте, това… Александр.
— На этот счёт не волнуйся. И вообще, уши торчком, хвост пистолетом. В первом бою тот погибает, кто испугается. Кто задёргается, кто дуром куда не надо сунется.
Она бледно улыбнулась, обычная новосевастопольская девчонка, с наспех и неровно обрезанными, чтобы не мешались, волосами. Я хлопнул её по плечу, и тут над деревьями взлетела красная ракета. Банальная ракета, потому что даже дешёвых персональных раций у нас не оказалось. И тотчас же грянули первые выстрелы. Боевое охранение выполнило свою задачу.
Быстро ж они до нас добрались… И где, во имя всего святого, их артподготовка?
Позиция нам досталась где-то посреди между фермой и дорогой, в густом подлеске, его мы, по счастью, успели вырубить, иначе выскочили б на нас на расстоянии вытянутой руки. Заросший высокими соснами[31] склон чуть понижался, видно относительно неплохо, даже без инфракрасной снасти. Где-то впереди вновь вспыхнула стрельба, винтовочный треск перекрыли басовые трели пулемётов, и затем по лесу заметались испуганные алые отблески — там лопнул зажигательный заряд.
А потом внезапно раздался многократно усиленный громкоговорителями голос, доносившийся, как мне показалось, сразу со всех сторон:
— Мужественные воины-добровольцы, жители Нового Крыма! К вам обращается командование имперских сил, прибывших сюда для восстановления конституционного порядка и законности. Не оказывайте сопротивления имперским Вооружённым силам; выходите из укрытый, держа оружие над головой, и двигайтесь навстречу войскам для оформления сдачи. Всем добровольно сдавшим оружие гарантируется личная неприкосновенность и, немедля по завершению восстановления конституционного порядка на планете, бесплатная транспортировка к месту жительства или любому иному месту, указанному вами. Мы активируем звуковые и световые маяки, они помогут вам добраться до позиций имперских Вооружённых сил. Прекратите бессмысленное сопротивление, вспомните о тех, кто оскверняет вашу прекрасную планету, кто глумится над вашими языком, культурой и обычаями; зачем вам надо умирать за них? Чтобы они могли бы с удобством устроиться в квартирах и домах погибших на фронте хозяев?.. Мы ждём, мы проявляем терпение и выдержку, но они небеспредельны. Даём на размышление один час. По истечении этого срока имперские Вооружённые силы предпримут все меры и используют все находящиеся в их распоряжении средства, чтобы положить конец беспорядкам и восстановить конституционное, правовое поле Империи на всём пространстве планеты Новый Крым.
Сообщение начало повторяться. Далеко впереди, на тёмной равнине меж деревьями, что-то замерцало, на манер стробоскопа.
— Эх, вдарить бы счас по ним! — прошипел кто-то из моего отделения.
Разумеется, из окопчиков никто не поднялся.
Потянулось томительное ожидание, время от времени нарушаемое лишь периодически повторяемыми призывами им-перцев к сдаче.
Я смотрел на своих ребят — на лицах только спокойная сосредоточенность, если кто-то и боялся (а точнее, боялись-то они все), то нашёл в себе силы скрыть это. Я понимал, как мучительно это бездействие, что все сейчас просят чего угодно, но — скорее, чтобы знать, что делать.
Час истёк. Маяки угасли, стих призывающий сдаваться голос.
И сразу же — знакомое «шрр-трр, шрр-трр»: «шершень» пронёсся над самыми вершинами сосен.
— Отделение! За мной, вперёд!
Они повиновались, по счастью, никто не стал спрашивать «а почему?» и «зачем?». Глядя на меня, неуверенно выпрямились в окопчиках и ребята двух других отделений. Их командиры только и могли, что глазеть на меня, разинув рты.
— Вперёд, идиоты! «Шершень» прошёл! Сейчас это место зачистят! — гаркнул я, про себя уже считая секунды: вот сигнал с разведчика уже обработан АСУ наступающего авангарда… цели распознаны и классифицированы, выдана рекомендация по применению реактивной многоствольной установки «игель», калибр 28 см, азимут… дальность… угол возвышения… тип боеприпаса — термобарический, тип огня — одиночными, в автоматическом режиме, временной интервал между выстрелами…
Ветки хлестнули по лицу, вниз, вниз, по склону, скорее вниз, «игель» будет бить скорее с небольшим запасом, чтобы не задеть своих (да и неудивительно, всё-таки расстояние изрядное, не меньше двадцати километров позади передовых отрядов), снаряды лягут с небольшим перелётом, что для данного типа боеприпаса несущественно — так, вертолётам, например, находиться ближе, чем 1200 метров от эпицентра взрыва полутонной бомбы с термобарической боевой частью, смертельно опасно — и, значит, нам надо бежать, бежать что есть мочи, пытаясь выйти из опасной зоны.
И мы бежали. Я заметил, что следом за моим отделением рванул остальной взвод, никого не слушая. И, по-моему, также наши соседи справа и слева.
Задыхаясь, падая, раздирая штормовки и собственную кожу о торчащие сучки, мы бежали вперёд, туда, где подозрительно быстро стихала совсем недавно завязавшаяся перестрелка.
Да, конечно, «игель» выстрелит не сразу. Может, минута-две у нас всё-таки будет, прежде чем стреляющий офицер в штабной машине, получив подтверждение на расход запрошенного боекомплекта, нажмёт клавишу «огонь».
Никогда в жизни я так не бегал. Да и, наверное, никто из моего отделения. Километр по пересечённой местности мы покрыли, наверное, в темпе спринтеров, бегущих стометровку на идеальном покрытии стадиона.
…Имперцы оставили нам ровно две минуты. Две минуты, ничтожных сто двадцать секунд, после чего за нашими спинами полыхнуло.
…Двадцативосьмисантиметровый снаряд весом под восемьсот килограммов со свистом скользнул над верхушками деревьев. Уже выработал своё двигатель, и несущая смерть болванка плавно опускалась на парашютике, словно большая детская игрушка. Само собой, я ничего этого не видел — но слишком хорошо запомнил, чему учили в «Танненберге». Сейчас сработает высотомер — старая, надёжная схема, ей без малого два века — и у нас за спинами…
Взрыв. Между стволов становится светло, как днём. Грохот и треск, от которого я глохну, удар в спину, от которого я лечу, едва успев прикрыть голову.
Снаряд лёг на дальнем левом фланге нашей позиции, и мне даже страшно подумать, что случилось с нашими, не успевшими выйти из зоны поражения.
Да, схемы снарядов остались, в общем, старыми, а вот начинка… она изменилась, и здорово. В радиусе пятисот метров эти снаряды не оставляли ничего живого.
Прошло секунд двадцать, и грянул второй взрыв, на сей раз чуть ближе. Неведомые имперские артиллеристы чуть сдвинули азимут, и снаряд лёг правее, смещаясь к центру нашей позиции.
— Вперёд! Ещё вперёд!
Я видел — люди медленно поднимались с земли; медленно, слишком медленно!..
Но всё-таки, подхваченные странной силой, мы бежали, отделения и взводы перепутались, перемешались друг с другом; за нами грянул третий взрыв, имперцы методично и точно клали снаряды в нитку наших окопов, протянувшихся через лес; а мы, задыхаясь, едва не падая, очутились далеко впереди нашей несчастной расстреливаемой позиции; сквозь заросли замелькал огонь, там уже лежала дорога, и подбитый Mittlere Schutzenpanzerwagen, съехавший в кювет, над почерневшим развороченным капотом лениво поднимались жирные языки пламени.
Откуда-то из темноты сухо щёлкнул выстрел — почти поглощённый грянувшим за спинами третьим взрывом. Кто-то закричал, и в следующий миг темнота впереди загрохотала, прямо в лица засверкали быстрые вспышки выстрелов, над головами разрывались двадцатимиллиметровые снаряды «штайеров». Во мраке впереди на дороге угадывались массивные туши бронетранспортёров, и оттуда нас тоже поливали свинцом.
Требовалось залечь, вызвать подмогу, хотя бы расчётами УРО расчистить дорогу дальше, но ничего этого не было, и даже гранат для подствольников — раз, два и обчёлся.
Бывает, когда человек бежит прямо на режущие в упор пулемёты, не боясь ни смерти, ничего, когда его можно остановить, только разорвав на куски — Первая Добровольческая сейчас, похоже, впала именно в такое состояние, когда все равно ощущают себя бессмертными; и мои ребята слепо рванулись прямо на бьющую в лица гибель.
…Каратели, похоже, отошли недалеко. Кто-то из нашего передового дозора удачно потратил гранату, после чего имперцы отступили и вызвали артподдержку. За нашими спинами лес прочеркнула широкая огненная полоса — там продолжали взрываться тяжёлые реактивные снаряды; поваленные деревья пылали, горели земля и трава, горело всё, и занявшим оборону ополченцам оставалось только одно — рваться вперёд, пока не вцепишься в глотку карателям.
Мы схватились во тьме под деревьями, во мраке, озаряемом лишь вспышками выстрелов. Каратели высокомерно не стали окапываться, многие не потрудились даже залечь; однако никто из них не пренебрёг бронёй, которую пули 93-k пробивали не слишком охотно…
Но они нас не ждали. Окажись тут вышколенная имперская часть, они встретили бы нас сплошной стеной огня и не ввязались бы в рукопашную. Каратели замешкались, и началась беспорядочная свалка.
«Правильный», «современный» бой такого не допускает. Противника надлежит поразить задолго до того, как он сам сможет причинить тебе хоть какой-то ущерб. Системы управления и наведения, компьютерные чипы в шлемах имперских солдат, превращавшие целые дивизии в единое, подчинённое одной воле существо, превосходная артиллерия, авиация — всё это должно было, нет, просто обязано было стереть нас в порошок. Заблаговременно стереть.
Но на сгрудившихся беспомощным стадом «бюссингах» красовался не слон с вытянутым хоботом — эмблема 502-го отдельного батальона тяжёлых штурмовых танков, не дубовый лист знак 1-й танковой дивизии, и даже не бегущая гончая символ украшавший технику 16-й моторизованной.
Там, на разрисованных камуфляжными разводами бортах виднелось нечто, напоминавшее накрученную колючую проволоку с задранными вверх и вбок острыми концами[32].
А рядом с ними приткнулся транспортёр с ещё одной эмблемой, меня несколько удивившей. Я знал на память все отличительные знаки дивизий имперской армии, но эта была новой.
…«Арийский легион». Добровольческая дивизия «вечно вчерашних», значит, они таки её сформировали, как и сообщалось в сетях. Вот эти-то, «Память и Гордость» вкупе с «Союзом Изгнанных» — самые настоящие нацисты, убеждённые, что Адольф Гитлер был великим человеком, а идеи Третьего Рейха должны быть непременно реализованы в Четвёртом. И, к сожалению, не считающиеся такими уж одиозными общественным мнением Внутренних Миров…
Но сейчас они растерялись. Они растерялись, привыкшие волочить за шкирки обезумевших от ужаса, растерянных людей. Я от бедра выстрелил прямо в тёмное стекло шлема — возникший передо мной каратель опрокинулся, исчез, а я уже поворачивался к следующему, понимая, что убиваю даже не тех, с кем делил имперский хлеб и носил фельдграу, но отборных хищных тварей, вскормленных человечиной; о да, они тоже лично не виноваты, их такими сделали, но иногда приходится просто стрелять, чтобы дикий зверь не разорвал тебя самого. И мы стреляли.
Тело стонало, торопясь повернуться, глаза ловили малейшее движение, и сейчас мне совсем не требовалось представлять своих противников бесчувственными манекенами, как на Сильвании. Хотя эти враги походили на манекенов куда больше, чем мальчишки и девчонки в штормовках, таких же, как и те, что бросились сейчас в атаку вместе со мной.
Ещё одна безликая фигура в шлеме поднимается передо мной, в руках — «штайер», вокруг верхнего дула возникает венчик пламени, но двадцатимиллиметровая болванка разрывного заряда проходит рядом, а я, не теряя ни секунды, бью карателя прикладом в затемнённое забрало.
Рядом оказывается какая-то девчонка, деловито приставляет ствол к шее опрокинувшегося карателя и нажимает на спуск, содрогаясь всем худеньким полудетским телом от отдачи. Из-под шлема летят кровавые ошмётки, каратель не успевает даже крикнуть. Я подхватываю его штуцер-двойник, ловлю стволом ещё одну фигуру в броне — и тяжёлая чушка снаряда разворачивает грудную пластину панциря. Я видел, как мальчишка из соседнего отделения бросился на спину не успевшему повернуться карателю и как паренька буквально смело ударившей в бок пулей.
Ночь опрокинулась, разбилась, словно громадная тёмная чаша, по которой дружно ударили сотни крохотных молотов сказочного народца. Из мрака вырывались новые и новые люди в штормовках, сцеплялись с карателями, и, как всегда внезапно, дикая рукопашная кончилась. Уцелевшие имперцы бежали, «бюссинги» надсадно ревели двигателями, но прорваться сквозь чащу не могли. Повсюду лежали тела — наши, новокрымчане и имперцы — вперемешку. У карателей почти не было тяжёлого оружия, но с лёгкой бронёй полугусеничных «бюссингов» мог справиться и подствольник 93-k. Тупорылые монстры это знали, поспешно отползая во мрак и огрызаясь короткими очередями. Четыре передовых отойти не успели, поражённые сразу пятью-шестью зарядами, они лениво чадили, языки пламени были едва видны сквозь жирный и густой дым.
Словно очнувшись, закричали раненые — и наши, и имперцы. Рёв «бюссингов» замирал в отдалении — каратели даже не попытались отбить своих.
— Отделение! — гаркнул я. Отсюда надо было немедленно уходить, собрав с убитых и раненых оружие. За нами протянулась широкая полоса могучего лесного пожара; очень скоро ничего не останется и от уютной фермы.
Всё неправильно. Следовало бы организовать преследование отброшенных карателей, они сейчас — лучшая защита от имперской артиллерии, но куда там!..
Кое-как я собрал своих. Из десяти человек осталось семеро, ещё трое сгинули; мы подбирали своих убитых и раненых, равно как и имперцев; с тел карателей сдирали всё, имевшее хоть какое-то отношение к оружию.
— Дай мне, — я нагнулся к девушке Инге, безуспешно пытавшейся справиться со сложным замком броневого нагрудника. Запор щёлкнул, помятая кираса раскрылась, словно раковина, — внутренности вымазаны кровью. В погибшего карателя кто-то выстрелил в упор, приставив ствол к груди. — Ничего, ничего, не брезгуй, это лучше, чем штормовочка.
Бледная Инга мелко кивнула. Да, девочка, тебе сегодня пришлось убить человека — впервые в жизни. И сколь бы ни был он мерзостен и чёрен душой, это был человек, и оставалась надежда, что…
Я прервал себя. Нет. Никакой надежды на исправление и раскаяние карателей давно не осталось. Их надо остановить, огнём и мечом и как можно скорее.
— Отделение! Давай, давай, шевелись! — гаркнул я. Семеро моих ребят кое-как, с моей помощью, облачались в трофейную броню. Волей-неволей пришлось демонстрировать ловкость в обращении с бронекомбинезонами — у карателей они такие же, что и у регулярных войск, разве что окраска «хамелеон», могущая прикинуться и городскими развалинами, и лесной просекой. — Собрать боеприпасы! Карманы на разгрузке проверили?..
Оборонять нам стало нечего. Остатки нашего полка медленно отходили, огибая бушующий лесной пожар. Без команды, движимые инстинктом. Приказ добрался до нас много позднее, уже после того как проложенная имперскими снарядами пламенная просека осталась позади и мы поднялись на ту самую холмистую гряду, которая с самого начала показалась мне более выгодным местом для обороны. Хотя, когда по тебе садят безответными двадцативосьмисантиметровыми термобарическими снарядами, никакая позиция не может считаться выгодной.
…Дошедший до нас приказ оказался прост — отступать к Владисибирску. Мы выдержали первый удар, и даже отбросили карателей; но, отбитые в двух местах, они прорвались в пяти других. 1-я добровольческая дивизия оказалась в полуокружении.
Мы кое-как разместились в уцелевших грузовиках. Из уст в уста передавался чей-то рассказ, что «карантинники» вновь наступают, правильно поняв, что ни на какое настоящее преследование у нас сил нет. Не знаю, правда это или нет; все мы сжались, стараясь разобрать сквозь гул мотора зловещее «шрр-трр» имперского разведчика. Если он нас засечёт, колонна очень быстро обратится просто в груду обугленного металлолома.
Однако нам повезло. «Шершень» действительно прошёл над нами, но уже утром, когда мы приближались к Владисибирску. Тяжёлая артиллерия имперцев осталась далеко позади, а нагнавший нас у самых городских окраин ударный беспилотник «беовульф» был аккуратно сбит на удивление профессионально сработавшим расчётом зенитного «гепарда». На борту я успел разглядеть эмблему части: древний французский вертикальный триколор. В середине, на белой полосе, красовался лотарингский крест. Некогда этот флаг принадлежал «Forces Frangaises Libres»; два века спустя его приняли группы сопротивления на французских планетах.
Кадровые дивизии Федерации, если, конечно, к ним вообще применимо это слово.
Наша колонна втянулась в город. Владисибирск опустел, большинство жителей, как я понимал, эвакуировалось; однако в окнах то тут то там мелькали лица, люди перевешивались через подоконники, провожая взглядами нашу колонну. Какой-то старичок дребезжащим голосом крикнул «ура!».
Далеко мы не углублялись. Колонну остановили возле небольшого театрика и объявили привал. А заодно и задачи.
Само собой, нашей целью становилась «оборона города до последней крайности». Помощь идёт, уверял нас щеголеватый человек с золотыми погонами о четырёх звёздочках, вроде как капитан. Само собой, говорил он на общеимперском. Сюда перебрасываются закалённые боями дивизии «друзей-французов», первые части уже прибыли.
Мои ребята слушали угрюмо, после столкновения с «карантинниками» гонору у них изрядно поубавилось. Конечно, обороняться в городе, если в него вводят бронетехнику без артподготовки и авиаподдержки, одно удовольствие. Вот только я сомневался, что имперцы доставят нам такое удовольствие. Конечно, наличие карательных войск наводило на мысль, что они таки явились сюда «умиротворять», а не стирать с лица земли целые города (что при нынешних возможностях имперской армии не представляло никакого труда). Оставалось надеяться, что французы (и в самом деле неплохо вооружённые и, как я мог убедиться, обученные) смогут наладить ПВО и эффективную контрбатарейную борьбу. Интересно, достались ли Федерации новые системы засечки позиций стреляющей артиллерии, использовавшие, помимо всего прочего, ещё и тектонические датчики?.. Во всяком случае, лотарингский крест, похоже, себя ещё покажет, так что имперцам придётся поломать о него зубы.
— Нам надо стоять до последнего, стоять насмерть! — завывал капитан-золотопогонник. — В последнее время наши войска кое-где проявили себя не лучшим образом, были случаи неоправданного и самовольного, без приказа, оставления позиций. Да, нам на помощь спешат могучие резервы. Но если мы не станем сражаться до последней капли крови, они могут не успеть. И потому — слушай приказ Верховного Главнокомандования, — офицерик, кажется, даже привстал на цыпочки: — Коварный и подлый враг бросает на фронт всё новые и новые силы, не считаясь с потерями, лезет в глубь Федерации, захватывает новые районы, насилует, грабит и убивает мирное население. Бои идут у ворот нашего последнего космопорта на Шайтане, имперские оккупанты рвутся к стратегическим комбинатам с их рудными богатствами. Враг уже захватил 1, 4, 10 и 23-й заводы и прилегающие к ним обширнейшие карьерные поля. Часть войск из корпусов «Франклин» и «Грант», идя за паникёрами, оставила 10-й и 23-й комбинаты без серьёзного сопротивления и без приказа Верховного Главнокомандования, покрыв свои знамёна позором…
Я слушал и не верил собственным ушам. Слегка изменённый, но, бесспорно, узнаваемый стиль знаменитого приказа номер 227 от двадцать восьмого июля 1942 года. Что они хотели этим сказать, зачитывая его нам, новокрымским добровольцам, в своё время старательно учившим всё это на уроках истории, несмотря на все запреты имперского Министерства просвещения? Что дело Федерации швах, фронты трещат по всем швам и теперь требуются заградительные отряды — стрелять в спины тем, кто дрогнет?..
Я скосил глаза вправо, влево — мой молодняк слушал приказ столь же остолбенело. Что такое «227», они, похоже, знали не хуже меня. А офицерик всё вещал и вещал, и к приказу номер 227 прибавился другой — номер 270, отданный годом раньше:
— Но, конечно же, в нашей армии таких трусов и паникёров — ничтожное меньшинство. Не только друзья признают, но и враги наши вынуждены признать, что в нашей освободительной войне с имперско-фашистскими захватчиками части Вооружённых сил Федерации, громадное их большинство, их командиры ведут себя безупречно, мужественно, а порой — прямо героически. Даже те части нашей армии, которые случайно оторвались и попали в окружение, сохраняют дух стойкости и мужества, не сдаются в плен, стараются нанести врагу побольше вреда и выходят из окружения. Известно, что отдельные части нашей армии, попав в окружение врага, используют все возможности для того, чтобы нанести врагу поражение и вырваться из окружения…
Однако из-за трусости и предательства отдельных бойцов и командиров население нашей Федерации, с любовью и уважением относящееся к Народно-Освободительной Армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Народную Армию, а многие из них проклинают Народную Армию за то, что она отдает наши планеты под ярмо имперских угнетателей, а сама утекает, куда глаза глядят…
Некоторые неумные люди на фронте утешают себя разговорами о том, что мы можем и дальше отступать с планеты на планету, так как у нас ещё много территории, много земли, много населения и что продуктов питания, как и необходимого металла, у нас всегда будет в избытке. Этим они хотят оправдать своё позорное поведение на фронтах. Но такие разговоры являются насквозь фальшивыми и лживыми, выгодными лишь нашим врагам…
У нас нет и не было преобладания над имперцами ни в людских ресурсах, ни в продовольственных запасах. Отступать дальше, и особенно с планеты Новый Крым, — значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину.
«Ну, давайте, давайте!», подумал я, мысленно вспоминая знакомые строчки. И точно:
— Из этого следует, что пора кончить отступление. Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв. Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр нашей территории, цепляться за каждый клочок нашей земли и отстаивать его до последней возможности. У нас пока ещё вдосталь оружия, боеприпасов, продовольствия. У нас много храбрых бойцов и опытных, знающих командиров.
Чего же у нас не хватает?
Не хватает порядка и дисциплины в ротах, полках, дивизиях, в танковых частях, в авиаэскадрильях. В этом теперь наш главный недостаток. Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять свою Родину.
Нельзя дальше терпеть командиров, части и соединения которых самовольно оставляют боевые позиции. Нельзя терпеть дальше, когда командиры допускают, чтобы несколько паникёров определяли положение на поле боя, чтобы они увлекали в отступление других бойцов и открывали фронт врагу.
Паникёры и трусы должны истребляться на месте.
Отныне железным законом дисциплины для каждого командира и рядового бойца должно явиться требование — ни шагу назад без приказа высшего командования.
Командиры роты, батальона, полка, дивизии, отступающие с боевой позиции без приказа свыше, пасующие перед врагом, срывающие с себя знаки различия, дезертирующие с поля боя, являются предателями Родины. С такими командирами и рядовыми бойцами поступать надо как с предателями Родины.
Таков призыв нашей Родины.
Выполнить этот приказ — значит отстоять нашу землю, спасти Родину, истребить и победить ненавистного врага.
Верховное главнокомандование Народно-Освободительной Армии приказывает:
Первое. Безусловно ликвидировать отступательные настроения в войсках и железной рукой пресекать пропаганду о том, что мы можем и должны якобы отступать и дальше, что от такого отступления не будет якобы вреда.
Второе. Безусловно снимать с поста и направлять в Ставку для привлечения к военному суду командующих корпусами и дивизиями, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций, без приказа командования.
Третье. Командованию дивизий и корпусов безусловно снимать с постов и судить представителями Особого Совещания командиров полков, батальонов и рот, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций без приказа командования армии, отбирать у них ордена и медали; по приговору Особого Совещания или расстреливать трусов и паникёров, или, если представители Особого Совещания сочтут необходимым, направлять в штрафные роты.
Четвёртое. Сформировать в пределах дивизии 3–5 хорошо вооружённых заградительных отрядов (по 100 человек в каждом), поставить их в непосредственном тылу неустойчивых полков и обязать их в случае паники и беспорядочного отхода частей полка расстреливать на месте паникёров и трусов и тем помочь честным бойцам полков выполнить свой долг перед Родиной.
Пятое. Сформировать в пределах дивизии от 2 до 5 (смотря по обстановке) штрафных рот (от 50 до 100 человек в каждой), куда направлять рядовых бойцов и командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на трудные участки фронта, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления перед Родиной.
Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах.
Офицерик выдохся и медленно, со значением, опустил планшетку. Ополченцы угрюмо молчали. Да, у нас на Новом Крыму слишком хорошо помнили, что такое «приказ номер 227», или «ни шагу назад!», как ещё его называли. Заградот-ряды! Штрафные роты!
— Ваши взводные раздадут подписные листы! — услыхали мы. — Всем расписаться, что приказ вам зачитан и вами понят!..
…Немало времени оказалось потеряно, пока не раздали обед — имперским пайком-самогревкой, присовокупив к нему пятьдесят граммов водки в пластиковых стаканчиках. А потом погнали обратно к окраинам — устраивать позиции.
К вечеру моё отделение с ног валилось. Ни у кого не осталось сил на обсуждение как жуткого приказа, так и перспективы погибнуть от пуль своих же собственных карателей и особистов. Все семеро моих ребят так и уснули вповалку, в брошенном просторном доме, что смотрел на восход всеми многочисленными окнами. Я спать не мог. Какой смысл оборонять город, если по всем канонам войны его следовало не штурмовать, а обойти и окружить? Или нам заранее отвели роль героев новой ленинградской блокады?..
Честное слово, сейчас бы обрадовался и полку боргских переселенцев. Я не мог отделаться от чувства, что нас послали сюда на убой. Поляжем мы здесь все, и даже заградотряды не успеют унести ноги.
Ночь прошла спокойно. Имперцы не торопились, и Владисибирск использовал подаренное время на все сто процентов. Нам наконец-то подбросили оружия, и девчонки моего отделения восхищённо глазели на многозарядный автоматический гранатомёт, словно на новые «отпадные» серёжки или колечко.
Да, кое-что успели сделать. Возвести баррикады из бетонных блоков; заложить окна старыми верными мешками с песком; реквизированые в городе экскаваторы, надрываясь, копали противотанковые рвы. Казалось, имперцы совершили большую ошибку. Они не попытались атаковать город с налёту. В небе барражировало несколько истребителей; Федерация, похоже, неплохо подготовилась к отпору. Я увидел даже пару штурмовых танков (со всё теми же эмблемами «Свободной Франции» на броне), занявших позиции в укрытиях по обе стороны широкой дороги, что, влившись в город, обращалась проспектом. Владисибирск строился нестеснённо, места здесь было не занимать.
Мы ждали. Ребята наскоро осваивались с трофейной бронёй, я показывал, как работает связь, навигация, целеуказание, как пользоваться нашлемным прицелом и так далее и тому подобное. В глазах ребят с каждой минутой росло изумление.
— Товарищ старший сержант… — наконец решилась Инга. — Откуда вы всё это знаете?
— Много где побывать довелось, — уклончиво ответил я.
— В имперской армии не случилось? — осведомился белобрысый паренёк, Костя.
— Нет, там не довелось, — покачал я головой. Ненавижу врать, но без вранья здесь не обойтись. — А вот изучать всё это дело — изучали.
— Товарищ сержант, — не отставал Костя, — а как же так получилось, что вы на Шайтан не попали? Все ведь лучшие — там…
— Много будешь знать, товарищ рядовой, скоро состаришься. Думаешь, такие, как я, здесь не нужны? Вот кто б тебе про нашлемник объяснял, кабы не я, а?
Конечно, я мог рявкнуть «отставить разговорчики!», и, наверное, в «Танненберге» я не преминул бы так и сделать. Но с этими мальчиками и девочками мне предстоит пережить очень длинный день, как я подозревал, один из самых длинных в моей жизни.
…Продолжается успешное наступление доблестных Вооружённых сил Империи на позиции инсургентов из так называемой «Народно-Демократической Федерации». Сейчас мы уже можем оповестить наших зрителей — наши храбрые солдаты, носящие Feldgrau, успешно высадились на планете Novyi Krym. Измученное творимыми над ним насилиями, население с восторгом приветствует своих освободителей. От мятежников и террористов очищены области к востоку от города Vladisibirsk, вы видите фермеров, которые теперь могут вернуться к мирному труду. Семья этих простых и честных людей, от зари до зари работавших на своих полях, вручает цветы офицерам из проходящей мимо моторизованной колонны. Вы видите слёзы радости на глазах этих добросовестных тружеников, против воли оказавшихся втянутыми в кровавые преступления захватившей власть военной хунты, именующей себя «временным правительством Федерации».
Никто не должен бояться возвращающихся на Novyi Krym имперских войск. Восстав против владычества инсургентов, граждане этой планеты доказали свою верность престолу Империи…
На планете Шайтан наши войска наносили ракетно-бомбовые удары по позициям экстремистов вокруг космопорта «Северный», были отмечены большие пожары и разрушения. На подступах к планете нашим Космическим флотом уничтожен большой транспорт мятежников. Согласно последним сведениям, наши войска заняли важные горно-обогатительные комбинаты № 10 и № 23. Наступление нашей доблестной армии продолжается. Нет сомнений, что дни мятежников на планете Шайтан сочтены.
В пограничном Одиннадцатом секторе замечены были пять колонизационных кораблей цивилизации Дбигу, двигавшиеся глубоко в закреплённом за Империей пространстве к одной из пока не населённых планет. Фрегаты Пограничного Флота были вынуждены задержать нарушителей и препроводить их к границам нашего сектора. До сих пор полномочные представители цивилизации Дбигу не дали внятного ответа на вопрос, что делала их колонизационная эскадра в глубине сектора, уже более полувека осваиваемого Империей Земли…
В эти дни захлебнулась очередная попытка имперско-фашистских войск овладеть 8-м горно-обогатительным комбинатом. На участке, где обороняется часть товарища Вейзена, враг попытался высадить десант в тылу наших войск, и в то же время четыре десятка тяжёлых штурмовых танков и сто бронетранспортёров с пехотой при поддержке тридцати ударных вертолётов атаковали бойцов товарища Вейзена с фронта. Начался упорный и кровопролитный бой. Наша артиллерия «помогла огоньком», меткой стрельбой подавив вражеские батареи в имперском тылу, а после этого поставила эффективный заслон продвигавшимся танкам. Имперцы растерялись и приостановились, а товарищ Вейзен в этот момент поднял своих товарищей в контратаку. Умело ставили помехи солдаты взвода радиоэлектронной борьбы под командованием товарища Рейхенплац, нарушая врагам связь, сбивая работу их прицелов и «ослепляя» наступавшие танки. Выдвинулись вперёд зенитчики, благодаря их грамотным и своевременным действиям сбито шесть вертолётов противника.
Не выдержав яростной контратаки наших бойцов, имперцы бежали, оставив на поле боя двадцать горящих танков и сорок бронетранспортёров. Подсчёт тел погибших имперцев продолжается, но уже сейчас можно сказать, что нашими бойцами уничтожено свыше тысячи восьмисот солдат и офицеров противника, свыше двухсот взято в плен. Героическая оборона Восьмого комбината продолжается; его название станет символом несгибаемой стойкости и героизма наших войск, не отступивших ни на шаг перед натиском превосходящих сил противника!..
…В течение минувших суток наши войска вели бои с противником на всём фронте, особенно ожесточённые — на направлении Восьмого горно-обогатительного комбината и космопорта «Северный». После упорных и кровопролитных боёв наши войска оставили малозначительный горно-обогатительный комбинат номер 23, уже давно выведенный из активного производственного цикла. Лживая имперская пропаганда пытается превратить это частное и ничего не решающее событие в стратегическую победу имперско-фашистских войск, но граждане свободной Федерации знают цену имперским заявлениям.
На других участках соприкосновения наших и имперских войск ничего существенного не произошло.
— Ничего существенного не произошло! — с горьким отчаянием воскликнула Инга. Глаза у неё покраснели и запали. — Да как же они могут, когда мы тут, а они… они уже… И приказ вон какой выпустили, а о нём — ни слова…
— Ничего ты не понимаешь, Инга. Нельзя панику распространять, ясно? Вот и не говорят. Может, мы сейчас имперцев обратно погоним. Видела французов? Ка-ак вдарят по ним, как завернут!
— Ага, погонят, жди… — фыркнула Инга. — Лягушатники — они лягушатники и есть. Только «бошей» увидят, сразу и разбегутся. Как два века назад.
— Ой, да что ты сравниваешь? С тех пор сколько времени прошло!
— Костя, а сколько раз они с тех пор воевали, а? Может, это они при Босворте, или…
— Хватит! — оборвал я спорщиков. — Рядовой Игнатьев! Ко мне!
— Товарищ сержант, ря…
— Ат-ставить. Рядовой Игнатьев, последовательность действий бойца при обнаружении на тактическом дисплее отметки, классифицируемой как «вражеская бронетехника», находящейся в зоне поражения огневыми средствами отделения?
— Э-э-э…
— Что, Костька, влип?.. — хихикнули в углу.
— Рядовая Полякова! Хочешь вместо него ответить?
— Так точно, товарищ старший сержант!
— Тогда отвечай. А рядовой Игнатьев, если ты ответишь, поступит в полное твоё распоряжение до тех пор, пока у него эта последовательность от зубов отскакивать не будет.
— Только не это, товарищ сержант, только не это!.. Она ж меня живьём слопает! Я могу ответить, я могу!
— Тогда отвечай.
— Товарищ старший сержант, при обнаружении вражеской бронетехники на тактическом дисплее надлежит, активировав функцию «результативного касания», совместить жёлтый курсор общего целеуказания с отметкой цели, произвести запрос опознавания «свой-чужой» во избежание потерь дружественной стороны, после чего, включив клавишей «А» передачу по каналу цели, осуществить трансляцию координат обнаруженного объекта. В дальнейшем не выпускать цель из визира и, соответственно, из поля зрения транслирующей камеры-передатчика, осуществлять ручное сопровождение до поступления сообщения «цель захвачена», после чего одновременным нажатием клавиш «Бэ» и «Цэ» передать цель центральному вычислителю для автосопровождения. Ожидать выдачи данных для стрельбы. В дальнейшем действовать согласно полученным распоряжениям командира отделения.
— Неплохо, Игнатьев, только забыл одну вещь.
— Какую, това… Ах да, виноват! После передачи цели на автосопровождение осуществить синхронизацию наведения собственной оружейной системы с получаемыми от центрального вычислителя баллистическими данными. Нажатием клавиш «А» и «Дэ»…
— Ну, молодец. Кое-что всё-таки вбил в вас…
Моё отделение щеголяло в трофейной форме. На рукавах и шлемах пришлось наскоро намалевать бело-сине-красные эмблемы; кое-как мне удалось наладить целеобмен с нашим уменьшившимся в числе, но зато полностью экипированным взводом и огневым взводом французов из дивизии «Камбрэ». Те восхищённо цокали языками, глядя, как я сопрягаю чипы моих ребят с мощным баллистическим вычислителем их Pz.Kpfw VII, которому предстояло поработать штабной машиной.
Кроме нашего взвода и пары французских танков, здесь больше никого не было. Первая добровольческая рассредоточилась вдоль городских окраин, с тыла нас подпирала моторизованная «Камбрэ». Казалось, что наступать на Владисибирск в лоб сейчас было бы безумием.
…Однако именно это и сделали имперцы, когда солнце уже высоко поднялось над горизонтом. Сперва над нашими головами протрещал своё всегдашнее «шрр-трр» разведывательный «шмель»; однако кто-то из отделения Риммы угостил супостата из ПЗРК. «Шмель» окутался дымом и рухнул метрах в пятидесяти перед нашими позициями; я совсем уже было собирался скомандовать «все назад!», не без оснований ожидая огневого налёта на наш передний край, однако в это время заговорила артиллерия «Камбрэ»; через наши головы на восток понеслись снаряды РСЗО, таща за собой огненные хвосты. Дариана Дарк где-то очень хорошо поживилась, подумал я, раздобыв те же самые «игели», что едва не превратили нас в хорошо прожаренные стейки там, в лесу. С воем рванулись туда же, на восток, три носившихся над головами истребителя.
Неплохо, подумал я. Грамотно сработано. Наведение по радиообмену «шмеля» с командным пунктом, для этого надо иметь очень грамотных ребят из батальона РЭБ и отлично отработанную систему управления всеми огневыми средствами. У «Камбрэ», похоже, очень толковый командир.
Далеко за горизонтом загрохотало. На самом пределе видимости поднялись крошечные дымные султаны; наша артиллерия накрыла какие-то цели.
Сейчас имперцам следовало бы остановить наступление, вскрыть полностью нашу систему огня, нанести удары по мобильным комплексам ПВО, а потом как следует пробомбить сам город, сверхзвуковыми крылатыми ракетами точечно выбить огневые средства, прорядить позиции нашей артиллерии и только потом…
И потому я донельзя удивился, заметив впереди осторожно перебегавшие фигурки. Никаких бронетранспортёров и танков. Пехота, идущая почти что в полный рост.
— Они что, спятили? — вырвалось у Инги.
Однако очень скоро выяснилось, что имперцы отнюдь не спятили. Они тащили с собой множество «муспелей», и реактивные огнемёты выплюнули нам в лица целое море пламени.
Я едва скомандовал «Ложись!», как по фасаду плеснула огненная волна. Ярко-рыжие языки заплясали на полу, скользнули по богато драпированным стенам; задело и кое-кого из ребят, но, по счастью, химические огнетушители (ещё один имперский трофей, выпущенный в войска в огромных количествах после боёв с Тучей на Иволге) быстро сбили пламя.
Инфракрасные прицелы сходили с ума, пламя бушевало, и сквозь этот жар, понятное дело, было не разобрать отдельные цели — имперских солдат.
Залив нас пламенем, каратели перебежками продвигались всё ближе и ближе. В наушниках стояла какофония, пока я не отстроился и не привёл в чувство своих. Французские танки дружно подались вперёд — бить прямой наводкой, пока имперцы не прорвались через наши баррикады.
На моём прицеле то появлялись, то исчезали многочисленные алые треугольнички, обозначавшие «индивидуальные вражеские боевые единицы». Я активировал обмен данными между штуцером и вычислителем, аккуратно навёл ярко-голубой крест на ближайший треугольник и нажал спуск.
— Неэффективное попадание, — ядовито доложил вычислитель. — Отражение от брони.
— Чёртова говорилка, покаркай мне тут ещё, — буркнул я и выстрелил вторично, просто чтобы противнику жизнь не казалась мёдом.
— Цель поражена, — как мне почудилось, с удивлением доложил вычислитель. Всё-таки «штайер» — неплохая машинка…
— Вести огонь только разрывными! — скомандовал я. Игольчатые пули «штайера» хороши, но всё-таки не с таких дистанций.
— Есть, командир! — дружно откликнулось сразу несколько голосов.
Вновь загрохотала артиллерия — и наша, и имперская. Дом, казалось, подпрыгнул, получив удар тяжёлым снарядом, но наша часть уцелела.
— Отходим! — махнул я рукой. Против двадцативосьмисантиметровых дур не больно-то продержишься. Они очень быстро оставят от здания одну лишь груду развалин, и вся доблесть защитников сгодится лишь на то, чтобы бессмысленно погибнуть под обломками.
Отделение поспешно выбралось из мышеловки, и вовремя: имперская артиллерия положила следующий снаряд аккуратно в то же место, и наша передовая позиция с печальным предсмертным выдохом-вздохом взмахнула нам на прощание складывающимися стенами и оседающей вниз крышей.
— Вот так-так… — раздался в наушниках потрясённый шёпот Инги.
— Шевелись, осьминоги беременные! — заорал я, невольно вспоминая знаменитый бестиарий господина штаб-вахмистра Клауса-Марии Пферцгентакля.
Мы успели убраться. Имперцы могли бы запросто сровнять тут все с землей, но это, похоже, не входило в их намерения. Рёв артиллерии стих, я услыхал характерное короткое хаканье танковых пушек и почти сразу же увидел пробирающиеся через развалины фигурки в имперской броне.
— Огонь, огонь, ротозеи! — я почти силой швырял ребятишек к острым зубьям разрушенной стены. — Огонь!
Восемь «штайеров» достойно встретили карателей. Вычислитель помалкивал, каждое попадание означало смерть.
Я давно забыл, что такое «азарт боя». Я думал только о том, что надо выдержать. А для этого надо думать — думать не о том, чтобы выжить самому, а куда направить огонь моих ребят, и тогда, может быть, я тоже доживу до вечера.
…Встреченные плотным огнём из развалин, каратели попятились. В ход вновь пошли огнемёты и дымозавесы, сквозь которые не могли прорваться наши сенсоры, в то время как каратели явно получали информацию непосредственно с орбиты. Один из французских танков дёрнулся раз, другой и третий от попаданий, но силовой щит пока справлялся. Другой «тигр-7» пятился, поливая перед собой свинцом. Ему в лоб тоже угодила граната, и я увидел, как сработала активная броня: видно, у этого танка щит уже выбило полностью.
А каратели уже, казалось, были всюду: не кланяясь нашим пулям, они лезли и слева, и справа сквозь проломы в стенах; закричал и опрокинулся один из моих мальчишек, и в тот же миг в него угодила шальная граната. Броня взорвалась изнутри…
Мы отходили, огрызаясь огнём. Связь с французами всё ещё работала, и каратели дорого платили за каждый шаг; но всё-таки они продвигались.
Наш взвод отходил тоже, собирая с врага обильную жатву; имперская артиллерия больше не расчищала им путь, и 203-я охранная дивизия умывалась кровью; однако, когда мы наконец оторвались и заняли следующий рубеж — за вторым кольцом рвов и баррикад, — выяснилось, что от взвода уцелела ровно половина. Моё отделение оказалось самым многочисленным: шестеро бойцов, со мной — семеро.
— Это не каратели, — уверенно заявила наша горе-взводная. За весь бой она отдала только две команды: «Огонь!» — в самом начале и «Отходим, все отходим!» в самом конце. — Это кадровая дивизия с эмблемами карателей. Они хотели ввести нас в заблуждение и добились своего.
— Это вряд ли, — заметил я.
— Но вот это-то уже точно каратели! — голос взводной дрожал, она махнула рукой в сторону оставленных нами кварталов.
Я поднял бинокль. Имперская артиллерия разнесла только самые окраинные строения, дома чуть дальше в глубину уцелели. Я полагал, там не должно остаться ни одного человека, однако равнодушная оптика явила совершенно иную картину. Картину, от которой у меня под шлемом волосы встали дыбом.
Фигурок в обычной повседневной одежде выводили из домов другие фигурки, в имперской броне. Свежей и чистой, в отличие от той, что была на тех, в кого мы стреляли, кого убивали и кто убивал нас. Настоящие каратели.
Да, они выгоняли людей из домов и строили в колонну. Их добычей стали почти исключительно старики да несколько человек зрелого возраста — всего около двух десятков. Предводительствовавший «карантинниками» офицер повелительно махнул рукой, и пленники зашагали прочь из города.
Почему они не убежали? Чего ждали? Или надеялись, что мы ни за что и никогда не пропустим врага во Владисибирск?
Контратаковать? Но с кем, с двумя десятками уцелевших бойцов да двумя танками? Те, почерневшие от гари, с проплешинами на броне, тем не менее вышли из боя без особого ущерба.
И, досмотрев со злым, отчаянным бессилием, как имперцы угоняли моих сородичей, мы только и могли, что дать себе клятву умереть на этом последнем рубеже, но не отступить, да простятся мне эти высокие слова. Однако отсюда мы действительно могли уйти лишь вперёд ногами в похоронной команде, не важно уже, нашей или имперской.
Однако во второй половине дня нас ждал ещё один сюрприз. Если это только можно назвать сюпризом: имперцы применили свой любимый приём.
Десант. Десант с вертолётов прямо в тыл неприятеля, где стреляет каждое окно, мог бы показаться безумием, не окажись он настолько хорошо спланирован, с чисто имперской аккуратностью.
Нас заглушили, начисто. Нам прервали всю связь, а потом город накрыла густая сеть дымовых снарядов. Вечер обратился в непроглядную ночь; облака чёрного дыма содержали в себе и мелкодисперсную металлическую пыль, так, что стали бессильны даже обычные радары. Разом началась атака с фронта, и одновременно над головами скользнули невидимые с земли вертолёты. Наши стреляли наугад, задрав стволы, били в наглухо закутанное тучами небо автоматические зенитки, рвались ракеты в надежде, что головки самонаведения найдут себе цель; и один вертолёт действительно рухнул почти что нам на головы, однако остальные выбросили десантников в самом центре Владисибирска, и город вскипел огнём пополам с кровью, словно ведьмин котёл.
Эфир заполнил жуткий треск, так что едва можно было услыхать своё собственное отделение. На нас обрушился настоящий пламенный ливень; наступавшие каратели просто жгли перед собой всё, что могло гореть, — далеко не все защитники Владисибирска могли похвастаться наличием брони.
Наверное, в те моменты мне полагалось испытывать какие-то высокие чувства. Эмоции, что подхватывают тебя и бросают на веера вражеских пуль, с истинно-безумным презрением к смерти. Но вместо этого в голове у меня крутились совершенно иные мысли: сектора обстрела, огневое взаимодействие, то и дело обрывающаяся связь с танковым вычислителем, блокирование флангов и тому подобное. Мои ребята достойно встретили «карантинников» из 203-й — оставив два десятка тел перед нашей баррикадой и в развалинах вскрытых словно консервным ножом домов, они как будто бы даже отступили — но на самом деле просто перенесли направление удара. А потом я заметил фигурки в имперском камуфляже, что перебежками приближались к нам с тыла, — и понял, что город потерян.
Скользнувший над проспектом беспилотник выплюнул в беззащитный верх танка несколько самонаводящихся кумулятивных бомбочек, и могучий «тигр-7» взорвался изнутри, разломившись надвое. Само собой, никто из экипажа не выжил, мы остались без вычислителя, и поздно было переключаться на вторую машину, потому что покрытый копотью монстр, уже лишившийся и силового щита, и активной брони, медленно отползал сквозь пролом в стене, плюясь огнём в подступающих имперских десантников. Они ответили несколькими выстрелами из гранатомёта, танку перебило гусеницу, я увидел поспешно выбрасывавшихся из люков танкистов с повязками «Свободной Франции» на рукавах. Дай Бог им спастись…
Для нас самих этот бой протекал более-менее удачно — никто не погиб, даже не ранен, хотя броня у всех покрылась роем царапин и оспин от осколков. Но мы оказались отрезаны от своих, и выбираться приходилось через хаос руин…
Владисибирск строился как город-сад, здесь не возводили многоэтажных небоскрёбов, самое большее — дома в четыре-пять этажей, с широкими террасами и галереями, зимними садами (всё-таки на Сибири случалась зима, куда холоднее, чем, скажем, в Новом Севастополе); сейчас всё это горело, рушилось, оплавлялось, проваливалось, оседало. Когда и спереди, и сзади от нас появились имперцы, я скомандовал отход. Не знаю, где там эти заградотряды, но, если они попытаются заступить нам дорогу…
И тут нас наконец достало. И опять — беспилотник. Наступающие, похоже, засекали очаги сопротивления и развешивали над ними «беовульфы». Наш с шипением пронёсся над развороченной крышей, метко плюнув в нас стандартной «беременной жабой» — кассетным боеприпасом, засыпавшим всё вокруг небольшими килограммовыми бомбочками. Две из них, подрулив, угодили в пробоину. Как раз тогда, когда моё отделение проникло внутрь…
…Я шёл первым, сразу за мной — Инга и Костя. Ещё четверо парней и девчат чуть поотстали, и мы трое успели перешагнуть порог, когда полуразрушенная просторная комната, почти зала взорвалась за нашими спинами.
Нас швырнуло на пол, вокруг рушились стены, и, окажись мы за просто декоративной перегородкой, как в большинстве городских апартаментов, по всем нам можно было заказывать панихиду; но, по счастью, прикрывшая нас стена оказалась капитальной, одной из несущих, и она приняла на себя всю ярость взрывной волны. Нас завалило обломками, но броня выдержала, хотя Ингу придавило так, что сама она не могла выбраться.
От остальной четвёрки не осталось даже пепла. Два синхронных взрыва совсем рядом — от них не защитит никакая броня.
Двое моих оставшихся бойцов от потрясения едва держались на ногах. Инга дёрнулась было обратно, в обугленные развалины, я схватил её за руку — мёртвые мертвы, а если мы позволим себе сейчас хоть какие-то сантименты, то умрём тоже, правда, быстро и без мучений.
Уходя, я бросил последний взгляд на почерневшие обломки защитных комбинезонов: бронестёкла шлемов вылетели, и внутри всё было заполнено иссиня-чёрным прахом.
Прах ты есть и во прах превратишься…
Я даже не успел как следует познакомиться с ребятами. Их боевой путь оказался короток, потому что кто-то из «штаба обороны Нового Крыма» решил заткнуть прорыв почти что безоружными ополченцами, а сил «Камбрэ» явно не хватило, чтобы противостоять математически правильному натиску имперцев.
Прощайте, ребята. Когда-то наши предки верили, что погребальный огонь освобождает бессмертную душу от плена отжившей своё плоти; что, зарытая под землю, душа оказывается в плену, изнывает, изнемогает в вечной своей темнице и наконец истаивает, исчезая навсегда, гаснет, точно задутая свечка; что ж, братишки и сестрёнки, ваши души, я уверен, уже свободны, уже движутся туда, где нет ни войны, ни горя, ни смерти.
И если перед вами отчего-то вдруг захлопнутся врата царствия небесного, что ж, я предпочту тогда отправиться следом за вами, куда бы ни бросила вас воля Того, кто некогда сокрушил железные врата Ада.
Пролетевший «беовульф» оставил за собой широкий след; руины домов, рухнувшие крыши. Мы полезли через обломки; оборона Владисибирска рухнула, и нам предстояло решить — останемся ли мы здесь поиграть немного в пятнашки со смертью, ловя на мушку имперских офицеров и вновь скрываясь в развалинах, прежде чем станем добычей очередного беспилотника; или же попытаемся выбраться с побоища и отыскать своих. Разумеется, обойдя позиции особистов, буде они таки развернулись.
Я лично отдавал предпочтение второму варианту.
Но прежде чем уйти из озаряемого пожарами, на треть обращённого в руины города, мы узрели карателей за работой. 203-я охранная дивизия не зря снискала свою зловещую славу.
…Много домов, особенно в центре города, осталось неповреждёнными. И, как оказалось, там оставались жители. Которых сейчас, подобно тем, кому не повезло утром, выгоняли из своих домов. Нет, не так много, но я насчитал добрых полторы сотни несчастных, согнанных на одну из центральных площадей, площадь Карамзина. Наполовину вытоптанный и изломанный сквер обратился в импровизированный концлагерь. Я с ужасом увидел среди пленных нескольких матерей с детьми — о чём они, спрашивается, думали, не эвакуировавшись вместе со всеми, мелькнула горькая мысль. Каратели держали их под прицелом, равнодушные безликие фигуры за тёмными забралами шлемов, наставленные на пленников стволы… Что они собираются с ними делать?..
— Товарищ сержант… — горячо зашептал Костя, и мне пришлось хлопнуть его по щитку, не включая интерком:
— Рехнулся?! Нас сейчас засекут!
— Надо же их спасти!
— Лежи и не рыпайся. И не мешай. Чапай думает, не видишь?
…Показалась короткая вереница уже настоящих пленных, судя по всему — наших добровольцев. В изодранных штормовках, большей частью окровавленные, они едва тащились, поддерживая друг друга. Немного, человек двадцать. Похоже, наши действительно предпочитали умирать, но не сдаваться.
Их заставили построиться. Из рядов карателей появился имперский офицер в полной парадной форме, фуражке и кителе, без брони. Развернул какой-то свиток и принялся читать в маленький мегафон так, что голос его разносился далеко окрест:
— Согласно эдикту Его Императорского Величества… мятежников, схваченных с оружием в руках на поле боя, подвергать военно-полевому суду, в составе: советника юстиции — председателя, а также командира и начальника штаба части, осуществивших пленение… соединить функции государственного обвинителя и председателя суда… отменить институт защиты для вышеупомянутых мятежников…
— Командир! — простонала Инга.
— Спокойно, — процедил я сквозь зубы. — Лежи и молчи. Можешь взять на прицел этого попугая, если так легче, но ежели выстрелишь без команды — пожалеешь, что на свет родилась.
— Таким образом, — продолжал меж тем бубнить имперец на площади, — все здесь присутствующие обвиняемые были взяты в бою имперскими вооружёнными силами и подлежат эрадикации в силу эдикта Его Величества «О Единении Государства». Приговор окончательный, обжалованию не подлежит, приводится в исполнение немедленно. Герр майор, благоволите отдать соответствующие распоряжения комендантскому взводу…
— Мама! — пискнула Инга и в следующий миг нажала на спуск.
Она оказалась прекрасным стрелком, рядовая Инга Полякова, совсем молоденькая девчонка, только-только начинавшая жить; оперённая стрелка, выпущенная из её «штайера», пронеслась насквозь через голову имперского офицера, прошла навылет, даже не заметив ничтожной преграды из человеческой плоти и костей.
Советник юстиции повалился лицом вниз, молча, точно колода.
— Ах ты!.. — вырвалось у меня, но пальцы сами нажали на спуск. Не пренебрегшего бронёй имперца справа от убитого советника швырнуло в сторону: ударившись о броню, разорвался двадцатимиллиметровый снарядик моего штуцера.
Пленные, что могли ходить сами, похоже, только и ждали этого. Безоружные, они бросились на охранников; к ним присоединились и согнанные мирные обитатели Владисибирска, хотя большинство из них пребывали в почтенных годах.
И навстречу им загремели винтовки и штуцера карателей. По толпе словно прошлась невидимая коса; безоружные падали, пытались ползти и застывали навек, пригвождённые к брусчатке оперёнными стрелками «штайеров».
Мы с Костей и Ингой успели выстрелить лишь несколько раз, а на площади уже всё было кончено. Одно на другом, громоздились тела, десятки тел; в живых оставалось лишь несколько наших раненых добровольцев: они с самого начала не могли ни на кого броситься, поскольку и стояли-то исключительно с помощью своих товарищей. Их быстро вздёргивали на ноги и безо всяких колебаний расстреливали, вернее, достреливали — приставляя ствол к затылку.
Но кто-то всё же успел воскликнуть: «Да здравствует Россия!»…
Инга ревела в голос, Костя тоже хлюпал носом, и пришлось дать им обоим подзатыльников, потому что цепь имперцев уже развернулась и пошла прямо на нас, а где-то невдалеке раздалось знакомое до боли «шрр-трр!» подлетающего «шершня». Нам ничего не оставалось делать, как бежать. Как можно быстрее и как можно дальше.
…Двое суток мы провели во Владисибирске, пока нам не удалось выскользнуть за его пределы. Мы видели, как каратели деловито, словно собирая хворост, сгоняли на улицу случайно задержавшихся горожан, ставили перед ними одного-двух пленных из наших ополченцев и, наспех зачитав приговор, расстреливали. После чего двумя-тремя пулемётными очередями отправлялись в лучший мир девять десятых «зрителей».
Как ни странно, имперцы не убивали всех. Кое-кого отпускали. Очевидно, хотели, чтобы выжившие рассказали об увиденном? Но от этого сопротивление не ослабеет, напротив…
Мы оказались в глубоком тылу наступающих карателей. Остатки защитников Владисибирска, кто сумел, отступили дальше на запад, другие просто рассеялись по окрестным полям и лесам. Небо просто кишмя кишело «шершнями» и «беовульфами», гонявшимися буквально за всем, что двигалось. Мы сами видели, как беспилотный штурмовик не пожалел пары эрэсов на большую овчарку, не желавшую отходить от тела пожилого фермера, убитого на пороге собственного дома. После этого «беовульф» развернулся и всадил в окно аккуратного бревенчатого домика полновесный зажигательный заряд.
Мы видели, как метался ополоумевший от ужаса большой пушистый кот, в последний момент пулей вылетевший из дверей; Инга попыталась его подозвать (ох уж эти девчонки!), но котяра только зашипел, выгнул спину и мигом исчез в зарослях. Инга всхлипнула.
— Ты чего?
— Так он ведь домашний. Ухоженный. Пропадёт в дикости…
— Нашла, кого жалеть — кота какого-то несчастного! — буркнул Костик.
— Да-а-а, у меня у самой такой дома… мурчавый, на коленях любил сидеть, — зашмыгала носом Инга.
Костя собирался что-то ответить; я глянул на него, мол, уймись. Пожалей девчонку. И кота тоже пожалей, и его убитого хозяина, и сгоревший дом. Потому что иначе вы, добрые, воспитанные домашние мальчики и девочки, не успеете оглянуться, как превратитесь в машины уничтожения. А потом, глядишь, застрелите пленного, уже успевшего бросить оружие и поднять руки; и так далее и тому подобное: раз покатившись, уже очень трудно остановиться.
Двое моих последних бойцов держались неплохо, после того как перестали течь казавшиеся неудержимыми слезы. Мы отступали, точно так же, как солдаты Западного фронта летом сорок первого, потеряв свою часть, не зная, где штабы, где командиры, резервы и всё прочее; с одной лишь разницей — тогда отступавшие брели на восток. Мы отходили на запад.
Само собой, заградотряды поспешили убраться — встречи с наступающим противником в планы их командиров никак не входили.
В полусотне километров от Владисибирска обширную центральную равнину острова надвое рассекал невысокий, но обрывистый кряж, протянувшийся далеко на юг отрог полуночных гор. Логично было занять там оборону и попытаться удержать в наших руках хотя бы крайнюю западную оконечность острова, с тремя небольшими городками и добрыми двумя дюжинами больших рыбоферм, а заодно — и самым нашим большим железорудным месторождением. Я, конечно, имею в виду наземные месторождения, залежи подводных окатышей мы начали разрабатывать уже давно.
Скорее всего именно там, на кряже Бородина, наши и попытаются остановить имперцев. В открытом поле на такое нечего и надеяться. Военная машина Империи была слишком хорошо смазана и налажена. Уж это-то я знал лучше других. И не приходилось рассчитывать на нежданную помощь крепких морозов или сильной распутицы, любимейшего оправдания неудач осени сорок первого года у знаменитых и поныне генералов, чьи имена носили проспекты имперской столицы…
Сейчас я вспоминал свои надежды перед отправкой на фронт — что мои знания помогут ополченцам на самом деле остановить карателей, и только скрипел зубами. Да, мы столкнулись с карателями — но поддержанными артиллерией и прочими техсредствами, вроде беспилотников — на не виданном ещё мною уровне. Нас просто смяли, размазали по бетону, задавили, не дав и головы поднять. Здесь не помогли бы никакие заградотряды, не помогла бы и нечеловеческая жёсткость и жестокость маршала Жукова, тоже не останавливавшегося перед применением заградительных отрядов, как он проделал, в частности, обороняя Ленинград, задолго до того, как был издан приказ номер 227. Хотя… тогда, наверное, это действительно могло иметь значение — солдаты, выбирая между русской и немецкой пулями, предпочитали вражескую. Сейчас же нас уничтожали «беовульфами» и с помощью бьющей из-за горизонта тяжёлой артиллерии, идеально укладывая снаряды в цель. Мои ребята погибли и так, ни один не побежал, ни один не отступил без приказа. Но на нас надвигалась такая орда, что задержать её могла лишь такая же или же…
Или же Туча.
Мы брели без дорог, выбирая места погуще и потемнее; и не зря — над головами то и дело гудели вертолёты, и стремительные боевые «физлеры», и транспортные; трещали винтами юркие «шмели», а отыскав цель, наводили на неё «беовульфов»; по дорогам справа и слева двигался сплошной поток имперской техники в строгом порядке, сделавшим честь бы и самому «Лейбштандарте» или «Гроссдойчланд». Танки, штурмовые орудия, зенитные установки, транспортёры всех мастей и калибров, установки УРО — тоже самые разнообразные, от лёгких противотанковых «Hollefeuer» до тяжёлых тактических «Eber». Ползли на восьмиосных длинных тягачах и приснопамятные «Igel».
Похоже, здесь высадился целый моторизованный корпус. Но эмблемы на бортах продолжали утверждать, что мы видим перед собой исключительно охранные дивизии, за единственным исключением[33].
Ни Инга, ни Костя не ныли, не просили «дать передохнуть» за весь наш томительный марш. Впрочем, «отдыхать» нам приходилось и так, помимо нашего желания: когда над головами раздавалось знакомое «шрр-трр» воздушных разведчиков. За эти дни оно уже успело так въесться в душу, что, казалось, этот проклятый звук не исчезнет вообще никогда и ни за что. Я рассчитывал, что нам встретятся другие окруженцы, так же, как и мы, пробирающиеся на запад; но лесные тропы оставались пустынны, и это несмотря на то, что леса здесь скорее напоминали широко разбросанные редкие заплатки на просторном покрывале полей. Трижды мы чудом ускользали от облав, каратели со всё той же «закрученной колючкой» на рукавах, «карантинники» 203-й охранной, частым гребнем прочёсывали местность. Нам удалось отсидеться, отлежаться; а шагавшие в цепи солдаты, похоже, просто отрабатывали свою дневную порцию шнапса.
…До своих мы добрались только на четвёртый день пути, когда прикончили последние крохи из розданных ещё во Владисибирске рационов. Дорогу преградили скалы; красноватые отвесные склоны поднимались прямо из моря свежей травы. Наверху, на вызывающе высоком флагштоке, развевалось знамя Федерации, а рядом с ним — наш, новокрымский, или, вернее сказать, русский триколор. Перед кряжем возле каждой рощицы, каждой кучки деревьев кишмя кишело от имперской техники; держась в почтительном отдалении от скал, с которых могли очень даже просто накрыть одним залпом, имперцы зарывались в землю, словно готовясь к длительной обороне. Ещё на дальних подступах я стал замечать позиции реактивной артиллерии, полевые станции запуска беспилотников, украшенные алыми крестами кубики и параллелепипеды развёрнутых полевых госпиталей; рейхсвер словно собирался штурмовать линию долговременного укрепрайона.
Разумеется, я помнил о заградительных отрядах и обо всём том, что нас ждало, сумей мы добраться до своих. Проверка и, очень возможно, показательный процесс. Но ведь не зря ж я провёл много месяцев в «Танненберге», изучив боевой комбинезон вдоль и поперёк. Поиграл с мнемочипом, имевшим, помимо прочего, и опцию записи радиопереговоров бойца. Само собой, при опасности пленения все записи можно было стереть одним движением пальца, так что даже имперские специалисты бы ни до чего не докопались.
…Можно было бы долго рассказывать, как мы пробирались среди снующих туда-сюда имперцев, и солдат, и транспортёров. Прятаться от вертолётов мы перестали — здесь хватало таких же точно вояк, как и мы, в безликих бронекомбинезонах. Трёхцветные эмблемы мы, поколебавшись, стёрли. Было в этом что-то постыдное, вроде того, как «окруженцы» сорок первого, вернее, часть из них уничтожала документы, спарывала петлицы и нашивки.
Но нам надо выйти отсюда. Мне надо вывести двух своих последних бойцов, сохранить хотя бы их. Имперцы наступают, что называется, без дураков, это не полицейская, а настоящая армейская операция. И, значит, обороняться надо совершенно по-другому. Если, конечно, ещё осталось чем обороняться.
Так или иначе, редкой для Нового Крыма беззвёздной ночью, когда с недальнего океана наползла хмарь, заткавшая всё от горизонта до горизонта, мы пересекли линию фронта. Там, где широкое шоссе ныряло в прорезанную через скалы долинку, само собой, нечего было и соваться: и имперцы, и защитники Нового Крыма укрепили это место до последних пределов возможного.
В глухой час мы полезли на скалы. Кошка с тросиком входила в комплект каждого имперского бронекомбинезона, а тут у карателей вдобавок нашлась и небольшая, но мощная персональная лебёдка, облегчавшая подъём; за моё время в «Танненберге» с подобным сталкиваться не приходилось.
Мы тяжело перевалились через гребень, ещё не веря, что снизу нас не заметили; но, как оказалось, опасность нам грозила как раз с другой стороны, потому что, не успели мы отползти от края, как прямо в лица нам упёрлись винтовочные дула.
— Бросай оружие! Руки вверх! — прошипел голос на общеимперском, с акцентом, который я не смог распознать. Не наш и не говор шахтёров Борга, который вообще ни с чем ни за что не спутаешь.
Мы тотчас исполнили команду.
— Спокойно, ребята, спокойно, мы из первой добровольческой, я сержант Александр Сергеев, четыре дня отступали от Владисибирска…
— А это уже ты в другом месте объяснять будешь, приятель! — рыкнули мне.
Нас подняли на ноги и рысью погнали прочь, в глубь позиций.
На гребне гряды, среди громадных стоячих камней, в шутку именовавшихся здесь «менгирами», раскинулись позиции тех, кто защищал Новый Крым: я невольно удивился, не заметив никого, кто носил бы броню. И это только укрепило меня в невольных подозрениях — что Дариана Дарк готовится-таки выпустить на нас Тучу. Для неё, пожалуй, это будет неплохой размен: мятежная планета вкупе с армейским корпусом Империи. Что же до поселенцев… вот сейчас поглядим вокруг и посмотрим, есть ли тут поселенцы…
Само собой, ночью не больно-то поглазеешь, но нигде не было слышно и характерного говорка рудничного люда. Случайность? — возможно, но, будь их много на передовой, как раз больше была б вероятность случайно на них натолкнуться, а не случайно пропустить.
Инга и Костя сперва бурно радовались «нашим», а потом не менее бурно протестовали, не желая расставаться с трофейным, таким трудом и кровью доставшимся оружием. Здесь-то, насколько я мог судить, в ходу имелись исключительно «куртцы».
— Товарищ сержант, куда они нас?.. — дрожащим голоском спросила Инга.
— Ничего особенного, девочка, это просто проверка. Вышедших из окружения всегда так проверяли. Всегда, — постарался я её успокоить. Будем надеяться, она не так хорошо изучала историю и не знает, сколько таких вот «окруженцев» в сорок первом было расстреляно заградотрядами без суда и следствия, просто для борьбы с «дезертирством и паникёрством»…
Я не ошибся. Нас загнали в палатку, зажатую меж тремя здоровенными обломками скал и даже накрытой сверху, точно настоящий дольмен, четвёртым камнем. Причуда природы, а ведь когда-то здесь, равно как и возле «менгиров», всерьез искали следы «протокрымской цивилизации»…
«На проверку» нас вталкивали поодиночке, предварительно безо всякой деликатности освободив от бронекостюмов. Ингу при этом бесцеремонно общупали; нас с Костей держали под прицелом. Я не мог понять, что это за люди и откуда — не наши, новокрымские, не храбрые французы из «Камбрэ»… Все разговоры шли только на общеимперском.
Первым на допрос потянули меня.
Трое. В форме Федерации, со всеми положенными регалиями. Редкие птицы на Новом Крыму. Многочисленные звёздочки, дико смотрящиеся здесь аксельбанты и шевроны с нашивками мне лично ничего не говорили.
— Сержант Сергеев? Александр Емельянович? — сухо осведомился сидевший в середине за походным столиком офицер с парой больших звёзд на золотых погонах — подполковник, что ли?
Наши, русские, имена он произносил, само собой, коверкая. И я по-прежнему не мог понять по его выговору, откуда же этот человек.
— Так точно, товарищ подполковник! — выкатив глаза, отрапортовал я.
Начальство во всех армиях мира одинаково.
— Жетон, — потребовал другой, с одной звездою — майор?
Я снял с шеи цепочку. Третий офицер — старший лейтенант, судя по трём маленьким звёздочкам, — сунул его в сканер. На экране появились фотографии, фас и в профиль, побежали строчки досье. Смотрите-смотрите, это не какая-нибудь вам кустарная липа, это — настоящая работа. Медицинские файлы с первого дня жизни, оценки за первый класс, первое сочинение, книги и фильмы, что брал в библиотеках, даже траты по кредиткам — всё тут.
— Пальцы, — скомандовал лейтенант. Я повиновался.
— Та-ак… — неопределённо протянул подполковник. — Ну, Сергеев, предлагаю вам добровольно рассказать представителям Особого Совещания всё о вашей изменнической деятельности, а также назвать пособников. Должен предупредить, что другие предатели из вашей дивизии уже во всём сознались и дают показания о преступной сдаче Владисибирска имперско-фашистским захватчикам…
Наверное, наших вышло из окружения совсем мало, мелькнула мысль. «Тройка» такого калибра — подполковник, майор и старлей, — ей только генералов судить, никак не какого-то там старшего сержанта-ополченца, который «в рядах» без году неделя.
— Не могу знать… — преданно и глупо тараща глаза на подполковника, отбарабанил я. — Командовал отделением. Держали оборону. Потерял троих в боестолкновении у фермы…
— Какой ещё фермы?
— Не могу знать, карты нам не выдали, товарищ майор!
— Ну, а потом?
— В соответствии с приказом отступали. Заняли оборону. Во время боя погибло ещё пятеро. Когда нас окружили, с двумя последними бойцами выбрался из города. Шли на запад, к своим, — я развёл руками. — И вот вышли.
— А был ли до тебя, сержант, доведён приказ Верховного Главнокомандования о том, что всякие отступления запрещаются? Расписывался ли ты за него?
— Так точно, расписывался! — бодро отрапортовал я, продолжая валять дурочку.
Подполковник приподнялся, буравя меня взглядом.
— А почему ж ты тогда, изменник, отступил с занимаемых позиций?! Был приказ Верховного Главнокомандования на оставление Владисибирска?!
— Так точно, был! — тем же самым тоном отвечал я, преданно поедая глазами начальство.
«Тройка» опешила. Всё-таки это были не настоящие спецы, шакалы допросов, и, видать, они отчего-то не могли — или не хотели — немедленно, без суда и следствия расстрелять меня перед строем. Хоть ты и беспощадна, Дариана Дарк, да вот только достойных исполнителей ты себе, похоже, ещё не подобрала. Или подобрала, но на данную конкретную тройку их не хватило.
— И как же он был вам передан, Сергеев? — ехидно осведомился другой особист.
— По радио, товарищ майор, мы ж в трофейных комбинезонах были, передали приказ всем оставить город…
— Вот как? По радио передали? А послушать можно? — издевательски бросил подполковник.
— Это не словами передали, — объяснил я. — Надпись на экране замигала. Кодированно передавали, конечно же. Для тех, у кого трофейные комбинезоны.
Мне не поверили. Меня проверили. Все три шлема послушно воспроизвели сообщение, приказывавшее всем частям, держащим оборону в таком-то секторе, немедленно прорываться из города и самостоятельно пробиваться на соединение с Народной Армией.
Простой ополченец никогда бы не додумался, как можно сгенерировать такое сообщение. Не думаю, что знали это и надутые шишки с золотыми погонами: для этого надо каждый день засыпать и просыпаться в бронекомбинезоне, разбирать его по винтику и вновь собирать, что мы регулярно проделывали в «Танненберге»; ну и, конечно, надо иметь голову на плечах и хорошо помнить все принципиальные схемы. Разумеется, грамотный эксперт-электронщик меня бы раскусил. Но я рассчитывал именно на «тройку», где подобных экспертов отродясь не водилось, а наличествовали только мерзавцы разных мастей и калибров, не отягощённые излишними знаниями, только мешающими в такой многообещающей карьере.
По глазам подполковника ясно читалось, что он прямо-таки жаждет поставить меня к стенке. Но… похоже, пока ещё Дариане Дарк были нужны наши ополченцы и она не дерзала устраивать действительно массовые расстрелы выходящих из вражеского тыла бойцов, но для нас с Кириллом и Ингой всё кончилось штрафной ротой. Полученное сообщение было объявлено «имперской фальшивкой», которую я обязан был распознать, ибо приказ Верховного Главнокомандования чётко запрещал любые отступления. Тем не менее нам была «предоставлена возможность кровью искупить свои преступления перед Родиной».
Инга и Костя держались молодцами. Как я и учил, хлопали глазами и уверяли, что получили приказ. Я надеялся, что их всё-таки отпустят, но штрафные роты всегда нуждаются в пополнении. До утра нас заперли на импровизированной «гауптвахте», надев наручники и сковав ноги, словно каторжникам девятнадцатого века.
На следующий день нас отконвоировали в расположение штрафной роты. Комбинезоны и «штайеры», само собой, отобрали.
Я хорошо помнил историю. Но здесь, в совершенно новой войне, новоиспечённые штрафники оказались все поголовно или добровольцами-новокрымчанами, или немногими уцелевшими из состава «Камбрэ» французами. Знакомых, правда, никого не нашлось; неужто весь наш взвод, кроме двух ребят из моего отделения, так и полёг во Владисибирске?..
Оружие нам выдали — всё те же старые 93-k, но боеприпасов полагалось только по одному магазину. А помещались мы, надобно заметить, как раз в том месте, где широкое шоссе рассекало горы; и за нашими спинами действительно появился вооружённый до зубов отряд, которому, похоже, и вменили в обязанность «расстреливать трусов и паникёров».
Командир штрафников, француз с перевязанной головой и совершенно серым лицом — вокруг глаз лежала густая синева, — равнодушно выслушал моих конвоиров. Несколько нажатых клавиш — нас внесли в списки.
Мы даже успели получить скудный, уполовиненный паёк, успели кое-как устроиться в отрытых щелях, когда Империя сочла, что ждала достаточно.
— Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота!.. Продолжается вероломное нападение имперско-фашистских захватчиков на наше миролюбивое отечество. Несмотря на героическое сопротивление Народно-Освободительной Армии, несмотря на то, что лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражения, враг продолжает лезть вперёд, бросая на фронт новые силы. Имперским войскам удалось захватить большую часть планеты Шайтан и окружить наши войска в последнем космопорту. Враги высадились на планете Новый Крым и захватили там существенный плацдарм, они хотят лишить нас её неисчерпаемых пищевых запасов. Имперский флот посылает свои мониторы к Смитсонии и Новой Юте, расширяя район своих действий.
Как могло случиться, что наша славная Народно-Освободительная Армия сдала имперским войскам ряд наших городов и даже планет? Неужели имперско-фашистские войска в самом деле являются непобедимыми войсками, как об этом трубят неустанно имперские хвастливые пропагандисты?
Конечно, нет! История показывает, что непобедимых армий нет и не бывало. Имперская армия никогда ещё не встречала настоящего сопротивления. Она преуспевала, подавляя народные восстания против кровавой имперско-фашистской диктатуры. Только на территории нашей Федерации эта армия встретила настоящее сопротивление. И если в результате этого сопротивления лучшие дивизии имперско-фашистской армии оказались разбитыми нашей Народно-Освободительной Армией, то это значит, что имперско-фашистская армия так же может быть разбита и будет разбита, как были разбиты армии тевтонских рыцарей при Грюнвальде, войска Фридриха Второго в Семилетней войне, армии кайзера Вильгельма в Первой мировой и во Второй — армады людоеда Адольфа Гитлера, в режиме которого видит свой идеал нынешняя имперско-фашистская диктатура. Нам не на кого полагаться, кроме самих себя — и оружия возмездия, созданного нашими учёными. И если имперско-фашистские захватчики, располагая сотнями планет, думают задавить нас числом — они жестоко просчитаются. Уже сейчас, с каждым днём, крепнет оборона наших войск на Новом Крыму. Не сдаются и наносят поражение врагу доблестные защитники Северного на планете Шайтан.
Нельзя забывать, что враг давно держал все свои силы отмобилизованными и готовыми к войне, а мы были вынуждены делать всё это на ходу. У нас не было тяжёлого оружия, мы рассчитывали только на то, что удастся захватить у имперско-фашистской армии, а сейчас наши заводы уже стали выпускать наши собственные танки, самолёты, ракетные установки, космические корабли. Но численный перевес по-прежнему на стороне врага. Заваливая наши позиции трупами и обломками своей боевой техники, имперцы смогли достичь некоторых успехов.
Сейчас надо напрячь все силы, может быть, последние силы, чтобы дать отпор ненавистному врагу. Имперские войска угрожают моей родной планете, Новому Ковенанту. Там остались мои близкие. Мне советовали воспользоваться своим положением и вывезти их в безопасное место. Но я никогда этого не сделаю, как бы ни любила своих братьев, сестёр, многочисленных племянников и племянниц. В эти дни очень многие граждане Федерации лишились имущества, многие потеряли любимых, многие пали смертью храбрых. Я могу лишь мечтать о том, чтобы разделить с народом Федерации все тяготы и лишения.
Братья и сестры, нашей Родине были отпущены лишь считаные месяцы мира. Мы едва успели организовать временное правительство и только начали считать доставшееся нам наследство, как имперские преступники нанесли нам жестокий и коварный удар. Они рассчитывали смять нас за несколько дней. Но просчитались. Борьба за планету Шайтан приобрела длительный характер. Враг понёс тяжелейшие потери, потери, каких имперская армия не знала за всю свою историю.
Тогда неприятель решил лишить нас пищевых ресурсов и высадился на планете Новый Крым. Околопланетные орбиты заполнены обломками его мониторов, взорванных нашей славной противокосмической обороной. Враг посылал свои корабли на верную гибель, не колеблясь, жертвовал жизнями имперских солдат и офицеров. Ценой огромной крови им удалось высадиться и захватить плацдарм. Но бойцы Народно-Освободительной Армии в массе своей не дрогнули. Они верили своим командирам и руководству, принёсшему им свободу. Недалёк тот день, когда враг получит сокрушительный ответный удар нашего секретного чудо-оружия. А пока нам надо держаться, зубами вцепляясь в каждую высотку, каждый дом, каждый перекрёсток дорог.
Наше дело правое, закончу я. Враг будет разбит, как говорили наши героические предки, победа будет за нами!..
Имперская артиллерия — и ствольная, и реактивная, ударные вертолёты, штурмовики, оперативно-тактические ракеты — всё это обрушилось на наши позиции, словно исполинский молот самого Тора. Ночь сменилась днём, земля встала на дыбы норовистым конём, расплескиваясь волнами, точно вода. Мы тотчас оглохли от рвущего слух грохота, на гребне скал забушевало пламя.
Наступавший армейский корпус не жалел снарядов. Нам повезло — первые из термобарических, выжигавших всё и вся вокруг, легли чуть дальше нашей щели, и я успел рывком выдернуть сжавшихся в ужасе на дне, полузасыпанных ребят. Нам ничего не оставалось делать, как вновь бежать вперёд, на врага, пока имперцы не сменили прицел и раскалённая туча не накрыла наш передний край, где залегли штрафники. Ни у кого из них не будет возможности «искупить кровью», потому что даже и крови не прольётся: они все сгорят заживо.
Мельком я заметил и справа и слева рванувшиеся вперёд другие фигуры. Не один я знал, что такое термобарический барраж. Но пополам с этими снарядами на наших позициях рвались и обычные, над годовали лопались шрапнели, засыпая всё вокруг тысячами мелких стрелок, пробивавших насквозь незащищённое человеческое тело. Если кто-то и успевал вскрикнуть, его крик мгновенно тонул в рёве и грохоте небывалой канонады. Мы рухнули, вжимаясь в казавшуюся спасительной землю, и единственной оставшейся мыслью было: «Ну всё, влипли…»
Трижды над головами разрывался шрапнельный снаряд, и трижды нам везло. И, когда очередной термобарический снаряд взорвался прямо в горловине прохода, мы успели убраться достаточно далеко.
Мы лежали и даже не пытались поднять голов. Гром артиллерии чуть стих, снаряды падали теперь в глубине нашей обороны, а мимо нас в стиле классических атак Второй мировой двинулись штурмовые танки и боевые машины пехоты. В небе гудели вертолётные винты, удар будет скорее всего комбинированным, в тыл защитникам кряжа высадят десант, хотя, по-моему, в щелях и окопах и так не могло уцелеть ничего живого.
И верно — когда артогонь стих окончательно, сквозь торжествующий рёв танковых моторов не пробилось ни единого ответного выстрела. Окутанный дымом кряж, казалось, полностью вымер.
Так мы лежали, не зная, какую из небесных сил благодарить за своё спасение, лежали, даже не пытаясь взяться за винтовки. Когда поднялась заря, стала видна бесконечная вереница имперской бронетехники, втискивавшейся, точно черно-блестящая змея, в узкую горловину шоссе. Бывшая ничейная полоса уже никого не интересовала. Враг играючи смял оборону, подавив её небывалым по мощи огнём, и я не мог не восхититься стойкостью интербригад на Шайтане, державшихся против таких вот всё уничтожающих огневых валов. И ведь держались, и отбивали имперские атаки, «Северный» вон не взят до сих пор…
…А потом, когда уже схлынул вал прущей на запад техники с чёрными крестами в белой окантовке, мы заметили высунувшуюся из леса ещё одну колонну. Перед нами лежало широкое, не меньше двух километров, совершенно открытое пространство, поле, ровное, словно тарелка. Я решил переждать; поднёс к глазам чудом уцелевший бинокль и, обомлев, увидал знакомую до слёз эмблему…
А над ней, можно сказать, любимой-родной мёртвой головой, помещалась ещё одна, незнакомая: коронованный змей, вцепившийся в свой собственный хвост. Часть из дивизии «Totenkopf», но что за второй герб? Раньше за полками своих собственных эмблем в новом рейхсвере как-то не водилось.
— Лежать, не шевелиться! — на всякий случай предупредил я ребят, а то Костя уже примеривался, ловя в прицел головной танк. А ну как у мальчишки не выдержат нервы? Офицера в люке он, конечно, уложит, а потом?..
Колонна приближалась; чуть ли не с головой засыпанные землёй, мы лежали в глубокой воронке шагах в пятидесяти от шоссе, на самом краю того, что некогда было лесом.
Имперцы двигались уверенно, если не сказать нагло. Из люков торчали высунувшиеся по пояс фигуры; не все даже потрудились надеть броню. Похоже, моя бывшая дивизия уже никого и ничего не боялась. Решили, что последние защитники полегли у Владисибирска?
…И лишь когда колонна подошла совсем близко, я разглядел выведенную готическим шрифтом полукруглую надпись над щитами с черепом и коронованным змеем: Tannenberg.
…Хотя, собственно говоря, что я удивляюсь? Раз уж сюда не побрезговали перебросить 1-ю мотодивизию, почему «Танненберг» должен оставаться в стороне? Вполне возможно, что имперский Генштаб счёл вероятности солдатских сантиментов пренебрежимо малыми. И, если здесь вся 3-я десантная дивизия «Мёртвая голова», отчего бы не прибыть сюда и до сих пор приписанному к ней, хотя и отдельному полку?
Ну что ж, видать, новокрымчане всё-таки запугали имперцев. В бой пошли настоящие войска, не каратели. Этим, думаю, и объяснялся убийственный огонь…
А «Танненберг» изрядко укрепили. По крайней мере, в моё время танков мы не имели. Были чисто десантной частью, а теперь гляньте на этих красавцев!
За танками тянулась длинная вереница БМД и БМП вперемешку со штурмовой артиллерией и мобильными комплексами УРО.
Я оглянулся на ребят. Перемазанные, в разодранных кое-где штормовках… и, конечно, уже готовые к последнему бою. Но, с другой стороны, «Танненберг» нужен мне. Что ж, мне не привыкать к роли «предателя».
Передовые танки грохотали совсем рядом, когда я медленно выпрямился. Выпрямился с поднятыми руками.
Что-то сдавленно выкрикнула Инга. И я успел пинком ноги вышибить винтовку у Костика, всерьёз решившего выполнить положение приказа о безусловном уничтожении предателей, паникёров и тому подобных личностей.
Нас заметили. Колонна не замедлила ход, но одна из БМП вдруг резко вильнула в сторону (насколько это можно сказать по отношению к тяжёлой гусеничной машине), и по пояс высунувшийся из башенки штабс-ефрейтор откинул тонированное бронестекло шлема.
Микки! Ну, конечно же, Микки Варьялайнен! Дослужившийся до штаб-ефрейтора Микки, уставившийся на меня, словно на привидение. БМД резко встала, и мой недавний подчинённый спрыгнул наземь.
— Господин лей… Руслан… — он явно не знал, как ко мне обратиться. Для всех в «Танненберге» я числился в длительной командировке.
— Всё в порядке, это я, Микки, — ответил я по-имперски. — Где командир? Валленштейн? Мне надо срочно к нему.
— Так точно, герр лейтенант, — финн вытянулся, окончательно решив для себя мою принадлежность. — А кто это с вами?
— Местные ребята. Их надо будет накормить, дать еды и медикаментов на дорогу и отпустить восвояси. Они мне здорово помогли.
Спрыгнувшие следом за Микки трое солдат опустили направленные на Ингу и Костика стволы. Ребята наблюдали за мной совершенно безумными глазами.
— Я знаю, что делаю, — сказал я им по-русски. — Разрядите винтовки. Отдайте патроны.
Костя и Инга повиновались, двигаясь точно во сне.
— Залезайте на броню, — распорядился я. — И не бойтесь. Всё будет в порядке.
Инга послушно полезла на боевую машину, а вот Константин, похоже, потерял голову. Метнулся, как заяц, в сторону и, наверное, попал бы под пулю, не перехвати его Микки.
— Костя! Спокойно! — опять же по-русски выкрикнул я, но мальчишка бился в истерике, пока его не скрутили двое незнакомых мне солдат «Танненберга».
— Отвечаешь мне за них, штаб-ефрейтор, понятно? — как можно внушительнее произнёс я.
— Так точно, господин лейтенант, понятно!
— Теперь дай мне провожатого к Валленштейну.
— Слушаюсь! Эй, Бенда! Останешься с господином лейтенантом. Я сейчас передам по команде…
Бенда остался стоять рядом со мной, а БМД Микки взревела мотором и, набирая ход, стала обгонять колонну по обочине, возвращаясь к своему месту.
…Оберст-лейтенант Иоахим фон Валленштейн редко прибегал к услугам большого штабного броневагона, настоящего трейлера на гусеницах, предпочитая лёгкие джипы. Вот и сейчас, обгоняя казавшуюся нескончаемой колонну техники «Танненберга», его машина промчалась по обочине и лихо затормозила прямо передо мной. Я поспешно вытянулся.
Оберст-лейтенант не изменился, разве что глаза запали от недосыпа и лихорадочно блестели. Он принял мой салют по всей форме.
— Благодарю за отличное выполнение задания, господин лейтенант. И… добро пожаловать домой в «Танненберг». Мы теперь уже не полк, мы теперь настоящая бригада, — он улыбнулся одними губами. — Прошу, садитесь. Нам о многом надо поговорить. Ради такого случая и в этом гробу проехаться можно, — пошутил он, когда рядом с нами сбавил ход штабной трейлер.
Мы заскочили на подножку. Бронированная дверь отворилась — и мне прямо в глаза посмотрела не кто иная, как Гилви собственной персоной. Гилви, в полевом камуфляже, с парой ярко-зелёных нашивок шарфюрера (ого! очередное повышение!) на левом рукаве. Глаза её расширились, она совсем не по уставу прижала обе ладони лодочкой к низу лица, а потом вдруг бросилась мне на шею.
— Спокойно, dame Scharfuhrer, — не без ехидства заметил Валленштейн у меня из-за спины. — Может, позволите мне подняться, а потом уже будете проявлять пылкие чувства?
Красная, как мак, Гилви поспешно отскочила. Валленштейн следом за мной поднялся на подножку бронированного левиафана.
Я знал, что увижу внутри. Плотно упакованные в вертикальные консоли электронные блоки, голографические установки панорамного моделирования, дисплеи, отражавшие обстановку в режиме реального времени, бесконечные вычислители, шифровальные устройства, передатчики и так далее и тому подобное. Я удивился — почти все, кто сидел у экранов, оказались девушками.
Гилви вихрем выскочила из заднего компартмента, уже не в камуфляже, а в чёрной «повседневной» форме, на правой петлице — сдвоенные руны на левой — косая полоска и одиночная «розетка» шарфюрера.
— С благополучным возвращением вас, господин лейтенант, и, конечно же, с успешным выполнением задания командования!
— Вот об этом выполнении он мне сейчас и доложит, — Валленштейн пребывал в отличном настроении. — Обеспечьте безопасность, шарфюрер.
— Яволь, герр оберст-лейтенант!
В транспортёре имелся крошечный «кабинет» командира полка, больше напоминавший купе старинного поезда, выставленного у нас в железнодорожном музее. Откидная спальная полка, крошечный столик перед панелью вычислителя, дисплей на стене да два складывающихся стула. На столике голограмма: светловолосая смеющаяся женщина, обнимающая двоих детей: мальчишку лет десяти и пятилетнюю девочку.
— Прошу садиться, господин лейтенант, — чопорно проговорил Валленштейн, явно намекая на то, что откровенничать пока не следует.
Я повиновался. Оберст-лейтенант тем временем извлёк из внутреннего кармана что-то вроде обычного наладонника и принялся нажимать клавиши. За стенными панелями что-то с лёгким гудением включалось и выключалось.
— Теперь можно, Руслан. И, конечно, давай без чинов, — вдруг произнёс мой собеседник по-русски. — У этой клетушки то преимущество, что относительно просто отыскивать «жучки». От внешнего сканирования её неплохо защитили конструкторы, — Валленштейн перешёл на общеимперский. — Мы получили твоё сообщение. Тот факт, что Дариана Дарк, по сути, не является человеком, придаёт всем событиям совершенно иной оборот.
— К сожалению, её местонахождение по-прежнему неизвестно, — сказал я. — Да это сейчас и не главное. Надо остановить войну здесь, на Новом Крыму.
Валленштейн помрачнел.
— Моим единомышленникам в Генштабе стоило немалых усилий добиться отправки сюда «Танненберга». Произошла нежелательная утечка информации…
— Вы имеете в виду — моей информации? О конфликте между поселенцами и новокрымчанами?
— Именно, — кивнул Валленштейн. — Первоначально мы планировали, что удастся протолкнуть через Генштаб идею малоформатной точечной операции силами одной нашей бригады. Захват космопорта, Нового Севастополя, разоружение и интернирование поселенческих формирований, компромисс с умеренными деятелями в Думе, широкая автономия Нового Крыма в составе Империи.
— Силами одной бригады? — я не верил собственным ушам.
— Усиленной бригады, и притом какой бригады! — усмехнулся Валленштейн. — На самом деле, если обезглавить сопротивление…
— Но откуда мы можем знать, где именно скрывается Дариана?
— Мы бы смогли. Как бы она ни шифровалась, можно осуществить практически полный перехват всех электронных сообщений в масштабе планеты. У нас есть такая техника. Да, пришлось бы повозиться. Но оно того бы стоило. Только надо было подольше повисеть над Новым Крымом да, как говорите вы, русские, «накрутить хвосты» криптографам.
— Она бы успела перебросить сюда за это время столько переселенцев, что потребовалась бы целая танковая армия!
— Это не так, Руслан. Говорю тебе, если б мы вычислили их логово и высадили туда десант…
— А если ошибка?
— Эвакуировались бы. Конечно, несколько испортив тщательно сохраняемую экологию твоей планеты, но… в конце концов, радиоактивное загрязнение — вещь очень неприятная, но это не летальная инъекция всему живому.
— То есть успех всей операции ставился в зависимость от того, нашли бы или нет Дариану?
— Не только, — сказал Валленштейн. — Как уже говорилось, очень важно было захватить Новый Севастополь и прилегающий порт. С пленением Дарианы и её штаба вполне справилась бы отдельная тактическая группа из, скажем, двух усиленных рот.
— Но этот план принят не был, вместо него Генштаб решил осуществить полицейскую операцию?
— Генштаб поддержал наши предложения, — заметил Валленштейн. — Но вмешались другие силы. Прежде всего — контрразведка и служба охраны кайзера. Они настояли на широкомасштабной операции возмездия. Кайзер властью Верховного Главнокомандующего отверг представленный на утверждение Генштабом план и велел разработать карательную операцию. Худшего варианта и представить нельзя.
— Это же глупо… — бессильно проговорил я.
— Глупо, но может оказаться эффективно, — мрачно хмыкнул подполковник. — На Новом Крыму особенно не попартизанишь.
— Но что-то всё-таки пошло не так, раз здесь оказались и 1-я мотодивизия, и «Мёртвая голова»?
— Разумеется. Считалось, что охранные дивизии займут Владисибирск уже на второй день операции.
— А почему в первом эшелоне именно они, а не ударные части?
Валленштейн развёл руками.
— Мои источники в Генштабе также в полном недоумении. 203-я охранная дивизия столкнулась с упорным сопротивлением и понесла существенные потери, особенно при штурме Владисибирска. Вопреки ожиданиям, не произошло капитуляции собственно новокрымских частей перед фронтом наступающих.
— Они не очень-то и предлагали сдаться… — заметил я. — Так, самый минимум миниморум…
— Это-то как раз очень даже объяснимо. Новый Крым и его обитателей не слишком-то любят радикалы из ближнего окружения Его Величества. Там не перевелись те, кто верит в расовые теории и что их миссия — возродить Рейх не только, так сказать, организационно, но и идеологически. Считалось, что новокрымчане должны быть деморализованы, подавлены, не готовы к сопротивлению. Ксенофобия по отношению к переселенцам должна была, по расчётам этих господ, перевесить страх и ненависть перед Империей, ведь Империя не посягала, скажем так, на национальный состав населения Нового Крыма или на его бытовой язык.
— Странный расчёт…
— Согласен. Скорее всего, рассуждали они так: если нам сдадутся — очень хорошо, а не сдадутся — ещё лучше, можно уничтожить всех смутьянов. Поверь, переселиться на Новый Крым мечтали бы не только шахтёры из-под куполов. Очень многие с Внутренних Планет охотно последовали бы их примеру. Поэтому и посылка охранных дивизий. Выполнять операции по зачистке территорий им привычнее. И лишь когда стало ясно, что добровольцы не сдаются, а сражаются насмерть, а в 203-й дивизии большие потери и её вот-вот придётся отводить на переформирование, в бой ввели второй эшелон. То есть нас. Но «Танненберг» используют не как десантную часть, а в качестве простой моторизованной бригады, хотя и усиленного состава.
— Оборону вы прорвали, — проронил я. — Весь остров в руках Империи. Сейчас, боюсь, начнётся, как здесь говорят, «эрадикация».
Валленштейн тяжело вздохнул.
— Это омерзительно и позорит имперские Вооружённые силы. Ни один настоящий офицер никогда не согласится на перевод в охранные войска, никогда не пожмёт руку служащему в них, не сядет за один стол…
Я с трудом подавил горькую усмешку. Аристократия. Ну да, конечно, там были люди, способные стреляться из-за урона чести, — прекрасная черта, но как быть, если твоё дело нельзя переложить ни на чьи другие плечи?
— Нам надо любой ценой захватить Дариану и добиться, чтобы на Новом Крыму капитулировали бы не добровольцы, а Федерация! — решительно сказал я. — Только тогда мы можем избежать гибельного раскола.
— Я с тобой совершенно согласен, — кивнул Валленштейн. — Все мои спецы по электронному перехвату и дешифровке работают круглосуточно. У нас есть и сочувствующие в армейском отделе радиоразведки. Мы обязательно выясним…
— Вот только Дариана может сперва пустить в ход Тучу, — обречённо проговорил я. — Я сообщал об этом.
— К сожалению, — сухо отозвался Валленштейн, — эта часть твоего сообщения была признана совершенно недостоверной.
— Как?! Господин оберст-лейтенант, и вы тоже…
— Успокойся, Руслан. Нет, я не «тоже». Я, например, вижу замысел такой операции: на Новый Крым заманивается как можно больше имперских войск, после чего выпускается Туча. Возможно, Дариана имеет некоторую власть над ней и способна удержать монстров от уничтожения определённых… групп людей, представляющих интерес для Дарк. Исходя из этого, мы должны быть готовы уничтожить эту Тучу.
— Как на Иволге?
— Думаю, что мы успели кое-чему научиться, — глаза Валленштейна блеснули. — Новые комбинезоны существенно хуже поддаются химическо-коррозийной атаке. У нас новые средства поражения. Полагаю, Туча поломает о нас зубы.
— Я пришёл с двумя бойцами-добровольцами, — сказал я. — Надеюсь, что они будут отпущены целыми и невредимыми…
— Само собой, как только дадут слово не поворачивать оружие против имперских Вооружённых сил, — кивнул Валленштейн.
Я крайне сомневался, что Костя или Инга способны дать такое обещание, но пока что спорить не стал.
— Я понимаю, Руслан, что ты ещё очень многое можешь мне рассказать. Как оборачивалась ситуация на Новом Крыму, как… впрочем, сейчас это уже не слишком важно. Тебе нет смысла рисковать и возвращаться за линию фронта. Поверь, тебе более чем повезло, что ты уцелел во время последней артиллерийской подготовки. Командование корпуса располагает более чем двойным, против штата, комплектом тяжёлых средств.
— Там погибают мои соотечественники, — тяжело проговорил я. — Карательные операции во Владисибирске, чему я сам был свидетелем, не оставляют им выбора. Лучше умереть сражаясь, чем ждать, пока тебе приставят ствол к затылку и нажмут на спуск. Или отправят на Сваарг. Надо любой ценой добиться прекращения имперского наступления. Переговоры с теми же добровольцами, какие ещё живы, ни к чему не приведут. Французы тоже настроены решительно. Прекратить это кровопролитие может только захват Дарианы Дарк.
Валленштейн помолчал. Гордость офицера-аристократа, представителя «стержневой нации», боролась в нём со здравым смыслом.
— Да, конечно, — наконец проговорил он. — Я понимаю. Единство Империи для меня… значит очень много, но не является фетишем, целью, оправдывающей какие угодно средства. Я понимаю, что ты имеешь в виду, Руслан. Убедить командование корпуса прекратить наступление можно, только пообещав ему, что взамен мы доставим в штаб саму Дариану, живую, здоровую и полностью готовую к употреблению.
— Едва ли командование корпуса удовлетворится одними нашими обещаниями.
— Справедливо. Поэтому надо не просто «пообещать», а убедить, показав, что нам известна её лёжка. Я… считаю, что можно несколько… приукрасить истинное положение вещей, — Валленштейн досадливо потёр подбородок. — Но лишь после того, как у нас появится хотя бы одна зацепка. А до этого…
— А до этого мои сородичи будут умирать под имперскими залпами.
Валленштейн отвёл взгляд.
— Руслан, пойми, я сделал всё, что в моих силах.
— Я понимаю. Но понимание уже никого не волнует. Могу ли я чем-то помочь?
— Можешь присоединиться к шарфюреру Паттерс, она у нас возглавляет команду, работающую прямо отсюда.
Я покачал головой.
— Едва ли смогу оказаться чем-то полезен: никогда не занимался криптографией.
— Ничего, ничего, нам сейчас все нужны, — неопределённо ответил Валленштейн, протягивая мне руку. — Насчёт тех двоих не волнуйся. «Танненберг» не воюет с детьми, и никакие тайные полиции и контрразведки меня в этом не поколеблют. За твоими вещами, Рус, формой, документами и всем прочим я немедленно пошлю. Ну и, разумеется, для вышестоящих проверяющих должен быть полный ажур с твоей командировкой, во всяком случае, с возвращением из неё. Этим я тоже займусь, а ты дождись, пожалуйста, здесь. Разрешаю ненадолго отвлечь одну старшую шифровалыцицу для приватной беседы, — и он улыбнулся.
— Господин лейтенант! — заулыбалась мне Гилви. Так хорошо и так тепло, как… как мне когда-то улыбалась Далька, в самом начале нашего с ней романа.
— Вольно, шарфюрер. И — без чинов.
Гилви продолжала улыбаться.
— Ну, — неопределённо начал я, — и как ты тут? Всё это время?..
— Плохо, — неожиданно пожаловалась она. — Потому что без тебя, Рус.
Я чуть не поперхнулся. Девушки-операторы изо всех сих делали вид, что ничего не замечают.
— Мне кажется… такие разговоры…
— Ты прав, надо вести не в этом месте, — и Гилви, вцепившись мне в рукав, потащила за собой в отгороженный стойкой вычислительных блоков закуток у задней стенки трейлера.
— Я по тебе очень, очень, очень скучала, — едва шевеля губами, прошептала она, вставая вплотную, так, что я чувствовал её упругую грудь. — А ты по мне?
— Ну, ещё бы, — соврал я. — Как вспомню тебя в тех чулочках…
Гилви хихикнула, но улыбка мигом истаяла.
— Только потому и вспоминал?
— А разве такое зрелище забудешь?
— Ну, тогда-то ты только и знал, что за книжкой прятаться… — она погрозила мне пальцем.
— Гил, да ладно тебе… Скажи лучше, как ты здесь?
— Как я здесь… — она опустила глаза и вздохнула. — Да как обычно, Рус. Работала, как лошадь. Вот, шарфюрера дали.
— А как ты оказалась в «Танненберге»?
И тут я подумал, что этот вопрос мне следовало задать ей давным-давно. Ещё тогда, на Омеге-восемь. Гилви носила в петлице две молниеобразные руны. Эту эмблему оставило себе только одно имперское ведомство, Gehaime Staatspolizei, занимавшееся порой совершенно неожиданными делами. Гилви, собственно говоря, совершенно не должна была трудиться какой-то там шифровалыцицей в штабе полка, пусть даже его традиции восходят к Waffen-SS.
Гилви Паттерс была единственной шифровальщицей, кто носил чёрную форму.
— Да очень просто, сама подала рапорт, меня и прикомандировали, как особо отличившуюся, — легко ответила девушка. — В кадрах Gehaime я осталась. А тут числюсь в служебной командировке.
Стоит ли мне говорить, что это должна была быть донельзя странная командировка?
Я постарался чуть отстраниться. Возникла неловкая пауза. Гилви кусала губы и, казалось, мучительно боролась с желанием что-то сказать. Выручил нас ординарец Валленштейна, приволокший увесистый тюк с моими личными вещами, в своё время оставленными в полку перед «дезертирством» на Новый Крым.
— Пойду переоденусь, — воспользовался я подходящим предлогом.
Да, здесь было всё. Удостоверение личности, шкатулка с наградами, аккуратно свёрнутые комплекты формы, полевой, парадной и повседневной, денежный аттестат (согласно ему, мне продолжали аккуратно начислять жалованье, да ещё и с суточными, рассчитанными, правда, по тыловым нормам) и так далее и тому подобное, скупой «джентльменский набор» младшего имперского комсостава. Предстояло получить личное оружие, броню, реактивировать мой чип в полковой системе управления боем, встать на учёт у казначея, каптенармуса и так далее и тому подобное…
…Костю и Ингу действительно отпустили — когда «Танненберг» завершил марш и мы остановились в виду Приволья, рыбацкого городка на крайней западной оконечности Сибири. Судя по всему, защитники острова решили дать здесь последний бой.
Инга и Костя смотрели на меня со страхом и отвращением, однако пробивалось всё же и любопытство. Они ж видели, как каратели падали от моих пуль, как я выводил отделение, до последнего сберегая своих; а сейчас — явился в полевой имперской форме!
— Я их накормил, господин лейтенант, — вырос рядом со мной Микки. — Ух и оголодали ж!
— Спасибо, Мик.
Микки таращился на меня, не понимая ни слова. Его лично язык планеты расквартирования никогда не занимал.
— Я их отпускаю, Микки. Спасибо, что приглядел за ребятами. Рано им ещё умирать…
— Умирать всегда рано, герр лейтенант.
— Философствуешь, Мик? И давай без чинов.
— Поневоле… Эй, вы, двое! Ну-ка, давайте, нечего рассиживаться! Господин лейтенант велел вам убираться на все четыре стороны. Ваши — во-он там, за той высоткой. Ноги в руки — и давайте, только смотрите, чтобы вас свои же не пристрелили.
Костя дёрнулся, словно собираясь что-то сказать; но Инга, маленькая мудрая Инга, схватила его за руку.
— Прощайте… — шепнула она и почти что силой потащила Константина за собой, прочь, к последнему рубежу обороны добровольцев.
Я смотрел им вслед, пока на левом обрезе шлема не замигал зелёный огонёк вызова — от командования.
— Фатеев!
— Я, герр оберст-лейтенант!
— Срочно явись за предписанием. Свободного взвода или роты у меня пока нет, но, похоже, у нас появилась срочная работа.
— Слушаюсь, господин подполковник!
— И, я боюсь, вакансии появятся… — мрачно пробурчал Валленштейн и отключился.
…То, что, как я ожидал, будет приватным разговором, оказалось собранием чуть ли не всего офицерского состава полка.
Два трейлера встали под прямым углом, раздвинулась лёгкая камуфлированная крыша. Мигнули индикаторы на моём шлеме — на полную мощность заработала защита от подслушивания.
Я увидел много незнакомых лиц, хотя большинство, завидев меня, широко улыбались, протягивали руки, поздравляя.
— С возвращением! С удачей! — неслось со всех сторон.
Я кивал, улыбался, пожимал ладони в ответ. Не прошло и пяти минут, как появился Валленштейн.
— Meine Herren, у меня есть новость. Я бы сказал, очень плохая. Впрочем, смотрите сами. Это только что передали с орбиты.
Засветился выдвинутый из штабного трейлера экран.
— Dame шарфюрер, увеличение! — резким, злым голосом приказал оберст-лейтенант. — Катарина! Пояркович, помогите ей!
К Гилви подскочила ещё одна девушка из команды шифровальщиц.
Сплошная засветка на экране сменилась чётким изображением — океан и над ним три внушительного вида тёмные блямбы. Блямбы быстро увеличивались — и разом воцарилась мёртвая тишина.
Меня пробрало морозом.
«Матки». Ну, конечно же, «матки». Над океаном, и, надо полагать, движутся прямиком к нам. Но почему бездействует орбитальная группировка?!
— Командование предупреждает, что нам осталось меньше трёх часов до возможной атаки. Мы будем действовать, как действовали под Пенемюнде, с учётом… наших новых возможностей. В инструктаже вы не нуждаетесь. Прошу как можно тщательнее разъяснить рядовому составу их задачи. У нас осталось не так много ветеранов боёв на Иволге. Организация обороны следующая…
Валленштейн перечислял подразделения, имена командиров, обороняемые участки, а я застыл, оцепенев, всеми чувствами потянувшись туда, в небо над нашим знаменитым океаном — где неспешно и торжественно плыли «матки». Доселе они предпочитали передвигаться скрытно, по морскому дну, а сейчас, видать, у Дарианы Дарк истекло время.
Неужели «матки» не уничтожимы даже ядерными зарядами? Неужели их нельзя сшибить с небес зенитными ракетами дальнего действия, несущими соответствующие боеголовки? Почему опять должна гибнуть пехота? Империя уже потеряла Омегу-восемь и Иволгу. Тогда тоже не рискнули пустить в ход атомное оружие, а потом было уже поздно. Конечно, ничто не могло помешать превратить эти планеты в сплошные радиоактивные пустыни, покрытые глянцевым, спёкшимся от страшного жара песком, но Империя по непонятным мне причинам мешкала, точно и впрямь надеясь на «управляемость» этого вторжения и что в один прекрасный день всю эту завидную недвижимость удастся вернуть. Тогда-то, конечно, расшвыриваться боеголовками на сотни мегатонн не рекомендовалось.
…Молчаливые офицеры быстро расходились. Я сообразил, что по-прежнему стою, — моё подсознание, как оказалось, чётко выполнило команду «Лейтенанту Фатееву остаться!».
— Руслан, — Валленштейн сделал мне знак приблизиться, включая наладонник. — У меня кроме большой и плохой новости есть одна хорошая, хоть и маленькая. Кажется, мы таки нашли Дариану.
«В который уже раз…» — невольно подумал я. Это казалось навязчивой идеей — я гонялся за ней с упорством маньяка, дважды держал её жизнь в своих руках и дважды упускал, хотя упускать не имел никакого права. Ну вот он, третий шанс. Как сказали бы в романах — последний.
— Она не покидала окрестностей Нового Севастополя. Но… есть ещё кое-что, требуемое быть тебе сообщённым, — Валленштейн перешёл на русский, от волнения вдруг начав коверкать фразу. —
— В Новом Севастополе, думаю, сейчас собраны все поселенцы… — сам не знаю, как удалось вытолкнуть эти слова из перехваченного судорогой горла. — А всех остальных…
Ног под собой я не чувствовал. Из ведущей в тёмное нутро трейлера двери высунулась озабоченная Гилви.
— Я отправил срочный запрос командованию на проведение штурм-рейда. Я… предоставил данные, что Дариана может быть нечеловеком. Это произвело впечатление. Я считаю, ты должен возглавить этот рейд, Руслан. У нас очень мало времени, тебе надо собрать команду. Не больше двух дюжин, «чёрный коршун» больше не поднимет. Ему до Нового Севастополя отсюда пять часов лёта. Мы… постараемся сдержать «маток» здесь.
— Герр оберст-лейтенант, не забудьте о населении Приволья. И… о его защитниках.
Валленштейн сердито сжал губы.
— Я всё помню, лейтенант, не надо напоминать мне о моих обязанностях офицера Империи по защите её подданных, даже если эти подданные оказались вовлечены в вооружённое сопротивление нашим войскам. Не мешкай, Руслан, через пятнадцать минут я жду тебя здесь с группой. «Коршун» прибудет через час. Вы успеете взлететь до того, как здесь развернётся Туча. Оперативные материалы для тебя уже готовятся. Получишь их, как я сказал, через четверть часа.
— С вашего разрешения, герр оберст-лейтенант, я взял бы людей из моего старого взвода.
— На твоё усмотрение. Исполняй!
…Мне хватило двадцати минут, чтобы вернуться с двумя десятками солдат. Конечно, всех «стариков» я взять не мог, да их уже и не осталось столько. Назариан со всем вторым отделением моего взвода погиб на Иволге, когда «Танненберг» угодил в волчьи ямы. Поэтому пришлось брать тех, на кого указывали проверенные кадры, такие, как Микки или Глинка.
Микки, Глинка, Гюнтер, Торвальд, Петер, Сурендра, Джонамани, Мумба. Раздвакряка я брать не стал. Нет, не с его невезучестью. Остальные — новые. Но за них ручались «старики»; большинство новичков, к моему изумлению, оказались крепкими и высокими парнями «стержневой нации». Я бросил быстрый взгляд на финна.
— Патриотический призыв, лейтенант, — вполголоса отозвался Микки. — Все из Внутренних Миров, кровь с молоком. Но ребята бравые. На Каппе их всех к нам пригнали. Сказали, что отбирали для пополнения «Танненберга» по конкурсу из других частей. Из обычной пехоты есть, танкисты, десант тоже…
Я кивнул.
…Прощальное слово Валленштейна было коротким. Штаб ретранслировал мне все данные для рейда; висящий спутник обеспечивал непрерывную «картинку сверху».
— Руслан, как ты станешь действовать на месте — решать тебе и только тебе. Штаб Дарианы мы засекли, переговоры идут отсюда, — на голографической карте запульсировал огонёк. — Это не идентифицировано ни с какой существенной инфраструктурой, кроме всего лишь старой фермы. Если я правильно понял твоё донесение, наличие там биоморфа весьма маловероятно. Можно ожидать, что это будет обычный бой… осложнённый, правда, возможным вмешательством Тучи, развернувшейся над Новым Севастополем и ближайшими окрестностями. Картинку тебе ретранслируют. — Он резко и жёстко пожал мне руку. — Действуй, лейтенант. И будь я проклят, если по возвращении ты не наденешь погоны обера и не получишь роту.
— Служу Империи! — против воли вырвалось у меня. Успели-таки вбить в самое подсознание…
Гилви кусала губы и, совершенно ясно, с трудом сдерживала слёзы. Ну и дела.
…Трёхсоттонный «зигфрид» добрался бы до Нового Севастополя быстрее, но, увы, для него требовалась изрядная ВПП. То же самое с «кондором». И только «чёрный коршун», конвертоплан, способный взлетать и садиться вертикально и в то же время обладавший скоростью хорошего пассажирского лайнера, мог добраться сюда, забрать нас и достичь цели. Платой за это стала грузоподъёмность.
Мы, конечно, взяли с собой всё, что только могли. Всё, кроме танков.
Пять часов полёта прошли в молчании. Я обошёл людей, кратко перемолвился с каждым; после чего углубился в изучение обстановки на тактическом дисплее. Спутник усердно трудился, и ретрансляторы не подкачали; я видел всё, что происходит на ферме и вокруг неё. Во дворе мелькали человеческие фигурки; однако воздух пятнали многочисленные крылья вившихся в некотором отдалении тварей Тучи. Подходы к дому — открытые, вокруг — расчищенные, тщательно возделанные поля, и только сама ферма прячется, как у нас было принято, под громадными зонтиками местных деревьев, несколько напоминавших земные пальмы. Та-ак… тут, похоже, канониры. Хорошо, если только пулемётные…
…Речь первого заместителя Председателя Временного Правительства Федерации, военного министра товарища Дарианы Дарк вызвала широкий и горячий отклик в сердцах всех свободных граждан нашей великой страны. Честный и нелицеприятный разговор, откровенное признание переживаемых нами трудностей зажгли сердца сограждан признательностью и энтузиазмом. Где бы ни оказалась в эти дни наша съёмочная группа, повсюду мы встречали оживлённо обсуждавших выступление товарища Дарианы Дарк людей. Делом отвечая на призыв родной страны, граждане Федерации записываются в отряды народного ополчения, принимают на себя повышенные обязательства трудящиеся в забоях и у конвейеров на оружейных заводах, те, кто по долгу службы не могут отправиться на передовую. Всё больше и больше женщин, подростков и людей старшего возраста встаёт к станкам и пультам управления, заменяя ушедших на фронт мужей, отцов и сыновей. Вспоминая славные боевые традиции, формируются и женские ударные батальоны. Заявления о приёме в школы снайперов, связистов, операторов систем боевого управления множатся с каждым часом.
Да, мы прямо и честно говорим — сегодня нам трудно. Очень трудно. Но не надо думать, что Империя настолько сильна и непобедима. Она напрягает последние силы. Обитатели Внутренних Миров, развращённые десятилетиями роскошной и бессодержательной жизни, не желают воевать. И Империи приходится полагаться на человеческое отребье, отбросы современного общества, согласных идти в наёмники. Их привлекают возможностью «увидеть далёкие миры, встретиться с новыми людьми… и убить их»…
Оперативная обстановка
…На протяжении последних суток наши войска вели бои на всём фронте, особенно упорные в районе космопорта «Северный» и 8-го горно-обогатительного комбината на планете Шайтан. На планете Новый Крым после кровопролитных многодневных боёв наши войска оставили город Владисибирск, осуществив планомерный отход на новые рубежи обороны. При этом наступающим агрессорам нанесены тяжёлые потери в живой силе и технике.
Все космопорты Нового Крыма продолжают оставаться в наших руках, продовольственные поставки на другие планеты Федерации осуществляются бесперебойно.
Метким огнём остановили захватчиков
Новый Крым. Остров Сибирь. Здесь держат оборону героические воины-танкисты Н-ской части под командованием товарища Дюбуа. Во время планомерного отхода из Владисибирска воины части метким огнём уничтожили…
Напряжённость в пограничных с цивилизацией Дбигу секторах
Наши корреспонденты на планетах Эзоп, Ларошфуко и Лемминкайнен, расположенных на стыке границ Федерации, Империи и цивилизации Дбигу, сообщают о повышенной активности имперских сил и космического флота вышеуказанной цивилизации. По данным служб контроля Пространства, обе стороны осуществляют массированные перевозки грузовыми кораблями. На орбитах размещаются средства слежения и раннего оповещения, судя по данным радиоэлектронной разведки. Все эти первоначально секретные данные сделаны общественным достоянием по личному указанию товарища Дарианы Дарк, с целью полного и своевременного оповещения гражданского населения Федерации о возможных угрозах его безопасности. Как заявил глава пресс-службы Ставки Верховного Главнокомандования, в последнее время существенно возрос риск открытого вооружённого конфликта Империи с цивилизацией Дбигу…
«Коршун» прижимался к земле. Он мчался, огибая вершины холмов, и, казалось, вот-вот заденет крылом верхушки могучих деревьев. Дариана успела прикрыть район Нового Севастополя достаточным количеством средств ПВО, и без настоящей операции по прорыву нечего было и думать свалиться с неба прямо на её лежбище. Пришлось уклоняться к югу и выбрасываться с предельно малой высоты в спаскапсулах прямо в море. Это сильно задержит операцию, но другого выхода никто не видел.
…Закрытые в «бусинах», мы ждали. Ожерелье из двадцати четырёх сцепленных вместе капсул, готовое рухнуть в океанские волны, словно диковинный венок или, что ближе, как искупительная жертва.
Вспыхнул алый огонёк, сменившийся быстро бегущими к нулю цифрами.
Толчок! Брюхо «коршуна» раскрывается, и двадцать четыре капсулы рушатся вниз, у меня на мгновение перехватывает дыхание, но это лишь мгновение, удар о поверхность, и смотровое окошечко капсулы заливает волна.
…Был вечер. Тихий и добрый новокрымский вечер. Нас выбросили подальше от столицы; я не слишком рассчитывал, конечно, что наш рейд остался незамеченным, но…
Я ударил по клавише, и капсула, ныряя в волнах, вместе с остальными потянулась к недальнему берегу.
И в тот же миг тактический дисплей услужливо доложил, что спутники слежения засекли ракетный пуск из окрестностей Нового Севастополя. Я поспешил увеличить масштаб, но всё равно не успел: зелёная отметка быстро удалявшегося «коршуна» исчезла, вместо неё вспыхнуло алое кольцо, означавшее уничтожение.
Меня пробрала дрожь. На полминуты бы раньше, и… Я слишком хорошо знал эти комплексы. Заряды у них будь здоров, у экипажа конвертоплана не было никаких шансов выжить.
Быстро ж они разобрались. Молодец Дариана, хорошо вышколила.
Циник внутри меня говорил, что для успеха нашей миссии это даже неплохо. Конвертоплан сбросил нас и продолжал полёт, он не разворачивался, чтобы не навести Дариану на мысль, где именно осуществлено десантирование, поэтому зенитчики вполне могли решить, что уничтожили медлительный транспортник вместе со всем содержимым.
Капсулы одна за другой тыкались в песок и раскрывались, подобно цветкам. Моя команда деловито выбиралась на берег, даже не замочив ног (собственно говоря, их и замочить в бронекомбинезоне было невозможно). Из капсул извлекались цинки с боеприпасами, перекочёвывали за плечи солдат. Никто не суетился, все просто работали, и я вновь с невольным уважением подумал о достоинствах армейской школы, как её сумели поставить в Империи.
В сгущающейся тьме мы покинули пустынный пляж. Капсулы сами утянут себя в море, где и станут ждать нашего возвращения, если, конечно, мы решим вернуться этим путём.
Микки вскинул руку, указывая на что-то в темнеющем небе. Миг спустя в моём визоре появилось тяжело взмахивающее крыльями существо, напоминавшее древнего птеродактиля. По змеевидному телу струились извивающиеся цепочки неярких огоньков, а за тварью неотступно следовало десятка два бестий поменьше, тёмных и почти неразличимых обычным зрением. Зато в инфракрасном диапазоне они полыхали ярко-алыми пятнами. Кто-то из солдат вскинул штуцер.
— Отставить, — скомандовал я.
Твари пролетели и скрылись. Что-то новенькое, мелькнула мысль. А что, если Дариана рассылает сейчас таких вот голубчиков во все края моего родного дома, с тем чтобы закладывать, закладывать и закладывать новые истоки?.. Новых «маток», можно даже и не всех с антигравитаторами, а потом бросить их против имперцев. Что ж… так она, возможно, даже и сумеет уговорить ту же Федерацию, что «матки» — надёжная защита от вторжения.
Вот только насколько прочен её контроль над биоморфами?
Что происходит сейчас в Новом Севастополе, в его окрестностях и вообще всюду, куда успела добраться Туча, я старался просто не думать. Третья встреча с Дарианой должна стать последней. Или для меня, или для неё, думал я, невольно и в самом деле сводя всё к какой-то романной коллизии.
Предусмотрительно развешенные (правда, периодически сбиваемые наземными средствами) имперские спутники исправно сообщали мне наше местонахождение, ничего особенного не происходило на ферме, куда лежал наш путь. Мы бесшумно двигались сквозь ночь, огибая небольшие посёлки и отдельно стоящие дома — южное побережье было заселено гуще всего, но всё-таки места, чтобы укрыться, хватало.
Час проходил за часом. Короткий привал, и отряд вновь шагает, а я не могу отделаться от мысли, что, быть может, мы сейчас — последние уцелевшие от «Танненберга», что Туча возле Приволья уже пирует на телах; имперцы и защитники Нового Крыма — вместе, забывшие о всех и всяческих раздорах.
Около двух пополуночи мы достигли цели.
В небе слышался сплошной, слитный шелест тысяч и тысяч крыл. Туча накрыла окрестности города, и небо взирало на нас множеством чужих фасеточных глаз. Пока нас никто не пытался атаковать. Ничто не говорило и о том, что мы обнаружены.
Пулемётные капониры… ничего особенного, накроем парой зарядов из огнемёта. Окна фермы… заложены, похоже, штурмовать придётся и через двери, и через крышу.
Отряд разбился на группы. Все знали свой маневр, и всё, что требовалось от меня, — это включить транслируемый на всех моих спутников общий обратный отсчёт.
Вспыхнул ноль, и тело послушно оторвалось от земли. На обоих капонирах разорвались огнетворные заряды, пламя мгновенно забушевало, словно вырвавшийся на волю из тысячелетнего заточения огненный дух. Защёлкали ответные выстрелы; в свою очередь, чердак вспороли разрывные «двадцатки» наших штуцеров.
Однако гремевшие в ответ выстрелы внезапно и резко стихли. Вторая группа как раз успела взобраться (точнее, почти что взлететь) на крышу и ворваться на чердак, когда дверь распахнулась и знакомый голос Дарианы Дарк крикнул:
— Прекратите огонь! Я сдаюсь.
Я опешил. Однако тело продолжало выполнять раз отданную команду, у него не подкосились ноги от изумления, и несколько секунд спустя я уже стоял лицом к лицу со своей Немезидой.
Дарк заметно сдала. Глаза ввалились, и без того резкие морщины стали ещё резче и глубже. Она носила выцветшую камуфляжную куртку, столь же заслуженные, видавшие виды брюки и, конечно, неизменный чёрный берет. Плечо, пронзённое совсем недавно моей пулей, выглядело совершенно здоровым.
Никто из моего отряда не остановился, но стрельба на самом деле стихла.
— Я сдаюсь, — повторила она.
— Вывести всех из здания! — гаркнул я. — Микки!..
Тонкие губы Дарианы скривились.
— До чего ж ты глуп, Фатеев…
Она не шелохнулась, не сделала ни малейшего движения. Я застрелил бы её немедленно, и на сей раз рука бы не дрогнула, но Дариана стояла, точно статуя, и шевельнулись только губы. Однако и этого хватило, даже с избытком.
Перед глазами у меня вспыхнули ослепительные звёзды, накатил приступ неодолимой тошноты, земля ушла из-под ног, закружилась голова. А с небес и из зарослей на нас ринулась Туча, та самая, к присутствию которой мы успели привыкнуть за несколько часов дороги.
Да, на сей раз я бы не промахнулся. Но скрутившее всё тело судорога опередила палец, готовый нажать на спуск. Я ткнулся лицом в землю и перестал вообще что-либо воспринимать.
А когда очнулся, само собой, не было на мне ни бронекомбинезона, ни формы, ни даже белья — вообще ничего не было. Руки прикручены ко вбитым в стену крючьям, ни дать, ни взять — распятый Иисус.
Я редко обращался к Нему в последнее время, пришло запоздалое раскаяние.
— Очнулся, — услыхал я голос Дарианы. Отнюдь не торжествующий и не полный злобой. Казалось, в её словах сквозила непонятная горечь.
Я поднял голову. Тошнота и головокружение исчезли. Мы были одни в большой комнате, некогда она служила гостиной семье здешнего фермера. Старомодные занавески на окнах, но новейший кухонный процессор.
Дариана Дарк сидела верхом на перевёрнутом спинкой ко мне стуле. Я сжал зубы, ощутив внезапный приступ острого стыда, болтаясь перед нею раздетым.
— Мой план сработал, Руслан, — Дариана говорила на общеимперском. — После нашей второй встречи я поняла, что ты не успокоишься, пока не доберёшься до моего горла. Всё, что мне оставалось делать, — это позволить себя обнаружить. Я не сомневалась, что сюда пожалуют не имперские бомбардировщики, а ты с горсткой таких же безумцев. Рада, что не ошиблась.
Я молчал. Понятно, что экзальтированная мать-командирша Шестой Интернациональной не могла сдержаться, не могла не покрасоваться. Сейчас она станет излагать мне свои зловещие планы, пребывая в полной уверенности, что моей черепушке осталось служить вместилищем кое-какого серого вещества уже совсем недолго.
В романах герой, выслушав длинную исповедь главного злодея и всё поняв про его жуткие намерения, в последний момент избегал гибели, впоследствии с успехом используя всё услышанное, чтобы загнать оного злодея в могилу. Но вот мы, к сожалению, не в романе.
Я даже удивился своему спокойствию. Словно наконец случилось нечто, давным-давно предначертанное.
— У меня, собственно говоря, к тебе только один вопрос… — и вдруг я понял, что Дариана едва сдерживает самую настоящую истерику. Железная леди, несгибаемая Дариана Дарк дрожала мелкой дрожью, у неё тряслись пальцы, а лицо, напротив, закаменело, словно сведённое судорогой.
— Почему ты выжил?! — вдруг взвизгнула она, вскакивая. Стул полетел в сторону. — Почему ты выжил?!
Мне показалось — она сейчас вцепится ногтями мне в лицо. Дариана сдержала себя, но лишь в самый последний момент.
— Как ты мог выжить, Фатеев? — повторила она, на сей раз по-русски. — Тебя сбросили в реактор. В активный, развивавшийся биоморф. Ты не мог остаться в живых. Ни один человек не остался.
— Неправда, — я вскинул подбородок и, насколько мог, твёрдо взглянул Дариане в глаза. — Выжил и ещё один, очутившийся в активной массе. Ты, Дариана.
— Да, — прошипела Дарк, уголок её рта опасно подёргивался. — Да, я тоже уцелела. И очень хотела бы знать, почему, — она по-прежнему пользовалась моим родным языком.
— Неужели ты не нашла этому объяснения? — я постарался усмехнуться. Кажется, мы ещё побарахтаемся.
— Механизм развития толерантности у биоморфов сейчас активно изучается, — Дариана приняла вызов.
— Может, ты с ними слишком долго возилась? — предположил я. — Пропахла, так сказать. Вот и приняли за свою.
— Издеваешься, — Дариана скрипнула зубами. — В общем, так, Фатеев. Вся твоя команда — у меня. Расскажешь всё, как есть, — они останутся жить. Нет — сам понимаешь.
Я постарался пожать плечами, насколько позволяли путы.
— Тогда тебе придётся долго и нудно выполнять мои условия. Пока я не увижу, что мои люди в безопасности, ничего говорить не стану. И пытками мне грозить тоже не надо. Я умру прежде, чем сломаюсь.
— У меня работают специалисты, которых из гестапо за жестокость уволили, — совершенно серьёзным голосом уведомила меня Дариана. — Поэтому не надейся, умереть тебе не дадут.
— Надейся лучше ты, — я вновь пожал плечами. — Ну, так что с моим отрядом? Если их отпустят, я расскажу тебе правду. Не гарантирую, что она придётся тебе по вкусу.
Несколько мгновений Дариана молча буравила меня взглядом.
— За тебя просила Далия Дзамайте, — наконец сообщила она. — Не хотелось бы подвергать столь ценного сотрудника ещё одному стрессу, подобно тому, что она пережила там, на Омеге-восемь. Равным образом не хотелось бы и терять столь ценного сотрудника. Но я обещаю тебе, Фатеев, что лично пристрелю девчонку прямо перед твоими глазами — с контрольным выстрелом в голову, — если ты станешь продолжать выдвигать дурацкие условия и пытаться со мной торговаться.
Я молчал, оцепенев. Дариана, похоже, решила, что я заколебался.
— Дзамайте! — коротко бросила она в крошечный переговорник.
Далька почти не изменилась. Но именно, что «почти». Я никогда не видел у неё настолько больных глаз, словно у умирающей кошки. Она носила аляповатую форму Федерации, расставшись с простой штормовкой интербригад, и берет вместо всегдашней алой налобной повязки. Она успела сделать карьеру — три звёздочки на витых погонах золотого шитья.
— Товарищ командующий, старший лейтенант Дзамайте по вашему приказанию…
— Отставить! — Дариана расстегнула кобуру.
Далька держалась хорошо. На меня она бросила лишь один быстрый взгляд. И тотчас же отвернулась, но губы у неё предательски дрогнули.
— Так что, Фатеев? — Дарк подняла пистолет.
— Даля, беги! — вырвалось у меня. Напрасно. Ох, напрасно… Само собой, она только недоумённо приоткрыла рот.
Я смотрел в глаза Дариане — и понимал, что она действительно выстрелит.
И вновь, как и тогда, на Сильвании, я не мог допустить, чтобы Далька умерла. Я предаю своих боевых товарищей?.. Хотя, с другой стороны, какие они мне товарищи, с черепом на рукаве?..
— Хорошо, — сказал я. — Мы оба выжили, потому что мы одной крови, Дариана.
— Что ты этим хотел сказать? — прошипела она. — Дзамайте, вы свободны…
— Мы с тобой оба биоморфы, Дариана, — бросил я ей в лицо, и выполнявшая чёткий поворот «кругом!» Далька замерла, воззрившись на меня широко раскрывшимися глазами.
Дариана зашипела, словно сдувающаяся шина. Это походило на предсмертный выдох. Далька побелела.
— Дзамайте, свободна! — рыкнула Дарк, собрав остатки самообладания.
Дисциплина оказалась сильнее, Далька двинулась к двери на негнущихся ногах. Пистолет Дарианы дрогнул, словно раздумывая, не совместить ли линию чёрного дула со световолосой головой, но в последний момент всё-таки опустился. Дарк что-то коротко бросила в переговорник, быстро и на неизвестном мне языке.
— Продолжай, Фатеев. И тогда я отпущу и тебя, и твоих, — Дариана подобрала было стул, уселась, но тут же и вскочила — один клубок нервов.
— В активной массе выживают только те, кто сам — она, хотя бы частично, — медленно проговорил я, со злой радостью видя в глазах Дарианы накатывающий ужас. — Мы — результат евгенического эксперимента. Вернее, разных экспериментов. Люди с примесью биоморфов. Отсюда — моя и твоя неуязвимость. И твоя способность управлять «матками». Ну, что, для тебя это новость?
Для неё это была новость. Новость с большой буквы. Дариана смахнула пот со лба тыльной стороной ладони, сжимавшей пистолет; по рукояти текли настоящие струйки.
— Я… я человек! — выкрикнула она. — Человек, слышишь, ты, тварь, а биоморфы повинуются, потому что у меня биополе с ними в резонансе!
— Не городи чушь, — отрезал я. — Лучше бы ты допросила собственных родителей. Не занимались ли они слиянием человеческих яйцеклеток и сперматозоидов в бесклеточной системе биоморфа, с тем чтобы получившийся гибрид подсадить твоей матери.
Дарк вся передёрнулась, словно её стегнули кнутом.
— Не у кого спрашивать… — прошипела она, но злоба теперь казалась какой-то бессильной.
— Очень удобно, — кивнул я со своего распятия. — Все концы в воде. Никто ничего не найдёт. И, главное, сама Дариана Дарк не подозревает, что она — не человек! Впрочем, меня легко проверить. Взять кого-то ещё, кому точно так же повинуются «матки» и Туча, и сбросить его в реактор. Уверяю тебя, он выберется оттуда живым и невредимым.
Дарк промолчала. Она раскачивалась на стуле, как заведённая, а по лбу, вискам, щекам тёк обильный пот.
— Прекрати это дело, Дариана. «Матки» не остановятся, пока от человечества не останется ничего, ни Империи, ни твоей Федерации. Только моря, обращённые в студень, где будут кишеть бесчисленные биоморфы. Не притворяйся, что этого ты не понимаешь. Или ты решила, что твоя власть над ними абсолютна? Наивная…
— Абсолютная, не абсолютная, а хватит, чтобы выкосить имперскую сволочь на Сибири, — Дарк выпятила подбородок. — А иначе твой Крым станет имперским протекторатом!
— Многие жили куда лучше при Империи, чем под твоей Федерацией.
Но Дариане, похоже, сейчас было не до Империй и Федераций. Сказанное мною постепенно проникало в неё всё глубже и глубже, словно отравленный наконечник.
— А зачем ты меня вообще расспрашивала, Дариана? — вдруг в свою очередь спросил я. — Когда ты выходила сдаваться, ты что-то произнесла. Надо понимать — некое слово подчинения, команду, что ты отдаёшь своим биоморфам?
— Нет, не так, — хрипло ответила Дарк. Я даже удивился, что она всё-таки снизошла до ответа: наверное, яд проник и уже достаточно распространился. — Я произнесла команду, но не для тебя. Для Тучи. Я приготовила вам особую встречу. Кое-что из арсенала Зеты-пять. А ты вдруг свалился без чувств, словно забеременевшая институтка. И… я заподозрила, очень сильно заподозрила, что ты способен дать ответ на интересующий меня вопрос. И ты дал… — её голос сорвался.
— Ещё не поздно остановиться, Дариана, — сказал я. Она зашипела, вскинулась.
— Тоже мне, иисусик выискался! — бросила Дариана. — На расчалке висит, а туда же, вещает! Остановиться да раскаяться! Да чем бы я ни была, хоть демоном из преисподней, я за свободу сражаюсь и буду сражаться, пока не сдохну! Сейчас, да-да, вот именно сейчас от твоих имперцев, Фатеев, на Сибири остаётся мокрое место!
— А заодно и от всех защитников острова? — Дариана желчно усмехнулась.
— Не надо было становиться на пути свободы и прогресса.
— Выражение «слезинка ребёнка» тебе о чём-нибудь говорит?
— Ни о чём, — она отвернулась.
— Ты — монстр, Дариана. Ты не человек. Такой же биоморф, как и я. И откуда ты знаешь, что тобой не управляют? Или тебя никогда не посещали видения? Тебе никогда не снились полчища «маток» в глубине космоса?
— У меня крепкий и здоровый сон, — фыркнув, сообщила мне Дариана. — Ну что ж, Фатеев, твоя загадка успешно разрешилась. Пожалуй, я ещё немного с тобой поэкспериментирую. Может, ты будешь слушаться ещё каких-нибудь моих команд?
Я стиснул зубы. Собственно говоря, а чего приходилось ждать? Дариана — крепкий орешек. Я не сошёл с ума, узнав о примеси биоморфа в моей крови. А она, хоть и женщина, будет покрепче всех генералов и маршалов Империи, ну, за исключением разве что Пауля Хауссера. Но с этим типом вообще никто не сравнится, кроме как — в далёком прошлом — маршал Жуков…
— Экспериментируй, — сказал я, взглянув в глаза Дарианы. Она старалась сбить собственный ужас ненавистью и злобой, и пока что это у неё получалось неплохо. — Валяй, ставь опыты! Может, у тебя что-то и получится. Но не надейся так на свою Тучу. Империя тут не груши околачивала. Им есть чем встретить твоих страшилищ. А потом они займутся Новым Севастополем. Не надейся, Иволга не повторится. В конце концов, Новый Крым — планета каких-то там русских, унтерменшей, здесь не водится стержневой расы, её можно срыть под корень. А когда они сроют всё, что хотели, наступит твой черёд.
— Пугаешь? — прищурилась Дариана. — Прежде чем что-то случится со мной, ты у меня станешь компостом в реакторе.
— Валяй, — повторил я, как можно выразительнее пожимая плечами. — Ещё Валленштейн признал, что смерти я не боюсь.
— Мы ходим по кругу, — Дарк приподнялась, и вдруг её глаза полыхнули — отчаянной, почти безумной радостью и надеждой. — Ты, Фатеев, навёл меня ещё на одну мысль. Если моя команда так на тебя подействовала, а я, по-твоему, из того же теста — почему же я тогда не свалилась? И почему раньше, сколько команд ни отдавала, никогда ничего, а? Может, приврал ты, Фатеев, признайся?
— Что, мне тогда скидка выйдет?
Нет, Дариана Дарк явно не читала Булгакова. Странно, в гимназии Оболенской его проходили тщательно и досконально.
— Может, и спасёшь свою шкуру, — пообещала мать-командирша Шестой Интернациональной.
— Обойдусь без твоих подачек. А почему всё так вышло… тому могут найтись тысячи объяснений, — ответил я. — И самое основное — тебя конструировали для этой роли, Дариана. Не знаю, есть ли в тебе вообще хоть что-то человеческое или… сплошная имитация. Я всадил в тебя две пули, а сейчас твоя рука — как новенькая. Не поделишься секретом столь быстрого заживления, а? И что ж ты не сделала это достоянием всех из интербригад? Они б тебе спасибо сказали.
Взгляд Дарианы померк, угли подёрнуло серым. Она, похоже, изо всех сил сопротивлялась мысли, что мы с ней, поистине, одной крови.
На какой-то миг мне показалось, что она дрогнет. Уж слишком явственен стал страх в непреклонном доселе взгляде.
И всё-таки она сумела взять себя в руки. Следующие два часа она и впрямь посвятила различным командам. Меня крайне интересовало, где и при каких обстоятельствах она выучила всё это, но…
Дариана просто сидела на стуле передо мной, беспрерывно шевеля губами. Совершенно беззвучно. И… нельзя сказать, что всё, ею «сказанное», проходило мимо цели. Иной раз я ощущал жар, иной раз — холод. Дважды дёрнулись руки. От одного «слова» я ощутил небывалый прилив сил, словно в жилы мне влили лошадиную дозу запрещенных допинг-препаратов.
— Всё так и есть,… прошипела наконец Дариана, удовлетворившись «исследованием». — Биоморф. Слабенько отвечает, конечно. По мне должно было сильно повезти, чтобы свалить тебя с ног одной-единственной и притом самой первой командой!
— Да, тебе должно было сильно повезти, — согласился я. Здесь что-то крылось, очень возможно — моё спасение. Я не верил в подобные совпадения.
Дариана, похоже, пришла к тем же самым выводам.
— Ладно, с тобой мы ещё позабавимся, — посулила она. — У меня хватает других дел. В конце концов, такая мелочь, как до сих пор не выигранная война!
Так я вторично оказался в плену. Явилась охрана, меня сняли в распятия, даже швырнули какую-то жалкую одежонку, прикрыть наготу. Золотой нательный крест Дариана взяла себе в качестве «сувенирчика», как она выразилась.
Я надеялся, что меня отправят к другим из моего отряда, но Дариана заперла меня отдельно. Она основательно подготовила старую ферму: здесь нашёлся вполне приличный карцер с бетонными стенами и стальной дверью, что сделала бы честь хранилищу любого банка.
Трудно было заставить себя не выть, не биться в истерике и не бросаться попусту на запертую дверь. Дариана уверяет, что я подчиняюсь командам биоморфов? Отлично, значит, я тоже могу их отдавать. В конце концов, тогда, ещё на Омеге-восемь, в пещере первого истока, я же чувствовал жука-биоморфа!
Я стал вспоминать движения её губ с той же настойчивостью, с какой некогда вспоминал каждый изгиб, каждую линию Далькиного лица. Я пытался вызвать испытанные ощущения; и одновременно — старался и в самом деле ощутить себя частью Тучи. Великой, многоликой, кружащейся на миллиардах крыл Великой Тучей, лучшей машиной уничтожения в ведомой нам Вселенной.
…Похоже, я сам ввёл себя в состояние глубокого транса. Медитировал, забыв о времени и пространстве, о своём собственном более чем жалком положении. Час распадался прахом, другой занимал его место, и перед моим взором, залитым странным фиолетовым светом, разворачивались дикие, непредставимые и непонятные для человеческого разума картины.
Я был мельчайшей крупицей живого, безликим, но наделённым душою зародышем, могущим развиться в любое создание, как будет благоугодно Формирующей Силе. Я называю это «формирующей силой», но это слишком человеческое описание для того, что я испытал тогда. Эта сила мяла меня и обжигала, её свирепые безжалостные прикосновения заставляли меня-зародыша корчиться от боли. Я знал, что рядом со мной точно так же мучаются другие эмбрионы, и знал, что им приуготовлена иная судьба. То, что формировало нас всех, точно знало, для чего мы предназначены. Кирпичики в возводимой великой стене, неодинаковые, непохожие друг на друга, — но тем не менее кирпичики.
Я чувствовал содрогания подведённых к нам пищеводов. Каждый получал только ему предназначенное питание, и оно стремительно изменяло мультипотентные зародыши, делая их всё более и более специализированными. Скоро нам предстояло выйти в мир, на нашу первую и последнюю битву. Мы обучены распознавать врага. Мы не можем ошибиться, наши рецепторы, химически изменённые молекулы, распознают неприятеля. Мы не знаем сомнений и колебаний, нам неведомы страх и боль, мы не ведаем, что такое смерть, и не задумываемся о начале и конце собственного существования. Мы живём, чтобы выполнить наше предназначение и распасться, с тем чтобы наши останки, изменённые, преобразованные, дали бы начало другим эмбрионам, которые в свой черёд превратятся в новых солдат Тучи, каждый со строгой, только ему присущей функцией.
И только мы с Дарианой, частично люди, частично — биоморфы, части странной и страшной машины, могли прожить и прочувствовать всё это, пусть даже только в видении.
Хотя сейчас я уже почти не сомневался, что есть по крайней мере ещё один человек, носящий в себе ту же «кровь» биоморфов.
Я не знал, сколько прошло часов. Голоса Тучи звучали во мне всё громче, всё отчётливее, я напряжённо пытался взглянуть, наконец, на мир сквозь многофасеточные глаза парящих над Новым Крымом чудовищ, и мне показалось, что я почти уже вижу перебегающие нелепые двуногие и двурукие фигурки, когда слух буквально распорол скрежет железных петель, показавшийся мне в тот миг нестерпимо громким.
На пороге стояла Далька. Пистолет в её руке вонял свежим порохом и разогретым металлом.
Она швырнула к моим ногам связку одежды.
— Рус. Одевайся.
Я тупо таращился на неё, словно сомнамбула, и тогда она, всхлипнув, вцепилась мне в плечи, затрясла, словно плюшевого медведя.
— Рус! Рус, ну, очнись, ну, пожалуйста!
Кажется, она плакала. Ревела в голос, судорожно дергая меня так, что голова моя бессильно моталась из стороны в сторону.
— Сейчас… сейчас… — бормотал я. — Ты не сердись… Сава. Сава. Детское прозвище, из «Винни-Пуха», вечной книги.
Из той, где на форзаце нарисована карта Леса, подписанная в рамке: «рисовала Сава»…
— Ох, ох, ну что же ты наделал…
Кое-как ей удалось поставить меня на ноги и выволочь из карцера. Мы оказались между сараями, наполовину охваченными огнём, и в сознание моё ворвался яростный рёв штурмующих позицию «хеншелей».
Валленштейн. Он понял, что операция провалилась, и сделал то единственное, что требовало от него сухое, холодное военное воспитание образцового (до определённого предела) имперского офицера. Он ударил по известным ему координатам.
Мы не вызывали огонь на себя, как положено в военно-патриотических фильмах, однако огонь сам нашёл нас.
— Бежим! — взвизгнула Далька прямо мне в ухо, и мы побежали — сквозь пламя, сквозь разрывы, сквозь вой режущих воздух осколков.
Туча над нашими головами исчезла, сменившись горящими облаками, словно их пропитали напалмом и подожгли. Ферма пылала, вернее, пылали оставшиеся от неё жалкие останки, на земле я увидел тела в форме федералов, а Далька с неженской силой все тащила и тащила меня прочь, сквозь весь этот ад, пока вся мощь имперской истребительной машины старательно обращала некогда зелёное, цветущее и прекрасное место в зеркало из расплавленного грунта.
Где мой отряд? Все мои люди?..
Но транс и слияние с Тучей так просто не проходят. Последнюю сотню метров Далька в буквальном смысле тащила меня на спине.
И, наконец, мы оба без сил свалились в узком овражке, оставив позади гудение огня и гром разрывов.
Свалились — и вперились друг в друга полубезумными, застывшими взглядами.
— Даля… Сава…
— Рус… ну что ж ты, Рус…
Она плакала. Слёзы чертили белые бороздки на покрытых копотью щеках.
— Опять попался, да? — я постарался улыбнуться. — Дариана — хитрая стерва…
— Она хотела меня убить, — вдруг отчётливо произнесла Далька, усилием воли подавляя рыдание. — Когда позвала. И вытащила пистолет. Наверное, это был единственный способ заставить тебя говорить… Я права?
Я кивнул. Далька всегда отличалась проницательностью… и только случившееся со мной осталось от неё скрытым.
— Я поняла, — бесцветным голосом человека, у которого только что рухнул весь мир, проронила Даля. — Рус… я оплакала тебя… думала, что ты… а потом узнала, что таки нет. Дариана боялась тебя. Она…
— Сава, нам надо убираться отсюда. Найти укрытие. Не знаю, в курсе ли ты, но Дариана запланировала тотальный геноцид всех наших на Новом Крыму. Всех русских. Остаться должны только переселенцы, не зря их стянули в Севастополь. Остальных… ну, ты знаешь. Поля скелетов, как на Иволге, как на Омеге-восемь.
Далька зажала рот перепачканной ладонью.
— Сейчас Туча обрушилась на имперцев. Но не только на них. На защитников Сибири тоже. Даля, ты можешь что-нибудь сделать? Ты была с Дарианой, есть ли…
— Рус, я не имею власти над Тучей, — она опять плакала, изо всех стараясь, чтобы голос не дрожал. — Никто не имеет, кроме Дарианы. Только она…
— Неудивительно, — мрачно сказал я. — Кто ж доверит кому такое сокровище… Даля, нам надо выручить моих людей и…
— Твоих?! Имперцев? Фашистов?! — она в ужасе отдёрнулась.
— Да какие они фашисты… они и слова-то такого никогда не слышали, ибо книг не читают. Обычные солдаты, не ангелы, не демоны… не каратели, не гестапо. Без Империи нам не справиться с «матками» и Дарианой, Даля.
— А свобода?! За что мы тогда боролись? Рус, приди в себя!
— Я давно пришёл. Потому-то и вступил тогда «в ряды». Потому что диверсиями и редкими терактами мы ничего никогда бы не добились. С террористами не ведут переговоров, их уничтожают. А иногда их выстрелы, как Гаврилы Принципа, дают повод к мировым войнам. Но давай сперва выберемся отсюда! А потом уже и потолкуем…
— Почему ты мне ничего не сказал?! — она гневно упёрла руки в бока. — Почему ты обо мне совершенно не подумал? Что я должна была чувствовать — тебе всё равно?!
— Сава… — я умоляюще вытянул руку. — Поговорим об этом чуть позже, ладно? Но… ты ведь всё-таки поняла меня, правда?
— Правда, — она отвернулась. — Мой любимый человек не мог быть предателем. Голова верила, а сердце… сердце, извини, нет. Потом тот случай в «бесильне»… Ты ж меня тогда из облака вынес, нет? Ну, тут сердце и вовсе верх взяло. Правда, на Омеге… я ж тогда чуть за тобой в реактор не прыгнула…
Девушки. Они будут говорить о любви даже сидя на краю воронки, когда кругом всё горит и взрывается.
Я поднял взгляд — небо затянуто дымом, но это обычный дым, не Туча. И внутренний мой слух, слух биоморфа, тоже молчал. Дариана отправила всех созданий на штурм имперских позиций?..
— Даля, где мои люди? Я ими командовал и их не брошу.
— Это смерть, Рус! — почти в истерике выкрикнула Далька. — Глянь назад!
Там от фермы не осталось уже почти ничего.
— Где их держали?! — гаркнул и я.
— В б-бункере… под сараями…
— Веди, — я поднялся. Слава Богу, ноги уже держали нормально. Я твёрдо знал, что без ребят я отсюда не уйду. И неважно, что на них имперский камуфляж, а на броню припаян распяленный Орёл-с-Венком-и-Солнцем. Я их вытащу.
Далька взглянула мне в глаза и отчего-то вдруг перестала возражать.
— Оставайся здесь.
— Ну уж нет! — взгляд у неё вновь полыхнул привычным ведьминым пламенем. — Я покажу. Ты не знаешь.
«Хеншели» уже убрались, развалины фермы догорали, и вокруг не было видно ни одного живого человека. Оставались только мёртвые в форме федералов, но немного.
Правда, лежал здесь и ещё один труп, заставивший меня вздрогнуть.
Лемур. Настоящий лемур с Зеты-пять. Выходит, Дариана не соврала — она и в самом деле сумела притащить сюда этих бедолаг, сумела заставить их нанести пси-удар, отправивший в нокаут весь мой отряд.
Счастье, что на массовое применение этого способа явно наложены какие-то существенные ограничения, иначе война оказалась бы проиграна, ещё не начавшись.
…Прикрываясь от палящего жара, мы пробрались к сараям, вернее, к тому месту, где они находились ещё совсем недавно — ну, понятно, не ветхие и покосившиеся деревянные строения, как в исторических книгах и реконструкциях, но лёгкие ангары из прочных сплавов, однако увидели там лишь груду развалин. Хорошо ещё, тут не погулял огонь, один мощный взрыв разнёс стены и перекрытия на мелкие кусочки, разбросав их далеко окрест. Ничего зажигательного сюда, по счастью, не угодило, и взрыв, похоже, обычный, не термобарического боеприпаса.
— Сюда, — Далька уже отбрасывала искорёженные, почерневшие «уголки» каркаса. Открылся железный люк совершенно средневекового вида, запертый толстым стальным болтом.
— Ребята! Выходи! — крикнул я вниз на общеимперском. В темноту, ощутимо «пахнущую» людской болью и страданием.
Первым появился Микки. Раздетый до пояса, с несколькими рубцами от ременной плети. На себе финн тащил бесчувственного Гюнтера.
Следом стали выбираться и остальные. Все — живы, правда, сильно попятнаны. На многих — непонятные ожоги и багрово-синюшные синяки, словно от мощных присосок.
— Господин лейтенант! По вашему приказанию… — начал было Микки, однако я только рукой махнул.
— За мной. Отсюда надо уходить.
Кое-кто из десантников начал нехорошо коситься на Дальку, и мне пришлось для внушительности показать кулак.
Из одежды многим оставили только исподнее. Разумеется, никаких средств связи. И что теперь было делать?..
— Я знаю, что, — вдруг холодно отчеканила Далька. — Давайте за мной. Я достану вам рацию.
ПЕРЕДАЮТ ВСЕ СЕТИ, ВСЕ КАНАЛЫ:
НАШЕ ЧУДО-ОРУЖИЕ ПРИВЕДЕНО В ДЕЙСТВИЕ! Полный разгром имперско-фашистских захватчиков на планете Новый Крым!
…Мы давно ждали этого дня. Когда наши героические бойцы сдерживали натиск озверевших имперцев на Шайтане, когда стояли насмерть у стен «Северного» — мы ждали и мы знали, что недалёк тот день, когда наступать станем уже мы, когда Народно-Освободительная Армия нанесёт подлому агрессору сокрушительный удар. И вот этот день настал. Уже давно наши учёные работали с захваченными биологическими образцами тех созданий, что оказались на Новом Крыму и были уничтожены нашими доблестными интербригадами. Мы научились выращивать их и управлять ими. И сейчас настал час нашего отмщения.
Сотни тысяч и миллионы специально выведенных боевых существ обрушились на имперские позиции. В ужасе вражеские солдаты выскакивали из убежищ и тотчас же погибали. Наше новое оружие не знает пощады. В считаные минуты была рассеяна и истреблена целая дивизия имперской армии. Элитная 1-я моторизованная дивизия, на руках служивших в ней извергов — кровь невинных жертв Босворта и Жлобина. Сегодня они встретили свой рок. Их настигло возмездие!
Наши части сняли блокаду Приволья. Увы, в последнем приступе бессильной злобы имперско-фашистские палачи использовали чрезвычайно опасные и секретные ядовитые газы, пытаясь задержать атаку нашего чудо-оружия. Напрасные надежды; однако под смертельную волну попало гражданское население Приволья. Сейчас на месте катастрофы работают наши спасательные отряды. Свежие части, что ни час, прибывают в Приволье. Отсюда начинается наше наступление. Скоро гордые знамёна Федерации взовьются над Владисибирском, мы вернём себе всё, пока ещё удерживаемое врагом на Шайтане.
Наше чудо-оружие прекрасно умеет отличать друзей от врагов — заслуга наших учёных-биологов, уже представленных товарищем Дарианой Дарк к высоким правительственным наградам. Наше оружие целиком и полностью безопасно для мирных граждан. И имперцы отныне будут трепетать при одном только воспоминании об этом!
За истекшие сутки особых изменений на фронтах не произошло. Наши части на планете Шайтан улучшали своё расположение, вели разведку боем и осуществляли общее слаживание. Ракетные и авиачасти наносили удары по занятым неприятелем рубежам. На планете Новый Крым наши войска прочно удерживали ранее занятые позиции, готовясь к решительному приступу и овладению городом Privol’e, последним оплотом инсургентов на крупнейшем острове планеты Сибирь.
Пропаганда мятежников настойчиво распространяет слухи о некоем «чудо-оружии», отчаянно пытаясь поддержать стремительно падающий боевой дух войск самопровозглашённой «Федерации». Но надежды на это тщетны. Сказки о некоем «оружии возмездия» не способны обмануть даже малолетних детей. Очень скоро закон и порядок восторжествуют на всём пространстве единой Империи Человечества, как никогда сплочённого вокруг Его Императорского Величества, Кайзера Вильгельма.
Возобновлены контакты с представителями цивилизации Слайм, с целью окончательного пограничного размежевания в секторах Девятнадцать и Двадцать Один. В знак доброй воли Империя передаёт цивилизации Слайм для разработки три изначально маркированных нашими звездопроходцами системы, где имеются лишь непригодные для освоения человечеством газовые гиганты, в которых тем не менее заинтересована цивилизация Слайм. В обмен наши партнёры по переговорам предоставляют нам одну звёздную систему с землеподобной планетой, пригодной для колонизации, и обязуются поставлять топливные компонентны, которые будут производиться на вышеупомянутых газовых гигантах.
Переговоры прошли в атмосфере полного единства и взаимопонимания.
Сегодня пресс-служба Императорского Генерального штаба официально опровергла слухи, инспирированные пропагандой инсургентов из т. н. «Федерации Тридцати Планет» и распространяемые некоторыми безответственными работниками средств массовой информации пограничных секторов и особенно «независимых» планет о том, что наши вооружённые силы якобы получили предупреждение разведки о том, что Сообщество Дбигу сосредотачивает свои силы вблизи границы с Империей в районе Восьмого и Одиннадцатого секторов, охваченных на сегодняшний день сепаратистским движением. В этой связи стали муссироваться слухи о «близости войны между Империей и Сообществом Дбигу». По этим слухам: 1) Сообщество Дбигу якобы предъявило Империи претензии территориального и экономико-экологического характера, и теперь ведутся переговоры о заключении нового договора между Империей и Сообществом Дбигу; 2) Империя будто бы отклонила эти претензии, в связи с чем Сообщество Дбигу стало сосредотачивать свои силы у границ с Империей с целью нападения на Империю; 3) Империя, в свою очередь, стала усиленно готовиться к войне с Сообществом Дбигу и сосредотачивает войска у границ последней.
Несмотря на очевидную бессмысленность этих слухов, ответственные круги в Императорском Генеральном штабе и Министерстве пропаганды всё же сочли необходимым уполномочить службу информации Главной Вещательной Корпорации заявить, что эти слухи являются неуклюже состряпанной пропагандой враждебных Империи сил, предателей человеческой расы, заинтересованных в развязывании межцивилизационной войны. Стоящие за этими слухами предатели и отщепенцы надеются столкнуть Империю и Сообщество Дбигу и за счёт этого удержать т. н. «независимость» своего бандитско-террористического анклава.
Служба информации Главной Вещательной Корпорации со всей ответственностью заявляет, что: 1) Сообщество Дбигу не предъявляло и не предъявляет Империи каких-либо претензий, как не предлагало и не предлагает оно и заключения какого-либо иного договора, в дополнение к уже существующему Договору о Размежевании и Невмешательстве в дела друг друга; 2) по данным Империи, Сообщество Дбигу так же неуклонно выполняет все положения данного договора, как и Империя, ввиду чего, по мнению имперских кругов, слухи о намерении Сообщества Дбигу порвать пакт и предпринять нападение на Империю лишены всякой почвы; 3) Империя, как это вытекает из её миролюбивой политики, соблюдала и соблюдает условия пакта с Сообществом Дбигу, ввиду чего слухи о том, что Империя готовится к войне с вышеупомянутым Сообществом, являются лживыми и провокационными; 4) проводимые сейчас перегруппировки имперских войск и призывы запасных вытекают из необходимости проведения операции по восстановлению конституционного порядка на территории Восьмого, Одиннадцатого и ряда других пограничных секторов, и, таким образом, изображать их как враждебные Сообществу Дбигу по меньшей мере нелепо.
Далька действительно добыла нам рацию. И притом самым что ни на есть простым путём — на блокпосту у въезда в Новый Севастополь. Интербригадовцев там уже не осталось, всё заняли бородачи-поселенцы, однако Далька была не в полуцивильной «форме» Шестой Интернациональной, а при полном параде кадрового офицера Вооружённых сил Народно-Демократической Федерации. «Средства связи» были ей предоставлены без малейшего промедления, хотя известно, как шахтёры Борга относились к женщинам вообще, а также к тем из них, чьи приказы им приходилось выполнять. Но пока ещё золотые погоны Федерации имели на них некое влияние.
Дальнейшее было делом техники. Дать о себе знать; после чего забиться подальше в заросли и ждать, пока нас вытащат отсюда. Если, конечно, Туча не успеет первой.
Оказалось, что ни один из моих ребят даже не поднял оружия. Дариана не зря вспомнила Зету-пять. Тогда, по дороге в Ингельсберг, часть моего взвода тоже потеряла сознание. Скорее всего — от пси-воздействия лемуров.
У нас с Далькой неожиданно появилось время поговорить.
— Что случилось после нашего разговора с Дарианой?
— Она вышла из комнаты. Довольная… как сытая кошка, — Далю передёрнуло. — Я взревновала вдруг, безумно, до истерики, подумала, неужели она воспользовалась тем, что ты привязан, голый, ну и… — она покраснела. — Никогда не думала, что способна так приревновать. Голыми руками б её в тот миг разорвала. А потом — я спустилась в узел связи, в бункер — попытаться успокоиться и на Дарк не смотреть; и в этот миг ваши ударили. Первая волна просто смела все стены.
— А я? Я где был?
— Тебя сразу оттащили обратно в карцер. Я подумала, что сейчас сойду с ума… второй раз переживать твою смерть мне не под силу. Побежала… смотрю, стен уже нет, только бетонная коробка стоит… крепко, значит, ладили, на века, можно сказать. Ну… потащила тебя.
— А Дариана?
— Её при таких обстрелах спасают первой. Личная гвардия, телохранители. Куда и как — сама не знаю. Я офицер связи… была, — поправилась она, и лицо её потемнело. — Что ж получается, я всех теперь предала?..
— Никого ты не предала, — я положил руку ей на плечо, пальцы коснулись тёплой кожи, и… И я ничего не испытал, кроме лишь сочувствия и сожаления. Желание, некогда пробуждавшееся от легчайшего прикосновения, ушло безвозвратно.
Далька же, напротив, наклонила голову, прижимая мои пальцы к плечу щекой, жалобно взглянула в глаза.
— Никого ты не предавала, — повторил я, беря себя в руки. — Это Дариана Дарк предала и обманула вас всех. Ну, не она одна, конечно, — вся верхушка интербригад, весь так называемый «центр сопротивления». Они изначально контролировали «маток», это ты понимаешь? Что вы делали на Омеге-восемь, неужели ты ничего не заподозрила?
Далька покраснела и опустила глаза.
— Мы верили Дариане… она никогда не ошибалась. Она говорила, что нам сказочно повезло, что мы нашли «оружие возмездия», которое поставит Империю на колени. Мы прибыли сюда, когда, нам говорили, на Омеге уже не осталось никого живого. Нам довели, что это — наша последняя надежда. И… база начала работать.
— И ты знала, что в реактор сбрасывали имперских солдат? — в упор спросил я.
— Знала, — на сей раз Далька глаз не опустила. — Но кем они для меня были? Фашистами, палачами, убийцами — разве таких жалеют?
— Но убивать пленных?..
— А продавать Чужим захваченных повстанцев после Утрехта и Жлобина? — парировала она.
— Да, один монстр другого стоит, — кивнул я. — Чума на оба их дома. Мор, тьма, глад и семь казней египетских.
— Расскажи про себя, — попросила она. — Я дура была, конечно… ясно же, что ты не просто так записался в «Мёртвую голову». Скажи мне, на кого ты работал?
— Ну и вопрос, — вздохнул я. — Сава, ты разве не понимаешь, что отвечать на такое я не имею никакого права?
— Да, конечно, прости, — смутилась она. — Просто ужасно хотелось это услыхать от тебя… не свои рассуждения, а твои слова… снова знать, что ты — это ты, рядом… и навсегда, на все дни, нам отпущенные…
Она зажмурилась, а я с горечью ощутил внутри лишь звонкую пустоту. Нет, я слишком хорошо запомнил твои слова там, на маленьком островке, в мою последнюю ночь гражданским человеком, а не слугой Империи.
— Ты видела, как «маткам» закладывают антигравитаторы? — задал я давно мучивший меня вопрос.
— Антигравитаторы? — Далькины брови удивлённо поднялись. — Ах да, антигравы…
— Ну да. Как они, по-твоему, взлетают? Как перемещаются в космосе? Я своими глазами видел, как они поднимались с Омеги! И потом — откуда ж они плюхнулись на Иволгу?
Далька печально покивала.
— Рус, как я успела понять, подавляющее большинство «маток» не имеет никаких «антигравитаторов». Они выращиваются непосредственно на тех планетах, где планируется нанести удар.
— Но я своими глазами видел…
— Я тоже! — перебила она меня. — Помолчи и дослушай, что я тебе скажу. Я слышала… краем уха… что антигравитаторы — это уже добавка самой Дарианы.
Я потряс головой, не веря собственным ушам.
— Это как? «Кротовьи норы», межзвёздная навигация… Мы и близко к подобному не подошли!
— Ну, зря ты так, — заметила Далька. — С навигацией-то у Империи всё в порядке. А на Смитсонии всегда помещался филиал Императорской Академии Наук, как раз и занимавшийся проблемами физики пространства. Я знаю, что у Дарианы там имелись крепкие связи.
— Mad Scientist, в одиночку разработавший теорию «нор» и открывший возможность пользоваться ими?
— Да не сумасшедший учёный! А Имперская Академия Наук!
Стоп, сказал я себе. А что, если это действительно доказательство того, что мы имеем дело с «контролируемым вторжением»? Что кое-кто действительно планирует переворот в Империи, глобальный переворот и ради этого разрабатывает принципиально новое оружие, средства навигации и всё прочее, к чему до сих не имеет доступа обычная армия, сражающаяся на передовой? Что есть борющиеся под ковром группы, в руках которых и «Мёртвая голова», и Шестая Интернациональная, и даже Дариана Дарк — не более чем марионетки? Что сам кайзер — лишь декоративная фигура?.. А может, эта декоративная фигура сама отчаянно борется за выживание?
Нет, не зря мы с отцом измыслили наш изначальный план. Моё место было там — в мозговом центре Империи, в её разведке, аналитическом отделе Генштаба, в одной из этих теневых групп, по-настоящему управляющей огромным конгломератом звёздных систем. Может, Валленштейн был прав, и мне следовало подать рапорт… но нет, нет, мы ведь учитывали и возможность того, что меня станут «вести». Я до сих пор не убеждён в том, что меня выпустили из охранки просто так, без задних мыслей.
— Так как же они взлетают? Или мне всё это привиделось? И мне, и имперским спутникам на орбите?
— Нет, не привиделось, — серьёзно сказала Далька. — Но изначально «матки» летать не умели. А антигравы… я, конечно, была всего лишь старшим лейтенантом, но, мне кажется, нам надо присмотреться к Дбигу. С ними были какие-то контакты. А у них с этими технологиями неплохо.
Невольно мне вспомнился учебный ролик, что довелось некогда увидеть ещё в ту пору, когда «Танненберг» был не бригадой, не полком, а всего лишь батальоном, пусть даже и очень «жирным» батальоном. Да, там имелись какие-то дюзы, но вот болото под ними отнюдь не кипело, как полагалось бы, стой летательный аппарат октопусов и в самом деле «на огне».
— То есть Дариана нашла способ спарить «матку» с антигравом, Имперская Академия Наук снабдила её способами входа в «кротовьи норы»?
— Именно, — кивнула Далька. — Но в основном зародыши «маток» мы таскали сами.
— И это… представление на Новом Крыму тоже?
— Тоже, — Даля опустила голову. — Стыдно… нестерпимо. Вот тогда-то я и засомневалась.
— Интересно, как же Дариана могла такое измыслить? Спарить безмозглую «матку» с прибором…
— У неё власть над ними, — невольно оглянувшись, зашептала Далька. — Она… какая-то не такая. Я слыхала, что и в реакторе выжила.
— Именно, — кивнул я. — Даль, ты должна знать: Дариана Дарк — не человек. Биоморф.
И не только она, едва не закончил я. Но — язык словно бы отнялся. Сказать сейчас Дальке, что я, как и Дариана, тоже ношу в себе иномировую отраву, — нет, это выше моих сил.
Глаза Дальки сперва округлились, а затем плотно зажмурились.
— Нет-нет-нет… — услыхал я быстрый шёпот. — Не может быть… не верю!
— Я и сам не верил, — сказал я.
— Но почему? Откуда ты знаешь?
— Знаю. Просто знаю. — Ох, что ж я наделал, она ж сейчас догадается!
— Потому что она выжила в реакторе?.. Но… погоди, ты же тоже выжил!
Теперь голос Дальки ломал настоящий ужас.
— Выжил, Даля, — я отвернулся. Нет сил смотреть в эти глаза, из которых сейчас хлынут страх, отвращение и слёзы.
— Значит, ты тоже… — прошептала она. И замерла, словно зверёк, к которому приближается удав, влача разноцветные извивы чешуйчатого тела.
В каком-то смысле я и был этим удавом — извивающимся и чешуйчатым.
— Я тоже, — отпираться было бессмысленно. Молчание, и тишина давит на грудь, словно океанские воды, когда уйдёшь на глубину.
— Я не знал об этом, когда мы были с тобой, — жалкая попытка оправдаться. Мол, не бойся, сознательно я не хотел тебе ничего плохого.
— Как… же… ты… узнал? — еле слышно прошептала она, не глядя на меня.
— Когда вернулся домой. Родители проводили эксперимент. Он удался.
— Ненавижу! — вдруг вспыхнула она.
— Кого, Даль?
— Всех!.. Их всех!.. Своими б руками!., ы-ых! — она оскалилась, словно пантера. — Зачем они это сделали? Они хоть тебе объяснили?
— Объяснили, — лаконично ответил я.
— И? Тебя это удовлетворило?
Я молча кивнул.
Мы вновь помолчали. Далька остановившимся взглядом смотрела куда-то поверх моего плеча.
— Но кто создал Дариану — я не знаю, — я нарушил тягостное молчание. — И, самое главное, она тоже не знала. Была уверена, что просто человек. Только с особыми талантами. Могу себе представить, как она гордилась тем, что биоморфы выполняют её команды!
— А они — создали тебя… — заговорила наконец Далька. Голос её дрожал и срывался, трепетал, словно последний осенний лист на холодном ветру ноября, того ноября, что бывал на старой Земле, там, где лежал стольный Санкт-Питербурхъ… — Может быть, они тебе не всё сказали, Рус? Может, они догадывались о природе Дарианы и… синтезировали… тебя в ответ?
Я честно признался, что такая возможность не приходила мне в голову.
— Они вырастили тебя в абсолютном послушании, — покачала головой Далька. — Что я, не помню… ты ведь даже травки ни разу не пробовал, мол, мама не велит.
— Ерунда. Мама просто объяснила мне, что это очень вредно, и…
— И ты послушался, — прокурорским тоном объявила Далька. — И я твоей маме тоже никогда не нравилась, мол, бесприданница, и…
О женщины! Даже сидя без малого, что под бомбами, вы не упустите случая подпустить шпильку возможно-будущей свекрови. Даже если у этой «свекрови» вероятность стать вашей настоящей родственницей равна нулю, если не вообще, так сказать, отрицательна.
— Точно, они всё знали! — Далька вцепилась в показавшуюся удачной мысль, словно тигрица в добычу. — Знали и создали тебя! Чтоб мне пусто было!..
— Ничего они не знали, Даль.
— Да почему ты так уверен? — напирала она.
Губы у меня сами собой сложились в грустную полуусмешку. Да, конечно, юридически отсутствие злого умысла не доказать.
— Они бы сказали мне об этом. Они всегда говорили всё важное.
Далька криво ухмыльнулась. Мол, знаем мы этих свекровок да свёкров!
— Вернёмся к Дбигу, — предложил я. — Дариана сносилась с ними? Как давно?
— Я слышала об этом только краем уха, — призналась Далька. — По причине доступа в шифровальный отдел.
Везёт мне на девушек-шифровальщиц.
— Кто был инициатором? Дариана? Её штаб? Центр сопротивления?
— Дбигу, — понизив голос, проговорила Даля.
— Вот это да, — поразился я. — И ты об этом знаешь? Старший лейтенант-шифровальщик?
— Дариана приблизила меня к себе, — опустила голову Далька. — После того, как ты… прыгнул в реактор. Наверное, решила, что я уже никуда не денусь.
— И ты получила доступ к совершенно секретной информации? — настаивал я.
— Дбигу вступили в контакт с простыми наблюдателями. Прямой связи с Дарианой у них, само собой, не было и нет.
Я кивнул. Да, тогда возможно.
— И что же дальше?
— Дариана обменялась с ними посланиями. Потом поступили анитигравитаторы.
— И продолжают поступать? Потому что «летающих» «маток» никогда не видели более десятка.
— Насколько я знаю — нет, не продолжают. Когда одно из этих устройств пытались вскрыть, ого-го что вышло. Полуниверситета разворотило.
— Да, слыхал. А может, Дбигу больше и не передавали? Контакты с ними продолжались всё это время?
Далька задумалась, покачала головой.
— Может, и были. Но, наверное, совсем глубоко законспирированные.
Вот ещё одна возможность. Дбигу — с чего бы им вдруг вмешиваться в имперские дела, да ещё и передавать Дариане такую технику? Фантастическое предположение, но ничем не лучше наших с отцом конструкций, столь же неправдоподобных и столь же уязвимых для критики. Что ж, оставим в списке и эту гипотезу, на всякий случай.
— Антигравитаторы — прекрасная возможность отвлечь имперцев от истинного канала распространения биоморфов, — продолжала меж тем Далька. — Все сбиты с толку, никто ничего не понимает! Как такая глыба может летать? А что, если таинственные «кротовьи норы» ведут к старой Земле? Вдруг этакий страх свалится прямо на голову Его Императорскому Величеству, да поразит его запор?
Где-то я это уже слышал… в речах того, кто назвался Конрадом.
Картина всё равно не складывалась. Дбигу, октопусы, будь они неладны — они-то с чего вдруг полезли в доселе более-менее стройную картину Нас и Чужих, тех самых, чьи облака «маток» являлись мне в полубредовых видениях? И там-то «матки» вовсю кружились в безвоздушном пространстве… Видения — ложь? Попытка сознания трансформировать нечто неописуемое в хоть сколько-нибудь поддающееся осмыслению? Конечно, архетип «вечной угрозы» никто не отменял. И неисчислимые стада «маток» вписывались в него как нельзя лучше. А что, если на самом деле никаких этих скопищ нет? А есть только люди, хорошие и не очень, протянувшие руки к запретному? Что, если мои видения — не удалённая трансляция реально существующих вражеских армад, а именно попытка подсознания осмыслить неосмысляемое, вклад биоморфа в моё мышление?
— Рус? Рус, что ты молчишь? Что теперь с нами будет?
— Я вернусь в бригаду. Если, конечно, она ещё существует, — я кивнул на небо. Сейчас оно чисто, но я слишком хорошо помнил шелест бесчисленных крыльев.
— А я? Я?! — у Дальки даже кулаки сжались.
— Отправил бы тебя к моим родителям, но до них сейчас не добраться, они далеко от Нового Севастополя.
— Да я б никогда не согласилась! — вспыхнула девушка. — Приймачкой, да ещё в такое время!..
— Ну тогда только со мною вместе, — я развёл руками. — Но… Валленштейн, конечно, мужик с головой и секуристов не любит, однако ж не всесилен. Только если инсценировать твою «явку с повинной», ну, ещё и помощь с шифрами Федерации.
Далька едва не смазала мне по щеке.
— Дариана Дарк — это не все интербригады! И ребят под монастырь не подведу!
— Тогда скажи, как быстрее покончить с Дарианой, — я отвёл её руку от своего лица. — Она — не единственный корень зла, но без неё, я надеюсь, у Федерации исчезнет возможность управлять «матками».
— И тогда твоя разлюбезная Империя задавит нас окончательно? — горько спросила Далька. — Нет, нет, мне эти биоморфы тоже не нравятся… но что ж будет со всеми ребятами? С интербригадами?
Я сжал зубы.
— Рассеяться. Рассыпаться. Замереть, затаиться и не отсвечивать. Уйти в подполье. Потому что в открытой борьбе Империя нас истребит. Такие системы не сломаешь ударом извне. Только изнутри. Ты ж учила историю, последние годы СССР тебе ничего не напоминают? Так и здесь. Если напасть на Империю, она выставит иглы, как дикобраз, и даст отпор. Что, собственно говоря, и произошло. А мы — мы планировали медленную работу по предоставлению Новому Крыму новых и новых льгот, преференций и тому подобного. Чтобы нас стало бы не пять миллионов, как сейчас, а в сто раз больше. Чтобы кроме нашей планеты, на русском заговорили бы и другие.
— И всё это собирался сделать один человек? Пусть даже и проникший в имперскую разведку?
— Не совсем один. Но у нас были определённые… тактические наработки, так сказать.
— Какие? — настаивала Далька.
Я опустил голову. Не выдавать же ей всё придуманное тогда нами с отцом…
— Не хочешь — не говори, — обиделась она. И отвернулась.
— Даля. Сейчас всё по-другому. Мы не знаем, что Дариана сделала с Тучей. Может, уже пошла настоящая зачистка Нового Крыма, чтобы перебросить сюда этих несчастных с Борга, которые действительно пойдут за Дарк в огонь и воду. Понимаешь, что очень скоро Дариана проутюжит и окрестности Нового Севастополя?
— Не верю, — прошептала Далька. — Всё равно не могу поверить…
— Я стараюсь не верить, — хмуро сказал я. — Потому что иначе… ну, я не знаю… захватывать узел связи, передавать на всю планету, чтобы прятались… так ведь от Тучи это не спасение. На Омеге никто не уцелел…
Далька вздрогнула.
— Сколько времени?
Она ответила.
— До рандеву совсем ничего не осталось. Решай, Даль.
— Что мне решать? К имперцам не пойду. К Дариане, само собой, тоже. Есть и у меня друзья. Есть где укрыться… Не пропаду.
— Ох, связать бы тебя, да и…
Она вновь вспыхнула.
— И думать не моги! Руки на себя наложу, хотя это и грех смертельный! Тогда, на Сильвании, точно порешила б себя, окажись в гестапо! И сейчас рука не дрогнет.
— Тогда уходи. Не медли.
— Вот так просто бери и уходи? Мы с тобой, может, и не увидимся больше никогда! — вырвалось у Дальки, и она тотчас покраснела.
Я опустил взгляд. Во мне сейчас звенела одна лишь гулкая пустота, словно от рождения сидевший там биоморф выел, наконец, все мысли и чувства.
— Даль… я же не человек.
Она вдруг съёжилась, точно вспомнив нечто донельзя неприятное.
— Ох… я… ты сказал, но я всё равно не верю. И потом… что, раньше нам с тобой плохо было? Иди сюда. И не ломайся, — её голос стал тёплым, как в былые времена.
…И мы пытались любить друг друга, скрывшись ото всех, торопливо и жадно, действительно понимая, что другого раза уже не будет…
…Однако в самый последний, самый острый момент перед моими глазами вдруг промелькнула Гилви. А Далька, как вдруг что-то почувствовав, вдруг дёрнулась, резко отстранившись, словно боясь, что частица меня останется в ней, словно брезгуя мною после всего услышанного. Вернее, брезговала не она сама, а её тело.
Впрочем, я не обиделся. И сам был готов не допустить прокола.
…А потом стояли, уперевшись лбами, и что-то шептали, какую-то ерунду; однако внутри меня та звенящая пустота становилась всё больше и больше. Пустота, в которой нет-нет да и мелькал чужой облик бывшей «феечки».
…«Конец простой — пришёл тягач», как пел великий русский бард двадцатого века Высоцкий. В точно назначенное время в точку рандеву вышел «коршун».
Далька уже давно успела скрыться. Оставив несколько сетевых адресов, по которым — вдруг чего! — её можно будет отыскать, несмотря ни на что.
— Буду тебе туда писать. На деревню дедушке… Я так понимаю, что обратно к Дариане Дарк ты возвращаться не собираешься?
Даля зябко передёрнула плечами.
— Что я вывела тебя и твоих — никто не знает. Я имею в виду, из выживших. Если аккуратно прострелить себе плечо навылет, может, и сумею отговориться.
— Как же, поможет тут такое — что, медики у Дарианы не отличат пулевого ранения от осколочного?
Далька хмуро кивнула.
— Придумаю что-нибудь, Рус. Но Дариану без присмотра не оставлю, уж в этом ты можешь не сомневаться. И сообщу, что знаю. Ты… ты только возвращайся, ладно? — она резко притянула меня к себе, поцеловала, чуть не укусив. — Возвращайся. Иначе я на тот свет за тобой отправлюсь и такое там тебе устрою!..
— Есть связь с бригадой, лейтенант? — был мой первый вопрос пилоту, когда Далька скрылась, а я вернулся к отряду.
На мне не было никаких знаков различия, но, видать, правильной оказалась интонация.
— Так точно, — помедлив лишь самую малость, отозвался пилот. — Ханс!.. — кивок бортрадисту. — Обеспечь.
Verbindung[34] дали сразу. Валленштейн явно ждал моего сообщения.
— Докладывайте, — нарочито сухо прозвучал в наушнике его голос.
Я кратко доложил, по понятным причинам опустив обстоятельства моего пленения.
Валленштейн помолчал, несмотря на риск держать в эфире работающий передатчик, хоть и со считающейся почти абсолютной шифрацией. Я понимал его — неудача. Дарк ускользнула.
— С нами Бог, — наконец услышал я. — Все вернулись целыми — уже успех. У нас тут сейчас жарко. Туча. Накрыла и Приволье. Пришлось выводить гражданское население. В бригаде потери. Остальное на месте.
«Коршун» благополучно достиг расположения «Танненберга». Биоморфы изрядно отбросили имперцев от городка, даже дальше, чем та позиция, с которой совсем недавно 1-я мотодивизия начинала приступ. Сплошная линия фронта исчезла. Отдельные части сомкнули кольца вокруг беспорядочных толп спасённых из Приволья гражданских.
И, в отличие от небес над Новым Севастополем, здесь в воздухе безраздельно властвовала Туча. Целые батареи РСЗО[35] сменили специализацию, вгоняя в живые облака сотни и сотни снарядов, но безо всякого видимого эффекта. Резервы Тучи казались неисчерпаемыми. И она явно поумнела, действуя уже без тупого навала, стараясь задавить численностью.
Теперь биоморфы скорее напоминали стаю хитрых и по-звериному умных волков, ведомых опытным вожаком, — нападали на отставшие, малочисленные подразделения, оторвавшиеся от главных сил, скажем, из-за поломок в технике.
Валленштейн сам вышел встречать нас к опустившемуся конвертоплану. Лично пожал руки всем вернувшимся. И — позвал меня за собой.
В уже знакомом закутке штабного трейлера оберст-лейтенант собственноручно налил две кружки термоядерной крепости кофе и выразительно кивнул — мол, рассказывай. Показывать было, к сожалению, нечего — микросхемка видеопамяти, записывавшая всё, что видел мой нашлемный прицел, осталась у Дарианы.
— Как она вас взяла?
— Она сознательно открыла нам своё месторасположение. Подготовила засаду. Атака Тучи оказалась внезапной. Меня сбили с ног. Практически сразу потерял сознание…
— Отчего? Сильный удар? Пришлось врать.
— Никак нет. Пси-воздействие, заставляющее вспомнить Зету-пять.
— Оно подействовало только на тебя?
— Никак нет. На всех.
Валленштейн сжал губы и издал нечто вроде сдавленного рыка.
— Тот случай по дороге?
— Так точно. Считаю, Дариана нашла способ более глубокого контроля за лемурами, раз смогла вытащить их сюда и сформировать боеспособное «подразделение».
— Это значит, что под носом у гарнизона Зеты действует подполье Федерации, — фыркнул Валленштейн. — Запишем. Даром им это не пройдёт. Важные сведения, Руслан, очень важные! Хотя… постой, интересно, а почему же они тогда применили это «пси-воздействие» только один раз, почему в Ингельсберге пытались бездумно завалить нас трупами?
— Возможно, лемуры могут воздействовать только на ограниченную группу людей, — предположил я. — Большие скопления готовых сопротивляться им не под силу.
— Разумно… Ну, ладно. Что было дальше? Рассказывай во всех подробностях.
…Но, разумеется, все подробности нашего с Дарианой разговора я выдавать не собирался.
— Допрашивала. Всё как обычно, расположение части, боевой состав, задачи и всё прочее.
— Форсированные методы?
— Не применялись.
Валленштейн поднял бровь.
— Тебе повезло, Руслан.
— Так точно. Потом, когда начался налёт, меня спасла Далия Дзамайте.
— Volentum ducunt fata!..[36] Весьма удачно, Руслан, весьма удачно. Это совпадение?
— Никак нет. Дариана специально готовилась к нашему визиту. И учла вероятность того, что я окажусь в составе штурмовой группы.
— Достойный противник, — покачал головой Валленштейн. — Однако слишком уж хорошо предугадывает наши действия и намерения. Не считаешь ли ты, Руслан, что…
— Так точно, герр оберст-лейтенант, считаю. В штабе есть их «крот».
— Мне пришла в голову та же мысль. Дарк предупредили. Едва ли она спланировала всё это спонтанно, просто рассчитывая на удачу.
Мы молча посмотрели друг на друга. Валленштейн был хмур, тонкие аристократические губы плотно сжаты, наверняка перебирает сейчас имена всех штабных, имевших хоть какое-то отношение к подготовке операции.
— Не так их и много, Руслан, — ответил мне подполковник на невысказанный вопрос. — Начштаба, начальник оперативного отдела, шифровальщики. Ещё, конечно, можно заподозрить авиаторов, предоставлявших «коршун», но это попахивает уже слишком большой натяжкой. Нет, Дариану предупредил кто-то из наших. Из узкого круга…
— Но начальник штаба и оперативный отдел…
— Да, вероятность их измены минимальна. Проверенные офицеры были со мной в «Танненберге», ещё когда в нём насчитывалось всего три роты и нас ещё не перебросили на Новый Крым.
— Остаются шифровальщицы. Кто работал с приказами?
— Трое, — мгновенно отозвался Валленштейн. — Старшая — шарфюрер Паттерс. Она — вне подозрений. Остаются двое.
Гилви?! Но почему так решительно — «вне подозрений»?
— Только она у нас из кадров тайной полиции. А своих они там проверяют так глубоко, что нам и не снилось. Остальные девушки — тоже не принадлежат к стержневой нации, с отдалённых планет, могли иметь давние связи с интербригадами.
— Как же они попали на должности шифровальщиц, если настолько неблагонадёжны? — поразился я.
— Увы, — вздохнул Валленштейн, — по-настоящему проверенных сотрудниц всё время забирают на повышение, вместо них присылают свежие пополнения… По военному времени как следует разобраться в их прошлом нет возможности. Досье просматриваются весьма формально. Плюс проверка на полиграфе, а я уверен, что для мало-мальски сносно подготовленного агента обмануть эту глупую железку не составит труда.
Тут я был с Валленштейном совершенно согласен.
Но Гилви — что-то нечисто с тобой, подружка. Ты выжила под Тучей на Омеге-восемь, отделавшись какой-то мутноватой «опухолью». И теперь ты в донельзя коротком списке тех, кто мог известить Дариану. Но… с другой стороны… неужели она притворялась во всех наших с ней разговорах? Настолько искусная актриса? И потом — с такой лёгкостью сдать меня?..
Ага, зло подумал я. Неистребимое мужское эго. Мол, она от меня без ума и вреда мне ни за что не причинит. Как легко мы в это верим, как мы готовы этому поверить! А на самом деле — она просто могла использовать меня как источник информации. Ведь могла же?
Я внезапно вспомнил её променады со штабными офицерами, уже после того как Гилви Паттерс покинула стройные ряды солдатских «подружек». Что, если это тоже «в интересах разведки»?
Конечно, по правилам выявленного агента нельзя трогать. Ему надлежит аккуратно и дозировано скармливать соответствующим образом подготовленную дезинформацию. «Уничтожай вражеских шпионов и диверсантов!» — подобный лозунг годился разве что для сорок первого года. Но если разведчик действительно из шифровальщиц, это осложняет дело.
— Жаль, что не применить классический метод с передачей каждой из девушек особой информации — и проследить, как среагирует Дариана.
— Да, имей мы людей в её окружении… — кивнул Валленштейн. — Но от работы всех троих я отстраню под каким-нибудь благовидным предлогом.
— Всё-таки троих, хотя Паттерс вне подозрений?
— Именно, — кивнул Валленштейн. — Государственная тайная полиция, конечно, организация серьёзная, но, как говорите вы, русские, бережёного Бог бережёт.
…После этого мне в принципе оставалось только одно. Я помнил рассказ Гилви (ещё на Иволге), что тогда, на Омеге-восемь, в бункере выжило около десяти человек, «покусанных» Тучей. Требовалось выяснить, как сложилась их судьба.
Пришлось изрядно напрячь память. И поблагодарить имперскую дотошность, вкупе с древним правилом исправно публиковать списки погибших и раненых, указывая не только дату, но и причину смерти или обстоятельства ранения. Разумеется, изрядно вмешивалась секретность, но…
Повозившись, я тем не менее получил достаточно исчерпывающий ответ: из всех, кого я мог вспомнить и кто оказался ранен в том бункере во время прорыва Тучи, выжила одна Гилви.
Ну вот тебе и ответ, господин лейтенант Фатеев.
…Имперские войска отступали к Владисибирску. Потрёпанные в боях с Тучей, они тем не менее не были разгромлены. Кошмар Иволги не повторился.
И пока что Дариана не привела в действие тот гипотетический план «Геноцид», которого я так страшился. Туча обрушилась на Приволье, убивая всех, своих и чужих, немногие уцелевшие защитники городка волей-неволей объединились с имперцами — выжить хотели все. И, кстати, именно Валленштейн первым объявил о том, что «мирное население и мужественные воины, обороняющие Приволье» могут рассчитывать на помощь со стороны своих недавних противников. Как я сильно подозревал — безо всякого согласования с командованием. Так или иначе, длинные колонны имперских войск двигались на восток. Машины прикрыли широко раскинутыми сетями на высоких опорах, примерно такими же, какие мы использовали под Пенемюнде.
Разумеется, биоморфы найдут этому противоядие. Уменьшат размер тварей, выведут какие-нибудь закапывающиеся в землю экземпляры (ведь вырыл же кто-то приснопамятную ловушку для всего «Танненберга» на Иволге!), но пока что мы держимся.
Однако война затягивалась. Через пробитую брешь в космическом зонтике федералов на Новый Крым будут протискиваться новые и новые имперские подкрепления, в ответ на это Дариана просто бросит в бой десятикратно умножившиеся живые Тучи, и так до тех пор, пока кто-то действительно не применит ядерное (ну или хотя бы нейтронное) оружие, и обратится моя родная планета в классический постатомный мир, коим человечество так любило пугать себя в блаженной памяти двадцатом веке.
Тупик. Мы, похоже, испробовали все пути — ни один ничего не дал. Дариана всякий раз выскальзывала. Конечно, оставалось настоящее ковровое бомбометание (и желательно термобарическими боеприпасами), когда электронной разведке удастся вновь засечь её местонахождение. Хотя в тот раз это получилось исключительно потому, что Дариана сама позволила нам её засечь.
…А тем временем Валленштейн и в самом деле, как обещал, без большой помпы доверил мне роту. «Наверх» ушло представление на обер-лейтенанта. Бригаду изрядно проредило во время отступления. Мой старый знакомый обер-лейтенант Рудольф сделался гауптманном и получил батальон. Офицеры не отсиживались в бронемашинах, и потери среди них, увы, оказались высокими. Впрочем, как и среди рядовых.
Возле Владисибирска, на заранее отрытых сапёрами позициях мы остановились. Похоже, командование спешно сформированной армейской группы «Новый Крым» решило не уступать плацдарм без боя.
Мы зарывались в землю и готовились, что называется, «стоять насмерть», когда ход гражданской, по сути, войны «Империя верзус Федерация» резко и необратимо изменился, и куда сильнее, чем её изменило открытое появление биоморфов в арсенале соратников Дарианы Дарк.
Сообщение Главной Вещательной Корпорации. Обязательно к ретрансляции всеми локальными сетями и каналами.
Передаём выступление Его Императорского Величества, кайзера Вильгельма III, из его резиденции в Сан-Суси.
— Народ великой Империи. Провидение возложило на меня тяжёлую обязанность — возвестить о печальных событиях, имевших место в Восьмом и Одиннадцатом секторах нашей державы. Сегодня мы получили достоверные известия, что вооружённые силы цивилизации Дбигу перешли условно-пространственную границу своих владений и вторглись в контролируемые Империей системы. Вторжение осуществлено внезапно, без объявления войны и предъявления нам каких-либо претензий. Попытки связаться с представителями цивилизации Дбигу по обычным каналам не принесли успеха. Боевые действия развернулись на десяти пограничных планетах. Верные долгу части имперской армии стойко отбивают вражеские атаки, тем не менее среди гражданского населения имеются многочисленные жертвы, ибо Дбигу нанесли главный удар не по военным объектам, а по крупным поселениям. Сейчас правительство и Генеральный штаб предпринимают все меры к тому, чтобы осуществить планомерную эвакуацию людей из подвергшихся нападению систем.
С предельным напряжением предстоит работать нашему аграрному сектору. Предстоит переместить во Внутренние Миры десятки и сотни миллионов людей, уже сейчас потеряны для нормальной хозяйственной деятельности плодородные аграрно-индустриальные планеты.
Руководствуясь гуманными соображениями и не желая братоубийственного конфликта перед лицом агрессии Чужих, имперское правительство сделало сегодня предложение руководству так называемой Федерации о прекращении огня и взаимном отказе от территориальных претензий с сохранением существующего статус-кво и фиксированием обязательств сторон вернуться к рассмотрению вопроса о политическом урегулировании конфликта по отражению агрессии Дбигу. Пока ответа на наше предложение не поступило.
Судьба государства и всей человеческой расы отныне находится в руках наших солдат. Да поможет нам Бог в этой борьбе!..
Наше чудо-оружие открывает прямую дорогу к победе! Сегодня на Новом Крыму наши доблестные войска вплотную приблизились к пока ещё удерживаемому имперско-фашистскими бандитами Владисибирску. За короткое время хозяйничанья там иноземные грабители взорвали почти все общественные здания, разграбили жилые кварталы, не брезгуя даже старым нательным бельём и детскими игрушками. Так, у взятого в плен рядового 1-го гренадёрского полка 1-й моторизованной дивизии Отто Шрайбера в ранце было обнаружено три комплекта женского конфекциона, три пары мужских брюк и рубашек. Всё это, по его словам, он собрал в апартаментах жителей Владисибирска, собираясь отправить во Внутренние Миры Империи, где из-за военного времени введено суровое рационирование как продуктов питания, так и потребительских товаров. Командование имперских войск всячески поощряет грабежи, называя их «сбором трофеев».
Биологическое оружие, созданное учёными, позволяет нашим войскам одерживать бескровные победы, а путь наступления частей Народно-Освободительной Армии усеян брошенной техникой врага, который оставляет даже своих убитых и раненых, торопясь спасти собственную шкуру.
Сегодня также стало известно, что на границе между цивилизацией Дбигу и Империей произошли вооружённые столкновения. Скорее всего, имели место провокации имперско-фашистских бандитов против мирного населения подконтрольных Дбигу систем с целью захвата их природных ресурсов.
Имперская пропаганда также поспешила раззвонить о якобы имевшем место «мирном предложении», переданном кабинетом Вильгельма временному правительству нашей свободной страны. Информационное агентство Федерации уполномочено заявить, что никаких «мирных предложений» мы не получали, а представителям федеральных властей было вручено требование о безоговорочной капитуляции в целях, цитируем, «единства человеческой расы перед лицом внешней угрозы». Разумеется, подобное «предложение» не может вызвать ничего, кроме смеха. Цивилизация Дбигу — древняя, мудрая и миролюбивая — никогда ни на кого не нападала, а только защищала свои рубежи. Несомненно, что имперско-фашистские варвары сами первыми атаковали контролируемые Дбигу системы…
На Шайтане наши героические части продолжают прочно удерживать свои позиции, отражая все попытки врага вклиниться в нашу оборону…
— Господа офицеры, — сказал Валленштейн, открывая совещание штаба. Созвали не только командиров батальонов, но и почти всех ротных. — Нами получен приказ оставить Новый Крым. Дбигу высадились уже на двенадцати планетах, в том числе и на приснопамятной Омеге-восемь, а их корабли обнаружены ещё возле пяти.
Господа офицеры мрачно молчали. Да и что тут скажешь? Положение — хуже не придумаешь. Дбигу — это вам не уппсальские повстанцы. На короткий миг я даже ощутил нечто вроде злорадства.
— Нет, Империя не оставит сибирского плацдарма, — отвечая на невысказанный вопрос, продолжал оберст-лейтенант. — Передислоцируются не все части. Но бригада «Танненберг» отправляется на новый фронт. И там, полагаю, нам придётся вспомнить, что нас не зря зовут десантом. Есть вопросы? Майор Мёхбау?
— Герр оберст-лейтенант, что будет с гражданскими лицами, находящимися под нашей защитой?
Валленштейн досадливо вздёрнул подбородок.
— Командование не сочло необходимым снабдить меня какими-либо директивами на этот счёт. Эвакуации они не подлежат. Ещё вопросы?
— Но мы все видели, что случилось в Приволье, — настаивал Мёхбау, мой бывший ротный, а ныне — батальонный командир. — Туча убивала всех без разбору, наших, федералов, мирных жителей. Жрала всё, что движется. Оставить людей сейчас — это обречь их на верную смерть. Дома их большей частью разрушены и сожжены.
— Что ты предлагаешь, Дитрих?
— Включить их в состав бригады как вспомогательный персонал. Мы имеем на это право в исключительных обстоятельствах, наступление которых подпадает под сферу ответственности командира бригады.
— Что, и женщин, и детей? — не выдержал кто-то.
— Женщин и детей в особенности, — сухо отрезал Мёхбау.
— Их несколько тысяч! «Мерона» столько не вместит!
— Клипер, конечно, не вместит, — согласился майор, — но большой войсковой транспорт типа «Эрнста Рема» — вполне. Командир бригады, опять же, имеет власть потребовать его подачи.
— У тебя, Дитрих, похоже, всё уже продумано, — буркнул Валленштейн. — Хорошо. Но эвакуировать станем только добровольцев! И тех, кто действительно захочет нам помогать.
Выступление Его Светлости эрцгерцога Адальберта перед активистами организаций «Память и Гордость» и «Союз Изгнанных», прошедшими по рекомендации первичных ячеек школу унтер-офицеров перед отправкой на фронт, Малая Императорская резиденция, Сан-Суси, Потсдам, Земля.
… — Долгие годы мира не пошли на пользу кое-кому из обитателей нашей славной Империи. В то время как представители стержневой нации несли на себе всю тяжесть государственных повинностей, составляя львиную долю армейского офицерства, низового чиновничества и научных работников, многие, кичащиеся своим «культурно-историческим своеобразием», докатились до прямой измены и сотрудничества с врагами рода человеческого, теми самыми, что противостояли нам на Омеге-восемь и Иволге, кто не так давно был выпущен, подобно сказочному джинну из бутылки, против наших войск на планете Новый Крым.
Стержневая нация сплачивалась вокруг Его Величества кайзера и имперской идеи. Наши враги поднимали на щит лозунги, полные безудержным себялюбием, эгоизмом и человеконенавистничеством. Они, вожаки кровавого мятежа, и те, кто пошёл за ними, они заслужили малопочётное право именоваться недочеловеками, ибо как человек может выступить против себе подобных в богопротивном союзе с Чужими?
Да, я смело употребляю это слово — недочеловеки, неполноценные, имеющие лишь внешнее сходство с настоящими людьми. Не пора ли признать, что некоторые аспекты национального менталитета, откуда зачастую растут корни кровавых смут, заслуживают однозначного осуждения? Лень и пьянство русских, чванство французов, снобизм англичан, примитивизм американцев? И каким же контрастом предстаёт по сравнению с ними стержневая нация нашей Империи, вобравшая в себя истинно арийские народы! Те, кто искренне хотел приобщиться к общеарийским ценностям, кто впитывал в себя язык и культуру арийских народов, те смогли избавиться от многих врождённых недостатков. Империя должна в большей степени опираться на свою стержневую нацию, доказавшую многими десятилетиями безупречную верность трону. Те, кто не воспринимает наши арийские ценности, кто выступает против них, в том числе и с оружием в руках, кто подвергает их поруганию и осмеянию в информационных сетях, должны отдавать себе ясный отчёт: день великого гнева арийской нации близится, и горе тем, кто встанет у неё на пути!..
…Гнев и ярость всех верноподданных нашей великой Империи вызвали известия о применении мятежниками из так называемой Федерации нового биологического оружия, основанного на «матках», с которыми наша армия столкнулась на Омеге-восемь и на Иволге. Да, инсургенты каким-то образом обрели некоторую власть над этими ужасными созданиями, что совершенно явственно доказывает несомненную связь мятежников с врагами рода человеческого из инопланетных цивилизаций. Именующая себя «народно-демократической» Федерация вступила в сговор с безжалостными, бесчеловечными убийцами, не имеющими никакого понятия о высшей ценности разумной жизни. Она тем самым поставила себя вне закона. Её лидеры должны быть уничтожены. Разумеется, уничтожены по приговору законного и справедливого суда.
Мы должны извлечь уроки из этого. Там, где у власти оказываются представители неарийских народов, жди беды. Там поднимают голову измена, предательство и самые подлые, самые низкие заговоры. В слепой ненависти, обращённой против Империи, против скрепляющей её стержневой нации, враги арийского народа идут на любые преступления. Но пусть не думают, что их минует карающая длань Империи! Наши силы неисчерпаемы, наша арийская нация едина, её сплочённость вокруг Его Императорского Величества нерушима; пусть трепещут наши враги, пусть они знают: возмездие грядёт, оно уже совсем рядом!..
…Прощай, Новый Крым, думал я, болтаясь в чреве поднимающегося на орбиту челнока. Прощай, не знаю, что станет с тобою дальше. Дариана Дарк на свободе и действует, Туча кружит над твоими морями, а бригада «Танненберг» спасается бегством, так и не одержав победы. Федерация устояла. Сейчас лучшие и самые боеспособные войска отправятся на новый фронт. Сибирь останутся удерживать «расходные единицы», те, кого при случае не жаль списать в полном соответствии с циничной логикой имперского Генштаба. Очевидно, угроза Дбигу сейчас получила более высокий приоритет, а может, Генштаб надеялся справиться с октопусами по старинному правилу «малой кровью, на чужой территории» и непременно «могучим ударом»?
Но, с другой стороны, если имперские войска уберутся с Нового Крыма, может, Дариане Дарк не придёт в голову осуществлять «санирование» планеты при помощи своих монстров? А то, что Империя не удержится на моей родине, ясно было любому. Оставленный арьергард в лучшем случае сумеет «сохранить лицо» и «отступить достойно». Генеральный штаб явно старался для Его Величества кайзера, который терпеть не мог беспорядочных отходов и панических отступлений. Может, и ему удастся задурить голову всякими глупостями о «спрямлении линии фронта» и «эвакуации третьестепенных участков фронта»?
Во всяком случае, Империя явно не желала войны на два фронта, тем более, когда у одного из врагов нашлось такое оружие, как биоморфы. Быть может, Федерация успокоится, обретя независимость, ну, хотя бы де-факто? И той же Дариане не придёт в голову устраивать настоящий геноцид в моём родном мире?
…А что, если нет? И «матки» двинутся дальше, плечом к плечу с осьминогами-Дбигу? «Контролируемое вторжение»? Х-ха. Кто-то просчитался в службах имперской безопасности, и притом капитально. Неужели же Дариана на самом деле обманула всех?..
«Мерона» направлялась к памятной нам всем Омеге-восемь, следом за нами упрямо продирался сквозь подпространство громадный «Рем», забравший из Владисибирска около полутора тысяч человек, тех, кто чудом выжил в Приволье, когда на городок обрушилась Туча. Никаких иллюзий по поводу Дарианы Дарк эти люди уже не испытывали. И когда мы вернёмся на Новый Крым, их показания нам ох как понадобятся!
…На Новом Крыму остались мои родители, братья и сестры. Я отправил кодированное сообщение, но подтверждения не пришло, и я теперь маялся неизвестностью. Там остались интербригады — им не доверяли, частично разоружили; Дариана предпочитала верных, как смерть, поселенцев; какая судьба ждёт наших мальчишек и девчонок?..
В списке эвакуировавшихся на «Эрнсте Реме» я нашёл файлы Инги с Костей и обрадовался им, как родным. Значит, всё-таки ребята выжили. Выжили, выбрались из-под живого кошмара Тучи! Жаль только, что таких мало. Эх, эх, будь все имперские командиры, как Иоахим фон Валленштейн…
Но ведь они не были, и я это прекрасно знал. Охранные дивизии показали себя во Владисибирске во всей красе. И, как ни крути, аристократы типа моего бригадного командира — исключения, а не правило.
Я не сомневался, что поступил правильно, не пытаясь тем или иным способом остаться на родной планете. Далька не зря упоминала Дбигу. Они, само собой, связаны с новоявленной Федерацией. И нельзя исключить, что связаны они как раз той гипотетической «кровью биоморфов», что текла в жилах Дарианы Дарк, моих и ещё одной персоны, которая, я был почти уверен, работала на неистовую мать-командиршу Шестой Интернациональной.
Гилви Паттерс. Валленштейн может считать её «вне всяких подозрений», но не я. Слишком уж много совпадений с этой «подружкой». И слишком уж она похожа на внедрённого агента. Очень неплохо внедрённого, между прочим. Кстати говоря, ещё неизвестно, не является ли она двойником — работая разом и на Федерацию, и на имперскую охранку. Последняя гипотеза особенно хорошо укладывалась в рамки «контролируемого вторжения». Хотя, конечно, вопрос о степени этого контроля по-прежнему оставался открытым.
— Руслан?
Я поднял голову. На пороге моего крошечного персонального отсека (положенного всем ротным командирам) стоял майор Дитрих Мёхбау.
— Иоахим зовёт, — сказал он по-немецки. У кадровых имперских командиров это означало, что я принят в круг «настоящих».
— Что случилось? — на том же языке ответил я. Мёхбау обращался без чинов, следовательно, я обязан был принять этот же тон.
— Шифровка.
— Из штаба корпуса? От Хауссера?
— Нет, — Дитрих усмехнулся. — Из других… источников.
Я молча кивнул. Майор Мёхбау явно имел в виду неведомых мне единомышленников Иоахима фон Валленштейна в имперском Генштабе.
Оберст-лейтенант ждал нас в командирском компартиейте, откуда старательно были убраны даже и малейшие намёки на роскошь.
Кроме меня и Мёхбау, там больше никого не было.
— Нам передали вот это, — встретил нас Валленштейн, не тратя время на формальные приветствия.
На листке бумаги, вырванном из «командирского» блокнота, летящим почерком бригадного командира было выведено следующее:
«Сегодня представители цивилизации Дбигу прервали все каналы связи с Империей. Полученное нами их заявление говорит о том, что они «не говорят с тем, что больше не живёт». Что означает эта фраза, пока остаётся неясным. Боевой флот Дбигу продвигается по всем направлениям Восьмого и Одиннадцатого секторов, поставив под угрозу следующие планетные системы…»
— Дальнейшее уже не важно, — хмуро бросил оберст-лейтенант, поджигая листок в девственно чистой пепельнице. — Мониторы Дбигу оседлали орбиту Омеги-восемь. Другая часть их флота нацелилась прямо на Иволгу. Остальные эскадры весьма малочисленны по сравнению с этими двумя. Не наводит ни на какие мысли, господа офицеры?
Мы переглянулись с Мёхбау.
— Руслан?
— Так точно, наводит, герр…
— Без чинов, — поморщился Валленштейн. — И что же ты думаешь по этому поводу?
— Дбигу идут по следам «маток», вернее, наиболее массированных их атак, — сказал я. — Это сразу видно. Думаю, что и Генштаб сделает точно такие же выводы. И, быть может, это заставит призадуматься тех, кто до сих пор пытается использовать интербригады, Дариану Дарк и саму Федерацию в своих целях.
Валлештейн и Мёхбау оцепенели.
— Сам додумался, лейтенант, или кто-то надоумил? — сквозь зубы осведомился майор.
— Нетрудно было догадаться, — пожал я плечами. Рассказывать о Конраде, само собой, не входило в мои намерения. — Интербригады слишком долго оставались легальны, их не запретили даже после событий на Омеге-восемь, когда стало ясно, что они связаны с «матками»; ну и так далее, по мелочи, сейчас, наверное, в такие детали вдаваться нет смысла.
Мёхбау явно так не считал, но оберст-лейтенант поднял руку.
— Оставь, Дитрих. Он прав. Сейчас это вопрос не первостепенной важности. А вот другое… Не знаю, что их может остановить, — Валленштейн покачал головой. — Я уверен, они получили информацию насчёт Дарк, но вот какие выводы сделали… Впрочем, разговор сегодня у нас не о них.
— О Дбигу?
— Верно, Руслан. Связь этих головоногих с Федерацией — совершенно новый, неизвестный фактор.
— Не с Федерацией, герр оберст-лейтенант. С Дарианой Дарк, а если ещё точнее — с субстанцией «маток». Это выводится элементарно, методом исключения. Что есть у Федерации такого, чем не обладала бы Империя? Ничего. Все разработки по ксенопсихологии, насколько мне известно, тщательно засекречены, изучающие это учреждения сосредоточены во Внутренних Мирах. Конечно, нельзя исключить передачи этих данных Федерации в рамках «контролируемого вторжения», но…
— Какого-какого вторжения?
— Контролируемого, Дитрих, — раздражённо бросил Валленштейн. — Наши друзья в Генштабе пришли к аналогичным выводам. Существует влиятельная группа из представителей высшего армейского командования, сил безопасности и наиболее близких к трону людей, возможно, ставящих цель… далеко идущую цель. Какую именно — мне не хотелось бы гадать. Но они используют в своих интересах и Федерацию, и всю эту войну. Не исключено — они пребывают в уверенности, что контролируют и «маток». Хотя последнему верится с трудом.
— Экспансия? Вооружённый способ расширения границ? — резко спросил Мёхбау.
Валленштейн досадливо пожал плечами.
— Я слышал о такой версии. Жизненное пространство. Колонии экстра-класса для стержневой нации. И… изменение всей политики Империи. С тем чтобы она как можно больше походила на Третий Рейх.
— Ну и что? — пожал плечами Мёхбау. — Что в этом плохого? Мы и так скопировали с того Рейха всё, что могли.
Взгляд Валленштейна потяжелел.
— Не совсем так, Дитрих, но сейчас мне бы действительно не хотелось вдаваться в подробности. Мы поговорим с тобой позже. И приватно, — с нажимом закончил он.
— Как тебе будет угодно, Иоахим, — настала очередь Мёхбау пожимать плечами. — Давай вернёмся к тому, с чего начали.
— А начали мы с того, что есть связь между «матками» и Дбигу, — Валленштейн рубанул ладонью. — Руслан прав. Если последовать закону неувеличения информационной энтропии, скорее всего, так оно и есть. Дбигу идут следом за «матками». Второй эшелон вторжения.
— Если это вторжение, то оно дурно спланировано, — заметил я. — Имперские вооружённые силы отнюдь не уничтожены. Флот вообще практически не понёс потерь. А у Дбигу разворачиваются колонизационные корабли, если вспомнить не столь давние информационные сообщения.
— Дбигу, к сожалению, не идиоты, — сказал Мёхбау. — Я слишком хорошо помню те видеоролики, что они нам присылали, в полном соответствии с договором.
— Я б сказал — это что-то инстинктивное, — вставил Валленштейн. — Безусловный рефлекс. Прошли «матки» — надо разворачивать флот и подбирать добычу.
— Отсюда напрашиваются интересные выводы, — подхватил я. — Как может высокоорганизованная цивилизация действовать, руководствуясь инстинктом? Что, у Дбигу уже имеется богатый опыт? И они совершенно уверены, что после «маток» никакого сопротивления им оказано не будет? Несмотря на то, что жизненные центры вражеской цивилизации ещё очень даже целы?
— Очевидно, у них есть основания верить, что схватившимся с «матками» будет не до них, — пожал плечами Мёхбау. — Что мы, подёргавшись самую малость, оставим осьминогам понравившиеся им планеты, а сами полностью сконцентрируемся на борьбе с Тучей.
— В общем, у них есть основания так думать, — признал Валленштейн. — В конце концов, Дбигу — нормальный, обыкновенный враг. Действующий в рамках нашей логики…
Нет, подумал я. Здесь присутствует ошибка. Дбигу действуют неразумно и необъяснимо с точки зрения классического военного искусства. Им бы подождать, пока «матки» действительно очистят от людей весь сектор, а потом уже выдвигать флот. А они бросились уже сейчас. Прав Валленштейн — их словно инстинкт заставил. И притом никаких переговоров, одна только загадочная фраза, что «они не говорят с тем, что больше не живёт»; не настолько же они наивные, чтобы полагать, будто земная цивилизация тотчас прибегнет к эвтаназии, едва лишь завидев «маток»?
Но противоречие — мать всех открытий. Там, где не сходятся концы с концами, где пасует наш «здравый смысл на каждый день», мы только и можем прорваться. А стали ли бы мы, например, действовать так, как те же Дбигу? Узнав, что сосед ведёт войну на выживание с неким мистическим врагом (кстати, не те ли октопусы уверяли нас в своё время, что ничего не знают ни о каких «матках»?), стали бы мы немедля вторгаться на его территорию, не дожидаясь его окончательного поражения, рискуя вооружённым конфликтом и всеми сопутствующими рисками?
Да, возможно, что и не стали бы. На такое можно решиться, только если: а) ты полностью убеждён, что с этим врагом твой сосед нипочём не справится; б) если ты торопишься захватить его планеты, прежде чем на пир слетятся другие стервятники, и в) если ты уверен, что твои вооружённые силы в состоянии справиться с этим гипотетическим соседом.
Так рассуждая, мог бы действовать правитель-человек. Холодный, циничный, жестокий, расчётливый. Что же, получается, что Дбигу уверены во всём вышеуказанном?
Я почти перестал слушать Валленштейна и Мёхбау. Концы по-прежнему не сходились, ведь раньше действия тех же Дбигу вполне укладывались в понятную нам, людям, логику. И тут что-то случается, что-то, заставляющее их отбросить всякий здравый смысл и начать действовать… инстинктивно. Или — они знают об этих «матках» то, что не знаем мы. Может, недаром их антигравы оказались так хорошо совместимыми с плотью чудовищ? Может, Дбигу и стоят за всей операцией «Биоморф»? Мол, будучи не в силах справиться с земной цивилизацией силой обычного оружия, пустили в ход биологическое…
Нет, оспорил я себя. Это получается слишком уж по-человечески. И слишком сложно. Сложность! — вот что неизменно разрушает все наши гипотезы. Сложность процесса. Война, в сущности, проста. Может, конечно, Дбигу старались остаться выше всяких подозрений, как жена Цезаря; но ведь не существует никакой всегалактической Организации Объединённых Наций или чего-то подобного; во всяком случае, человечеству об этом ничего неизвестно.
Можно, конечно, измыслить и такое; но всё равно, последние действия октопусов в это совершенно не укладывались.
Инстинкт, инстинкт, инстинкт — перекатывалось слово у меня в голове. Прошли «матки» — высылай колонизационные корабли, даже если враг ещё сопротивляется. Что-то за этим крылось, и я понимал — «что-то» слишком важное. Мы словно бродили ощупью в тумане, уже подобравшись совсем близко к искомому, но никак не могли найти правильные слова. «Инстинкт» — хорошо, но это пока лишь первое слово. И, к сожалению, единственное. Инстинкт может заставить разумное существо действовать неразумно. Вопрос — может ли «сверхинстинкт» охватывать целую расу и заставлять её, как результат, действовать весьма неразумно, при том, что каждое отдельное действие совершается во вполне здравом уме и трезвой памяти?
Ведь опять же, мы слишком любим представлять себе общества Чужих совершенно нам непонятными, построенными на отринутых нами кастовых законах, в куда большей степени, чем мы, подчиняющимися неписаным законам, обладающими куда меньшей индивидуальностью. Вольно или невольно, мы создаём миф — как приписывая невероятные технические достижения, так и «конструируя» за Чужих в той же мере невероятное общество.
Конечно, армия сделает всё, чтобы захватить «языков». Вот только я сильно подозревал, что толку с этого не будет никакого, даже если они и заговорят.
— Руслан! Фатеев! Что с тобой? — ворвался в сознание голос Мёхбау.
— Прошу прощения, майор.
— Твоя рота высадится первой. Как только флот пробьёт для нас окно, начнём высадку. Приказы ещё поступят, но на тебя я особо рассчитываю, — сказал Валленштейн.
— Почту за честь, герр оберст-лейтенант!
— При чём тут честь, Руслан?.. Каждый раз, уходя, ты возвращаешься с бесценной информацией. Мы знаем о связи Дбигу и Дарианы, октопусов и «маток», связи куда более близкой, чем могло бы показаться после простого анализа вектора атаки осьминогов. Я уверен, что на планете мы… узнаем нечто очень важное, — казённо закончил он.
Понимая, что разговор окончен, я откозырял и испросил разрешения отбыть. Валленштейн кивнул, и, уже уходя, я сквозь запертую дверь уловил начало фразы:
— Так вот, Дитрих, что касается Третьего Рейха…
…Я знал, что сперва командование попыталось вступить с переговоры с эскадрой Дбигу, вышедшей на орбину Омеги-восемь. Безуспешно. Они просто промолчали.
Флот не подкачал. Штурмовые мониторы выплюнули полные боеукладки тяжёлых тактических ракет и отваливали в сторону, к неуклюжим транспортам снабжения, дожидавшимся бойцов в третьей линии.
На орбите нас встретило две дюжины небольших, юрких корабликов Дбигу. Нет, они не были оснащены «лучами смерти», нам ответили такими же точно ракетами, разве что малость побыстрее, и ПРО мониторов взялась за работу. Лазерные установки, ускорители — эти системы не требовали сложных вычислителей наведения, и пространство между сближающимися флотами заполнилось взрывами. Наши ракеты выбросили снопы боеголовок, настоящих и ложных, отвлекая на себя часть огня вражеской противоракетной защиты; посланные в наш адрес «подарочки» Дбигу оказались моноблочными, однако взрывалось в них нечто явно посильнее ядерных сердечников, в пространстве воспухали облака самой настоящей плазмы, с температурой порядка звёздной, и, конечно, никакая броня не смогла бы выстоять перед таким ударом. На мониторах первой линии слепли и глохли приборы, однако резерв третьей очереди, самые простые схемы, продолжали упорно работать, автоматика не прекратила ответного огня, и ни один из посланных в нашу сторону снарядов не достиг цели.
Большинство наших боеголовок Дбигу тоже удалось сбить, но некоторые всё же достигли цели, и один из малых кораблей начал выстреливать спасательные капсулы. Ага, осьминожки, тоже хотите жить, как и мы, тоже не согласны умирать со стоическим молчанием…
Враг, хотящий жить, — уже полврага, дерзну я перефразировать древнюю пословицу.
…Сражения в космосе редко бывают долгими, не стало исключением и это. Правда, полностью уничтожить флот Дбигу не удалось, несмотря на заход им в тыл второй боевой группы мониторов. Как обычно и случается, противоборствующие эскадры укрылись друг от друга на разных сторонах планеты; теперь предстояло вступить в дело десанту. Космическое пространство, при всей его важности, само по себе ни к чему: оно что-то значит только в приложении к планете. А отдавать октопусам Омегу-восемь Империя явно не собиралась. Не собиралась она также и прибегать к ядерным ударам по своей собственной территории — Его Императорское Величество кайзер был помешан на экологии. Хотя, конечно, единичный ядерный взрыв, скажем, масштаба Хиросимы, Омега-восемь перенесла бы спокойно: в конце концов, жили же в Японии после двух атомных бомбардировок, а за прошедшие двести лет техника дезактивации шагнула очень далеко вперёд.
Мы знали: при приближении к планете нас ждёт огонь развёрнутой обороны. Подавить её с орбиты можно, но опять же — ядерными ударами с очень большой дистанции. Сражение же велось за пригодные для обитания планеты, и тут Империя готова была отдать жизни своих солдат за отсутствие атомных грибов над Омегой.
Империя ещё никогда не сталкивалась в войне с настоящей, высокоразвитой цивилизацией Чужих. Лемуров с Зеты-пять можно было не принимать во внимание. Как я не раз упоминал ранее, все звёздные расы, с которыми граничило человечество, значились в «потенциальных противниках». Отношения с Дбигу установились достаточно давно, земная Империя и Сообщество Дбигу (как официально оно именовалось в том, что с известной натяжкой можно было поименовать «дипломатическим церемониалом и протоколом») поддерживали связь, когда-то давно существовало даже нечто вроде постоянных миссий на центральных мирах той и другой цивилизации; однако эти миссии были закрыты полвека тому назад по инициативе октопусов, после чего нашим ксенологам пришлось довольствоваться лишь старыми материалами да изредка поступающими записями. Дбигу с редкостной пунктуальностью высылали нам видео, показывавшее боевые действия их войск. Если, конечно, это на самом деле была реальная война, а не, скажем, компьютерная имитация.
Дбигу и Слайм мы знали лучше всех. Октопусы превосходили нас в технике, в частности, управление гравитацией находилось у них на принципиально ином уровне. Мы умели лишь создавать искусственную силу тяжести на огромных кораблях, все попытки создать хоть сколько-нибудь портативный «антигравитатор» закончились ничем. А вот Дбигу преуспели. Правда, торговать с нами они отказывались наотрез, за единственным исключением — по слухам, именно им (и ещё Слайм) продавали пленных повстанцев после подавления уппсальского восстания. Не знаю, что получила Империя взамен.
Безумная идея — а что, если за это как раз и были куплены те антигравитаторы, попавшие в руки Дариане Дарк?.. Что на самом деле Дбигу тут совершенно ни при чём, а всё организовано той гипотетической группой у самого подножия имперского трона?..
Невольно мне вспомнилось недавнее выступление эрцгерцога Адальберта. Конечно, он не кронприц Зигфрид, он лишь племянник нынешнего императора, и у Зигфрида — двое братьев и сестра. Адальберт — пятый в очереди к трону. Хотя не так и далеко, если подумать. Соблазн велик… Может, это он и есть — глава неведомых нам «ястребов»? Или это просто марионетка, публичная фигура, на которую решили сделать ставку?..
Но ведь с кронпринцем Зигфридом тоже многое неясно. Он редко показывался на публике, несмотря на тридцатитрёхлетний возраст, не занимал никаких постов. Окончил университет в Гейдельберге по специальности «Финансы и бизнес», а не элитную и почти что обязательную для высшей аристократии Военную Академию в Потсдаме, и погрузился в семейную жизнь, нигде не работая и получая содержание только как член императорской фамилии. Тёмная лошадка. Загадочная личность. Я не смог припомнить ни единого публичного выступления кронпринца, особенно после начала гражданской войны. Что-то здесь нечисто, ой, нутром чую, нечисто…
…Высадку скомандовали внезапно, как всегда. «Мерона» сбрасывала челноки; волею судеб нам вновь предстояло высадиться в главном космопорту Нойе-Бисмарка, здешнего административного центра. Именно вокруг опустевших человеческих поселений.
Перед самой выброской Валленштейн провёл краткое офицерское совещание.
— Meine Herren, противник на Омеге-восемь ведёт крупномасштабное разрушение всего построенного нашими поселенцами. Вокруг Нойе-Бисмарка, Руммениге-штадта и Порта-Мольтке сконцентрировано то, что в штабе обозначили «первым», «вторым» и «третьим» армейскими корпусами противника. Идёт планомерное уничтожение зданий, дорог, мостов и тому подобного. Удары с орбиты в пределах допустимого будут нанесены, но наземные оборонительные комплексы у Дбигу так просто не подавить. Наша задача — уничтожить эти комплексы, после чего — окончательно добить противника. Штаб, разумеется, требует побольше пленных и трофеев. Любая мелочь, что попадёт к нам в руки, — бесценна. Порядок наступления следующий…
Я не удивился тому, что батальон майора Мёхбау шёл в первой волне. Это дело не для охранных дивизий и даже не для «Арийского легиона». Удивительно, сколько успели сделать Дбигу за ту пару недель, что была у них в распоряжении, прежде чем подоспела «Мерона» и другие части 2-го десантного корпуса Пауля Хауссера. 1-я десантная дивизия «Лейб-штандартc», 2-я десантная дивизия «Дас Райх» и 3-я десантная дивизия «Мёртвая голова». Ну и, разумеется, мы, 1-я отдельная десантно-штурмовая бригада корпусного подчинения «Танненберг».
Дбигу не хуже нас понимали необходимость мобильных огневых комплексов, выпускавших нам навстречу целые тучи ракет с разнообразной начинкой. Увы, десантные челноки не имеют столь мощной противоракетной обороны, как орбитальные мониторы прорыва, нам приходится уповать на статистику, на то, что часть боеголовок отвлекают на себя пустые боты, игравшие роль ложных целей. Когда тебе противостоит такая группировка, да ещё и не подавленная огнём с орбиты, только и остаётся, что попытаться перенасытить управляющие контуры оборонительных комплексов противника огромной разовой массой целей, из которых только пятая часть — настоящие челноки с десантом и техникой.
Мы могли только молиться. Аппаратура электронного подавления работала на полную мощность, но кто их знает, этих осьминогов, как в действительности функционируют их системы наведения?
Вбитые в тесные стальные гробы, закованные в камуфлированную броню, мы сидели, опустив забрала шлемов и надев кислородные маски, — так ещё остаются хоть призрачные, но всё-таки отличные от нуля шансы спастись при не очень близком разрыве. Близкий разрыв, не говоря уж о прямом попадании, оставит и от челнока, и от нас самих одну только радиоактивную пыль.
Один челнок — один взвод. Три взвода — рота. И я, лейтенант, на должности, где, по мирному времени, полагалось находиться самое меньшее обер-лейтенанту, а то и гауптманну. Маленький «командирский» дисплей на консоли трясётся (вместе со всем ботом) так, что ничего не разглядишь. В наушниках — хрип, треск и разряды. Командование по кодированному каналу пытается что-то передать, но куда там, и мне остаётся только надеяться, что не всё, выпущенное с орбиты в тёмное брюхо Омеги, пролетит мимо цели.
Спуск с орбиты стремителен. Теплозащитное покрытие челноков держится на пределе, и контрольные огоньки на моей консоли пылают алым. Кажется, что передо мной пляшет целая орда разгулявшихся цветочных эльфов, ну да, тех самых, что в «Дюймовочке»; я отрешённо думаю, что внизу нас ждёт Враг, наверное, в чём-то даже страшнее Тучи; та, по крайней мере, не палила в нас тактическими атомными зарядами, а у Дбигу, судя по всему, есть заряды покруче термоядерных.
Удар!.. Совсем рядом! И ещё один! Челнок кладёт набок, словно корабль в бурю, переворачивает; нас спасают только прочные ремни. Кто-то вопит что есть мочи, однако тотчас же вмешивается резкий знакомый голос:
— Тих-хо, гамадрилы геморройные, удавы узловатые! Сидеть! Кому сказано, сидеть! Забрала открыть! Блевать на пол, а не себе за шиворот!
Господин старший мастер-наставник, оберштабсвахмистр Клаус-Мария Пферцегентакль, украшенный всеми мыслимыми нашивками, получивший специальный чин для таких, как он, особо отличившихся, выслуживший право на отставку с полным пенсионом, «несмотря на военное время». Выжил во всех передрягах, курилка, уцелел в ловушке на Иволге и вот теперь идёт с нами. В качестве моего ротного погонялы. Вызвался добровольцем. Мол, так и так, господин лейтенант, буду счастлив идти с вами в бой. Вы были моим лучшим рекрутом. А сейчас, все говорят, стали первоклассным офицером, простите за прямоту, господин лейтенант, нет-нет, на «без чинов» после перейдём. Но даже такому офицеру нужен кто-то, чтобы вовремя пинка дать описавшемуся от страха новобранцу. А у нас их, увы, хватает. Эх, эх, что ж за времена такие пошли поганые — на передовую бросать после всего трёх месяцев учебки!..
Челнок неожиданно выравнивается, и наваливается перегрузка — пилот тормозит, нарушая все нормы и руководства, потому что сквозь зону обстрела он проходил на максимальной для этого бота скорости. Заботился о металле, не о людях, паразит.
Вспыхивают три ярко-красных огня, с грохотом падают пандусы, и мы, едва успев отстегнуться, бросаемся в густой, непроглядный дым, окутывающий место нашей высадки. Меня окружают трое бойцов непосредственной охраны и оператор ротного командного комплекса; господин же старший мастер-наставник повёл людей дальше во мглу. Мы спешим установить связь; рядом с нами село ещё несколько челноков, но мало, куда меньше, чем следовало по боевому расписанию!
Неужто всех сбили?.. Нет, просто уклонились в сторону, вон, в небе пламя тормозных дюз; комплекс мучительно долго пережёвывает скармливаемые ему антенным постом сигналы, наконец дисплей выдаёт тактическую карту местности, и мы начинаем работать.
Местность в верхней части экрана испещрена красными — вражескими — значками. О реальной военной технике Дбигу известно не так много, и штабные аналитики присваивают им кодовые наименования по своему усмотрению. К сожалению, зачастую также исключительно по собственному усмотрению они приписывают этим значкам и функцию. Вот этот, с орбиты похожий на многоногого паука, из середины спины которого торчит что-то вроде пушечного ствола, конечно же, обзывают «тяжёлой артустановкой», нечто с тремя здоровыми полукружиями на манер слоновьих ушей — «постом дальней связи», и так далее и тому подобное.
По идее, красную россыпь обязаны были изрядно проредить ракетами с орбиты, однако оставшееся выглядело более чем внушительно. У верхнего обреза экрана, переключённого на самый мелкий масштаб, примостилась пятиконечная звезда в круге: дьявольская пентаграмма, первый объект нашей миссии. Условно именуемый «тяжёлый комплекс противоорбитальных средств поражения». Весьма надёжно прикрытый, так что запускаемые из-за пределов зоны его поражения наши собственные ракеты с великолепным презрением сбивались прикрывавшими «главного» «зенитками», как мы их немедленно окрестили. И это при том, что ствольного оружия у Дбигу, по всей вероятности, уже не осталось — давно заменили на нечто более продвинутое. Те же индивидуальные «ракетницы», что мы видели на приснопамятном ролике. Можно предположить, что начинка у этой дряни слишком тяжела, чтобы «втиснуться» в «нормальные» снаряд или пулю.
…Взводы продвигались вперёд. Вышли из дымки: россыпь зелёных точек приближалась к обозначенному алым пунктиром условным «передним краем» противника. Вступили в дело наши собственные расчёты УРО; один, другой, третий красные «объекты» мигнули и исчезли.
И пока ни одного ответного выстрела…
Вторая волна с тяжёлой техникой вот-вот должна приземлиться, а у нас уже изрядный плацдарм, понёсшая потери, но сохранившая боеспособность пехота занимает всё большую и большую территорию; сейчас из челноков выплеснутся БМД, штурмовые орудия и прочая прелесть, и тогда октопусам придётся совсем жарко.
Я отдавал команды, перенацеливал своих ракетчиков, сдерживал порыв слишком горячих командиров взводов; время от времени на связи возникал старший мастер-наставник, заверяя меня, что всё идёт исключительно по плану и противник сопротивления не оказывает.
Моя рота продвинулась без малого на полтора километра, красный пунктир замигал, исчез, возникнув вновь уже на новом месте, обозначая наш «прорыв обороны».
Ну, где же вы, головоногие, со злым нетерпением подумал я. Мы уже крошим ваши «установки», чем бы они ни являлись на самом деле. Я же помню, как лихо вы высаживались из своих летающих транспортёров!
…Как и положено, я не успел даже окончить мысль. Ещё недавно экран на «вражеской» половине показывал только крупные пиктограммы стационарных систем — а сейчас его испятнала алая сыпь. Осьминоги проснулись.
Там, куда ушла цепь облачённых в камуфлированную броню десантников, мгла немедленно осветилась изнутри. Рыже-золотистые клубящиеся облака неслись по равнине, сметая всё на своём пути; командирский дисплей замигал, и связисты озабоченно заклацали клавишами: кто-то настойчиво ставил нам прицельную помеху.
Но зелёные искры не исчезли, командирский канал взорвался руганью взводных, всех перекрыл рык господина обер-штабсвахмистра, опять поминавшего «антилоп анальных» и «бегемотов беспозвоночных».
Мы, само собой, ответили: из всего тяжёлого оружия, выброшенного вместе с нами в первой волне.
— Взводные, Клаус-Мария, что они там применили, которые многоногие? — гаркнул я.
— Господин лейтенант! — первым дисциплинированно отозвался Клаус-Мария. — Что-то вроде термобарического, но поменьше калибром. Броня выдерживает, но не ближе двадцати метров. Отходим, ведя заградительный огонь.
Цепь зелёных искр подалась назад. Красные точки сгрудились против центра нашей линии, продавили её; дисплей едва успевал отмечать «попадания вражеских огневых средств».
Молодцы, спрутики. Как бы сейчас и нас не накрыло…
— Меняем позицию, быстро!
Привилегия комроты — иметь какой-никакой, но транспорт, который доставляют на планету вместе с тобой, что позволяет, если надо, весьма быстро убраться из того места, где находиться может быть опасно для здоровья.
Накаркал. Ударило так, что нас закрутило, едва не сорвав гусеницы.
— Господин лейтенант… — только и выдохнул молоденький солдатик-оператор, вчерашний студент-доброволец; мы успели вовремя: там, где только что беспечно стояла наша танкетка, сейчас полыхал яростный пожар. Что-то мне подсказывало, что это пламя играючи справится и с нашей композитной бронёй.
Теперь уже отступала вся наша линия. Фланги держались, но центр вот-вот рухнет. Отойти. Разорвать контакт. Измотать огнём издали.
Мои ракетчики делали всё, что могли. Но я заметил, что посылаемые в сторону неприятеля «ведьмы» и более тяжёлые «гоблины» всё чаще и чаще взрываются чуть ли не над головой моих собственных солдат.
— Центр, я Альпен. Противник контратакует. Требуется немедленная поддержка тяжёлыми средствами.
— Поддержки не будет, Альпен. Орбитальные бомбардировщики доберутся до вас только через три часа… — спокойный голос в наушнике. Конечно, им там хорошо, на высоких орбитах, надёжно прикрытых всей ПРО флота…
Ладно, не будет так не будет.
— Всем — общий отход. Азимут… И не геройствовать!
— Есть не геройствовать! — с некоторой задержкой отозвались командиры взводов. Правда, только двое из троих.
— Где Клематцу?
— Пал смертью храбрых! — отозвался Клаус-Мария. — Я принял командование взводом, господин лейтенант.
— Дайте изображение, вахмистр.
— Есть!
Клаус-Мария Пферцегентакль залёг в неглубокой щели, поле перед ним всё дымилось, обожжённое и перепаханное и нашими снарядами, и огнём противника. Дбигу не рисковали: прежде чем продвинуться вперёд, они усердно бомбардировали всё перед собой, в результате чего земля выгорала, наверное, на метр вглубь. Вот и сейчас — разрыв почти накрыл бравого штабсвахмистра, но зато в дыму и пламени я разглядел первых Дбигу.
Они тоже имели нечто вроде брони, в отличие от тех, что я видел в той давней записи. Передвигались медленно, то и дело приникая к земле серыми холмиками, и броня тотчас меняла цвет, приспосабливаясь именно к данной точке поверхности. Время от времени поднималось охваченное своеобразной «кольчугой» из тонких колец щупальце, нацеливая «фаустпатрон», очередная граната срывалась с короткой направляющей, и мгновенье спустя следовал взрыв.
— Разрешите открыть огонь? — осведомился вахмистр. И тотчас же выпалил — в тот самый миг, когда я выкрикнул «нет!».
Всё-таки стрелял господин старший мастер-наставник неплохо. Он вогнал двадцатимиллиметровый снаряд своего нештатного «штайера» прямо в охватывающий вздутие «головы» поблескивающий пояс, нечто вроде «смотровой щели» в защитных доспехах.
Брызнули сверкающие осколки, фонтаном хлынула тёмная кровь. Щупальцы взмахнули в последний раз, и дбигу распростёрся на выжженной земле.
А меня вдруг охватило знакомое дурнотное чувство близости биоморфов.
Биоморфы? Здесь? На Омеге?
— Отходите, вахмистр!
Он едва успел — разъярённые октопусы всадили в то место не менее пяти снарядов. Точнее, это я склонен был назвать их «разъярёнными» — на самом деле кто знает, какие эмоции они испытывают…
Дурнота моя отступала. Биоморф — если только он действительно тут имелся — скрылся. Нет, это не Туча, с ней ничего спутать невозможно.
Нам удалось оторваться. Три поредевшие роты, весь батальон майора Мёхбау поспешно отступал, огрызаясь и показывая зубы. Правда, Дбигу очень ловко навострились сбивать нацеленные в них ракеты: тоже что-то вроде ручного гранатомёта, правда, никаких «снарядов» этот агрегат не выбрасывал.
Да, это вам не лемуры на Зете-пять и даже не Туча, мельком подумал я.
— Господин лейтенант! Господин лейтенант, вы меня слышите?
На миг мне показалось, что я брежу. В наушниках звучал знакомый, хотя и основательно поздабытый голос dame политпсихолога Шульце.
Чином — гауптманн — она превосходила меня ещё в те незапамятные времена. А сейчас могла и до подполковника дослужиться.
Внушительных габаритов, истинная валькирия, госпожа политпсихолог выросла передо мной, словно разъярённая Брунхильд. За ней толпилось десятка три фигур в броне.
— Собрала отстающих, господин лейтенант, — доложила она мне, словно вышестоящему. — Поддавшиеся временному ослаблению мотивационных комплексов, господин лейтенант, все, как один, горят рвением кровью искупить свою вину перед Рейхом…
Все три десятка «поддавшихся ослаблению» истово закивали, насколько это позволяло им устройство бронекомбинезона.
Цепь алых точек на дисплее тем временем вновь угрожающе приблизилась к нашим позициям.
— Благодарю вас, dame… (я только сейчас разглядел её чин) dame майор.
— Без чинов, Фатеев, вы здесь командуете. Поступаем в ваше полное распоряжение, господин лейтенант.
Мы контратаковали. Едва пять десятков десантников, без тяжёлого вооружения, с рёвом бросились на Дбигу, причём рёв этот слышали только мы сами, и напугать, даже теоретически, противника он никак не мог. Госпожа политпсихолог не кланялась взрывам, и Дбигу словно бы в растерянности отступили перед её натиском.
Контратака удалась.
…Батальон майора Мёхбау «закрепился на новых позициях». Омега-восемь, весёлая и зелёная планета. Здесь хватало горных вершин, просторных степей и крутых холмов. Оседлав такую гряду, мы и остановились; километрах в пяти, если верить моему дисплею, проходил «передний край обороны противника».
От Дбигу мы оторвались. Собственно говоря, октопусы нас и не преследовали. Вся их вылазка больше напоминала хозяина, вышедшего пнуть докучающую пустолайку. Пнули — и убрались к себе обратно.
ПВО и ПРО у них почти абсолютная, если сбивает даже активно маневрирующие сверхзвуковые крылатые ракеты. И нет им до нас особого дела. Не враги они, эти люди. Мёртвые врагами не бывают. Даже если ещё могут швыряться ядерными боеголовками.
На этом месте моя логика неизменно давала сбой. Цивилизация потому и цивилизация, что действует, руководствуясь разумом. Иначе она просто не в состоянии достигать поставленных целей. Равно как и ставить оные.
Конечно, муравьи способны возводить циклопические (если учесть собственный размер строителей) сооружения, однако Дбигу-то ни с какой стороны не муравьи!
Наступала наша первая ночь на Омеге, рота развернулась, закопалась в землю, нам подбросили тяжёлого вооружения, приготовились к работе зенитные комплексы, всё по уставу. Сообщили, что командование пыталось достать «объект Ночь» с воздуха и с орбиты — безуспешно. Дбигу продолжали методично разрушать всю созданную поселенцами инфраструктуру; флоты над Омегой обменивались ракетными залпами и держались подальше друг от друга.
Исход боя, как встарь, должна была решить пехота.
Я не находил себе места, однако больше ничего не чувствовал — жуткая армия Дарианы Дарк больше себя никак не проявила. И тут…
— Господин лейтенант?
— Гилви? — удивился я. — Что ты тут делаешь? Штаб бригады высаживается только завтра!
— Упросила Валленштейна взять меня с собой в первой волне, — dame шарфюрер точно рассчитанным движением поправила волосы. На Гилви даже камуфлированный бронекомбинезон сидел, словно вечернее платье. — А ты хорошо тут устроился, Рус!
В наскоро выкопанной землянке…
— Да уж, — хмыкнул я. — Как у тебя, Гил?
— У меня? — она смешно округлила глаза. — Да что у меня может быть, у тыловой крыски? Вот вы — это да! Я давно у Валленштейна прошу, чтобы он меня в поле бы перевёл.
— Что тебе там делать? — искренне поразился я. — В сестры милосердия решила податься?
— Зачем в сестры? На это другие есть. Более квалифицированные. А я могла бы работать оператором разведывательного или ракетного комплекса, наводчицей, расчётчицей… мало у нас вычислителей в боевой цепи?
— Хватает, — кивнул я. Нет, зря Валленштейн так безоговорочно вычеркнул её из круга подозреваемых. Я не вычёркивал ни на день, ни на миг.
— Расскажи, — она села рядом, коснулась тонкими пальцами моей ладони. — Расскажи, как вчера всё было? Валленштейн чуть не рехнулся, ваши доклады слушая. Видео шло с перебоями…
— Да вы ведь всё равно больше нашего увидели! — попытался увильнуть я. — Сколько каналов транслировало на штаб и сколько — ко мне? Да и ничего особенного мы не видели. Ну, осьминоги. Ну, в броне. Танков или другой техники — не появлялось. Так что… — я развёл руками.
Она сидела совсем близко, и я чувствовал слабый аромат знакомых духов. Гилви не изменила своим привычкам, даже сменив легкомысленный наряд «подружки» на чёрный мундир Государственной Тайной Полиции.
— А как твоя опухоль? Ну, помнишь…
— Помню, — перебила она меня. Достаточно резко перебила. — Как такое забудешь… яйцеголовые от меня отступились, шрам исчез, опухоль сошла, разве что синяк небольшой остался, запудривать приходится, когда… на свидание идёшь, — она лукаво стрельнула глазками.
— И ничего не болит? Не беспокоит?
— Нет. А почему ты спрашиваешь, Рус?
— Просто беспокоюсь, — соврал я. — Потому что больше никого не знаю, кто бы под Тучей выжил.
— Тогда, в бункере, не одна я уцелела, — возразила Гилви.
— Верно, верно, просто где они все — а ты рядом, кого ж ещё спрашивать?
…Может, я ошибся? И она на самом деле никакой не биоморф?
И я всматриваюсь в самую глубь её глаз, подобно тому, как на этой же планете не так давно всматривался в парящего над потоком слизи «жука»-биоморфа; я произношу те же ничего не значащие слова, которые, конечно же, нельзя воспринять; первое мгновение Гилви смотрит недоумевающе, потом, превратно истолковав мои намерения, удовлетворённо улыбается и тянется ко мне губами, старательно зажмурившись, словно перед первым поцелуем в жизни; и в этот миг во мне словно что-то вспыхивает, огненная волна боли прокатывается по всем нервным стволам, я с трудом, но сдерживаю стон. Гилви испуганно отдёргивается, однако я перехватываю её за предплечье и дёргаю к себе.
— У меня для тебя есть новость, Гилви, — сказал я, вновь глядя ей в глаза, прямо и жёстко. — Сказать, какая, или ты догадаешься сама?
— Рус, ты чего? Чего ты? — забормотала она, правда, не делая попыток высвободиться. — Я так обрадовалась… вдруг ты наконец-то решился меня поцеловать…
— Да, возможно, нам с тобой есть все резоны целоваться, — кивнул я. — Мы с тобой одной крови, ты это знаешь?
— Одной крови? Ну да, мы оба белые, что ещё-то? — удивилась Гилви. — Я лазила в твои медфайлы… Ничего общего, HLA-набор совершенно разный…
— Ты лазила в мои файлы? Зачем?
— Хотела… — она покрывается краской. — Хотела узнать, совместимы ли мы генетически. Нет ли каких-то… противопоказаний. Хотела… от тебя ребёнка. — Гилви низко опустила голову. — Мечтала, дурёха. Такой муж, думала, пропадает. Такой парень холостым ходит. Чего медлишь, глупая, себе говорила. Ведь сохнешь по нему, как есть сохнешь! Как подумаю, что ты меня обнимаешь, ме-е-едленно так: веришь ли, нет, аж дрожать начинаю! Вот и смотрела. Глупая была, да? Ты ж мной брезговал, ещё когда я в «подружках»… — голос у неё задрожал, Гилви быстро всхлипнула и отвернулась.
Однако как ловко она уводит разговор в сторону, подумал я и сам поразился своей холодности. Да, когда мы торопиливо и неловко занимались любовью с Далькой, Гилви в своей «подружечной» ипостаси настойчиво мелькала у меня перед глазами, но сейчас, когда я уже почти не сомневался, что она — биоморф, все игривые мысли как ножом отрезало. Наверное, я надеялся, что ошибусь, что не почую в ней ту отравленную кровь, текущую в моих жилах; но ошибся. Я не знаю, что во мне воззвало к «родственному» в несчастной Гилви, однако «моё» получило ответ. Я больше не сомневался. Своеобразное «сродство» моё к биоморфам, способности чувствовать их росли от недели к неделе.
— Гилви, послушай меня. Ты — не человек.
— Ч-что?! — кажется, она удивилась действительно искренне.
— И ещё ты — скорее всего — агент Федерации. Очень неплохо внедрённый, законспирированный и поддерживаемый.
— Что за ерунда? — на сей раз она резко вырвала руку. — Руслан, это на тебя бой так подействовал? Не-ет, всё, пошла я…
— Никуда ты не пойдёшь, — отрезал я. — Хочешь доказательство? Хочешь, ты сейчас безо всяких причин брякнешься в обморок, причём я не дотронусь до тебя даже пальцем?
— Ты точно рехнулся! — она отдёрнулась.
Не знаю, отчего я ни на миг не сомневался, что проверка мне удастся. Словно нечто помимо моих собственных воли и памяти запомнило слова Дарианы. Точнее, даже не слова. Команду, отдававшуюся отнюдь не голосом. Биоморф во мне быстро учился.
Меня самого скрючило, согнуло в приступе жестокой тошноты — однако у Гилви глаза закатились и она едва не грянулась оземь — я едва успел подхватить её, сам борясь с последствиями собственной команды.
Дурнота постепенно отступила. Я положил девушку прямо на землю, расстегнул верх бронекомбинезона, оттянул форменную водолазку. Вниз от левого уха и впрямь тянулся небольшой веретенообразный синяк. Я коснулся его пальцами — и едва не отдёрнул руку, получив пронзительный нервный укол; меня словно током дёрнуло. По кисти растекалось тепло, кожа Гилви запульсировала. Что за нелепица, того и гляди, Чужой и впрямь вылупится, как в детских комиксах-страшилках.
— Встань и иди, — негромко произнёс я. Гилви послушно встала, не открывая глаз. Движения дёрганые, словно у куклы.
— Проснись, — было в этом что-то постыдное, словно подсматривать в женской раздевалке. Повелевать чужим телом, когда человеческая душа в ужасе отступила, спряталась в самых дальних уголках сознания…
Гилви вздрогнула, глаза широко открылись.
— Ч-что со мной?
— Я приказал тебе потерять сознание. По примеру госпожи Дарианы Дарк, твоей хозяйки. Хочешь, проделаю это ещё раз?
— Не надо! — взмолилась Гилви, едва не падая на колени. — Рус, Рус, что это такое? Ты, наверное, гипнозом владеешь? Ну, скажи, владеешь ведь, правда?
— Ты ж смотрела мои файлы. Где там хоть слово о гипнозе?
— М-могли не знать…
— Ну да, ну да. Нет, Гилви. Ты — биоморф. И подчиняешься командам для биоморфов. Ты знаешь, что осталась последней из «покусанных», кто жив до сих пор? Все остальные тихо скончались по разным имперским госпиталям от разных причин. Ты единственная. Думаю, на самом верху, куда тянутся ниточки и интербригад, и гестапо, всё прекрасно понимали. Тебя оставили на свободе в качестве подопытного кролика.
— Не верю… не верю тебе… — лепетала Гилви, по щекам сами собой катились слёзы.
— Каких тебе ещё надо доказательств? Пожалуйста, заставлю тебя потерять сознание ещё раз. Могу, пожалуй, сделать ещё кое-что. Дариана Дарк экспериментировала на мне, но недоучла, что память у меня окажется несколько получше, чем ей того бы хотелось.
Гилви только трясла головой и плакала.
— Не верю… не верю… ничему не верю…
— Гилви, ты хорошо помнишь своё детство?
— Н-ну да-а… хорошо…
— У тебя были родители? Они случайно не имели отношения к биологии?
Она помотала головой. Впрочем, на такое совпадение и рассчитывать было нечего. Эх, мне бы сейчас полноценный выход в информсеть… должно ж найтись какое-то совпадение, иначе с чего бы на родной планете бедной Гилви вдруг возьмётся настоящий активный биоморф? Какое-нибудь простенькое совпадение, на самом деле лежащее на поверхности. Ведь биоморфов, похоже, на самом-то деле нашли куда раньше, чем я думал.
— Гилви. Ты одна выжила под Тучей. Все остальные, кто пострадал, даже те, кто не погиб сразу, умерли. Меня легко проверить — ты имеешь доступ, сядь за вычислитель, посмотри по именам и датам смерти. Я тоже выжил — только не под Тучей, а оказавшись в реакторе.
— К-каком р-реакторе? — прорыдала Гилви.
Я молча шагнул к ней, вновь коснулся пальцами почти зажившего синеватого следа на шее. Постарался как можно чётче вспомнить базу Дарианы, длинную кишку пещеры, бетонированный резервуар, где вызревал смертоносный «бульон», своё падение, липкие щупальца, охватившие меня в первый миг, и их торопливое бегство. Страшную смерть свалившегося вместе со мной человека. И собственный путь наверх.
Гилви трясло, как в лихорадке. Синяк на шее набряк тёмным, словно наливаясь кровью. Глаза у неё закатились, но сознания она не потеряла.
— Стой… стой! Хватит!.. — простонала она, едва не падая и повисая на мне.
— Поняла, о чём я? Ты ведь тоже помнишь нечто подобное. Вернее, помнит биоморф в тебе. Ты, конечно, никуда не падала. Тебя создали, как и меня, искусственно. Слили человека и биоморфа. Дариана Дарк из той же когорты. Туча распознала тебя. Не сразу, только ужалив. Мы одной крови — ты и я.
На Гилви было страшно смотреть. Правую руку она прижимала к пульсирующему синяку.
— Но меня ж исследовали… смотрели… просвечивали… сканировали… томографию делали, по клеточкам всё разложили… ничего не нашли… как же так?
— Биоморф — это нечто большее, чем просто чужеродная ткань. Во мне тоже ничего не нашли. Биоморф не сделает тебя неуязвимой, собственно говоря, я сам не знаю, какие он даёт преимущества, кроме защиты от его сородичей. Нашими, человеческими, средствами «примесь» биоморфа не определить. Во всяком случае, я так думаю, что не определить. А в реальности… может, тебе просто не сказали правды?
— Не знаю…
— Теперь ты веришь, Гилви? Я ведь был таким же, как ты. Нормальные родители. Детство, как у всех. Только был крепче и здоровее, выносливее, да, но ничего экстраординарного. А потом узнал… родители сами сказали.
— Что они тебя… сделали? Из этого, как его, биоморфа?..
— Именно так. Слияние человеческих клеток со средой биоморфа и имплантация возникшего бласта. Почти уверен, что примерно так создали и тебя. Не знаю только, с какой целью.
— А про себя?.. Про себя знаешь?
— Да. Со слов родителей, конечно. Создать суперсолдата. Это у них не получилось.
— Я бы таких родителей… — прошипела Гилви, щёки её пылали.
— Это уже не важно, — терпеливо сказал я. — Факт в том, что мы оба — созданы. Оба — как оружие. Бытиё лучше, чем небытиё. К тому же биоморфная примесь не так уж страшна, — тут я, конечно, несколько покривил душой.
Гилви глубоко вздохнула, стараясь взять себя в руки. Надо признать, весть о своей истинной природе она встретила куда спокойнее, чем я в своё время.
— Рус, я… не знаю, что сказать…
— Ты работаешь на Дариану Дарк? На Федерацию?
Она мгновенно подобралась.
— Нет, конечно! Вот выдумал тоже! Может, ты сам на неё работаешь!
— Гилви, кто-то донёс Дариане о том, что мы готовим рейд. Доступ к информации имели ты и ещё двое шифровальщиц. Зная о тебе то, что знаю я…
Гилви нахохлилась, больше всего напоминая сейчас больную синичку.
— Ничего я не шпионка… я честно Империи служу…
— Тогда ты, бесспорно, поможешь нам найти того, кто навёл Дариану на нас?
— Конечно…
— В таком случае рекомендую тебе как следует подумать над предложениями. Господин оберст-лейтенант очень желал бы получить их ещё вчера.
Я смотрел, как она уходит пошатываясь. Дариана Дарк только что потеряла одного агента. Но, может быть, мы заполучили ещё одного союзника?..
Потому что всё решится не здесь. Не на Новом Крыму, не на Омеге-восемь, а где-то там, откуда изначально пришли биоморфы, кто бы их ни забросил в сферу досягаемости человеческой цивилизации и каким бы в реальности ни оказался механизм полётов «маток». Мы нужны там. А Дбигу — наносное. Инстинкт. И то, как они действуют сейчас, — лишнее тому доказательство. Инстинкты работают, невзирая на то, что получится из их усилий. Инстинкт у высокоразвитой цивилизации — за это меня станут пинать все ксенологи, но факт остаётся фактом: лучшего объяснения у меня пока нет.
Долг сотрудников Главной Вещательной Корпорации — сообщать народу Империи правду, сколь бы горькой она ни оказалась. Необходимые по военному времени ограничения, наложенные на свободу слова, как не раз заявлял Его Императорское Величество кайзер, не должны превращать Его верноподданных в нерассуждающих зомби, от которых скрывают истинное положение вещей.
Наши фронтовые корреспонденты высадились вместе с передовыми десантными частями доблестных имперских Вооружённых сил на нескольких планетах, оккупированных агрессорами-Дбигу. Идут упорные бои, в ходе которых обе стороны несут потери в живой силе и технике. Мы обращаемся к представителю по связям с общественностью Генерального штаба, герру оберсту Хансу Керитце. Господин полковник?..
— Благодарю вас. Дорогие соотечественники, граждане нашей великой Империи! Мне выпала нелёгкая задача донести до вас слово правды о положении на фронтах. В целях облегчения оперативного управления войсками и спрямления линии фронта, сокращения дублирующих друг друга командных органов, Генеральный штаб принял решение отвести войска на планете Новый Крым к административному центру острова Сибирь, городу Владисибирску. Все попытки инсургентов овладеть стратегически важным населённым пунктом отбиты с тяжёлыми для них потерями. Как уже знают граждане Империи, мятежники обратили против нас тех самых «маток», с которыми мы сражались на планетах Омега-восемь и Иволга. Пропаганда так называемой Федерации объявила это «новым биологическим оружием возмездия». Туча отвратительных тварей была выпущена против ничего не подозревавших местных жителей городка Приволье, которые отнюдь не испытывали восторга по отношению к правительству новоявленной Федерации и радушно приветствовали подступившие к городку имперские войска. Разъярённые этим, мятежники обрушили на несчастных всё скопище своих адских отродий, объяснив гибель мирных жителей «химической атакой имперских Вооружённых сил». Со всей ответственностью заявляю — наши доблестные солдаты и офицеры никогда не унизились бы до подобного массового убийства ни в чём не повинных женщин, стариков и детей.
После этого правительство Его Императорского Величества, стараясь избежать дальнейшей эскалации братоубийственной войны, предложило мятежникам переговоры. Это было трудное решение. Многие обоснованно возражали против него, указывая на то, что с террористами не могут вестись никакие переговоры, ибо сам факт их наличия негодяи расценивают как индульгенцию на дальнейшие преступления.
Федерация высокомерно отвергла гуманные условия перемирия. Её боевики атакуют наши части на Новом Крыму и Шайтане. Более того, мы получили достоверные известия, что мятежники осуществили высадку своих монстров на планетах Каппа-один, Каппа-два и Каппа-четыре того же сектора. Гарнизоны этих планет вступили в неравную схватку. На планеты группы Каппа, повторяю, совершено биологическое нападение. Наши враги слишком трусливы, чтобы идти в честный бой, они прикрываются кровожадными тупыми монстрами…
В то же самое время наши части успешно захватили плацдармы на планетах Омега-восемь и Иволга, занятых агрессорами-Дбигу. Наши противники из данной цивилизации по-прежнему не вступают с нами ни в какой контакт. В данный момент на планетах Омега-восемь и Иволга развёртывается крупномасштабное наступление, операции идут и на поверхности планет, и в пространстве над ними. Так, экипажем монитора «Карл Бюлов» в длительной ракетной дуэли уничтожены два корабля Дбигу. Его Величество уже представил командира «Бюлова» к Железному Кресту первой степени.
Высадившиеся на планетах десантники проявляют чудеса героизма. Им противостоит хитрый, многочисленный и во многом не уступающий нам технически враг. Тем не менее часть под командованием господина фон Валленштейна внезапной ночной атакой прорвала вражеские оборонительные порядки, уничтожив стратегически важный ракетный комплекс противника, препятствовавший развёртыванию наших космических сил на орбитах над Омегой-восемь…
На передовых рубежах постоянно работают наши корреспонденты, спеша донести слово правды до граждан, сбросивших имперский гнёт независимых планет. Наши части атакуют противника на всех фронтах. Имперско-фашистские захватчики на планете Шайтан отброшены от космопорта «Северный»! Особо отличились при прорыве обороны врага танкисты товарища д’Ампеццо, артиллеристы товарища Швейцера и стрелки товарища Свантессен. Уже освобождены несколько карьерных полей и вспомогательных обогатителей. Недалёк тот день, когда все могучие индустриальные мускулы Шайтана вновь станут трудиться на благо свободы.
Продолжается наше наступление и на планете Новый Крым. Танковая часть товарища Дюбуа, развивая успех, замкнула кольцо окружения вокруг Владисибирска, отрезав двадцатитысячную группировку противника. Большую роль в успехе данной операции сыграло наше новое биологическое чудо-оружие.
И сегодня мы можем наконец сообщить нашим зрителям об ещё одном успехе: прорвав глубоко эшелонированную космическую оборону противника, наши войска высадились на планетах Каппа-один, Каппа-два и Каппа-четыре, последняя, как известно, есть главная военная база Империи в нашем секторе. Идёт стремительное наступление; в прорыв вводятся свежие силы, атакуют мотострелки, в глубоком тылу врага высаживаются десантники, смело идут на приступ доблестные танкисты.
Де-факто Империя уже смирилась с поражением. Она уводит войска с наших фронтов, мотивируя это необходимостью борьбы со «вторжением Дбигу». Победа уже не за горами, она уже видна! Конечно, мы не должны самоуспокаиваться. Не должны затирать кампании по критике и самокритике, процессы очищения нашей армии от трусов, паникёров и изменников.
Гилви ушла, но я знал, что она вернётся. Не может не вернуться, такие занозы не исчезают сами по себе.
…Этой же ночью мы атаковали. Валленштейн получил приказы, исключавшие двойное толкование: бригаде «Танненберг» вменялось в обязанность прорвать вражескую оборону и уничтожить стратегический ракетный комплекс, не подпускавший наши орбитальные мониторы.
Легко сказать, да трудно сделать. Дбигу показали, что умеют обороняться, да так, что мы только скрипели зубами от зависти. Но более того, их оборона делала бесполезным не только управляемое ракетное оружие…
В нашем тылу загремели первые залпы. В ход пошло всё, что могло стрелять, летели и реактивные снаряды, била и старая добрая ствольная артиллерия, шёпотом передавались рассказы, что будет использовано «волновое оружие», но это, конечно, были всего лишь байки. Звенящая стальная стая, начинённая под завязку самой разнообразной взрывчаткой, вылетела из орудийных дул, сорвалась с направляющих; я ожидал сплошной стены разрывов там, где проходил передний край Дбигу, однако вместо этого снаряды словно натолкнулись на невидимую стену: оружие октопусов, как оказалось, ухитрялось сбивать даже артиллерийские снаряды, почитавшиеся неуязвимыми.
Впустую срабатывали взрыватели, термобарические боеприпасы подрывались в опасной близи от наших собственных позиций, и пять минут спустя, после отчаянной брани, понёсшейся в эфир от командиров рот первой линии, артподготовка прекратилась, бог войны расписался в собственном бессилии.
— Как они это делают, господин лейтенант? — командиром третьего взвода стал юнкер по имени Юрген Хиппер, заменив погибшего офицера. Клаус-Мария Пферцегентакль вернулся к обязанностям ротного погонялы.
— Какое-нибудь особенное поле? — предположил Вольфиц, единственный лейтенант, командовавший у меня взводом. Вернее, даже не лейтенант, а обер-юнкер, кандидат в офицеры, выпущенный досрочно и получивший временный патент. Совсем мальчишка, третий курс университета… — Скажем, силовое поле?..
— Нет. Просто очень хорошая автоматика. Раннее обнаружение, минимальное время реакции…
— Чтобы сбить летящий снаряд? — не поверил Вольфиц.
— Значит, они уже создали все необходимые нанотехнологии, — отрезал я. Командирский дисплей пришёл в себя после яростной пляски разрывов.
— Так что ж, господин лейтенант, будем наступать на неподавленную оборону?
— Умничаешь, Вольфиц? Ну да, на неподавленную. А что поделать? Похоже, с ними может справиться только пехота в ближнем бою.
— А что им мешает точно так же… минимально среагировать на нас?
— Обнаружение, — пожал я плечами. — Наша броня неплохо камуфлирована, паразитные излучения сведены к минимуму. Мы не излучаем ни в одном из диапазонов. Собственные поля наших электронных схем наружу не вырываются. Про инфракрасную часть я и не говорю. Возможно, они просто нас не видят. Тем более что их спутников над нами нету. Как, впрочем, и наших. Наведение по каналу с орбиты невозможно.
— Что ж, они и танки так остановят? — всё не верил юнкер.
— Я бы на них особенно не рассчитывал, — откровенно заметил я. — Их сожгут безо всякой пользы. Придётся по старой суворовской пословице — пуля дура, штык молодец…
— Простите, господин лейтенант, какой пословице?
— Суворовской, юнкер. Историю военного искусства вам в училище читали? И хватит меня господино-лейтенантить, сколько уж раз тебе говорено…
— Виноват, господин лейтенант. Никак нет, не читали, господин лейтенант. Ускоренный выпуск, господин лейтенант.
— Ты безнадёжен, — я отвернулся. — Вот увидишь, сейчас они всё-таки пустят танки, понесут потери, а потом…
Я не договорил. В ночи за нашими спинами взревели моторы. За время многочисленных переформирований, создавших целую бригаду из батальона усиленного состава, «Танненберг» успел обзавестись полноценным танковым батальоном прорыва. В бой шли тяжёлые PzKpfw-VII, и земля стонала под мощными гусеницами. Сколько лет прошло после изобретения танка, а движитель оставался всё тем же, почти как при царе Горохе. Сказки о скользящих над полем боя «гравилётах», похоже, удалось реализовать лишь нашим нынешним противникам.
— Господин… Руслан, начинаем? — осмелел Вольфиц, когда бронированные громады, плавно покачиваясь, миновали нас и, развернувшись веером, двинулись туда, где наши мониторы упорно показывали «передний край врага».
— Сиди тихо, дурак, — сквозь зубы рыкнул я, включив приватный канал. — Пойдём, когда я скажу, ясно? А если не ясно, я тебе быстро объясню.
В наушнике испуганно пискнули. Вольфиц, похоже, боялся меня до чёртиков.
— Сейчас осьминоги нам устроят… — проговорил я, проглотив циничное окончание фразы: «с печёными танковыми экипажами на закуску».
И они таки устроили.
Ручное оружие октопусов обращало тяжёлые штурмовые танки в пылающие костры; горели и бронетранспортёры, ну а о том, чтобы поднять в небо вертолёты, и думать не приходилось — верная смерть.
По боевым порядкам танков пронёсся огненный вихрь, машины вспыхивали одна за другой, не спасала никакая броня.
— А вот теперь пошли, — негромко проговорил я.
Все три взвода, пешком, словно солдаты Второй мировой, двинулись следом за танками. Миновали одну жарко пылающую машину, вторую, третью; по ним словно ударило невидимым молотом. Броня вмята, башни сорваны, из раскрытых люков вырывается пламя. Вольфиц заикнулся насчёт поиска раненых, но я даже не стал отвечать. После таких взрывов никто не выживает.
Но всё-таки Дбигу слишком увлеклись этими большими рычащими и так ярко полыхавшими игрушками; они то ли не заметили нас, то ли заметили слишком поздно. И оружие их, как и всякое оружие на свете, требовало перезарядки.
…Закованные в броню, уснащённые бесчисленными чипами, экранами, целеуказателями, дальномерами и прочим, мы шли в атаку, словно безоружное ополчение под Москвой. На моём дисплее высыпало множество одиночных алых точек — Дбигу наконец поняли, что происходит. Похоже, они и поверить не могли, что эти безумные людишки полезут на них в самоубийственную атаку. Однако же мы полезли. Если что и отличает нас от этих разумных октопусов, так это способность именно к самоубийственным атакам.
Началась обычная работа — нацеливать моих людей на осьминогов с «тяжёлым оружием», тем, что прикрывало их цепь от ракетных снарядов, создавать локальные точки перевеса в силах (Дбигу растянули свою цепь почти равномерно), корректировать огонь ротных ракетных средств, там, где нам удавалось прикончить октопуса с длинной тубой, заставлявшей наши летящие снаряды взрываться в воздухе, не причиняя вреда никому, кроме нас самих.
Мы наступали по старинке, перебежками, прикрывая друг друга огнём, до тех пор, пока не сцепились с Дбигу врукопашную. Броня на такой дистанции не спасала, и люди с их противниками равно превращались в пылающие костры. Сверхмощное ручное оружие Дбигу сыграло с ними злую шутку: они не могли использовать его среди своих.
Мне в ту ночь удалось сохранить холодную голову. Я ничего не имел против Дбигу. Они воевали с Империей, а не с моей родной планетой. При иных обстоятельствах я бы первый сказал: «двое дерутся, третий не мешай».
Меня не отпускало навязчивое впечатление, что Дбигу пришли сюда вовсе на для боя; что их «армия» действует совсем не так, как полагалось бы настоящим вооружённым силам, — и я не мог найти этому объяснения.
Кроме лишь одного — мы, люди, уже не должны были оказывать сопротивление Дбигу, особенно после того, как мы столкнулись с «матками» и Тучей. Похоже, именно они играли роль ударного отряда наших неведомых врагов, после них ожидалась лишь безжизненная пустыня, подобно тому, что и осталась на Омеге-восемь и Иволге.
О, конечно, они огрызались. Невысокие, приземистые, октопусы и в броне умели распластываться по земле, так что наши инфракрасные прицелы едва находили их. В конце концов и в самом деле дошло до рукопашной.
…Я и мой импровизированный «штаб» двигались следом за ротой: давно прошло то время, когда место командира было впереди, что называется, на лихом коне. Наш ползун негромко урчал мотором, на полную мощность работали все глушилки, старательно маскируя наше местонахождение — нелишняя предосторожность, особенно после того, что Дбигу устроили наступавшему танковому батальону. Два шли, развернувшись в боевую цепь, третий играл роль мобильного резерва, я брал то одно отделение из него, то два, чтобы создать перевес на том или ином участке; из первой линии отделения отводились назад для краткого отдыха. На командирском канале устроил настоящий бенефис неподражаемый господин старший мастер-наставник: богатству изоформ и сочетаний на тему тропической фауны позавидовали бы профессиональные комики. Ему опять пришлось принять взвод: новоиспечённый командир юнкер Хиппер получил своё, и медики эвакуировали его в тыл. Я охотнее поставил бы на взводы испытанных вахмистров, вроде Микки; но перед выброской Валленштейн приказал заполнить вакансии офицерами, пусть даже не полноправными, а после ускоренного выпуска, как Вольфиц, или вовсе брошенными на фронт без экзаменов, в прежнем чине юнкера, как Хиппер.
— Осторожнее, вахмистр, они сконцентрировали два десятка против вашего взвода! Отступите на сто метров до жёлтой отметки, я посылаю два отделения резерва, они ударят им во фланг. — Я нажал клавишу, на дисплее у меня и у оберштабсвахмистра высветился янтарным тот рубеж, на который следовало отступить его взводу.
— Есть отступать до жёлтой отметки! — браво отрапортовал Клаус-Мария. — Эй, вы, шимпанзе шерстистые! А ну-ка…
В эфире внезапно воцарился полный хаос. Я поспешно включил прямую трансляцию сигнала с камеры штабсвахмистра и содрогнулся — словно совершенно ополоумев, Дбигу лезли прямо на наш огонь, я увидел, как закованные в узкие броневые кольца щупальца хлещут во все стороны, отбрасывая со своего пути моих оглушённых бойцов.
Клаус-Мария взревел, словно дикий медведь, и бросился в схватку, поливая перед собой от бедра из «штайера»; по фигурной броне октопуса заметались снопы высеченных пулями искр, однако тот продолжал сражаться и замер только после того, как оберштабсвахмистр искровянил весь приклад, размозжив осьминогу мозг через прореху в броне — не было времени менять магазины.
И вновь, словно по заказу, я ощутил словно резкий тычок под дых — почувствовал биоморфа. Но где ж они, где?.. Где все те монстры, летающие, бегающие, рыскающие?.. Что у меня за наваждение?
Два десятка контратаковавших нас Дбигу попали в огненный мешок, с фланга их поливали свинцом два подоспевших резервных отделения; однако, прежде чем последний из наших врагов распростёрся бездыханным, они успели собрать свою дань.
Но в конце концов ближе к утру мы всё же прорвали их линию, после чего октопусы стали поспешно оттаскивать в тыл свои громадные «объекты» — напрасная попытка! Часть мы подорвали, часть — сумели захватить. Моя рота, в который уже раз оказавшись на острие удара, прошла за ночь не меньше пяти километров и первой оказалась в непосредственной близи от того, что мы все считали «ракетным комплексом орбитальной обороны».
Авиация по-прежнему не появлялась над полем боя — мы прогрызли оборону Дбигу только с одного боку, а зоны поражения, как наши пилоты уже успели убедиться, у октопусов перекрывались вполне эффективно.
Моим глазам — уже глазам, а не камере дальнего обзора — открылось циклопическое сооружение. В нём всё было чужим. Изломанные формы, странные, дугообразные боковые обводы; больше всего он напоминал плохо пропечённую булку, разломленную пополам. Чёрное и зелёное смешивалось в какую-то дремуче-болотную гамму.
А за грозным исполином лежало то, что ещё совсем недавно было поселением, небольшим городком Альпхалле. Ни одного дома там не осталось, исчезли даже развалины; судя по карте, прямо на фундаментах расположились странные «комплексы» Дбигу, те самые, назначение которых наши штабные аналитики высасывали исключительно из пальцев.
Не осталось не только стен, но даже и дорог. На их месте поднимались высокие деревья, чёрные и мокрые, словно из-под сильного ливня. Чудовищные сооружения Дбигу медленно ползли по останкам человеческих трудов; одни оставляли за собой дымящуюся, исходящую паром землю, другие монстры надвигались на эти полосы, за ними земля уже зеленела травой и низкими кустами; проходили третьи, и возникали деревья, расправляли стиснутые ветки, на глазах, словно в убыстренной съёмке, распускались листья; деревья выныривали из тёмного зева машины нагими, мокрыми, дрожащими; минуту спустя они уже спокойно шелестели под лёгким ветерком.
— Да они ведь сады сажают! — недоумённо воскликнул Микки и был совершенно прав.
У увиденного нами имелось только одно объяснение.
Дбигу восстанавливали планету. Им не было дела до нас. Наскакивавшие со своей техникой люди действительно не воспринимались как настоящая угроза. Мне трудно было в это поверить, ведь мы убивали октопусов, взрывали их машины, а они всего лишь защищались, не пытаясь провести настоящую стратегическую операцию и вышвырнуть людей с Омеги раз и навсегда. Может, действительно слишком уж понадеялись на «маток»?..
Некоторое время мы молча наблюдали — машины Дбигу ползли медленно, почти незаметно для глаза. Я проверил видеоблок — всё записывалось. В хорошенькую же лужу сели все штабные мудроиды!
Цепь моих ребят недолго пялилась на небывалое зрелище. Подоспели Дбигу, решившие показать, что порох в пороховницах у них ещё есть и что сила их ни в коей мере не гнётся. Мы рассеялись, отвечая всем, чем только могли; потом с левого фланга надвинулась вторая рота, и октопусы отступили — появились те самые их летающие вагоны, один мы успели сбить, но остальные скрылись.
Громадный ракетный комплекс достался нам целым и невредимым.
В штабе Валленштейн, изо всех сил пытаясь спрятать радость в голосе, приказал нам «осуществить первичный осмотр». Вперёд двинулась третья рота, сегодня была их очередь «на неведомое».
По черно-зелёным дугам побежали длинные цепочки слепяще-белых искр. Кто-то предостерегающе крикнул, но поздно — посреди равнины расцвел исполинский огненный цветок. Взрывом смело только что появившиеся стараниями Дбигу кустарники и деревца, так что оставшиеся машины недовольно заурчали и стали разворачиваться — к оставшейся после чудовищного взрыва воронке.
Так что вражеский комплекс нам даже не пришлось уничтожать — Дбигу запустили программу самоликвидации, и тем, кто оказался в непосредственной близости от него, сильно не повезло.
Вместе с главным комплексом взорвались и те, что поменьше, прикрывавшие его от наших ракет. Нам опять-таки повезло — моя рота держалась на почтительном расстоянии от всего неземного.
А вот ровняющие землю, сажающие траву и деревья машины уцелели. С ними ничего не случилось, они невозмутимо повернулись к нам навстречу и с разных сторон поползли на огромную чёрную воронку. Я не сомневался — от взрыва к вечеру здесь и следа не останется.
Возникла заминка. Мы долго таращились на невиданные механизмы, впрочем, механизмы ли? Едва ли перед нами оказались примитивные автоматы для высаживания рассады. Деревья, похоже, сотворялись прямо тут, на месте, и темпы этого процесса неприятно напомнили мне самосжигающую быстроту биоморфов.
После взрыва батальон по вполне понятным причинам не торопился приблизиться к подозрительно мирно урчащим машинам. Мёхбау ругался с командованием, заявляя, что «не поведёт людей на убой» и что у него «пол третьей роты как корова языком слизнула». Мол, присылайте учёных, это по их части. Мы своё дело сделали. Дбигу отброшены.
«Удерживайте занимаемые позиции», — наконец услыхал «Танненберг».
Но, против моих ожиданий, бригаду не оставили на этом месте. Далеко не везде наземные атаки оказались столь же успешны, как наша. Из восьми атакованных в первую ночь комплексов противника уничтожен был только один, а именно наш; остальные удержались, а имперские дивизии принуждены отступить, да ещё и с немалыми потерями.
Бригада получила приказ сняться с позиций и ожидать переброски.
В ту же ночь ко мне пришла Гилви.
Мы привыкли спать, не снимая брони, прямо там, где нас застала темнота. Я задремал возле ротного ползуна, мирно потрескивающего остывающим мотором; разбудили меня классические «Стой! Пароль! — Рейникендорф! — Нейдершонхаузен, проходи!»
— Господин лейтенант! Гос…
— Что, не ждал? Вижу, что нет, — передо мной стояла Гилви. — Оставь нас, Алекс.
— Яволь, dame шарфюрер! — вытянулся рядовой.
— Здравствуй, — слова у меня выговаривались не слишком охотно.
Гилви только судорожно дёрнула головой. Сперва мы просто сидели рядом, а потом она взяла меня за руку.
— Знаешь, я всё время думала…
— Я на это рассчитывал.
— Ага, ага, рассчитывал… смутил, с толку сбил, заморочил… Так что ж это получается, Рус, а? Мы с тобой — нелюдь? Чужие?
Она пришла поговорить о себе и нас. Разумно не начиная разговор с моих последних фраз — насчёт того, кто же именно навёл Дариану Дарк на нашу рейдовую партию.
— Мы — не нелюдь, — ответил я, постаравшись острожно высвободить руку, но Гилви до боли крепко вцепилась мне в пальцы. — Примесь биоформа не детектируется, иначе мы сидели бы не здесь, а в особо охраняемом виварии Его Императорского Величества Академии Наук. Мы думаем и рассуждаем, как люди. И это — самое главное.
— А вдруг нами смогут управлять? — шепнула Гилви, прижимаясь ко мне (точнее, к моей броне). — Оттуда… — она неопределённо повертела пальцем в воздухе. — Прикажут что-нибудь сделать?
— И такое возможно, — ответил я. — Но я уверен, что успею покончить с собой, если удостоверюсь, что это действительно правда.
— Ой! — Гилви прижала ладошку к губам. — Ой, мама… Я так не могу. Страшно, Рус… Чёрт побери эту броню, даже на шее у тебя не повиснуть, от страха не пореветь…
— Не думаю, что тебе действительно хочется реветь, — осторожно сказал я. — Как насчёт предложений для Валленштейна? Ничего не надумалось?
Гилви помолчала.
— Думаю, это Катарина, — вдруг вырвалось у неё.
— Катарина? Постой, унтер-офицер Пояркович?
— Она самая, — кивнула Гилви. — Я давно за ней странные вещи замечала. Путается с офицерами, всё с разными, покрутит — и к следующему бежит. Да всё ищет таких, чтобы из штаба, и повыше. Происхождение, опять же, подозрительно: Пояркович она, не из «стержневых». Пришла до войны, но по расширенному набору, когда уже не так строго на анкеты смотрели и не столь глубоко проверяли. Она с Ярыни, планетка в составе Империи совсем недавно, а сейчас, как ты знаешь, и вовсе к Федерации переметнулась. А она завербовалась на Каппе, специально, говорит, туда уезжала, когда на Ярыни начались беспорядки.
— И что ж, её так просто вычислить?
— Вычислить-то, может, и просто, да только сам знаешь — органы у нас невиновных не арестовывают. Пока настоящие улики соберёшь!
— У тебя есть какие-нибудь предложения?
— Какие-какие… жука на эту сучку могу повесить, так, что и глазом не моргнёт. Если она сообщения отправляет, то всё увидим и услышим. Тут, собственно, и думать нечего — она всегда знак «За ранение» носит, туда и подсадить…
— Очень хорошо. Рекомендую тебе явиться к командиру бригады и рассказать всё это.
— Успею, — Гилви внешней стороной фаланг пальцев провела мне по щеке, словно боясь коснуться «как следует». — Слушайте, господин обер-лейтенант…
— Ты мне не льсти. Лейтенант я пока ещё.
— Х-ха! Думаешь, зря я в шифровальщицах? Пришёл приказ на тебя. С завидной быстротой произвели.
— Ого!
— Вот именно, что «ого». Это дело отметить нужно, как у вас, русских, говорится. Что мне положено за хорошие вести?
— По обычаю — шнапс или пиво, в зависимости от доступности оных.
— А можно кое-что другое? — Она прижалась ещё теснее. — Я забыться хочу… не думать. Ты ж меня таки убедил… или… не знаю. Но чую, не так тут что-то, не так! И верно — все, с кем мы тогда в бункере оставались, уже снизу смотрят, как картошка растёт. Тут-то меня и затрясло, не скажу как затрясло! Словно ужалил кто-то: мол, прав Руслан-то, прав, как ты ни отбрыкивайся! — её губы щекотно зашептали мне в самое ухо: — Ну хоть сегодня меня не гони, а? Притворись, ладно? Чего тебе стоит? Нужно мне это, понимаешь, чурбан бесчувственный, дубина берёзовая, нет? С тобой хочу быть. И не только сегодня. Эх, эх, какой я б женой была… ты даже и не представишь… ох… совсем голову потеряла, бред такой несу… ты ж у нас чистенький, ты ж на солдатскую подстилку и смотреть не хочешь, ты всегда мной брезговал… и Мари тоже в конце концов обижаться стала, что ты в её сторону даже и не посмотришь…
— Мне она по этому поводу никаких претензий не высказывала, — только и нашёлся я.
— Зато мне потом высказала… Рус, а Рус! Ну что ты как чушка чугунная, ничем тебя не расшевелить? Всё тебе без разницы, небось ту кошку драную, Дзамайте, забыть не можешь? Да она ж тебя первая бы и предала!
Меня так и тянуло бросить: «Она не предала», но едва ли стоит так уж безоговорочно верить, что на Дариану Дарк работала именно бедняга Катарина Пояркович. Признаться, мне казалось, что Гилви вот-вот вскричит «Me, me, adsum, qui feci![37]», подобно героям Вергилия, но нет.
— Гил, не стоит. Я, честное слово…
— Снимай броник, — она решительно вскочила, зло рванула хомутики замков. — Я тебе покажу, что такое настоящая женщина.
— Гилви!
— Ну что, что «Гилви»?! Нам, биоморфам, — так? — вместе держаться надо. Так что я сперва с тобой разберусь, а потом уж к Валленштейну отправлюсь. Пояркович надо раскрутить.
— Раскрутить! Слово-то какое…
— Так в нашей службе говорят. У вас — «расколоть», правильно? Ну а у нас по-другому.
— Ты уже самым существенным образом нарушила устав, — заметил я. — Самовольное снятие бронекомбинезона в боевой обстановке без разрешения старшего по званию…
— Ну вот ты мне и разрешишь, а, герр обер-лейтенант? Разрешишь ведь, правда, бедной девушке-шарфюреру?
— Не похоже, чтобы тебе вообще что-нибудь требовалось, — заметил я, глядя на ладную фигурку Гилви в обтягивающем подброневом облачении.
— Да, эротично в этом не каждая разденется, — фыркнула она, оттягивая резинку. — Но ничего. Нас трудностями не испугаешь.
…Хорошо ещё, что в боевом охранении стояла не моя рота…
И, в отличие от Дальки, в последний самый острый момент Гилви не отдёрнулась, а, наоборот, крепче обхватила меня обеими руками и прижалась бёдрами. Значит, действительно поверила; во всяком случае, «семя биоморфа» у неё не вызывало неприятия.
— Спасибо, — прошептала она наконец, прижимаясь ко мне подозрительно мокрой щекой.
— Гил, ты плачешь?
— Угу-у… глупый ты, глупый… замуж за тебя хочу, за дурака такого биоморфного-о-о-о… Вот хочу, и всё. Дура я, верно? Ты ж… Хотя притворялся что надо. Мне ни с кем так хорошо не было…
— Да будет тебе из меня полового гиганта делать…
— Нет, вы, мужики, точно все умственно неполноценные. Тут даже и биоморфы не помогут… Но что ж, значит, нам с тобой Туча не страшна? Она нас не тронет?
— Может, и не тронет, — пожал я плечами. — Если будет воспринимать как часть себя. А вот если будет прямой приказ — так схарчит и даже не поморщится.
— Бррр… — поёжилась Гилви, и страх в её голосе мне не показался наигранным. — Тьфу, тьфу, не хочу про это. Давай лучше ещё разок. Мне та-ак сладко было-о… — потянулась она, вновь приникая ко мне.
Эх, Руслан, пропала твоя чистота. Не смог, не удержался.
Однако, прижимая к себе бьющуюся, закусившую губу Гилви, я до невозможности чётко ощущал в ней биоморфа. Растёкшегося по жилам, неоформленного, несосредоточенного. Вкус этого биоморфа и ощутила Туча, едва вонзив свои жала в шею бедной Гилви.
Кто-то поставил производство биоморфов-людей на широкую ногу. Кто? Где? Когда?
И, чёрт возьми, когда же в действительности человеческая цивилизация столкнулась с биоморфами?
Гилви Паттерс действительно доложила Валленштейну свои «соображения». И бедную Катарину Пояркович арестовали. С мутной формулировкой «до выяснения всех обстоятельств утечки информации». Правда, Валленштейна это явно не устроило. Он что-то недоговаривал, и я сильно подозревал, что его слова о том, что dame шарфюрер вне всяких подозрений, были предназначены исключительно для слуха вышеупомянутой шарфюрера.
…А бригаду «Танненберг» в очередной раз срывали. К следующему комплексу, где потерпела неудачу 3-я танковая дивизия.
Мы совершили марш в добрых две сотни километров, к остаткам другого человеческого поселения. И, само собой, увидели ту же картину: вместо пыльных улиц и скелета недостроенного монорельсового вокзала шумел девственный лес.
Промелькнул юркий PKW, украшенный геральдическим щитом с медведем на борту: Нас встречали.
…За три дня боёв от дивизии, по штату имевшей 205 штурмовых танков, осталась ровно одна пятая, пока её командир, фон Виедлинг, своей волей не отдал приказ прекратить атаки. Октопусы сопротивлялись свирепо, а вся могучая артиллерия дивизии ничего не могла сделать — снаряды сбивались на подлёте.
— Счастливы будем помочь вам, Ханс. — Уже прозвучало непременное «без чинов»; Валленштейн позволил себе едва заметную улыбку, и плотно сжатые губы немолодого уже Виедлинга побелели: он явно счёл это за оскорбление.
— Благодарю, Иоахим, — сквозь зубы отозвался он. — Если ты распорядишься развернуть экран, начштаба ознакомит твоих офицеров с ситуацией.
— Конечно, конечно, — усмехнулся Валленштейн; злить немолодого уже генерал-майора его, похоже, забавляло. — Только один вопрос, если позволите. Вот этот лесок, как я понимаю, возник в результате действия Дбигу?
— Да, мы им не препятствовали, — пожал плечами Виедлинг. — Они не проявляли враждебных устремлений. Только в случае наших атак.
Валленштейн кивнул.
— Мы столкнулись с тем же самым, герр генерал-майор. Они не обращали на нас внимания и ограничивались пассивной обороной, контратакуя только по необходимости.
— Штаб ставил вопрос о применении орбитальных бомбардировщиков и нейтронных зарядов, — словно нехотя проговорил Виедлинг. — Отказ пришёл с самого верха. Использование ядерных боеприпасов допустимо только на орбите.
Валленштейн слегка склонил голову.
— Решение совершенно верное. Мы не можем причинять ущерб экологии планеты.
— Итак, к делу, господа, — объявил Виедлинг. — Начальник штаба, оберст Бейгель, введёт вас в курс происходящего.
…Мы смотрели в бинокли на «передний край» обороны октопусов. Несмотря на всю технику, командиры по-прежнему предпочитали личные рекогносцировки. Тем более что нам могли предложить только спутниковые фотографии, а все беспилотные разведчики, дерзнувшие сунуться к комплексу Дбигу, ждала печальная судьба. Осьминоги всерьёз озаботились тем, чтобы им не мешали, во всяком случае, помехи они ставили основательные, забивая все каналы нашей аппаратуры.
Громадные машины Дбигу деловито крушили остатки человеческих строений. Словно гусеницы, они пожирали пластик, металл и камень, оставляя за собой чистую, парящую землю, которую так и тянуло назвать «плодородной».
— Красиво работают, — негромко проговорил Мёхбау.
— Именно, — согласился Рудольф, мой бывший командир взвода, а ныне — командир одного из батальонов.
— И что на них нашло? Решили вернуть планету в первозданный вид? — риторически вопросил Мёхбау.
«Ты даже не знаешь, насколько прав, — подумалось мне. — Дбигу, похоже, нет никакого дела до войны. Их задача — возродить планету такой, какой она была до появления первых поселенцев. Просто, как дважды два. Но почему они приняли на себя этот долг? Почему не жалеют ни крови, ни жизней ради этого? Они ведь не умеют воевать, как оказалось, иначе стёрли бы нас в порошок. Показанный нам ролик — скорее всего, пропаганда. Не может не быть пропагандой. Воинственная, расширяющая день ото дня свои пределы человеческая цивилизация — что она может уважать, кроме военной силы? И что, кроме военной силы, следует ей демонстрировать?..»
А потом, когда потребуется реальная сила, — приходят «матки».
Мы вновь атаковали, почти как пехота Второй мировой, — хорошо ещё, Дбигу пока что не выучились сбивать пули, хотя кто их знает. Мы оставили позади всю технику — всё предполье покрывали обугленные остовы сожжённых панцеркампфвагенов. Двигались цепью, и прежде, чем среди нас стали взрываться мини-ракеты октопусов, уже окрещённые «фаустпатронами», батальон майора Мёхбау проделал нечто, не виданное на фронтах уже более двух столетий, — атаку в полный рост.
Мы бежали прямо на полыхающие вспышками позиции Дбигу, жутко матерясь на самых разных языках, бывших в ходу у верноподданных Империи. В такие минуты общегосударственный язык отчего-то имел тенденцию забываться напрочь. И я сам орал «… мать!» по-русски.
Одним броском мы одолели залитое огнём пространство, и прямо передо мной из какого-то подобия окопа вынырнул октопус в броне.
Он уже не думал о спасении себя. С редкостным хладнокровием и безразличием к собственной жизни он навёл на меня свой «фаустпатрон»; выстрелили мы одновременно, я — в падении. Мой сведённый для этой атаки с ума «штайер» выплюнул разом очередь из оперённых стрел и разрывных снарядов-«двадцаток»; ракета Дбигу с шипением пронеслась у меня над плечом, и умные сенсоры мгновенно затемнили забрало шлема до полной непрозрачности, спасая глаза.
Треск, бульканье, и меня оплетает закованное в кольчатую броню щупальце, притискивает к серому туловищу, из многочисленных пробоин в доспехах хлещет кровь. И сразу же, необычайно остро, я вновь ощутил биоморфа. Вокруг меня, навалившегося на меня, заливающего меня тёмной жидкостью; это было как удар кнута: я внезапно понял, что со мной схватился такой же, как и я, биоморф. Такой же, как я, Гилви, Дариана и ещё Бог знает сколько людей… и нелюдей.
Я не выпустил штуцера и разрядил его в упор, прямо в уже частично развороченную плоть октопуса. Меня окатил целый поток, и щупальца бессильно опали; я откинулся назад, отодвигаясь подальше от изуродованной груды мёртвого мяса. Никаких сомнений, передо мной был биоморф.
Интересно, это мне так повезло или?..
Оказалось, что «или». К исходу безумной рукопашной я уже не сомневался — нам противостоят «гибриды». Дбигу, скрещённые с биоморфами. Мысль эта, как легко понять, настолько меня поразила, что несколько раз меня спасало лишь провидение, в том числе приняв вид господина старшего мастера-наставника Клауса-Марии Пферцегентакля.
…Не стану описывать дальнейшие подробности ещё одного ночного штурма. Бригада вновь прорвалась к главному комплексу, но на сей раз никто даже не пытался приблизиться, не говоря уж о том, чтобы предотвратить самоликвидацию. Остальные же машины Дбигу, как и первый раз, остались невредимыми, с прежним невозмутимым урчанием продолжая возвращать планете Омега-восемь её первозданный, нетронутый вид.
…Обычная пустота после смертельной схватки. Рота приводила себя в порядок, подсчитывала потери, составляла акты списания вышедшей из строя, сгоревшей, обращённой неприятелем в обломки техники, провожала раненых, стояла почётным караулом над аккуратно выложенными в ряд погибшими. Ночной прорыв обошёлся нам недёшево, но всё же потери наши оказались куда меньше, чем в Третьей панцерной.
Я выполнял свои обязанности ротного механически, почти на автопилоте. Дбигу — биоморфы! Все! Не Туча, не «матки», а именно такие, как я, носящие в себе биоморфную компоненту малопонятного происхождения. Интересно, обнаружат ли что-нибудь мои коллеги по первой профессии, когда займутся патолого-анатомическими исследованиями? Если честно, то надежды на это мало. Имперская медицина ничего не нашла ни во мне, ни в Гилви, хотя её, если верить словам госпожи шарфюрера, чуть ли не разобрали по винтикам. Скорее всего, Дбигу так и останутся просто странными сухопутными осьминогами, и никто не сможет связать их с Тучей или «матками».
Если только я не вмешаюсь. Если только я не раскрою своё инкогнито, не объясню…
Не объясню что? Что мне потребуется в качестве доказательства? Небольшой резервуарчик с голодным развивающимся биоморфом, куда можно будет прыгнуть и невредимым выбраться обратно на глазах у представительной комиссии? Нет, о таком даже и думать не приходится. А без такой наглядной демонстрации меня без долгих разговоров могут просто упрятать в психушку, далеко и надолго.
Мысль о том, что для доказательства мне придётся прыгать в объятия очередного биоморфа, логично привела к выводу — а не проигнорирует ли меня и Туча? Во время боёв на Иволге я бы так не сказал, но тогда твари никогда не атаковали только и исключительно меня, они штурмовали наши позиции, нигде не дорвавшись до ближнего боя.
Конечно, это выглядело бы эффектно. Сразу сняло бы все сомнения. Но… где ж сейчас взять толковую Тучу, кроме Нового Крыма?..
На этот вопрос ответ пришёл куда раньше, чем ожидалось.
Я сводил вместе рапорты взводных, когда на связи появился Валленштейн. Бригада, похоже, окончательно получила роль «пожарной команды». Мы справились с двумя «группировками» Дбигу, и теперь нас срочно перебрасывали. И — куда бы вы думали? — на Каппу, систему двух планет-близнецов, откуда начался мой путь «дезертира» обратно на Новый Крым. Ибо там, на всех трёх Каппах, присные Дарианы Дарк высадили своих «маток». Похоже, завезли обычными транспортами, несмотря на то, что с этими планетами заблаговременно прекратили всё гражданское сообщение — лишнее доказательство того, что у Дарианы имелись союзники на самом верху. Командование имперскими силами оставляло весь Второй корпус на Омеге — им предстояло окончательно очистить от Дбигу всю планету.
Конечно, Каппа-один и Каппа-два — это не райские планеты, подобно Новому Крыму. Только на Каппе-четыре не требовалось постоянно напяливать на себя дыхательные маски с биофильтрами.
Поодаль похоронная команда бульдозерами заваливала яму, куда сволокли убитых Дбигу. Трофейщики осторожно снимали с мёртвых остатки брони, собирали валявшееся оружие, всё, что имело хоть какое-то отношение к Чужим. Суетились новобранцы, загружая в морозильные камеры отобранные врачами тела Дбигу, получившие минимальные повреждения, — очевидно, как следует октопусов решили исследовать всё же в стационарных условиях.
«Конец простой…» — повторял я про себя приценившиеся слова песни. «Мерона» взяла курс на систему Каппы, а курьером из штаба корпуса прислали положенные мне витые обер-лейтенантские погоны: электронные производства в должности, само собой, существенно обгоняли прочие формальности. Мой значок на тактической схеме бригады уже успел обзавестись всеми необходимыми правами и приоритетами следующей карьерной ступени, а теперь, как сказал бы господин старший мастер-наставник, «можно и на девушек впечатление произвести!».
Гилви не показывалась. Вызывать её по служебному каналу мне не хотелось — уши у бригадных операторов, вернее, операторш, всегда на месте, а мне лишние разговоры ни к чему. Тем более что из угла на меня с постоянным укором смотрела невидимая для прочих Далька.
«Мерона» ушла в затяжной прыжок, мы последний раз приняли имперские новости, как обычно, с разоблачением «наглых выдумок лживой пропаганды инсургентов»; и я знал, с нами в глубокой заморозке в путь отправилось десятка три тел убитых Дбигу.
Признаюсь, я едва-едва выполнял на меня возложенное. Мы столкнулись с целой расой биоморфов, или — только со специально созданными «солдатами», подобно тому, что я когда-то слышал от своих родителей, по их словам, разработавших проект «Руслан Фатеев» с теми же целями?
И что тебе теперь делать, герр обер-лейтенант? Герр биоморф? Куда идти, куда бежать? Внутри всё скручивается одним липким и холодным клубком. К Валленштейну? Кстати, и повод имеется… «Герр оберст, позвольте поздравить с заслуженным повышением. Позвольте переговорить с вами приватно?.. благодарю вас. Я должен вам кое в чём признаться, нет-нет, я не работаю на Дариану Дарк или на кого-то ещё из пресловутой Федерации. Я… видите ли, не совсем человек. Смесь человека и биоморфа. Так пожелали мои родители, они, изволите ль представить, большие энтузиасты новейших эмбриологических технологий и решили поставить смелый эксперимент на их первом ребёнке…»
Меня аж перекосило. После эдакой фразы наш новоиспечённый герр оберст вызовет санитаров, и правильно сделает. Потому что поверить в такое без доказательств — совершенно невозможно. Эх, если б я мог как-то выделить этого самого биоморфа из тел Дбигу… или, на крайний случай, из своего собственного — я невольно передёрнулся.
«Что, биоморфик, не понравилась такая идея?!» — мысленно зарычал я на самого себя. Как такое сделать, если спасовала вся имперская наука, так ничего и не найдя в Гилви?
Стоп. А почему ты так уверен, что таки не нашла? А что, если нашли, выделили и потихоньку сейчас исследуют на какой-нибудь секретной базе? А саму Гилви — обратно в ряды, так она, по крайней мере, будет под наблюдением.
Я помотал головой. Да нет, бред, конечно же. Найди имперцы что-то в Гилви, сидела бы она в соседнем резервуаре, распустив новоотрощенные щупальца. Нет. Не найдут они ничего в Дбигу.
А значит, надо идти к Валленштейну. Придётся, как это ни неприятно и как ни были б велики шансы оказаться в клинике ментальных расстройств.
Беспощадно уничтожать коварного врага
На планете Новый Крым вступила в завершающую фазу операция по уничтожению блокированного во Владисибирске противника. Имперско-фашистские захватчики хвастливо уверяли всех о «неприступности крепости Владисибирск», о том, что его оборонительные рубежи прорвать невозможно. Однако для нашего нового чудо-оружия нет ничего невозможного! Неисчислимыми рядами, миллионами миллионов свирепых, храбрых, не ведающих страха смерти бойцов наступают созданные нашими учёными боевые организмы. Их жизнь кратка, но вспомним, как во времена войн древности умных, безгранично преданных человеку, всё понимающих собак учили жертвовать собой, бросаясь с минами под наступающие танки! Здесь же мы имеем дело с нерассуждающей и неспособной мыслить биомассой, которая, однако, способна очень эффективно поражать не только живую силу, но даже и тяжёлую бронированную технику неприятеля.
Сегодняшние события доказали гениальность предвидения товарища Дарианы Дарк, давшей мудрые и своевременные указания о развёртывании работ над нашим биологическим оружием. Только благодаря проницательности товарища Дарианы Дарк был достигнут успех под Владисибирском. Кольцо замкнуто, и сейчас наша задача — всеми силами, всеми мерами беспощадно уничтожать коварного врага, его живую силу. Имперские запасы велики, они пока ещё могут быстро менять сожжённые и подбитые машины на новые, доставляя их из резерва; но восполнить потери в солдатах и офицерах они не могут, ибо с каждым днём на пока ещё остающихся в руках Вильгельма планетах среди простых людей растёт понимание того, в какую ловушку их завлекли, осознание, что их мужей, отцов, сыновей гонят на убой; всё меньше и меньше обманутых патриотической риторикой на призывных пунктах. По имеющимся в осведомлённых федеральных кругах данным, Вильгельм готовит приказ о тотальной мобилизации. Так называемые «свободы» будут окончательно отброшены, и под ярмом имперской солдатчины окажутся сотни миллионов, миллиарды людей. Может, бесноватый кайзер решил, что живые люди — всё равно что наши бездумные монстры из биомассы, которых можно спокойно посылать против самой сильной обороны врага?.. Что ж, такое решение будет вполне в духе исполненной человеконенавистничества Империи, основанной на духе самого отвратительного из всех политических режимов, когда-либо созданных человечеством: Третьего Рейха.
Поэтому никакой пощады окружённому врагу! Смерть одного имперского солдата сегодня — это сотня сохранённых жизней тех, кого потом силой станут загонять в стойла военной машины Вильгельма.
Недрогнувшей рукой уничтожим всех, кто стоит на нашем пути! Уже совсем скоро на всех планетах Федерации, где пока ещё идёт вооружённая борьба с имперско-фашистскими захватчиками, взовьются наши гордые знамёна.
Однако было бы непростительной близорукостью успокаиваться на достигнутых успехах и думать, что с имперско-фашистскими войсками уже покончено. Это было бы пустым бахвальством и зазнайством, не достойным свободных людей свободной Федерации. Не следует забывать, что впереди имеется ещё много трудностей. Враг терпит поражение, но он ещё не разбит и — тем более — не добит. Враг ещё силен. Он будет напрягать последние силы, чтобы добиться успеха. И чем больше он будет терпеть поражений, тем больше он будет звереть. Поэтому необходимо, чтобы ни на минуту не ослабевала подготовка резервов на помощь фронту. Необходимо, чтобы всё новые и новые войсковые части шли на фронт ковать победу над озверелым врагом. Необходимо, чтобы наша промышленность, особенно военная промышленность, работала с удвоенной энергией. Необходимо, чтобы с каждым днём фронт получал всё больше и больше танков, истребителей, ракетных систем, пулемётов, винтовок, автоматов, боеприпасов.
Под знаменем Свободы вперёд, на разгром имперско-фашистских захватчиков!
Продолжается героическая борьба за Владисибирск на планете Новый Крым. Наши смелые войска прочно удерживают в своих руках оборонительные рубежи за пределами города, несмотря на постоянные атаки превосходящих сил инсургентов, воспользовавшихся выгодной для них обстановкой, вызванной вероломным нападением Дбигу на нашу Империю. Несмотря на все усилия мятежников, доблестные имперские части не допускают пересечения своих коммуникаций. Озверевшие террористы раз за разом бросают на наши позиции подчинённых их монстров, однако храбрые воины кайзера хорошо научились справляться с ними.
Упорная оборона важных позиций — наш ключ к успеху.
Борьба ведётся не только на поверхности планет, но и в околопланетном пространстве. Большинство кораблей Имперского флота вовлечено в боевые действия на других участках, и враг пытается сбросить нас с орбит, беспрепятственно вывозить с Нового Крыма его огромные рыбные богатства. Этому препятствуют наши Zerstrorers, бдительно несущие космическую вахту. Два их них, «Макс Шультд» и «Бруно Хейнеманн», обнаружили тайно взлетевшие с планеты грузовые челноки, направлявшиеся к ожидавшему их транспорту мятежников. Инсургенты попытались бежать, но меткий огонь наших эсминцев повредил их кораблю двигатели. Имперский флот захватил богатые трофеи, что позволит улучшить снабжение наших войск в данном секторе продуктами питания…
— Герр оберст!
— Входи, Руслан. Давай выкладывай свои формальные поздравления и перейдём к «без чинов». Я ведь так понимаю, ты явился не просто так?
— Никак нет, ге… Иоахим.
Валленштейн печально хмыкнул, с отвращением покрутив шеей в туго обтягивающем стоячем воротнике парадного мундира. Он принимал личные поздравления офицеров бригады с досрочным чином полковника — за уничтожение двух комплексов Дбигу, позволившее Имперскому флоту потеснить корабли Дбигу и оказать наконец существенную помощь с орбиты наземным частям.
— У вас, русских, удивительная особенность, — сообщил он мне, протягивая гранёный стакан с водкой, — появляться в самый неподходящий момент. Я только решил отвлечься от всех печальных мыслей и хоть какое-то время побыть туповато-надменным юнкером, наслаждающимся вожделенными двумя «розетками» на витом погоне — а тут входишь ты, и на лице у тебя яснее ясного написаны вселенские печаль и скорбь — на меньшее вы не размениваетесь… Прозит! — он залпом опорожнил стакан. — Пей, пей, Руслан.
Я медленно пригубил. Никогда не любил алкоголя и связанных с ним ощущений.
— Ваше здоровье, Иоахим.
— О да, оно нам скоро всем понадобится, — играя желваками на скулах, Валленштейн рванул старомодную пуговицу. — На Каппе настоящая мясорубка. Они считались тыловыми планетами, перевалочной базой. Гарнизон, конечно, приличный, но не элита, вдобавок разбавленная местными добровольцами. Мятежники забросили туда «истоки». Я уверен, что именно забросили, завезли тайно, потому что пространство вокруг Капп битком набито всеми мыслимыми и немыслимыми следящими станциями. Полагались на технику, не на людей… — он сморщился и брезгливо отставил стакан. — Нет, у меня даже напиться не получается. Добропорядочный имперский офицер, сражающийся за фатерлянд, не может напиться. Сейчас я начну шарить но ящикам в поисках антидота…
— Иоахим, вы же прекрасно знаете, где он лежит.
— Знаю, Руслан, знаю. Образец немецкого офицера, правда? Пунктуальный и мелочный. Да, помню, конечно. Всё помню… — он выдвинул ящик личного организатора, достал упаковку таблеток, бросил одну в рот, запил водой. — Сейчас, сейчас… одна минута, и я буду в порядке.
Я ждал, отвернувшись к стене. Действие этой таблетки сопровождается не самыми эстетическими гримасами.
— Ценю твою деликатность, — минуту спустя сказал Валленштейн уже нормальным голосом. — Давай теперь к делу.
— Слушаюсь, — вырвалось у меня, и я с некоторым испугом подумал, а не становлюсь ли и я уже «настоящим имперским офицером»? — Герр оберст, я прошу прощения. Многое из того, что я сейчас скажу, представится вам как минимум нелепым, а как максимум — безумным… — я сделал паузу, наблюдая за лицом полковника.
— Нет, не покажется, — спокойно ответил Валленштейн. — Для этого я слишком давно и слишком хорошо тебя знаю. Более того, мне доводилось видеть самые разные случаи помешательств у личного состава. Могу уверить, моему практическому опыту позавидовали б иные врачи-психиатры, кроме, разумеется, военных медиков. Так что продолжай, пожалуйста. Как только я замечу, что твои слова расходятся с моими критериями нормальности, я немедля тебя уведомлю.
— Герр оберст… — мне отчего-то было проще соблюдать формальный тон разговора. — Я — не человек.
Похоже, Валленштейн ожидал чего-то иного, например, признания того, что я, скажем, работаю на эрцгерцога Адальберта, или чего-то в этом духе.
— Не человек… — эхом откликнулся командир бригады «Танненберг». — Очень хорошо, Руслан. Ты добился цели. Продолжай.
— Я смесь человека и биоморфа, — словно кидаясь с головой в омут, продолжал я.
Глаза у Валленштейна полезли на лоб, он зашарил по столу в поисках стакана с водой.
— Создан путём слияния человеческих клеток в среде биоморфа. Полученный бласт имплантирован… женщине. Моей матери.
Валленштейн поперхнулся водой,
— Родился и вырос, как все нормальные дети на Новом Крыму. Не отличался никакими особенными способностями, кроме несколько повышенной физической выносливости, однако ничего принципиально невозможного для человека.
— П-прости, я п-перебью… тебя, гм… создали твои родители? Отец и мать?
— Да, герр оберст.
— Пресвятая Матерь Божья, — выдохнул Валленштейн. — Я… я считал себя человеком широких взглядов, но такое… это за пределами моего понимания. Но… прости, я перебил тебя, Руслан. Продолжай.
— Дальнейшее обо мне вы, в общем, знаете, герр оберст. Окончил гимназию, потом университет. Диплом с отличием. Поступил на имперскую службу, в батальон «Танненберг»…
— Но речь не о тебе, я правильно понял?
— Да. Мы одной крови с Дарианой Дарк. Меня это… обстоятельство, назовём его так, поразило до глубины души.
— Но кто создал Дариану? Её родители? — вновь перебил меня Валленштей.
Я покачал головой.
— Не могу знать, герр оберст. Я только знаю, что мы с ней — не… не чистокровные люди.
— Я благодарен тебе, что ты счёл возможным поделиться со мною этим, — негромко, но твёрдо произнёс полковник.
— В силу моей природы я и выжил в реакторе с активной биомассой, которой Дариана скармливала наших пленных. Вроде как натаскивала собаку на человеческую кровь. И точно так же узнал, что Дариана — биоморф, когда она, в свою очередь, выжила в точно таком же резервуаре, куда я её столкнул.
— Почему же ты не прикончил её, Рус? — тонкие губы Валленштейна побелели. — Ты один из лучших стрелков бригады. Не говори мне, что ты промахнулся!
— Я не промахнулся. Но она выжила после двух пуль в груди. Возможно, ей её природа помогает в большей степени, чем мне, — недаром же Дариане повинуются «матки».
Да, тут я несколько покривил душой, но знакомить Валленштейна со всеми лирическими подробностями нашей первой встречи с Дарианой не входило в мои намерения.
— Прости, — Валленштейн с усилием провёл по лицу ладонью. — Задавать вопросы следует после. Итак, допустим, вы с Дарианой — гм, скажем так, не совсем люди. Что из этого?
— Во мне постепенно развивается способность чувствовать биоморфов. Это появилось не сразу и усиливается постепенно. После боестолкновения с Дбигу я убедился, что они — все поголовно с биоморфной примесью.
— Все?! — изумился Валленштейн.
— Все трупы на поле боя, которые мне удалось осмотреть. Конечно, с точки зрения статистики, это не является исчерпывающим доказательством того, что все особи цивилизации Дбигу несут в себе то же начало, что и я. Возможно, мы столкнулись с военной кастой, возможно, их выводили специально… Но связь между биоморфами, Дбигу и «матками» лично для меня доказана.
— В нашем распоряжении достаточно трупов, — заметил Валленштейн. Видно было, что он сдерживается и сохраняет хладнокровие лишь ценой огромных усилий. — И сколь угодно квалифицированная экспертиза.
Я покачал головой.
— Герр оберст, экспертиза ничего не даст. Имеющиеся у нас аналитические средства не способны обнаружить примесь биоморфа в человеческом организме.
— Ты в этом так уверен? Но тебя же никогда на это не проверяли?
— Меня — нет. Проверяли другого человека, о котором мне тоже доподлинно известно, что он — того же рода-племени, что и мы с Дарианой.
— Вот так так, — Валленштейн побледнел. — И кто же это?
— Гилви Паттерс, — я кинулся головой в омут.
— Гилви Паттерс… Выжившая под Тучей в первое наше появление на Омеге-восемь?
— Совершенно точно, герр оберст. Она выжила, потому что Туча признала в ней свою. Её подвергали всесторонним исследованиям и ничего не выявили.
— Её — да, подвергали, — помолчав, признал Валленштейн. — Тестировали на предмет заражённости.
— И ничего не нашли, — настойчиво повторил я. — И ничего не нашли бы во мне. Так что я не слишком бы надеялся на имперских экспертов. Дбигу для них останутся просто трупами, подлежащими патолого-анатомическому исследованию.
— А ты — ты знаешь, как обнаружить биоморфа?
Я покачал головой, и губы Валленштейна снова сжались.
— Где ж он может скрываться? Где прятаться?
— Полагаю, он подобен вирусу, — ответил я. — Чтобы его обнаружить, потребовалось бы отсеквенировать весь мой — или Гилви — геном. Искать совершенно новые, неизвестные последовательности. Возможно, не на хромосомном, на субклеточном уровне.
— Новые, неизвестные органеллы? — Валленштейн старался показать, что тоже не лыком шит.
— Скорее всего нет. Новые органеллы легко обнаружить под самым примитивным световым микроскопом, что уж говорить о сканирующем электронном! Биоморф может копировать существующие органеллы, самое большее. Но ведь мы так долго стояли на Омеге, герр оберст! Целая научная экспедиция! Ну да, попали под Тучу — но неужели ж погибло абсолютно всё?
Валленштейн помолчал и неохотно ответил:
— Не знаю. Засекречено выше даже моего уровня доступа и выше уровня моих друзей. Что различным секретным службам удалось-таки выжать из того бункера — знают только они. Обычное дело… Но продолжай, Руслан, продолжай. Я не скрою, твои слова… недалеки от моего предела нормального, о котором я предупреждал. Но мой предел — это только мой предел, взгляд человека, отягощённого предубеждениями. Ведь всё, тобой сказанное, — только прелюдия к главному, не так ли?
Я кивнул.
— Три вещи, герр оберст. Только подождите возражать с ходу. Первая: Дариана Дарк вполне может выполнять задания некоего имперского центра, в рамках теории «управляемого вторжения» и «контролируемой оппозиции». Вторая: я склоняюсь к мысли, что без помощи той же Дарианы «матки» не способны взлетать с планет и совершать межзвёздные перелёты. Их распространение происходит, скорее всего, двумя путями: и, так сказать, прямой миграцией «маток», куда, по словам соратников Дарианы, так сказать, вживляются антигравитаторы, и людьми-курьерами, завозящими на планеты зародыши-«истоки». И, наконец, третье: биоморфы атакуют не-биоморфов и не нападают на своих. Солдаты расы Дбигу — «биоморфны», если можно так выразиться. Что, если именно в этом корень направленной против нас атаки? На Омеге-восемь, как я уже имел честь доложить, Дариана Дарк сбрасывала наших солдат в резервуар, по её словам — «натаскивая» биоморфа.
— То есть ты хочешь сказать, что мы имеем дело со сверхцивилизацией биоморфов, назовём её так?
— Нет, — сказал я. За бровями собиралась тупая, неведомая раньше боль. Нервничать я стал, что ли, словно барышня на выданье? Вот ведь позор… — Сверхцивилизация, приди ей в голову уничтожить человечество, уже давно бы это сделала. Осмысленно действуют только Дариана Дарк и Федерация. Дбигу на нас реагировали как минимум неадекватно. Такое впечатление, что никто не планирует настоящего вторжения. Словно… словно человек отпихивается от навязчивой собаки.
— Ну, чтобы собаку пнуть, тоже некие таланты проявить следует, — с иронией заметил Валленштейн.
— Они проявили. Но именно некие.
— Так, если это не сверхцивилизация, то что же?..
Я развёл руками.
— Не могу знать. Но биоморфность Дбигу наводит на размышления, что дело тут именно в «небиоморфной» природе человечества.
— То есть нас хочет уничтожить некая непонятная сила только за то, что мы «не такие»?
— Я пришёл именно к этой гипотезе, герр оберст. Чтобы её подтвердить, потребуется долгий путь, но всё-таки… Нас, скорее всего, перебрасывают в систему Каппы — надо постараться добыть образцы биоморфов. Для нашего собственного расследования.
Валленштейн подобрался, в глазах блеснул хищный огонёк.
— Рад, что ты пришёл к тем же выводам, — отчеканил он. — Мои единомышленники уже давно сошлись на том, что нам необходима собственная информация. Конечно, должность командира бригады и чин полковника недостаточны, чтобы развернуть настоящий полевой центр, но я сделаю всё, что от меня зависит. Что ты намерен сделать?..
— Прежде всего — выяснить, действительно ли я неуязвим для Тучи? На Иволге, я помню — она словно бы не обращала на меня внимания. Игнорировала. Это прекрасно укладывается в гипотезу, что Туча не трогает «своих». И, если это на самом деле так — постараться собрать как можно больше образцов, я имею в виду, образцов исходного материала. Федерация в своих пропагандистских передачах утверждает, что, мол, «наши учёные создали образцы новейшего биологического оружия», а что, если и нам удастся то же?
— Смелое заявление, — Валленштейн схватился за подбородок. — Смелое, но, если б такое удалось… все командиры боевых частей сняли б с себя все до единого ордена и отдали б их тебе, Руслан.
— Если б ещё знать, как это сделать… Я думал о том, чтобы как-то убедить командование в биоморфной природе Дбигу…
— Какое это имеет значение, Рус? Биоморфы они или не биоморфы — они вторглись на наши территории. Вторжение должно быть отражено. Речь о глобальной победе пока не идёт, но мы должны быть готовы…
— Бить надо не по Дбигу, герр оберст. А туда, откуда изначально пришли биоморфы. В какой бы то ни было форме.
— У них может и не быть никакого «истока», — возразил Валленштейн. — Так и передаются, от одной цивилизации к другой, эдакие полуразумные паразиты?
Я кивнул.
— Маловероятно, но тоже возможно, герр оберст. Но… разрешите прямой вопрос?
— Конечно, герр обер-лейтенант, раз уж ты так упорно величаешь меня «господином полковником».
— Моему сообщению о моей природе вы — верите?
Валленштейн тяжело вздохнул, взглянул мне прямо в глаза.
— Всегда стараюсь избегать подобных дилемм. Как офицер, я обязан полагаться на точную и недвусмысленную информацию. Иначе загублю операцию, бессмысленно погибнут солдаты. «Верю», «не верю» — не те категории, которыми я должен оперировать.
— А как же интуиция, герр оберст?
— Интуиция, герр обер-лейтенант, не имеет никакого отношения к вере. Это всего лишь ещё один механизм точного анализа, основанный на столь же точной, я подчёркиваю, столь же точной информации. А с тобой… считай, я принял твою информацию к сведению. Ты прав, нас бросают на Каппу. Там и проверим всё… в деле. И поговорим ещё раз. Коль живы будем, — закончил он по-русски.
Космодром Каппы-4 встретил нас жуткой суматохой. Объявили всепланетную эвакуацию гражданского населения, правда, только женщин, стариков и детей. Мужчин от 16 до 60 записывали в фольскштурм, и уже формировалась 501-я фольксгренадёрская дивизия.
«Мерона» и другие транспорты «Танненберга» выплюнули на орбите из себя целые созвездия челноков. На снимках с орбиты отчётливо видны были скопления Тучи, неторопливо, ни от кого не прячась, по-хозяйски ползли «матки».
— Господа офицеры, — Валленштейн облачился в полный бронекомбинезон. «Танненберг» закончил высадку, и мы устроились в бывшем ресторане космопорта. Позвали всех, вплоть до командиров рот. — Наша задача проста. «Танненберг» проявил себя лучше всех в боестолкновениях с Тучей. Поэтому нами получен приказ во что бы то ни стало удерживать хотя бы минимальный плацдарм на Каппе. С чем это связано, командование, само собой, нас не проинформировало. Но кое-что изменилось — нам вменено в обязанность любой ценой захватить образцы живых существ, «истоков», в частности биоморфов, и переправить их для изучения. Институт на Иволге, как известно, успел лишь развернуть исследования, большая часть собранных образцов погибла при перебазировании. Новый Крым тоже не дал особенно обильного материала. Мы также обязаны удерживать космопорт, пока не будет завершена эвакуация. Таковы приказы командования, теперь давайте обсудим, каким образом их лучше всего выполнить…
Это было совсем не в духе имперской армии, наследницы, как известно, «славных боевых традиций».
Компьютерная проекция показывала алые концентрические кольца Тучи, сжимающиеся вокруг космодрома. Такие же кольца опоясали крупнейшие города Каппы; тонкие зелёные росчерки, обозначавшие позиции имперских войск, из последних сил удерживавших коридоры ко взлётным площадкам челноков. На нашей Каппе проживало без малого сорок миллионов человек, вывезти успели хорошо, если половину. На орбиту поднималось всё, что могло подняться. На поверхности планеты оставались грязные, перенасыщенные тяжёлыми изотопами радиоактивные пятна, дезактивация займёт много лет, если, конечно, мы сюда вернёмся, если не получится так, как с Иволгой.
Туча наступала неторопливо, словно давая жертвам время собраться в одном месте. За нашими спинами космопорт кипел наполовину обезумевшей людской массой, полевая жандармерия сортировала беженцев, отбирая мужчин, которые тут же, в сторонке, получали комплект б/у-обмундирования, родную 93-k, и записывались в фольксштурм. Даже бывалые десантники отводили взгляды — такие там разыгрывались сцены. Немолодые уже женщины висли на плечах поседевших мужей, у матерей вырывали из рук мальчишек-подростков: Империя словно бы решила, что в схватке с Тучей численность играет хоть какую-то роль.
Мы разворачивали привычные ещё по Иволге сетки, на которых так хорошо горели атаковавшие нас летучие твари; урча моторами, длинная колонна бригады «Танненберг» (уже не десантно-штурмовой, а вообще непонятно какой) потянулась прочь от космопорта.
— Во всяком случае, герр обер-лейтенант, «матки» не умеют сбивать реактивные снаряды в воздухе…
— Зато их этими снарядами и не пробьёшь, Вольфиц.
Батальон майора Мёхбау двигался в авангарде. Весь день мы намолачивали гусеницами десятки километров по прекрасным дорогам индустриального района Каппы, оставляя позади жилые зоны, утопавшие в зелени россыпи небольших домиков, сейчас опустевших и покинутых; Герцог, овчарка, прибившаяся к нам ещё на Иволге, да так и оставшаяся при Микки, запрыгнул на броню и, задрав морду к небу, глухо завыл.
— Чувствуешь Тучу, приятель? — я потрепал пса по загривку. — Правильно чуешь.
Герцог взглянул на меня каким-то совершенно несобачьим, человеческим взглядом и словно бы вздохнул.
— Боится он, герр обер-лейтенант…
— Без чинов, Микки, сколько можно тебе повторять?
— Есть, без чинов.
— Гос… Руслан, можно спросить?
— Конечно, Юрген.
Юнкера Юргена Хиппера оперативно поставили на ноги и отправили к нам обратно; мне только и оставалось, что поразиться расторопности имперской медицины. А вот Ханя нам так и не вернули.
— Когда вы бились с Тучей на Иволге, почему нельзя было сжечь её всю орбитальными бомбардировщиками? Туча умеет сбивать штурмовики, но до стратосферных Ju-288 монстрам не добраться.
— Их заливали напалмом, — я пожал плечами. — Это довольно эффективно, но только если Туча сконцентрирована в одном месте. А концентрировалась она, только атакуя наши позиции. Пехота играла роль наживки, Юрген, нравится нам это или не нравится. Сейчас, я надеюсь, нам удастся тот же трюк, и Туча займётся нами, а не гражданскими.
— Но, Руслан… мы пока только и делаем, что отступаем, — встрял Вольфиц. — Какая же тактика приведёт к успеху?
— Вы, обер-юнкер, не переливайте из пустого в порожнее, — оборвал его я. — Будет ваш взвод стоять насмерть, как мы стояли под Пенемюнде, — сожжём столько этих тварей, что даже они остановятся. А потом, если уничтожить «матку», останется выследить все их «истоки», что наверняка сейчас расползаются по глухим уголкам Каппы. Понятно это или нет?!
После сей горячей тирады я и в самом деле ощутил себя «настоящим офицером Его Величества кайзера». Вольфиц стушевался и покраснел.
— Нет-нет, герр обер-лейтенант, я ни на миг не сомневаюсь в нашей конечной победе! — скороговоркой зачастил он.
— Здесь никто не сомневается! — немедленно подхватил и Юрген, стремясь ни за что не отстать в патриотическом порыве от обер-юнкера.
Мы обменялись с Микки понимающими взглядами.
— Тактику я тебе, Хенрик, уже объяснил, — уже спокойнее сказал я Вольфицу. — Эвакуировать гражданских. Кадровым частям стянуть на себя как можно больше тварей Тучи и уничтожить в ближнем бою с применением всех средств, в том числе, ты прав, и стратосферных бомбардировщиков. Уничтожить и «маток». Это трудно, но не невозможно — уничтожали же их на Иволге! Ну и про «истоки» я тоже говорил. Что тут непонятного?
— Только одно — почему же этот прекрасный план не сработал раньше? — пробормотал Вольфиц и, в ужасе от собственной смелости, поспешно втянул голову в плечи.
— Мы только учились бороться с Тучей, — я пожал плечами и, прекращая разговор, поднял к глазам бинокль. Юнкера тотчас умолкли — вид командира роты, озирающего темнеющий горизонт, по-прежнему внушал им священный трепет.
Ночь застала нас на краю обширного леса. Каппа-4 давно и целенаправленно подвергалась терраформированию, здесь имелась подходящая атмосфера и почвы, эндогенные организмы, отличавшиеся повышенной патогенностью для человека, были успешно уничтожены; нагие равнины засаживались земными деревьями. Ксенобиологи стонали стоном и устраивали пикеты возле дворца кайзера (разумеется, в строгом соответствии с Законом «О выражении подданными Империи своего недовольства»), но отстоять смогли только новооткрытые планеты. С Каппой уже ничего нельзя было сделать, земные формы жизни стремительно наступали, вытесняя местные виды.
Мой командирский дисплей безо всяких кодов и допусков показывал кружащиеся километрах в десяти от нас алые смерчи: там крутились, совершая какой-то неведомый ритуал, сотни тысяч тварей Тучи. Мне лично не требовалось никаких дисплеев, я чувствовал кружащуюся нечисть. Жаль только, давать целеуказания было сподручнее всё же через компьютер.
— Руслан! — забился в наушнике голос командира бригады.
— Я, герр оберст.
— Что тебе говорит твоя интуиция?
— Туча начнёт атаку… — я зажмурился, постаравшись получше вслушаться в хор миллионов странных, диких и не воспринимаемых человеческим слухом голосов, — через полчаса. Если нас действительно хотели подпереть артиллерией или бомберами — сейчас самое время. Минут через пятнадцать они начнут рассредотачиваться и вновь сожмутся в клубок, только когда вцепятся нам в глотку.
— Понял тебя, — Валленштейн переключился, очевидно, отдавая приказания. — Пусть рота заляжет и голов не поднимает, пока бог войны не отстреляется.
Команду «залечь!» рота выполнила с неподдельным энтузиазмом. Уже отрыты окопы и ровики, сети натянуты; горячие головы предлагали подключить их к генераторам а-ля янки при дворе короля Артура. На наше счастье, техотдел бригады зарубил рационализаторскую мысль на корню.
— Руслан, когда ты хочешь… пробовать? — вновь появился Валленштейн.
— Как только они двинутся, герр оберст.
— Я надеюсь, что «двинутся» уже только остатки.
— Они нас почувствовали, — сказал я. Управлявшие Тучей «эмоции» я теперь слышал так же чётко, как и голоса бойцов моей роты. Биоморф во мне набирал силы — вот только к чему это приведёт?
— А ты не можешь им приказывать? — тотчас спросил Валленштейн.
— Пока нет, герр оберст. Но вы можете не сомневаться, я попытаюсь проделать это при первой возможности.
«Не получится», — ехидно заметил внутренний голос. «Врёшь, должно получиться! Ведь получается же у Дарианы!»
— Артполк даёт обратный отсчёт, — передал Валленштейн. Пожелал удачи и отключился.
Рота только крепче вжалась в землю.
Однако и Туча словно бы что-то услыхала. Крутящиеся над дальним лесом смерчи дрогнули и, разворачиваясь сплошной завесой, на манер казачьей лавы, охватывая наши фланги, помчались прямо к нам.
— Снизить прицел! — заорал я, включая экстренную связь по командирскому каналу, но было уже поздно.
Тучу накрыли бы идеально, останься она на прежнем месте. Там забушевал яростный огненный шторм, мгновенно охвативший полосу километра в три и поднявшийся на высоту десятиэтажного дома. Там рвалось всё, чем только располагали имперские арсеналы, за исключением атомного оружия. Стена пламени поглотила задние ряды Тучи, но остальные, само собой, и бровью не повели (у кого имелись брови). Бегущие и летящие, существа шли в атаку, а я молил Бога, чтобы под удар попали бы лемуры, догадайся Дариана Дарк перебросить их сюда для метально-парализующей поддержки своего биоморфного воинства.
Обещанные бомбардировщики так и не появились. Артиллерия оперативно снизила прицел, но второй залп, как и первый, только лизнул огнём спины наступающих, а потом стрелять уже стало невозможно — слишком близко подошла Туча к нашим траншеям.
Бывалые солдаты, те, кто дрался ещё на Иволге, смотрели на катящуюся живую волну без страха. Они помнили, где «Танненберг» понёс основные потери — отнюдь не в схватке с летучими и бегающими тварями.
Я заставил себя выпрямиться.
— Герр обер-лейтенант… Руслан! Ты что? — услыхал я вопль Клауса-Марии.
— Так надо, господин оберштабсвахмистр, — ответил я ему по индивидуальному каналу.
Я смотрел на приближающуюся живую стену. Во мне тоже есть ваша часть. Я один из вас. Мы одной крови. Вы не тронете меня…
Разумеется, они не понимали слов. Может, Туча и управлялась посредством экстрасенсорной перцепции, иными словами — телепатически, но я верил, что, повторяя эти слова, смогу настроить себя так, что Туча действительно ощутит меня своим. Под Пенемюнде она просто обтекала мой окон; посмотрим, окажусь ли я цел и невредим теперь.
Наши позиции в свою очередь изрыгнули огонь, метнули его навстречу тёмному хаосу; десант, словно древние боги, повелевавшие громами и молниями, пламенем пресёк путь Туче, и в воздухе, и на земле.
На землю пролился настоящий дождь из обугленных, обгоревших трупов. Как на пенемюндском берегу, Туча с размаху бросила себя на растянутые сети, мы встретили её огнемётами, расчёты УРО одного за другим выбивали крупных бронированных монстров, тяжело топавших по земле.
Газовую атаку я успел почувствовать и предупредить своих за добрых пятнадцать секунд до того, как лопнули набрякшие, туго натянутые набрюшные мешки тварей; история повторялась, Туча обтекала меня, словно не замечая.
— Работает, герр оберст! — передал я Валленштейну. Командир бригады не успел ответить. Сквозь огненные смерчи прорвался целый рой новых созданий, и сознание моё, накрепко сращённое с биоморфной сущностью, тотчас скомандовало: «Опасность!»
Больше всего эти бестии напоминали ножницы с крыльями и крепкими когтями. Они дождём падали на наши сетки, не обращая внимания на убийственный огонь; «ножницы» хоть и с трудом, но взрезали сверхпрочную проволоку. Трепыхающееся, дёргающееся тело протискивалось в прореху, тотчас получало пулю, расплёскивавшую её внутренности по стенке окопа; но за «резунами» следовали иные твари, и они попадали уже не в сети, а оказывались под ними…
Было невозможно истребить всех до единого созданий, могущих резать проволочные сети, в них мгновенно появились десятки и сотни прорех.
А Туча по-прежнему избегала меня, не обращала никакого внимания, словно не замечала…
Пошли в ход запасные сетчатые щиты, я отводил людей из «утративших целостность защиты» траншей; оставленные ходы заливались напалмом. Что-то тонко визжал Вольфиц; Юрген мрачно ругался, и ругань была едва слышна из-за непрерывного треска пальбы; за первыми волнами летучих следовали орды бегающих, и гранаты летели прямо в раззявленные пасти.
Нет. Неправильно. Так бой не выиграть, мелькнула мысль.
Прочь отсюда! Туча, прочь! Поворачивай назад! Здесь нет ничего, кроме огня. Убирайтесь прочь, откуда пришли! Ищите вашу «матку»! Прочь, прочь, говорю вам!
Никакого эффекта. Впрочем, этого и следовало ожидать.
И тогда пришла новая идея. Пришла из ниоткуда, спокойная и деловая.
Эй, вы! Летающие, ползущие, бегущие! Я здесь! Тот, кто ненавидит вас. Ваш враг, который станет биться с вами до последнего издыхания. Сюда, ко мне, слышите?! И не вздумайте сворачивать в сторону! Сюда, ко мне, я ваш враг!
В свободное пространство у меня над головой ворвалась бестия, быстро шелестя крыльями и беспрестанно выгибая оканчивающийся внушительным жалом хвост, словно у морских скатов планеты Земля. Зависла, словно в раздумье.
— Иди сюда… — сквозь зубы прошипел я по-русски, пристально вглядываясь в чёрные немигающие глаза существа.
Оно слово бы услыхало. Дёрнулось, точно уклоняясь от пули, зигзагом ринулось ко мне; однако я словно бы видел, где она окажется в следующий момент, и, когда мой «штайер» изрыгнул огонь, траектория оперённой стрелы пересеклась с путём твари именно там, где нужно. Полетели мокрые ошмётки, стрелка, проходя через живую плоть, рвёт ее куда сильнее обычной пули за счёт отточенного стабилизатора.
Туча словно бы услыхала мой призыв. И ринулась с утроенной яростью — на меня, на меня одного.
Я насилу успел спрыгнуть, сетчатую крышу задвинули уже другие руки; я глянул — Раздва-кряк! И ощеренная бешеная рожа:
— Счас мы им, герр обер-лейтенант!
На задранных стволах заплясали огненные венчики. С шипением выплюнул пламенную струю огнемёт. Над нашими головами закручивалась быстро растущая воронка, втягивая в себя всё больше и больше тварей Тучи, и по ней, этой воронке, били сейчас с наших флангов, давление на которые резко снизилось.
— Руслан! — пробился голос Валленштейна. — Что у вас там происходит?!
— Вызываю Тучу на себя, герр обреет. Пытался ею управлять, но успеха не имел. Смог только притянуть к себе.
— Туча оттягивается с фронта перед другими батальонами. Мёхбау просит срочной поддержки, высылаю танки, — отрывисто бросил Валленштейн. — Держись, Рус!
Оно-то понятно. Я не собирался дать этим тварям так просто растерзать себя — но обрушившийся на нас натиск не имел себе равных.
Туча шла настолько плотно, что померк дневной свет; ни одна выпущенная пуля, ни один заряд не пропадали даром, корчащиеся трупы вполне серьёзно грозили похоронить под собой всю роту; к нам сейчас не пробился бы ни один подносчик, очень скоро ротные запасы боеприпасов покажут дно; в руках моих солдат раскалилось оружие, а Туча даже и не думала ослаблять натиск. Как одержимые, лезли прямо на режущие пулемётные очереди всякие сухопутные крокодилы, словно торопясь к раздаче корма.
Из-за флангов на предельной скорости вырвались танки, на ходу разворачиваясь веером, разрывы специальных — вроде зенитных — снарядов косили Тучу (на относительно безопасном от нас расстоянии), и на эту угрозу атакующие твари всё-таки отреагировали. Туча выбросила несколько отдельных хоботов, окутав боевые машины плотной завесой. К бортам и крышам танков техники успели приварить сетчатые экраны, и какое-то время танкистам-пулемётчикам удавалось очищать машины друг друга от навалившейся нечисти, но тварей в Туче было слишком, слишком много…
И всё-таки мы убивали их и не отступали. Сгрудившаяся, сбившаяся вместе орда мешала своим же, и, хотя от наших сеток почти ничего не осталось, мы держались. Пока оставались патроны…
— Руслан, я отвожу ваших соседей. Летуны наконец-то соизволили подняться в воздух, сейчас они отсекут Тучу! — выкрикнул Валленштейн. Я не совсем понял — где, как отсекут?..
— Она вся прёт на вас, поднялась настоящим зонтиком, вы — под самым центром, а края никого не атакуют, если не считать танков! Штурмовики прочистят эти боковины напалмом, как только твои соседи уберутся оттуда!
— У нас на исходе боепитание, герр оберст!
— Транспортёры уже вышли. Давай молиться, что Туча не обратит на них внимания, — отозвался полковник.
Однако Туче кто-то словно бы подсказывал, что надо делать.
Из трёх транспортёров до нас добралось два, одному твари сумели впрыснуть внутрь какую-то гадость, вроде «коктейля Молотова», как упрямо продолжали называть нашу горючую смесь, — из смотровых щелей машины тотчас выплеснулось пламя, а потом боеприпасы взорвались. Нечего и говорить, что из экипажа никто не выжил.
Патронные цинки передавались на руках, от разлитого повсюду горящего напалма ёмкости раскалялись; получив эту помощь, мы стреляли и стреляли.
Воронка Тучи над моей головой становилась всё гуще, всё темнее; рядом азартно палил вверх Раздва-кряк, прямо как настоящий молодец-десантник, и даже господин оберштабсвахмистр не нашёл бы сейчас, к чему придраться.
— Держись, Рус, держись, батальоны Рудольфа и Норберта на подходе…
Норберт Шрамм командовал третьим батальоном нашей бригады.
Гюнтер со своим расчётом УРО выпускал в белый свет, как в копеечку, один разрывной снаряд за другим; над головами вспыхивали клубы белого пламени, дождь из чёрных трупов усиливался, однако Тучу остановить не могло уже ничто. Она сохраняла строгий боевой порядок.
Как-то само собой вышло, что к моему НП стали стягиваться «старики». Тех, с кем я начинал ещё в сибирском тренировочном лагере, осталось немного — Джонамани, Сурендра, Мумба-счастливчик, Раздва-кряк… Сейчас они, уже отмеченные нашивками и медалями, повели за собой новичков, ещё не обстрелянных рекрутов, щедро влитых в наши ряды командованием. Я заставил себя отвлечься от Тучи и склониться над ПБУ, координируя огонь всех трёх взводов и ротных расчётов УРО. Остальные роты ставили нам «зонтик», вот-вот должны были подтянуться и вступить в дело бездельничавшие на флангах целых два батальона «Танненберга»; не смолкая, ревела бригадная артиллерия, высоченную воронку Тучи рвали в поднебесье начинённые тысячами стрелок снаряды — по идее, такие стрелки не должны пробивать нашу броню, но гладко-то, как известно, только на бумаге…
Собственно, мы нуждались только в боеприпасах. Танки Валленштейну пришлось оттянуть — неповоротливые машины облепляло сплошным живым ковром, предохранительные сетки резались, и внутри танков словно взрывалось что-то. Пехота оказалась более стойкой, чем тяжёлые бронированные мастодонты.
Три раза к нам прорывались подносчики боепитания. Перегревалось и выходило из строя оружие, то тут, то там Туча опрокидывала кого-то из наших, и начиналась игра со смертью, кто быстрее — огнемёт десантника с черепом на рукаве или разъедающая любую броню живая химфабрика Тучи. Мы успевали. Чаще всего…
…Я даже не сразу осознал, что, надрываясь, кричит мне Валленштейн.
— Она кончается! Кончается Туча! Просвет виден! Не бесконечная она! — совсем без свойственного «стержневой нации» хладнокровия орал герр оберст по командному каналу.
И в самом деле. Затянутое живым тёмным занавесом небо внезапно прояснилось, сплошной поток тварей поредел. Нет, Туча не отступала. Она вся, без остатка, бросила себя на наш огонь, и мы… мы выдержали. Выдержали только потому, что Туча нацелилась на мою роту, вернее сказать, на меня одного, и целых два батальона нашей бригады невозбранно расстреливали в упор смертоносное живое облако.
…Застонав, свалился Раздва-кряк. Выпустил огнемёт Микки. Опустошённые и обессиленные, мы падали, где стояли, а сплошной, неразрывный рокот стрельбы сменился треском огня да «стонами» умирающей Тучи. Не все её твари сгорели ещё в воздухе, иные, дергаясь, трепыхаясь и волоча за собой выбитые меткой пулею внутренности, ещё пытались дотянуться до ненавистных людей. Нельзя сказать, что я целиком и полностью замкнул Тучу только на самого себя; усаженные присосками щупальца тянулись и к другим бойцам роты. Но, чем дальше от меня, тем равнодушнее к нам становилась Туча и тем больше занимало пока ещё живых монстров их собственное умирание. Я сперва не поверил собственным глазам: в выкаченных чёрных буркалах корчащихся созданий я читал боль, страх и отчаянную надежду. То, что раньше представлялось мне простой биомашиной убийства, словно бы приоткрыло завесу — или это биоморф во мне набирал силу? Но что случится, если в один прекрасный день эта его сила превозможет мою собственную?..
Впрочем, мне некогда было предаваться праздным размышлениям. Как-никак я командовал ротой, и меня ждало сто тысяч дел, включая составление всевозможных донесений и компиляций, вроде объяснительной по поводу перерасхода боеприпасов.
— Ну, чего встали? — прикрикнул я. — Раненые не вывезены, а они тут варежки распахнули! Шевелись…
— Шевелись, дикобразы дистрофийные! — тотчас подхватил господин оберштабсвахмистр. — Вы слышали господина обер-лейтенанта!
Корреспонденты Главной Вещательной Корпорации передают:
…Пружина распрямляется. Наши доблестные вооружённые силы, сражающиеся против подло вторгшихся в пределы Империи сил цивилизации Дбигу, достигли крупного успеха: полностью очищена от неприятеля и перешла под наш контроль планета Омега-восемь. Съёмочная группа Корпорации работает в освобождённом Нойе-Бисмарке.
— На месте этого глухого леса совсем недавно размещался главный монорельсовый терминал административного центра планеты. Этот огрызок эстакады — всё, что осталось от двенадцатиплатформенного узла отправлений. Железобетонные и стеклоармированные конструкции просто исчезли. На их месте, прямо за моей спиной, — вот эти деревья, имеющие такой вид, словно им лет пятьдесят как минимум. На планете не осталось ни одного целого дома, ни одной дороги, сметены объекты жизнеобеспечения, уничтожено всё, над чем поселенцы упорно трудились не один десяток лет.
Омега-восемь вновь под нашим контролем. И мы не сомневаемся, что люди вернутся сюда. Лишние леса будут вырублены, и на их месте вновь появятся фермы, посёлки, города, над которыми, как прежде, станет реять гордое знамя Империи, знамя единой человеческой расы, что будет наступать и дальше, до самых пределов галактики!..
…В целях сокращения коммуникационных линий и облегчения оперативного управления войсками сегодня наши части оставили планету Новый Крым. Чтобы избежать распыления необходимых сил и средств, имперские контингенты выведены также с планеты Шайтан…
— Зольдатен! Храбрые защитники тысячелетнего рейха! Вы отправляетесь на фронт в трудную пору. Противник временно захватил инициативу, и наше командование, принуждённое сражаться на многих фронтах, сокращает линии коммуникаций, оттягивая назад некоторые части. Вы носите гордое имя фольксгренадёров, тех, кто два века назад придя на защиту фатерлянда, остановили на границах тогдашней Германии стремительно наступающую орду союзников, великолепно вооружённых, сытых и обмундированных. Подростки и старые солдаты Первой мировой войны, зачастую — в гражданской одежде, зачастую — с одними сапёрными лопатами в качестве оружия, остановили бронированную орду Паттонов и Эйзенхауэров, а во время героического, но обречённого наступления в Арденнах — нагнали на них страху, прорвав фронт многократно более сильного противника. Сейчас наша Империя тоже должна сражаться насмерть. Тогда, двести лет тому назад, ваши прапрадеды бились за то, чтобы Европа осталась бы в лоне цивилизованных народов, а не попала бы в ад большевистской тирании. Им удалось этого добиться — красная тьма залила только восточную половину колыбели человечества. Полвека народы Восточной Европы страдали под игом большевизма, понеся неисчислимые потери. Но сейчас мы стоим перед лицом ещё более страшной угрозы, когда изменники-унтермены пошли на отвратительный и богопротивный союз с Чужими, несомненно, отродьями бесовской природы. Священное Писание не упоминает такие расы, как Дбигу или Слайм. Вы выступаете в новый крестовый поход, доблестные фольксгренадёры! И за вами последуют другие дивизии. Наш лозунг — победа или смерть! Никогда арийская нация не согнётся перед отвратительными монстрами. Те же, имеющие человеческий облик, что сотрудничают с ними и напускают их на имперские города, — подлежат полному и безусловному уничтожению, без суда и следствия, в газовых камерах!..
…перешли в решительное наступление и, прорвав оборону противника, овладели всеми административно-хозяйственными центрами планеты Шайтан! Взято много пленных, захвачено немало боевой техники. Подсчёт трофеев продолжается. На планете Новый Крым наши части после упорного и кровопролитного боя вступили во Владисибирск, завершив ликвидацию окружённой там группировки противника. Полностью уничтожены 203-я пехотная дивизия и элитный корпус «Арийский легион». Мы не показываем пленных, так как, согласно древним, но непреложным законам права, права военнопленных строго охраняются, в том числе — право на защиту от издевательств, право на сохранение инкогнито; кровавый имперско-фашистский режим неминуемо расправится с семьями своих сдавшихся в плен солдат, если только станут известны их имена…
Вот он, долгожданный момент — наши флаги, развевающиеся над Алмазной Горой — самым крупным карьером Шайтана, где всё это время хозяйничали захватчики. Имперские поработители привели в негодность промышленное оборудование, подорвали все инженерные коммуникации… Но уже сейчас на восстановлении Алмазной Горы ударно трудятся тысячи добровольцев. Здесь и пленные имперские солдаты — им даровано право честным трудом искупить свою вину перед народом нашей Федерации…
Вся территория Федерации ныне свободна от имперского гнёта. Но наши доблестные войска не останавливаются. Идут упорные бои за освобождение планет системы Каппа…
Много-много дней я ничего не слышал о родных, и даже не знал, живы ли они. Угроза геноцида на время отступила — Дариане Дарк просто не было нужды прибегать к этой крайней мере. Имперский Генштаб отвёл оставшиеся дивизии из Владисибирска. Оно и понятно, «матки» грозили превратить обе Каппы в громадное кладбище, шли ожесточённые сражения с Дбигу… «Арийский легион» перебросили к нам. Новым Крымом вновь овладела полная неизвестность. Связь, само собой, не работала. Ничего не работало, мы принимали только крикливые пропагандистские передачи Федерации.
После нашего боя — и первой настоящей победы над Тучей — меня вызвал Валленштейн.
— Весьма похвально, герр обер-лейтенант, — торжественно объявил он, пожимая мне руку. — Весьма похвально. Генштаб уже отправил победную реляцию Его Величеству кайзеру. Прокалывай дырочку для ордена, Руслан.
— Но как же вы объяснили всё это, герр оберст?
— Не волнуйся. Я не сообщил ничего, что могло бы поставить под сомнение твоё психическое здоровье… ну или моё, — он усмехнулся. — В моём донесении просто говорилось, что обер-лейтенант Руслан Фатеев проявил истинно арийские мужество и героизм, добровольно выйдя из-под прикрытия, и тем самым привлёк к себе внимание Тучи, чем ослабил её натиск на других участках и позволил концентрированным огнём с флангов обеспечить её уничтожение.
— Но, герр оберст, если другие попытаются повторить этот фокус, их, боюсь, ждёт немалое разочарование.
— Именно, — Валленштейн посуровел. — Я не льщу себе надеждой, что штабных удалось надолго ввести в заблуждение. Будь готов к внутреннему расследованию. Наши друзья из тайной полиции тоже не преминут появиться. У них на тебя крючок ещё с Зеты-пять.
— С Зеты-пять? Но, герр оберст, то обвинение вообще ни в какие ворота не лезло!
— Согласен. Но ведь это тоже можно использовать. Прекрасный повод назначить дознание. Впрочем, с этими типами из Внутренней Безопасности так или иначе придётся скрестить шпаги. И это связано с Катариной Пояркович.
— Её арестовали по обвинению в шпионаже, не правда ли?
— Именно. Задержали по результатам сигнала всё той же Гилви Паттерс. Я тогда не сказал тебе всего — арест Катарины был всего лишь фикцией. Я надеялся получить дополнительные улики, если бы та же Паттерс или третья шифровальщица, Бригитта Штагс, дали бы нам более весомые поводы их подозревать. На Катарину так ничего и не смогли найти, никаких зацепок. Ни в её вещах, ни в программах, которыми она пользовалась, не было ничего подозрительного. У нас только слово Паттерс да некое совпадение привходящих обстоятельств.
— Тогда агент был вынужден действовать, потому что мы всерьёз могли накрыть саму Дариану, — заметил я. — Сейчас ему тоже не отсидеться. Уничтожение Тучи — информация, которую он просто не имеет права не передать, даже ценой провала. На биоморфах построена вся кампания Дарианы Дарк на обеих Каппах, так что…
— Пояркович находится сейчас под домашним арестом. Информации у неё, само собой, нет. Ну а биоморфная природа делает Гилви Паттерс основной подозреваемой, — вслух рассуждал Валленштейн.
— А другие? Другие из штаба?
— Теоретически ты прав, — нехотя кивнул полковник. — Но с Паттерс уж слишком много совпадений! А других, — он вдруг напрягся, — других биоморфов у нас тут не… э-э-э… не завелось?
Я покачал головой.
— Нет, герр оберст. Не завелось. Я бы сейчас их почувствовал.
— Тогда хорошо. Так вот, возвращаясь к Пояркович. Безопасники спят и видят, как бы вцепиться нам в спину. Катарину проверяли на полиграфе — как и тебя — и ничего не выявили.
— Им не следовало бы столь слепо верить машинам.
— Наше счастье, если они действительно настолько слепы… Я считаю, Паттерс надо проверить «на живца». Примерно как с Дарианой.
— Какая же информация заставит наших визави действовать немедленно и, главное, чтобы мы ясно поняли, что эти действия — результат именно полученного сообщения?
— Ну, например, сообщение о нашем успехе и общем контрнаступлении всех имперских сил на Каппе. А также о том, что мы готовимся к возвращению на Новый Крым.
— Кто передаст сообщение оттуда?
— Михаэль. Ты забыл о нём? Всё это время он снабжал нас ценной информацией. Твои родители, кстати, живы и здоровы. Дариана разыскивала их, но безуспешно. — Валленштейн улыбнулся. — Догадываюсь, что ты вытерпел. Не иметь никаких известий от родных — и ни разу не обратиться с просьбой прояснить их судьбу по оперативным каналам!
Я лишь молча кивнул. Спрашивать агента-нелегала о судьбе ещё каких-то родственников — очень сильно им рисковать.
— Я составил донесение. Передам его Паттерс, велю зашифровать и послать с отметкой «Весьма срочно!». Факт и в самом деле важный, но ставить на него «Чрезвычайно, вне всякой очереди» не стоит. Возбудит подозрения.
Мне оставалось только снова кивнуть. И, хотя я настойчиво гнал все посторонние мысли, их всё сильнее перебивала одна-единственная: Гилви надо вытащить. Даже если она на самом деле агент.
— То есть ты в определённой степени можешь влиять на поведение Тучи, верно? — продолжал Валленштейн, словно сочтя разговор об агенте законченным.
— Но только «в определённой», герр оберст. Я пытался заставить её повернуть назад — не удалось. Она или игнорировала меня, или пыталась уничтожить. Сделать себя её главной целью мне удалось. Но не больше.
— Раньше мы о таком и мечтать не могли, — заметил Валленштейн. — Твои способности развиваются, обер-лейтенант, почему бы и не предположить, что в один день..?
— Пока до него ещё далеко, — сказал я. — Но наступать и пользоваться моментом — конечно же, необходимо.
— Я отдал приказ, — кивнул полковник. — Не для подозреваемой Паттерс, для нас. Бригада будет наступать.
Бригада «Танненберг» наступала. Солдаты с черепами и скрещёнными костями на рукавах не слезали с транспортёров. Длинные колонны войск двигались по всем дорогам — туда, где космические снимки показывали скопления Тучи и где ковырялись медлительные, неуязвимые «матки». Командование по-прежнему отказывало в разрешении на применение ядерных боеприпасов.
…Гилви Паттерс задержали, когда на её имя поступил срочный вызов в Geheime Staatspolizie. Бывшая подружка не сопротивлялась. Разумеется, Валленштейн ничего не сообщил об этом в контрразведку.
— Михаэль передал, что на Новом Крыму резко активизировались мероприятия по укреплению противодесантной обороны, — счёл нужным поделиться со мною он. — Практически немедленно, как только я передал Гилви шифровку.
— Это могло оказаться простым совпадением, — вырвалось у меня.
Валленштейн пристально взглянул мне в глаза.
— Рус, я знаю, что вы были друзьями с Паттерс, насколько это только возможно по отношению к девушке, оказывавшей сексуальные услуги моим солдатам. Но сейчас сомневаться не приходится.
— Как она передала сообщение? Где прятала передатчик? Антенну дальней связи в чемоданчике с собой не повозишь.
— Разумные вопросы. Полагаю, задержанная даст на них соответствующие ответы.
— А если будет молчать? Вы санкционируете применение форсированных методов, герр оберст?
— Герр обер-лейтенант, не забывайтесь, — тяжело произнёс Валленштейн.
— Прошу прощения, герр оберст. Но даже если Паттерс — агент…
— С головы настоящего агента не должен упасть ни один волос, — снимая напряжение, усмехнулся командир бригады. — Потому что «карать» её, по сути, не за что. Ну, кроме сакраментальной «измены родине», но это мало что даст. Главное — функельшпиль, как говаривалось в далёком прошлом. Радиоигра. Канал снабжения противника дезинформацией. Такой агент, в случае его сотрудничества, способен спасти нам тысячи жизней.
— Я не уверен, что она согласится сотрудничать. Если она — идейный борец, то скорее умрёт под пытками.
— А вот чтобы этого не случилось, Руслан, я и буду просить тебя с ней потолковать.
— О чём, герр оберст?
— Мне кажется, она к тебе неравнодушна, — заметил Валленштейн. — Шифровальщицы — такая команда, сердечные секреты в их компании сохранить нереально, в отличие от военных, — он усмехнулся.
— И командир бригады «Танненберг» прислушивается к сплетням шифровальщиц?
— Иногда приходится, — сухо отрезал Валленштейн. — И, как оказалось, не напрасно. Ты поговоришь с Паттерс.
— О чём? Что ей необходимо перейти на нашу сторону?
— Именно так. Ведь ты тоже не принадлежишь к «стержневой нации». С тобою ей будет проще. Разумеется, ваш разговор будет записываться — думаю, стоит сказать тебе об этом сразу.
— Даже если мы станем обсуждать… сугубо интимные вещи?
— На войне не существует «сугубо интимных вещей», обер-лейтенант. Я понимаю, что она тоже тебе небезразлична. Ну так и спаси её! На её имя, кстати, у меня лежит формальный вызов в штаб-квартиру гестапо здесь, на Каппе. Я не сомневаюсь, что это — попытка агента скрыться. Думаю, тут задействована агентура Дарианы и среди этих «чёрных шинелей». На всякий случай я заготовил справку о ранении dame шарфюрера, — Валленштейн усмехнулся. — Мы все играем с огнём, Руслан, и ты, и я. И ещё неизвестно, кто рискует больше. Я принял на себя большую ответственность — если этот вызов реален, меня не защитят ни полковничьи погоны, ни даже высокопоставленные друзья-единомышленники в Генштабе. Поэтому я так и надеюсь на тебя. Катарину Пояркович освободят, уже ясно — по крайней мере, мне — что Паттерс просто отводила от себя подозрения. А ты, обер-лейтенант, ступай к Гилви. И, если тебе удастся… — Валленштейн покачал головой. — Да, впрочем, ты всё понимаешь и сам.
Я кивнул.
— Понимаю, герр оберст. Но всё-таки прямых доказательств того, что Паттерс — агент, у нас нет. Активизация тех мероприятий на Новом Крыму могла просто совпасть, тем более что информацию о нашем успехе с Тучей Дариана Дарк наверняка могла получить и из других источников.
— Наверняка, — согласился Валленштейн. — У Дарианы, как мы не раз с тобой говорили, имеются покровители не менее высокопоставленные.
— Но, герр оберст, тогда…
— Никаких «тогда», герр обер-лейтенант. Гилви Паттерс, и никто другой, сдала вас Дариане Дарк, сдала с потрохами. Просто невероятное везение, что все остались живы. Я сам в такое с трудом поверил… А теперь разрешаю приступить к выполнению задания вышестоящего командования.
— Яволь! — мрачно откозырял я.
Гилви держали взаперти в арестантском бронетранспортёре (имелся в славной бригаде и такой). Охрану — плечистых парней из последнего пополнения, сплошь «стержневой нации», — уже предупредили:
— Ждём вас, господин обер-лейтенант, — сказал один из них, с необтёртыми нашивками обер-десантника.
Я сухо кивнул.
…Внутри едва можно было выпрямиться во весь рост. Крошечная камера, бортовые лючки наглухо заварены, горит лампа дневного света за мелкой и частой — палец не просунешь — решёткой. В углу крохотная кабина биотуалета, вдоль борта — откидная лежанка. Ещё есть жёсткая табуретка у откидного же столика, и тоже намертво врезанная в пол.
Тут пахло страхом и страданием. Стены, пол, потолок покрывала ржавчина, и я мельком пожалел, что господин старший мастер-наставник сюда не заглядывает, — в противном случае все проштрафившиеся новобранцы без устали драили бы автозак изнутри до полного блеска.
Гилви казалась окаменевшей статуей. С неё не срывали погоны и награды, сняли только ремень и портупею, однако выглядела она так, словно над нею надругалась вся бригада до последнего человека.
На меня она даже не посмотрела. Пребывала где-то глубоко-глубоко в себе, словно прислушиваясь к неведомым голосам.
— Гилви…
Она не повернула головы.
— Гилви! — я шагнул к ней, коснулся плеча.
— О, — бесцветно сказала она, не шевельнув бровью. — И тебя прислали.
— Прислали, — согласился я. Отпираться и утверждать, что я очутился здесь по собственной инициативе, смысла не имело.
— Зачем? — не меняя выражения лица и не шевелясь, произнесла Гилви.
— С тобой потолковать.
— Что называется, «по душам»? А о чём толковать-то, Рус? Меня арестовали по ошибке. Думаю, та стерва Пояркович решила меня оговорить. Почему-то решили, что раз на меня пришел вызов, то, ясное дело, я желаю скрыться, а сам вызов — подложный. Ну так соединились бы со штабом моей конторы, там бы Валленштейну быстро всё объяснили — кого следует арестовывать и кого нет.
Она произносила правильные слова, какие и следовало, но я не мог отделаться от мысли, что внутри у неё творится совсем иное. И что она никакая не добропорядочная сотрудница гестапо, облыжно посаженная под арест спятившим фронтовым командиром бригады.
Конечно, виновность её не доказана, напомнил я себе. Совсем не доказана. То, на что ссылается Валленштейн, и в самом деле может оказаться простым совпадением.
— Гил, мы с тобой — не люди, забыла?
— Разве такое забудешь? Всё время только об этом и думаю, — отозвалась она, по-прежнему не глядя мне в глаза.
Биоморфа в ней я чувствовал очень хорошо. Что-то бесформенное, распустившее щупальца по всем артериям, свившее гнездо в сердце, и в то же самое время — незримое, таящееся куда глубже, чем могут заглянуть наши микроскопы и прочая машинерия.
— Хотел бы я вытянуть из тебя эту тварь… — сам не знаю, отчего с губ слетела именно эта фраза.
— Хотел бы!.. А я-то уж как бы хотела!
— Давай с самого начала, Гил.
— Давай, делать-то всё равно нечего…
— Ты точно не помнишь ничего особенного в своём детстве? Юности?
— Рус, да ведь говорили уже об этом… нет, ничего не помню. Про планетку нашу я тебе рассказывала, отвратительнейшая дыра и, если б не Империя, такой бы и осталась. А я сама рабский ошейник носила. Если бы вообще выжила.
Не то. Не про то. Если прав Валленштейн, то говорю я сейчас с опытнейшим агентом-«кротом», против которого нет практически никаких улик.
Или… нет, не с «кротом» и не с правоверным солдатом секретной службы. С Гилви, которая…
— Ты была со мной потому, что того требовало твоё задание?
Она дёрнулась.
— Дариана Дарк срочно затребовала информацию? Мы ведь чудом вырвались из её лап, Гил. Если б не та бомбардировка — быть мне разделанному на мелкие кусочки, пока Дарк не убедилась бы, что биоморфа из меня так просто не выделить, это тебе не бактерия и не вирус. Ты, а вовсе не несчастная Пояркович, передала данные о нашем рейде, и Дариана успела приготовить нам тёплую встречу. Ты была со мной, Гил, а другой рукой в это время шифровала сообщение Дариане.
Она молчала, только ресницы задрожали.
— Врала всё это время… вообразила себя какой-нибудь Мата Хари?
— Это кто ещё? — с деланым равнодушием поинтересовалась Гилви.
— Да была одна такая… разведчица, вроде тебя.
— Ну, спасибо.
— За что же?
— Шпионкой не называешь.
— Ты не шпионка. Ты биоморф, как и я. Оружие Тучи. В отличие от меня.
Гилви резко вскинула голову.
— А может, ты мне всё врал? — брезгливо кривя губы, бросила она. — Может, всё-таки нет никаких биоморфов во мне, а выжила я под Тучей просто случайно? Ну, бывает же такое?..
— Я тебе докажу, — в груди у меня поднималась ярость… — Ведь мы же были вместе. Были, несмотря ни на что.
И она казалась такой искренней…
Но я тоже изменился. В конце концов, должен же быть прок и от сидящей во мне заразы! Она не поможет мне превратиться в какого-нибудь бронированного гиганта-тиранозавра, но, может, пособит кое в чём ином?..
Я уставился Гилви в глаза. Просто так, по наитию — само собой, я не знал и не мог знать никаких «секретных методик», просто стоял и смотрел и старался погасить все собственные мысли, так, чтобы остался только зов — зов к тому, что, я знал, жило в Гилви, к тому самому паразиту, которым обладал и сам. Ведь Дариана Дарк едва не поставила меня под свой контроль; значит, какие-то способы существовали.
— Если во мне и в тебе есть биоморфы, — услыхал я откуда-то со стороны свой собственный голос, — я узнаю, что ты думаешь. Не прочту мысли, а именно узнаю — ведь именно так управляется Туча. Экстрасенсорной перцепцией.
На лице у Гилви появилось странное выражение, она словно собралась горячо возражать, но мышцы внезапно свело судорогой.
А перед моими глазами её облик таял, в пространстве повисало нечто вроде анатомической схемы, с бесчисленными кровеносными сосудами, ритмично сокращавшимся сердцем и подрагивающими мускулами.
Я не мог сказать, как именно мне удалось ввести себя в такой транс. Равно как и не знал, сколько именно времени прошло, — но мы с Гилви словно оцепенели, замерли оба.
Конечно, никакого биоморфа я не увидел. Я только ощущал его присутствие, я точно знал, что он — здесь; и неведомая сущность во мне самом потянулась к собрату, преодолевая заслоны слабой человеческой плоти.
Плоти, но не воли.
Именно она, человеческая воля, гнула и направляла по нужному ей пути злую силу совершенно чуждого нам создания. Именно она, человеческая воля, неведомым мне путём (может, не так уж врут о всяких там ясновидящих?..) отчётливо и ясно показала то, что Гилви Паттерс не выдала бы ни под какими пытками.
Шифровка. Исходящий номер, литер срочности. Нелепый псевдоним.
— Баклан… — вслух произнёс я, и тогда Гилви закричала.
Её швырнуло на железный пол автозака, ломая и корча так, словно в приступе падучей. Это был предел отчаяния, когда вырываются на свободу все те «скрытые резервы», о которых тоже так любит писать обульваренная психология. Гилви выгнулась дугой, поджала колени — а потом вдруг распрямилась, да так, что её каблуки согнули железный стержень, на котором крепился кругляш табуретки. Мне бы такой удар размозжил всю грудную клетку.
Я кинулся на неё, навалился сверху, что было сил прижимая к полу. Внутри у меня всё словно горело, я никогда раньше не знал такого чувства, это не влечение, не сексуальное желание — нечто иное, совершенно дикое, неудержимая жажда слияния, заставлявшая вспомнить те живые волны, детали сложнейшей биологической машины смерти, что накатывались на нас под Пенемюнде и потом, уже здесь, на Каппе.
Биоморф во мне рвался осуществить своё предназначение. Для этого он был создан — стать частью Великого Общего, влиться в него и прекратить существование.
На какое-то мгновение наши с Гилви разумы и впрямь сделались единым целым. Я прочёл всю её жизнь, до последнего мгновения, и знал, что она точно так же прочитала мою. Я знал, на кого работает она, и она знала, на кого работаю я. Вернее, не «на кого я работаю», а «что я защищаю».
Я знал, что в неё намертво, навсегда вошёл мой Новый Крым. Таким, каким я видел его до войны. Чистый, просторный, гостеприимный, где на богатых планктоном мелководьях резвятся крылатые киты, их грандиозные прыжки в вечерне-пылающем море, когда, казалось, эти исполины плывут в сплошном океане многоцветного пламени. Коралловые рифы с кипящими вокруг них рыбками, самых причудливых форм и расцветок. С Далькой мы частенько улетали на какой-нибудь далёкий необитаемый островок (а необитаемыми числилось девяносто процентов всех наших островов), прихватив с собой акваланги, лодку, и ныряли там до посинения, до судорог в икрах ног; на свет наших фонариков медленно и торжественно подплывали толстобокие морские коровы, жмурились, тыкались мордами — они отличаются очень высокой эмпатией, им нужны люди, такое впечатление, что они ждали нас все миллионы лет существования планеты; горы Сибири, острые, ещё молодые, не сточенные бесконечными дождями и ледниками, вздыбившиеся леса, растущие, казалось бы, на голых скалах; радуги над бесчисленными водопадами, обрушивающимися в точёные каменные чаши. А можно медленно плыть на большом пароме от острова к острову, ведь Новый Крым не знал сильных бурь — и на горизонте почти всегда будет хоть один остров, даже если забраться в прохладные моря крайнего севера (ну, или крайнего юга). Или сидеть на Морской набережной Нового Севастополя, неторопливо лакомясь ползуном, томлённым в собственном соку с двадцатью четырьмя травами и двенадцатью специями, и смотреть, как местное солнце опускается в пылающее море, как наступает темнота и как волны загораются бесчисленными огоньками фосфоресцирующих созданий…
А в меня также намертво вошла родная планета Гилви. Единственная обитаемая планета системы Зета созвездия Жука — совершенно не похожая на Новый Крым.
Леса там кишели свирепыми созданиями, которые были очень не прочь закусить человечиной. Людей подстерегали болезни, от которых имперским медикам далеко не сразу удалось разработать вакцины. На Новом Крыму люди вольно расселялись по всей планете — на Зете Жука они волей-неволей держались вместе, и вот уже появились обнесённые стенами поселения, а потом возникли охранные дружины, а у них, в свою очередь, командиры, которые — глазом не успеешь моргнуть! — сделались «лордами» и принялись вовсю внедрять право первой ночи.
Я видел имперский десант, который усмирял самозваных властителей. И видел родителей Гилви, не сдавшихся, ушедших в леса, потому что «это была их земля». И видел их, болтавшихся на одном суку, расстрелянных уже после того, как из-под их ног выбили наскоро сколоченный помост.
Видел саму Гилви, тогда ещё совсем девчонку, ползающую ночами вокруг имперских лагерей, чтобы украсть хоть что-то съестное. И видел, как её завербовали. Собственно говоря, для этого не потребовалось никаких особых усилий. То самое «сопротивление», частью которого всегда оставалась Дариана Дарк, попыталось поднять на Зете восстание.
К тому времени Гилви Паттерс (впрочем, тогда её звали совершенно по-другому) уже имела на своём счету несколько застреленных в затылок десантников. Её подобрала сама Дариана. Знала ли тогда неукротимая предводительница интербригад о том, что одичавшая, жадная до крови врагов девчонка — биоморф? Откуда вообще в Гилви взялось это?
Я чувствовал, что там есть ещё один слой, более глубокий. Но память самой Паттерс молчала. Она действительно впервые узнала о своей «инаковости» от меня. И это действительно стало шоком.
И она действительно влюбилась в меня.
Разрывать контакт оказалось мучительно больно, из меня словно тянули живую кость. Мы с Гилви лежали, крепко, до судорог, обнявшись, словно любовники; оба тяжело дышали, лица покрылись потом.
Она стала мне ближе, чем сестра, она стала частью меня, и я — частью её; говорят, что такой контакт часто случается у близнецов, однако связавшее нас было куда глубже. Когда знаешь всю жизнь человека, всю до последнего дня, и в ней не осталось больше тайн, обычные критерии «близости» перестают что-либо значить.
— Т-ты-ы-ы-ы… — простонала Гилви, протягивая ко мне руки. — Что ты со мной сделал?
— Всего лишь показал тебе правду. И узнал её сам.
— Ты — ты был против Империи? Ты был заслан…
— Неправильно. Меня никто не «засылал». Я сам.
— А твой отец?..
— Он — мой друг, а не начальник. В отличие от Дарианы Дарк.
Гилви вздрогнула, закрыла лицо руками.
— Я не увидел одного — откуда в тебе взялся биоморф, — я коснулся её руки: это оказалось всё равно, что дотронуться до самого себя. Синтез, слияние. Единство в различии и различие в единстве.
— Не знаа-а-а-аю…
— Знаю, что не знаешь. И знаю, что знаешь, как об этом узнал я сам.
Она вновь поёжилась.
— Я б таких родителей…
— Может, тебя сделали точно так же, — возразил я.
— Не надо… — жалобно попросила Гилви. — Не надо про них. Они умерли. Их повесили…
— Я это видел. Точно так же, как ты видела про меня. Всё-всё. Включая Дальку.
Гилви сжала губы.
— Я её ненавижу, твою Дальку. Я завидую ей… Я ревную тебя…
— Господи. О чём ты, Гил? Мы стоим на пороге гибели человечества, а ты…
— Я, наверное, буду про тебя думать и когда всё человечество гибнуть станет.
— Ты больше не будешь работать на Дариану, — решительно сказал я. — Эта война должна закончиться. У Нового Крыма свои счёты с Империей, но «матки», биоморфы и те, кто выпускает Тучу, — они мои враги. Я понимаю, ты мстила за родителей. Кровная месть и всё такое. Не думай, что я не понимаю…
— Как ты можешь понимать! — она сорвалась на крик. — Как ты можешь понимать, если у тебя они живы! А у меня… у меня… братья, сестры — по имперским приютам или взяты на воспитание, имён своих не помнят, «стержневая нация», будь она проклята!
Всё, сорвалась. Такой агент, а сейчас — прокололась. Должна ж была понимать, что здесь всё записывается, каждый жест, каждое слово…
— Гибель Империи не поможет твоему горю, Гил. Оно будет означать только одно — что мы, хомо, должны уйти. А вместо нас — Туча. Или «матки». Или осьминоги-Дбигу.
— Которые тоже биоморфны…
— Именно. Которые тоже биоморфны. Мы с тобой — уроды, изгои, исключения среди людей. Но, может быть, люди — такие же изгои, уроды и исключения среди других цивилизаций? Может, и Слайм тоже носят в себе неведомого, невидимого биоморфа?.. Кто знает?..
— Плевать мне и на Дбигу, и на Слайм! — взвизгнула Гилви. — И на человечество тоже, если оно настолько погрязло в дерьме!
— Но ты же боролась за то, чтобы оно стало лучше, — заметил я. — Иначе какой смысл работать на Дариану?
— Подлавливаешь? — она мрачно уставилась мне в глаза. — Хочешь, чтобы я сама призналась? Сама себя оговорила?
— Так ты уже это сделала.
— Я? Ничего подобного. Знаю, что тут всё пишется, само собой! Так вот, всё, что я сказала — что у меня братья и сестры раскиданы по имперским приютам. Могу я в состоянии аффекта позволить себе нелицеприятное высказывание сам знаешь о чём? Меня за это на Сваарг не отправят. И уж тем более это не доказывает, что я работаю на Дариану!
— Я знаю, что ты работаешь на неё, — сказал я, не отводя взгляда. — А ты знаешь, на кого работаю я.
Гилви не сдавалась.
— Сказки всё это! — бросила она, явно не для меня, для ведущейся записи, о которой она, как оказалось, прекрасно осведомлена.
— Ну, могу перечислить всех связников и осведомителей. Назвать Арийца, или Свирепого, или Бушмена, или Сахару?
Гилви стоически приняла удар.
— Оговорить невинных — самое простое дело. Твоё слово против моего. А доказательства есть? Может, они в ведомости у Дарк расписывались? Или в казино за раз годовое офицерское жалованье спускали?! Болтать-то все сильны, а вот настоящие улики представить — тут не языком работать надо!
— А мне не надо будет никого оговаривать, — сообщил я. — Это наше частное расследование. Гестапо и ему подобных мы в это втягивать не станем.
— И что ж тогда?
— Да ничего. Канал утечки информации пресечён. Останется только арестовать Гладиатора, шифровальщика в штабе корпуса. Крайне неосторожно со стороны вашего Центра сообщать рядовому агенту такие сведения.
Гилви зашипела, глаза её сощурились.
— У тебя нет выхода, Гил. Ты всё знаешь обо мне, я — о тебе. Только я могу действовать, а ты нет.
— Меня оправдают, — якобы беззаботно фыркнула она. — Ведь не посмеете же вы расстрелять без суда и следствия офицера имперской службы безопасности? Герру Иоахиму фон Даркмуру это очень не понравится. И даже покровители Валленштейна вашему произволу не помогут!
— Ты держишься молодцом…
— Что за дешёвые покупки!
— Нет, не покупки. Правда. Посмотри на меня, ты же чувствуешь, лгу я или говорю правду.
Она взглянула исподлобья, скривилась.
— Правду я говорю или нет?
— Откуда мне знать? — Гилви отчаянно защищалась. Минута слабости миновала. Передо мной вновь оказался агент, из последних сил цеплявшийся за уже распавшуюся (по крайней мере, для меня) легенду.
Я вновь придвинулся к ней.
— Гил, ты знаешь, что я прав. Знаешь, хотя сейчас изо всех сил пытаешься не оставлять дополнительных улик. Ну, так я постараюсь показать тебе кое-что другое. Ты зря говоришь, что человеческая раса тебе безразлична. Иначе ты бы занялась чем-то другим, нежели работой в разведке Дарианы Дарк.
— Не подходи ко мне! — взвизгнула Гилви, но я уже, что называется, подошёл.
…Второе наши слияние оказалось ещё более глубоким и болезненным. И действительно чем-то напоминало оргазм, такой, от которого голова идёт кругом, а в глазах вспыхивают звёзды.
На сей раз я старался показать ей мои видения. Те самые, с полчищами «маток» в космосе, с исполинскими живыми кораблями, спокойно поднимавшимися и садившимися на поверхности планет. Те самые, что стоили мне бессчётных — и бессонных — ночей.
Я впивался в Гилви, словно вампир в жертву; сперва она билась подо мной, но очень быстро затихла, глаза её закатились, из полуоткрытого рта потекла струйка слюны; я тоже терял ощущение реальности, видения вновь нахлынули на меня сплошным потоком, и теперь уже не только мои, но и Гилвины.
…Ей, конечно же, предстало не только это. Мне открывался космос — Гилви спускалась сквозь атмосферу неведомых планет, где среди красных скал тяжело колыхались морские волны — только вместо воды там раскинулся матово-блестящий студень биоморфа. Целые моря и океаны — один сплошной биоморфный реактор.
Это отличалось от моего собственного видения, когда мне представали планеты, покрытые с полюса до полюса сплошной чёрной жижей, над поверхностью которых сами собой поднимались «матки»; здесь было другое. Наверное, этого и следовало ожидать — миров, подчинённых биоморфами, множество, они все разные, наверняка и сами «колонии» биоморфов на них отличаются друг от друга, как отличается Новый Крым от рудничного Борга.
Стоп, сумел сказать я себе. Ты мыслишь слишком прямыми категориями. Так и видится кошмарная цивилизация биоморфов, поставившая себе параноидальную цель — извести всё живое в галактике, если только оно им не подчинится. Мол, Дбигу уже подчинились (почему в каждом из них я и чувствовал биоморфа), а мы, люди, стоим насмерть, вот они нас и…
Ерунда, конечно же. Сюжет скорее уж для виртуалки. Нет никакой зловещей «цивилизации», потому что для любой, сколь угодно причудливой формы органической (или неорганической) жизни два плюс два всегда четыре, и против этого факта не попрёшь. Скорее всего, биоморфы эти — просто вроде плесени, паразиты межзвёздного уровня…
Нет, тоже не так. Биоморфы казались чьим-то инструментом, не более того. Используемым странно с нашей точки зрения, но тем не менее именно инструментом.
…Биморф в этом видении был сложным и неоднородным. Ему наверняка требовалась энергия, масса энергии. Он наверняка обзавёлся сложными «органеллами», позволявшими ему усваивать и свет дневного светила, и тепло недр, и, кто знает, может, даже и радиацию. Он жил, извергая из себя потоки новосотворённых живых существ, диковинней и причудливей которых я ничего не видел — само собой, в людской своей ипостаси.
Это было абсолютно чуждо человечеству. Теоретически, это обязано было быть так же чуждо и Дбигу, и Слайм, и лемурам — всем, кто жил по законам общества, пусть пока непонятным, но постигаемым. И этот живой океан, увы, не был вещью в себе, философской абстракцией, как в прекрасном древнем романе, давно ставшем мировой классикой. У него была цель. Он жил, чтобы производить «маток», и ещё те самые живые корабли, и ещё множество других удивительнейших созданий. И, похоже, им всё-таки не требовалось никаких антигравитаторов… или я просто не видел, как эти антигравитаторы оказывались в «матках».
Я хотел бы увидеть, поднимаются ли эти «матки» в воздух сами, но, увы, видение прервалось острой вспышкой боли — это Гилви наконец вырвалась из моих рук, судорожным рывком отбросив себя в сторону.
Она тяжело дышала, но, по крайней мере, пришла в себя.
— Ты видел?..
— Видел, Гил. Ты показала мне это.
— Они живут, только чтобы пожирать…
— Верно. И мы оказались у них на дороге.
— Почему, отчего? — голос её задрожал. Ни дать ни взять, сейчас расплачется…
— Не знаю. И никто не знает. Мы своих-то понять не можем, формирование муравьиного поведения до сих пор тайна за семью печатями, а тут нечто совершенно чужое.
— Не совершенно, — она зябко повела плечами. — Не такое уж оно нам чужое, если есть и в тебе, и во мне.
— Верно. Основа — не чужда. Но вот что из этой основы создано… Ну, теперь ты возражать не будешь?
Она не ответила, только совсем поникла головой.
— Что ты от меня хочешь?
— Чтобы ты поняла: работать сейчас на Дариану Дарк — значит работать против человечества, прости за пафос.
Кривая ухмылка Гилви мне была хорошо знакома.
— Империя лучше? Империя, практически узаконившая работорговлю, Империя…
Я поднял руку.
— Не стоит, Гил. Империя не идеальна, но…
— Но надо всем сплотиться вокруг Его Величества кайзера? — передразнила она меня. — Как говорится, плавали, знаем! А потом — за хорошее поведение — Новому Крыму предоставят автономию? А заодно выкинут с вашей распрекрасной курортной планетки всех этих грязных переселенцев, гадящих на бархатных пляжах?
Я помолчал.
— Когда-то мне хотелось примерно того, о чём ты сказала, только без той части, что про переселенцев. А сейчас…
— А сейчас ты спасаешь мир, как водится?
— Один человек здесь ничего не сделает. Мы можем только поделиться информацией. Убедить остальных. Например, Валленштейна.
— Убедить в чём?
— Что удар надо направлять не против Тучи или даже Дбигу, высадившихся на наших планетах. Надо идти туда, откуда изначально явились «матки».
— И что там делать? — тихо и обречённо проговорила Гилви. — То, что мы увидели… сколько их, этих планет? Десятки? Сотни? Тысячи? Как их отыскать, а если мы их и отыщем — что с ними делать? Орбитальная бомбардировка? А если на дороге встанут те же Дбигу, или Слайм, или другие?
— У меня нет ответа на этот вопрос, Гил. Но в покое нас уже не оставят. Даже если Империя сумеет справиться с Федерацией, то…
— А что, — перебила она меня, — ты сильно обрадуешься гибели Федерации?
— Нет, не обрадуюсь. Потому что погибнут тысячи невинных, и хорошо, если только тысячи, а не сотни тысяч. Эту борьбу надо прекратить.
— Стратег! — фыркнула Гилви. — Забыл, где со мной говоришь? В автозаке! Того и гляди, ко мне присоединишься.
— Идём к Валленштейну, — сказал я. — У него есть связи. Нет смысла гоняться за отдельными «матками».
— Это ты уже говорил. Что ты станешь делать, как найдёшь эти планеты?
— С твоей помощью. Конечно, лучше б ещё кого-то… подобного нам, но это уже непозволительная роскошь. Я знаю только Дариану, а она, боюсь, не горит энтузиазмом по поводу такого сотрудничества.
— С моей помощью? Это как?
— Мы можем видеть эти миры. Чувствовать их. Они тянут нас к себе, и…
— И ты думаешь, что они вот так вот притянут нас сквозь подпространство?
— Пока мы те, кто сейчас, — слова выговаривались очень тяжело, — думаю, нет. Не притянут. Но если дать биоморфу в нас больше власти…
— Это как же? Щупальца себе отрастить? — усмехнулась Гилви.
Я просто смотрел на неё, и ухмылка её постепенно угасла.
— Ты что… — севшим голосом проговорила она. — Ты что удумал? Я не хочу, слышишь, не хочу и не буду, нет!..
— Ни тебя, ни меня никто не спросит, Гил. То, что мы только что проделали, — неужто тебе ничего не сказало?
— Да что, что оно мне должно было сказать?! — взвизгнула она.
— Чем больше здесь Туч, «маток», биоморфов — тем сильнее и то, что в нас. Оно нас меняет, причём безо всякого на то нашего согласия. Пришли Дбигу — и биоморфы в нас отозвались… Эй, эй, Гил!..
Она покачивалась в трансе, обхватив голову руками.
— Я стану… такой, как они? Нет, Рус, скажи, я ведь не стану?..
Что я мог ей ответить? Ничего, кроме:
— Ну, конечно же нет, Гил. Даже и не сомневайся.
Мне удалось при этом не покраснеть.
— Dame Гилви Паттерс, — встретил нас Валленштейн. — Я так понимаю, фройляйн, что вы должны сообщить мне нечто очень важное?
— Разрешите мне, герр оберст. Утечки информации из нашей бригады не будет. В этом я могу ручаться.
— Не будет? — остро взглянул на меня Валленштейн. — Похвальная уверенность, герр обер-лейтенант, но я всё-таки предпочёл бы более весомые гарантии.
— Мы ничего не узнаем от Гилви, — сказал я. — Её можно запытать до смерти, она не проронит ни слова. Однако мне удалось её убедить, что…
— Да, я слышал, — кивнул командир «Танненберга». — Признаюсь, меня мороз до сих пор пробирает — от ваших методов, герр обер-лейтенант. Госпожа Паттерс, хотел бы всё-таки сказать вам кое-что. Прежде всего позвольте засвидетельствовать вам своё уважение и восхищение. Вы — прекрасный оперативный работник. Вы передавали своей стороне ценную информацию, а наши контрразведчики так и не смогли ничего сделать. Я уважаю мужество и мастерство врага. Мне только жаль, что вы работали не с нами, а против нас. Хотя позволю себе высказать надежду, что положение изменится. Ибо враг и у нас, и у Федерации — общий. Верно, герр обер-лейтенант?
— Так точно. Даже если Дариане кажется, что она контролирует «маток».
— Прошу прощения, — тихо проговорила Гилви, глядя прямо в глаза Валленштейну. — Герр оберст. Но Дариана Дарк действительно контролирует «маток». И я лично не имею никакой информации, что этому контролю хоть что-то да угрожает. Творящееся на Каппе — тому прямое подтверждение.
— Но мы уничтожили одну Тучу, — напомнил я. — Сейчас наступаем, не вижу причин, почему не должны иметь успеха и дальше. Я лично готов выступить в качестве приманки.
— А какое это имеет отношение к контролю? — язвительно осведомилась Гилви. Кажется, она уже справилась с собой.
— Прямое. Не только Дариана Дарк может контролировать Тучу. Мы тоже можем, хотя и не в такой степени.
— Но я поняла тебя так, что «матки» могут вот-вот вырваться из-под управления Дарианы…
— Верно поняла. Туча имеет свой собственный разум, она, так сказать, «себе на уме», и, если тактика Дарк даст сбой, «матки» всё равно должны выполнить поставленную задачу. А мы с тобой, Гил, оба знаем, что такая задача им таки поставлена.
— Вот как? — встрепенулся Валленштейн. — И какая же, Руслан? Почему ты ничего не говорил раньше?
Я покачал головой.
— Герр оберст, я сам понял это только сейчас, когда наши с госпожой Паттерс биоморфы, если можно так выразиться, вступили во взаимодействие.
— И что ж за задача? — полковник нетерпеливо побарабанил пальцами. — Подробности выяснения можно опустить.
— Уничтожить человечество, — просто ответил я.
— Вот так вот разом, всё и уничтожить? — уточнил командир «Танненберга». — Сюжет для виртуальной игры, да и только. Зачем им такое могло понадобиться, не уточнялось?
— Если б уточнялось… — проворчала Гилви. Для провалившейся разведчицы держалась она вполне достойно.
— У меня нет другого ответа, герр оберст. Это просто категорический императив. В другом эти существа и не нуждаются. А вот кто принял такое решение…
— Нам и предстоит выяснить, — нарочито официально заявил Валленштейн. — После чего принять соответствующие меры по пресечению подобного рода деятельности. Вы можете сказать, откуда приходят «матки»? Где эти планеты, где их базы?
Глаза у него сверкали, словно индикаторы на блоке наведения.
Мы переглянулись с Гилви.
— Нет, герр оберст, не можем. Но… есть способ, как можно попытаться это сделать. Но тут без добровольной помощи dame Паттерс ничего не получится и получиться не может.
Валленштейн воззрился на неё.
— Гилви, я понимаю, что вы боролись против Империи по идейным мотивам. Я…
— Имперские карательные части казнили её родителей, герр оберст.
Глаза полковника заледенели.
— Это случается, — едва двигая губами, проговорил он. — Это случается. Невинные гибнут… Я сожалею.
— Мои родители не были невинными, герр оберст, — с достоинством ответила Гилви. — На моей родной планете они были богатыми землевладельцами и… защищали свой образ жизни. Я не стану говорить о том, правы они были или нет. Это мои родители. Казнённые без суда и следствия.
— Я сожалею, — повторил Валленштейн. — Но Руслан утверждает, что нам не обойтись без вашего содействия. Не буду произносить пышных речей и призывать вас вспомнить о патриотизме. Скажу лишь, что готов гарантировать вам не только жизнь, но и свободу. Если, конечно, все мы выживем и у рода человеческого останется место, чтобы наслаждаться плодами оной свободы.
Гилви вздёрнула голову.
— Да, мне нужна свобода, да и от жизни в придачу я бы не отказалась, — съязвила она. — Но гарантий вы никаких дать не можете, герр полковник. Вы лишь командир бригады. Не более того. Армейский офицер, пусть даже со связями в Генеральном штабе.
— Придётся вам мне поверить, госпожа Паттерс. Ни у кого из нас нет выбора.
— Это не так. Выбор есть всегда, герр оберст, — обворожительно улыбнулась Гилви. — Например, у меня есть выбор умереть немедленно, раскусив соответствующую ампулу.
— Искренне надеюсь, вы этого не сделаете, госпожа Паттерс.
— Не сделаю, герр оберст. Но только до того момента, пока не пойму, что… Руслан, скажи ему.
— Чтобы понять, откуда приходят «матки», — по возможности спокойно сказал я, — нам с Гилви надо дать больше свободы и силы своим биоморфам. К чему это приведёт — никто не знает.
— Больше свободы? Это как? И для чего?
— Биоморфы способны коммуницироваться друг с другом. Чтобы нам почувствовать точное местонахождение планет, надо, чтобы их почувствовали бы наши… симбионты.
— При этом Руслан скромно умалчивает, что таких планет — не одна, не десяток, даже не сотня, — меланхолично напомнила Гилви. — Может, тысячи, а может, и миллионы. И со всеми ими должна будет героически покончить одна-единственная бригада «Танненберг»? Или Руслан Фатеев отправится в имперскую столицу, убедит Его Величество кайзера в правильности свой теории и возглавит «дранг ам химмель»? После чего во все имперские территории будет спущен план по возведению памятников герою в полный рост — ну, разве что чуточку поменьше изваяний Бисмарка или Фридриха Великого.
— Сотни планет? Тысячи? — поднял бровь Валленштейн.
— Может, и больше, герр оберст. Галактика велика.
— Тогда я был бы признателен тебе, Руслан, если бы ты посвятил меня в остальные подробности. Пока что это выглядит… странно.
— Герр оберст! Если бы я точно знал, что надо делать и куда нанести удар… Всё, что я говорю, — что нам надо и дальше наступать на Тучу. Не только, чтобы спасти Каппу. Наших с Гилви биоморфов надо… развивать. Чтобы мы смогли что-то действительно увидеть. А дать биоморфам для этого силу мы можем только так.
— Ara-ага, только прошу помнить, что удаление отросших щупалец, рогов и прочего стандартной армейской страховкой не покрывается, — мрачно пошутила Гилви.
— А что потом?
Они совершенно правы, когда требуют с меня ответа. Но как облечь в слова одни лишь смутные подозрения?
— Мы столкнулись не с сознательным, направленным вторжением, — глубоко вдохнув, начал я. — Иначе и «матки», и Дбигу действовали бы совершенно по-иному. В рамках обычной логики наступления, которую нам постичь вполне по силам. Впрочем, об этом говорилось уже не раз. Мы обсуждали и то, не воюем ли мы со «сверхцивилизацией биоморфов». Нет, не воюем. Биоморфы — только инструмент. Но вот чей — мы пока не знаем. Как не знаем и то, почему этот инструмент используется именно так, а не иначе.
— Болтология! — фыркнула Гилви.
— Гил, у нас фактически только один способ. Сделать так, чтобы мы тоже могли бы управлять Тучей. Заставить её тварей убивать себе подобных.
— Почему ты так решил, Руслан? — поднял бровь Валленштейн.
— Мы с Гилви уцелели под Тучей. Я выжил в реакторе. Ничего не случилось и с Дарианой Дарк. Напрашивался вывод, что для биоморфов «свои» — строгое табу. Однако это оказалось не так. В последнем бою Туча именно стремилась уничтожить меня. Стремилась с особенной яростью, в полном неистовстве. Это внушает надежду, что мы сможем повернуть какую-то часть этих бестий против их самих.
— Звучит крайне заманчиво, — признал полковник. — Но, как говорите вы, русские, легко сказать, да трудно сделать.
— Вот потому нам с Гилви и надо рискнуть. Дать биоморфу больше воли, в надежде, что сможем всё-таки управлять им, а через него — и Тучей.
— А чего это ты так за меня решаешь? — возмутилась Гилви.
— Фройляйн Паттерс, позволю себе сделать вам напоминание…
— Не пугайте, полковник, меня уже ничем не испугаешь. И умирать мне доводилось, и с того света возвращаться. И я знаю, что это далеко не так страшно, как вы мне пытаетесь намалевать. Нет у вас ничего, чтобы меня заставить. Убить — можете, а принудить — нет.
Она была совершенно права.
Конечно, я мог прочесть ей лекцию о галактическом единстве человечества. О том, что не важно, какая империя, республика или федерация правит им, — главное, чтобы человечество выжило. Категорический императив, не доказуемый логическими построениями. Может, с точки зрения той же Вселенной род людской — лишь досадное недоразумение? Может, гораздо «лучше» окажется, если мы, хомо, исчезнем?..
Хорошие вопросы. Особенно прекрасны они тем, что собери ты хоть целый философский факультет, ни один из учёных умов не даст ответа. Каждый решает для себя сам, и логика тут совершенно ни при чём. Это нечто идущее изнутри, глубокие корни, выпускающие по весне молодую поросль тех самых категорических императивов, которые либо есть, либо нет, и, если они отсутствуют — взывать к чувствам, подобным мной упомянутым, совершенно бесполезно.
Валленштейн этого, похоже, не понимал.
— Взываю к вашим патриотическим чувствам, госпожа Паттерс. В конце концов, наши расхождения относятся исключительно к деталям повседневного бытия рода человеческого, однако ни я, ни вы не ставите под сомнение само выживание нашей расы!
— К моим патриотическим чувствам, полковник, раньше надо было взывать. Когда моих родителей…
Она резко отвернулась.
— Но неужели все люди, какие есть, должны расплачиваться за… превышение должностных полномочий одним-единственным командиром?
— Полковник, — Гилви вздёрнула подбородок, взглянула на него в упор. — Полковник, не тратьте зря время. Вы выбираете неправильные слова.
— Может, мы будем считать, что я их уже нашёл? — Валленштейн позволил себе след бледной улыбки.
— Может, мы будем считать, что я тебя просто попросил? По-дружески… нет, не по-дружески. — Я положил Гилви руку на плечо. — Гил, мы с тобой…
Она немедленно просияла, что в её положении казалось по меньшей мере странным.
— Правильные слова очень просты, герр оберст, — презрительно бросила она через плечо, без стеснения прижимаясь ко мне. — Плевать мне на род человеческий. По мне — так сгинул бы он весь, если такова цена падения Империи. Нельзя нам быть хищниками, рано или поздно встретим зверя поматёрее. Вот… мы и встретили. Нам бы сидеть тихо, как у нас говорили — «на попе ровно», извините, полковник, за некультурное выражение. Вот нам и дали по зубам как следует. А Империя ведь не остановится, она полезет дальше, ей ведь непременно нужно знать, кто именно ей тумака отвесил да как бы сдачи дать?
— Гил, ты согласна? — перебил я, видя, что Валленштейн уже готовится ответить — без сомнения донельзя патриотической и шовинистической речью, превознося решительность и свирепость человеческой расы. Хотя уж сколько лет тому назад сказано — «подставь вторую щёку».
— Согласна ли я? Я согласна пойти за человеком, которого люблю. Робко надеясь, что он тоже меня любит. Что, если мы выберемся из этой передряги живыми, смогли бы убраться куда подальше от империй и федераций. Рус, мы с тобой — два сапога пара. И… если ты прав… мы с тобой…
— Ну да, наши дети унаследовали бы биоморфные признаки от обоих предков, — я крепко держал Гилви в объятиях, и от запаха её духов плыла голова. Мы с ней действительно два сапога. Два биоморфа, несущие в себе гены неведомого то ли проклятия, то ли благословения нашей расы.
Валленштейн благоразумно помалкивал.
— Я в тебя влюбилась. Просто влюбилась, с первого взгляда, как в книжках, как в сказках… — она уткнулась мне в плечо. — А любить — это идти за тем, кого любишь. Ничего не требуя в ответ, даже просто внимания. Любовь не выпросишь, не заслужишь. Но я верю, что, если кого-то любить, твоё к тебе вернётся. Отразится, преломится, зажжёт свой огонь. Ничего не говори. Просто пообещай, что будешь со мной. И тогда… скажешь под танк с гранатой кинуться — кинусь, не помешкаю.
Никогда не видел ни у кого из женщин таких глаз, даже у Дальки. Про такие глаза говорят, что они «лучатся». У Гилви они не лучились, они ярко и яростно блестели, хотя кто-то возразил бы мне, что это всего лишь проступившие слёзы, элементарная физиологическая реакция.
И биоморф во мне странно шевельнулся, словно откликаясь отчаянному зову такого близкого и одновременно — столь далёкого собрата.
— Я буду с тобой, Гил. Не для того, чтобы купить твою службу. Просто… я так хочу.
Она молча прижалась к мне ещё плотнее, закинула руки на шею, зарылась лицом в рубаху.
— Рус, милый… что ни скажешь, всё сделаю.
На протяжении всей этой романтической сцены Валленштейн стоял, отвернувшись к стене, ел глазами небольшой портрет Его Императорского Величества кайзера.
— Тогда пойдём, Гил. Как только появится Туча, у нас с тобой будет много работы. Герр оберст?..
— Идите, — глухо сказал Валленштейн, не поворачиваясь. — Dame шарфюрер, вы освобождаетесь от ваших повседневных обязанностей и передаётесь в подчинение господину обер-лейтенанту Руслану Фатееву. Выполняйте все его указания так… как если б они исходили от Дарианы Дарк. Разумеется, всё, о чём говорилось в этих стенах, останется строго между нами. Я рад вашему решению… что мы будем-таки сотрудничать, какие бы причины ни подтолкнули вас к этому. Ваша… побочная деятельность останется секретом для всех, кроме нас троих. Я… верю вам, госпожа Паттерс. Правильные решения могут быть обусловлены иногда и неправильными предпосылками. Руслан! Ты уже знаешь, что и как станешь делать?
— Да, господин полковник. Мы встретим Тучу, вызовем её атаку на себя. Наша с Гилви задача — притянуть тварей к себе, войти с ними в ментальный резонанс, если можно так выразиться. Дальнейшее уже не в нашей власти, но, по крайней мере, я надеюсь, что мы облегчим бригаде уничтожение ещё одного, и немалого, кластера биоморфов.
Валленштейн молча кивнул.
— Бригаде и так поставлены задачи на наступление. Постараемся превзойти требуемое. Ведь, как я понимаю, для ваших целей чем больше биоморфов, тем лучше?
Я кивнул.
— Разрешаю быть свободным, герр обер-лейтенант. Командование ротой передайте на время своему заместителю и считайте себя в двадцатичетырёхчасовом отпуске. Раньше мы до Тучи не доберёмся. Вы, dame шарфюрер, тоже можете идти. Полагаю, пока Тучи нет на горизонте… у вас найдётся, что сказать друг другу.
Он оказался совершенно прав. У нас действительно нашлось, что сказать друг другу, даже если это могло показаться кому-то просто страстными стонами.
Гилви заперла дверь в крошечное спальное купе шифровальщиц. Расстегнула и швырнула на пол форменную куртку, постояла, молча улыбаясь всё так же лучащимися глазами.
— Я тебя таки заполучила, — объявила она мне. — Прошлый раз не считается. Сейчас у нас всё будет по-настоящему.
— Не загадывай и не устанавливай планок, — я притянул Гилви к себе, в который уже раз за столь короткое время поражаясь её огню. — Пусть будет так, как будет, — руки мои обхватили её талию. — Ну что, покажем, на что мы, биоморфы, способны? Даже когда без щупалец?..
— Ох, покажем! — засмеялась она. — Ну, чего замер? Застёжку мне не расстегнуть, если без щупалец?..
От космопортов Каппы-4 медленно тянулись всё более и более истончающиеся пальцы имперских колонн. Мы наступали — не так быстро и не так легко, как хотелось бы, однако же — наступали. В этой войне не требовалось брать стратегически важных городов и проводить стремительные операции на окружение. Мы просто двигались туда, где спутники замечали Тучу.
Бригада оторвалась от главных сил. Мы оставляли позади не десятки — сотни километров, не скрывались, ждали, когда жадная до крови орда сама полезет на наш кинжальный огонь. И Туча лезла — наверное, здесь не хватало Дарианы Дарк, да что там Дарианы — тут бы справился любой сержант.
Потом мы останавливались, закапывались в землю и ждали. Туча обрушивалась на нас со всех сторон, и тогда начиналась наша с Гилви работа.
Конечно, она боялась, очень боялась. Ощущать направленную на тебя слепую и животную ненависть парящего над головой облака, сотканного из миллионов преисполненных злобы и жажды убивать созданий.
…Мы стояли рядом, взявшись за руки. В наушниках — молчание людей и ровный, слитный треск неисчислимых крыльев — Туча готова к штурму. Теперь мне уже не требовалось особых усилий, чтобы притянуть её к себе. Биоморфы тоже умеют ненавидеть, только по-своему. Лицо Гилви скрылось под забралом шлема, однако я знал — она сейчас снежно-бледна, ни кровинки в истончившихся губах. Она тоже ждала. Вот только чего?..
Конечно, мы теперь знали все коды Федерации, всё то, что знала Гилви. Осведомители Дарианы сидели под домашним арестом — Валленштейн по-прежнему не впутывал в это дело охранку.
…Туча над недальним горизонтом решилась. Миллионы живых созданий, коим уготовлено было умереть через считаные мгновения, ринулись прямо сквозь наш огонь, не обращая внимания на разрывы, дождь шрапнелей, тянущиеся с земли трассы. Мы уже привычно не жалели патронов — не столько в надежде действительно нанести Туче серьёзные потери, сколько вызвать её «ярость», если можно так выразиться.
А мы с Гилви стояли, высунувшись по пояс из наспех отрытого окопчика, и, держась за руки, смотрели на приближающиеся полчища.
Всё-таки этот враг в отсутствие Дарианы был туповат. Туче бы затаиться, устроить на нашем пути засаду, вроде той, что так блистательно удалась на Иволге, — однако она дуром лезла на наши залпы.
Поросшее редким кустарником поле перед нами покрывалось разорванными, обугленными, почерневшими трупами и трупиками. Из недальнего леса вырвалась волна бегающих тварей — они торопились присоединиться к крылатым, спешили навстречу собственному уничтожению.
И, наверное, они смяли бы нас, потому что в этот раз их собралось куда больше, чем в тот день, когда я один тянул на себя всех летающих бестий.
— И что теперь, Рус?! — голос Гилви срывался. Кажется, она разом позабыла все до единого мои наставления.
— Ненавидеть её. До боли, до обморока! Ругай её последними словами, если ничего другого не получится! — рявкнул я в ответ.
Гилви осеклась, в наушниках слышалось только её тяжёлое дыхание. А потом Туча, словно сорвавшись с цени, ринулась на нас, только на нас двоих.
Голова моя мгновенно заполнилась смутным рокотом, словно множество голосов глухо рычали какие-то проклятия. Так, наверное, пытался бы выругаться пёс, умей он говорить. Потоки существ, пересекшие небо и землю, нацеливались в нас, словно копья, не обращая внимания ни на что остальное.
И по ним, этим потокам, ударила вся артиллерия бригады. Признаюсь, что с трудом подавил в себе желание ничком броситься на дно окопа — осколки так и загудели вокруг. Но я каким-то странным образом знал, что, стоит мне залечь, — порвётся та тонкая нить, что связывает меня с Тучей, биоморфа во мне — с миллионами его собратьев.
Биоморфа? Во мне? Откуда во мне «биоморф», о котором я думаю, словно об отдельной от меня сущности? Его нет, понимаешь ты, Рус, нету, он — не более чем лишние гены в твоих хромосомах или, скажем, в митохондриальной ДНК. Не сидит у тебя в животе мерзкая змееподобная тварь! И никогда не сидела! Так почему же я обращаюсь к нему, словно к части себя?!
Вдвоём с Гилви мы тянули и тянули Тучу на себя. Dame шарфюрер держалась молодцом, ничего не скажешь. Живой смерч, закружившийся над нашими головами, сейчас напоминал зажатую в шпинделе деталь, со всех сторон обтачиваемую огненным резцом. Остальные батальоны спокойно, без помех расстреливали лишившееся разума страшилище. Собственно, тут и рассказывать особо не о чем — ну, не перечислять же, сколько раз клешни, челюсти и жвала щёлкали возле самых наших голов? К подобному привыкаешь и в конце концов просто перестаёшь замечать.
Но и держать Тучу тоже стало сложнее. На том уровне, как удалось мне в первый раз, сейчас вообще бы ничего не получилось. Я слышал голоса Тучи, я жёг её своей ненавистью — такое ощущение, словно сам вжимаешь в рану раскалённый кончик ножа и никак не можешь, не имеешь права остановиться. А «заклинание» твоё работает, лишь пока ты чувствуешь эту боль.
Но нам требовалось не только притягивать тварей к себе, заставляя их послушно, как баранов на бойне, идти под топор мясника. Надо было как-то заставить этих бестий сражаться друг с другом, но как?..
Сперва я попытался выделить хоть какие-то «фракции» в налетевшем на нас живом шторме, чтобы повернуть их друг против друга. Но ни я, ни Гилви в этом не преуспели. При всём своём разнообразии Туча оставалась единым целым. Не было и не могло быть никакой разницы, не говоря уж об «антагонизме» между какими-то её частями. Точно так же нельзя, чтобы правая рука на самом деле насмерть сцепилась бы с левой, — для этого требовалось как минимум раздвоение личности, а как проделать такое с Тучей, я и помыслить не мог.
…И тот самый «биоморф во мне» тоже сходил с ума. Я ощущал примесь чужих мыслей, если только эту нейрологическую активность моих собственных клеток можно назвать мыслями. Хаотические образы сменяли один другой, мелькали «матки», орды «маток», уже знакомые поверхности планет, один раз возникли Дбигу — понятное дело, ведь они тоже были частью Тучи.
И просто абстрактной ненависти уже не хватало. Мне приходилось вспоминать самые чёрные, самые кровавые страницы своей эпопеи; я заставлял себя думать о том, что Дариана Дарк осуществит-таки свою угрозу и обрушит подвластную ей Тучу на беззащитный Новый Крым, оставляя лишь своих «верных»; заставлял себя вспоминать самое первое появление «маток» на моей родной планете, ту погибшую девчонку со смешными косичками, разорванную в клочья перед камерами, потому что Дариане Дарк в равной степени требовались и мученики, и эффектные кадры.
Когда всё кончилось, Гилви почти упала мне на руки. Всё пространство вокруг, насколько мог окинуть глаз, было выжжено, а поверх — покрыто сплошным ковром растерзанных тел. Туча заплатила дорогую цену за желание покончить с двумя себе подобными.
И хотя мы так и не сумели повернуть одних биоморфов против других, для «Танненберга» это всё равно была победа. Изображение со спутника показывало, что перед нами не осталось действующих Туч, зато в запруженном заливе копошилась в грязи опустошённая «матка» — наверняка старалась распихать, распространить сейчас как можно больше «истоков», пока её саму не сожгут термитными снарядами, предварительно взломав ей шкуру тяжёлыми бронебойными. Конечно, теперь с «маткой» справилась бы и авиация, да что там авиация — хватило бы батареи крылатых ракет, но нам нужно было сперва самим взглянуть на это чудовище, и Валленштейн не стал запрашивать поддержки.
Нас поздравляли. Жали руки и хлопали по плечу. Гилви слабо, заученно улыбалась, у меня сил не осталось даже для этого. Я смотрел внутрь себя — и чувствовал окрепшего биоморфа. Мне уже почти наяву чудились отрастающие щупальца, словно у Дбигу, и такой родной, уютный и тёплый раствор в реакторе.
Разумеется, теперь я знал, что это никакой не раствор, а сам биоморф, и мелькавшие в нём щупальца со змеями были всего лишь его внутренними органами, такими же, как у нас печень или желудок.
А теперь нужно было посмотреть в отсутствующие у «матки» глаза. Потому что я до сих пор так и не имел чёткого ответа, способна ли она взлетать сама по себе, и если да, то к чему вся эта суета с загадочными антигравитаторами, которых, похоже, никто никогда не видел? Валленштейн в своё время пытался, пустив в ход все связи, выяснить, захватила ли армия на Иволге хоть один такой аппарат (напомню, что там удалось уничтожить целый десяток «маток») — всё безрезультатно. Данные отсутствовали как в открытом, так и в закрытом доступе.
— Поздравляю, Руслан. И вас, dame Паттерс, — церемонно встретил нас Валленштейн. Он весь сиял — бой прошёл как в учебнике. Противник уничтожен полностью, своих потерь нет, за исключением трёх раненых. Вот так бы всегда воевать!
— Не с чем особо, герр оберст. Натравить одну часть Тучи на другую нам не удалось.
— А вы пытались? Может, следовало это делать как-то по-иному?
Я пожал плечами. Гилви фыркнула.
— Попробуйте сами, господин полковник, — ядовито предложила она.
— Поверьте, dame Паттерс, я бы с радостью, — сдержался Валленштейн. — Но, к сожалению, я, гм, не обладаю требуемыми качествами. Придётся уж вам.
Гилви пожала плечами.
— Я и не отказываюсь.
— А я не вижу иных способов, вернее, пока не вижу, герр оберст. Нам нужно больше времени. Ещё несколько боёв, может, тогда…
— Несколько боёв, — Валленштейн хмыкнул. — А согласно оперативной сводке корпуса, успешно наступает наша бригада. Остальные продвигаются только ценой тяжёлых потерь, Туча их подолгу задерживает, они тратят время и силы на инженерное оборудование позиций — и это несмотря на то, что мы стянули на себя, по данным со спутников, почти две трети действующих на Каппе-4 биоморфов! А что творится на двух других планетах, Каппе-первой и второй, мне даже подумать страшно. Там сейчас настоящая мясорубка, наши держатся только в районе трёх космических портов. Кого успели, с планеты эвакуировали, но, боюсь, и в этом случае нас будет ждать не одно поле скелетов.
— Значит, нам надо…
— Герр оберст! — наше секретное совещание оказалось прервано самым неподобающим образом. На пороге штабного трейлера возник не кто иной, как господин старший мастер-наставник, оберштабсвахмистр Клаус-Мария Пферцегентакль собственной персоной. — Господин полковник… передача… из столицы… Его Императорское Величество кайзер…
Валленштейн как подброшенный кинулся к пульту, ткнул несколько кнопок.
— Мужественный народ великой Империи! Мои верноподданные сограждане! Я обращаюсь к вам в критический, переломный момент нашей истории, когда решается вопрос о физическом выживании человечества. О да, пока что война ещё не добралась до Внутренних Миров. Но она неумолимо приближается к нашим пределам, и не делается практически ничего для того, чтобы остановить эту угрозу, не говоря уж о том, чтобы повернуть вспять чёрный прилив.
Но этого мало. В самой Империи многое оказалось в руках дурных советников, пользовавшихся, к сожалению, безграничным доверием нашего доброго и мягкосердечного государя и беззастенчиво злоупотреблявших этим. В течение многих лет размывался становой хребет нашего государства — его стержневая нация. Её представители под благовидными предлогами «равенства» и «прав национальных меньшинств» убирались из коридоров власти. Особенно это сказалось на нашей армии, где низовые офицерские должности оказались оккупированы выходцами с самыми разными родоплеменными корнями и, как нетрудно понять, со столь же размытыми представлениями о чести, верности и долге. Мелкими, но алчными чиновниками на далёких планетах, также набранными из местного населения нестержневой нации, от имени Империи совершались чудовищные злоупотребления, расхищались бюджетные средства, что Его Величество кайзер по своей природной доброте выделял на развитие не достигших высот стержневой нации народов. Разумеется, во всех бедах обвиняли Империю и государя.
Разваливалась и ослаблялась инородцами, унтерменшами наша армия, наш правительственный аппарат, исконно присущие арийской нации порядок, законопослушность, деловитость размывались, всё шире распространялись пороки слаборазвитых народностей.
Попустительствовали наши правительственные и военные круги и автономизации обособлению так называемых «национальных» планет, терпели антиимперские организации, такие, как те же «интербригады».
И вот результат — нашу Империю сотрясает гражданская война. Сепаратисты захватили целый анклав и не только успешно противостоят нашей армии, но и сами перешли в наступление, нанеся нам ряд чувствительных поражений, о которых пришла пора во всеуслышание сказать горькую правду. Наша армия выбита с таких планет, как Шайтан и Новый Крым, инсургенты высадились в трёх других важных точках Одиннадцатого сектора: планетах Каппа-один, два и четыре, потеснив истощённые предшествующими боями имперские части. Наши враги применили биологическое оружие в невиданных масштабах. Они пошли на союз с инопланетной нечистью, а имперское правительство всё ещё колебалось, не отдавая приказа о тотальной войне. Но тотальная война невозможна без опоры на становой хребет государства, на стержневую арийскую нацию, о чём я уже имел честь говорить.
И вот арийская нация в лице своих лучших представителей, добровольцев дивизий «Арийский легион», «Фюрер» и «Кондор», вкупе с другими частями, верными присяге и долгу истинных арийцев, взяла сегодня под контроль основные военные и административные объекты на Земле, в том числе: Рейхсканцелярию, Генеральный штаб, центр дальней связи, Главную Вещательную Корпорацию, центральный арсенал, Министерство обороны и внутренних дел. Неоценимую помощь оказали наши товарищи из Службы Безопасности.
Хочу заверить всех верноподданных нашей Империи — с Его Величеством кайзером ничего не случилось. Он пребывает в добром здравии и совершенно безо всякого принуждения подписал указ о назначении меня, эрцгерцога Адальберта, регентом-правителем государства на время, необходимое для того, чтобы справиться с кризисом.
Мы объявляем тотальную мобилизацию. Не на словах, а на деле. Арийская нация призвана спасти государство, спасти всё человечество. Я подписал ряд указов, которые будут соответствующим образом опубликованы сегодня в полночь, основные положения их таковы:
— всеобщая мобилизация мужского населения стержневой нации;
— перевод промышленности на военные рельсы. Смешно сказать, но производство вооружений за прошедшее с момента начала конфликта время у нас увеличилось всего на одиннадцать процентов, в то время как выпуск потребительских товаров остался на прежнем уровне!
— добровольный военный заём. Покупка его облигаций — это реальная помощь фронту!
— пересмотр политики назначений; совершенно официально предпочтение будет отдаваться представителям стержневой нации, но те, кто к ней не принадлежит, однако делом доказали свою компетентность и преданность, могут рассчитывать на те же привилегии и бенефиции;
— имперский бундестаг распускается до момента заключения мира. Сейчас не время пустых разговоров;
— деятельность политических партий запрещается, и они обязаны законсервироваться. Им будет разрешено возобновить работу после нашей окончательной победы.
Нам как никогда нужно единство при несомненном главенстве стержневой нации. Или мы сплотимся и дадим отпор врагу — или будем сметены, так что даже имя человечества окажется вычеркнутым из летописей вселенной.
Да поможет нам Бог.
Ошеломлённые, мы смотрели друг на друга.
— Там и ещё многое другое было… — просипел Клаус-Мария. — Ребята записали, герр оберст. А это сообщение гоняют, значит, в записи каждый час.
— Переворот, — медленно проговорил Валленштейн. — Его светлость эргцерцог Адальберт. «Арийский легион». «Кондор». Да ещё и «Фюрер» в придачу. Славная компания, даже если не вспоминать о секуристах.
— Какие будут приказания, господин полковник? — тянулся во фрунт оберштабсвахмистр.
— Какие приказания… пока никаких. Продолжаем выполнение поставленной перед нами боевой задачи. Приказ не могут отменить никакие пертурбации в столицах.
Мы с Гилви переглянулись.
— Сейчас может начаться междоусобица, — заметил я.
— Ступайте, вахмистр, — бросив быстрый взгляд на Клауса-Марию, распорядился Валленштейн. — И передайте офицерскому составу, вплоть до командиров рот, собраться при штабе.
— Яволь, герр оберст!
Когда Пферцегентакль убрался, Валленштейн тяжело взглянул на нас.
— Ну, вот и разгадка. Прекрасный план, не правда ли?
— Какой именно? — прищурилась Гилви.
— План захвата власти в Империи и изменения её политического строя, — отчеканил господин полковник. — Секуристы и часть аристократии, приближённой к Адальберту, могли до времени пестовать интербригады, попустительствовать сепаратистам — им требовался реальный враг.
— А биоморфы? А высадка на Каппе? — отбросив субординацию, перебил я.
— Думаю, они не собирались выступать так рано, — покачал головой Валленштейн. — Положение пока что ещё далеко не так отчаянно, как пытался уверить всех его светлость. Но Адальберт и его присные, возможно, тоже поняли, что Дариану Дарк они больше не контролируют. Она оказалась хитрее всех. И всех переиграла. Кто надеялся использовать её как марионетку, сами обратились в марионеток. Интересно, как они станут осуществлять идею тотальной войны с биоморфами — постараются завалить их нашими трупами, что ли? Вы ничего не хотите добавить, госпожа Паттерс?
— Даже если б и могла… — начала Гилви, однако тотчас же и осеклась. — Нет, не добавлю, господин полковник. Про связь Дарианы Дарк с имперскими спецслужбами мне ничего не известно, — она старалась держаться подчёркнуто официально.
— Сейчас это не имеет никакого значения, герр оберст, — вмешался я. — Если я всё правильно понимаю, Федерация должна теперь получить приказ прекратить войну. Цели достигнуты, переворот осуществлён. Один эффектный шаг — и Внутренние Миры поют осанну и аллиллуйю новому «регенту Империи», а там и отречение Его Величества кайзера не за горами.
Валленштейн кивнул.
— Именно так. И… неужто они пошли на всё это только ради переворота? Омега-восемь, Иволга, Новый Крым, Шайтан — всё ради того, чтобы в Сан-Суси одна группа влияния сменила б другую?
— Нет, господин полковник. Мне кажется, тут все только думают, что контролируют ситуацию. А на самом деле у каждого свои интересы. Ну, не удивлюсь, например, если Федерация не прекратит наступления.
— Почему?
— Потому что Дариана Дарк не способна контролировать Тучу на все сто процентов.
— Ты можешь это доказать, Рус?
Я покачал головой.
— Только свои ощущения… после того, как биоморфам дали волю.
— Федерация, может, и прекратит наступление, — мрачно заявила Гилви. — Но эрцгерцог не остановится, это точно. Как он потерпит даже и малейший успех повстанцев? Его привели на трон, чтобы железной рукой раздавить всех, кто против истинного возрождения Четвёртого Рейха, чтобы он стал бы достойным наследником Рейха Третьего, уже не по форме, но сути.
— Дариана Дарк считает герцога глупцом?
— Вот уж нет, — проговорил Валленштейн. — Скорее всего и впрямь ведёт свою собственную игру. Вернее, думает, что ведёт.
— Как и биоморфы, — сказал я.
— Как и биоморфы, — согласился полковник. — Вопрос только в том, что делать теперь «Танненбергу», — он покачал головой. — Долг всякого истинного офицера Империи — не повиноваться узурпатору, не выполнять его приказов: если армия, офицерский корпус отвернутся от Адальберта, его жалкий мятеж обречён на провал.
— А если нет, герр оберст? — решительно встряла Гилви. — Вы ж сами знаете, идеи «Памяти и Гордости», равно как и «Союза Изгнанных» были популярны у изрядной части аристократии на высших командных должностях. Многие части, в отличие от нашей, сильно разбавлены солдатами не-арийского происхождения. Им всё равно, кто на троне — Вильгельм или Адальберт, платили б исправно жалованье. У нас — у нас, да, ситуация другая. «Танненберг» усиливали именно из Патриотического Призыва. Стержневая нация. Верность императору для них не пустой звук.
— Что же вы предлагаете, госпожа Паттерс?
— Вы сами прекрасно знаете, герр оберст. «Мерона» под вашей командой. Вашим… друзьям в столице наверняка потребуются верные штыки, когда они попытаются восстановить статус-кво.
— И оставить Каппу на произвол судьбы? На поживу Туче?
Гилви пожала плечами.
— Я — всего лишь пленница. Выбирать вам, господин полковник.
Валленштейн только сжал губы. Они у него вытянулись в тонкую линию и побелели, напряжённые пальцы переплелись.
— На кого в бригаде вы можете положиться, герр оберст?
— Начальник штаба, командиры батальонов. Почти все командиры рот.
— А отдел безопасности? — голосом пай-девочки заметила Гилви.
— Отдел безопасности… — Валленштейн позволил себе скривиться. — Их недолго разоружить.
— Это будет означать мятеж, — заметил я.
— Мы все — уже мятежники, — Валленштейн сел к пульту, пальцы пробежались по клавишам. Я думаю, вскоре нас ожидает нечто важное. Очень важное, а пока…
— Следовательно, можно разоружить секуристов, герр оберст?
— Нет, Руслан. Не самовольничай. Пока они не опасны.
У меня на этот счёт имелось своё собственное мнение.
— Удивительное зрелище… — бросила Гилви. — Полковник имперской армии, кавалер многочисленных орденов, командир закалённой боями бригады держит совет не со своим начштаба, не с проверенными командирами батальонов — с разоблачённой разведчицей Федерации и, пока пусть не разоблачённом, но тоже врагом Империи, вступившим в армию с исключительно подрывными намерениями!
— Всё правильно сказано, госпожа Паттерс, — Валленштейн светски поклонился. — В чрезвычайных ситуациях требуются чрезвычайные же советники, да позволено мне будет так выразиться. Считайте себя таковыми. Мобилизованными, если угодно. Банально, но сейчас действительно надо отбросить все разногласия. Империя не идеальна. Федерация… м-м-м… более чем не идеальна. Может, только цель, которую преследовал Руслан, — свобода и спокойствие для своей родной планеты, хоть в какой-то степени приближена к идеалу. Хотя уж тогда более «идеально» стремиться к преображению Империи…
— Вот его светлость эрцгерцог и стремится к преображению.
Валленштейна просто перекосило.
— Господа. Прошу приступить… э-э-э… к выполнению ваших непосредственных обязанностей. Никакие перевороты в Империи не отменяют нашего главного долга. В конце концов, Его Императорское Величество кайзер жив и всего лишь, если я правильно понял, под домашним арестом. И, я уверен, найдётся очень много не менее влиятельных людей, которым данный поворот событий не слишком понравится.
— И тогда им потребуется пушечное мясо. Готовое умирать с криками «да здравствует император Вильгельм!». А с другой стороны, другое мясо, столь же пушечное, будет отвечать возгласами «да здравствует император Адальберт!».
— Вы совершенно правильно обрисовали ситуацию, госпожа Паттерс, — Валленштейн невозмутимо поклонился. — Очень возможно, что пушечному мясу очень скоро отдадут приказ разоружить секретные отделы и двигаться к Земле на всём, что только способно ко входу в подпространство.
…Когда в твоей Империи переворот, самое лучшее, что может отвлечь умы рядовых от брожений и не положенного по уставу сомнения в компетентности начальства, — это бой. Старый добрый бой, когда или ты, или тебя, а всё прочее имеет тенденцию заволакиваться маревом абсолютно
Бригада не получала никаких новых приказов. Выступил с речью о безусловной лояльности абстрактному «императорскому дому» Пауль Хауссер, командир корпуса. Ему в официальных приказах вторили комендант сектора и глава военной администрации Каппы. В официальных же новостях передавали только ликование народных масс по поводу свершившегося события.
Против всех ожиданий, никто не пытался штурмовать Сан-Суси, императорскую резиденцию, с шашками наголо. Офицерские заговоры, если и существовали, не спешили выдвинуть своих штауффенбергов.
Я ждал «хрустальной ночи», поражений в правах представителей «нестержневых наций», но пока всё ограничивалось лишь решительным поворотом к тотальной войне.
Введено строгое нормирование продуктов питания и энергии.
Объявлена всеобщая (и тоже тотальная) мобилизация. Не на словах, а на деле.
Распущен бундестаг, политические партии — под запретом. От самых левых до самых правых. Одиозные «Союз Изгнанных», а также «Память и Гордость» с апломбом заявили, что самораспускаются и в полном составе вливаются в имперские вооружённые силы. Члены-женщины заменяют вспомогательный персонал-мужчин. Всех мужчин — в боевые части! Все компании, что выпускали, скажем, гражданскую мототехнику, — перестраиваются на танки, бронетранспортёры и так далее и тому подобное. Фермерам вменено в обязанность как минимум вдвое увеличить «посевные площади или иные средства производства». Государственный банк вовсю выпускает новые деньги. Цены на чёрных рынках стремительно растут. Охранка показательно расстреливает нескольких «преступных перекупщиков».
При этом от трындежа о «стержневой нации» грозят вот-вот лопнуть динамики.
Мы наступали. До самого «последнего моря». И там, в некогда чистом и глубоком заливе, превращённом в зловонную клоаку-реактор, мы встретили последнюю «матку» на Каппе-4.
К этому моменту мы наловчились воевать с Тучей. Она тупо набрасывалась на нас с Гилви, слово мошкара, густо летящая на свет, и её просто расстреливали со всех сторон. Однако «держать» этих тварей становилось всё труднее, словно требовалось всё жарче и жарче разводить в себе огонь неутолимой ненависти.
Мне казалось, что я действительно становлюсь биоморфом. Видения во время боя делались ярче и ярче, становясь почти неотличимы от реальности; я не вглядывался, я жил этим, на деле становясь каким-то неоформленным комком живого студня — но не более. Никаких небесных откровений на меня не снисходило.
С Гилви творилось то же самое. Но она ещё и боялась. Очень боялась — именно той классической сцены из комиксов, когда, разрывая живот человеку, на свободу вырывается вызревшая внутри у него инопланетная тварь.
После случившегося между нами мне с Гилви стало совсем туго — она возомнила себя чуть ли не моей женой. Не походно-полевой, а самой настоящей. А передо мной, как назло, стояло упрямо возвращающееся лицо Дальки. И ведь вроде б понимал, что всё, давно уже всё — а душу скребло и царапало, и стоял я, словно тот самый буриданов осёл меж двух копён сена.
— Ну, всё. Одна я спать больше не намерена, — объявила мне Гилви вечером того же дня, когда пришло известие о перевороте в Империи. — Кайзер, кронпринц, чёрт лысый — меня не волнует. У меня есть мой мужчина, а всё остальное может гореть синим огнём.
— Гил, ты чего? Забыла приказы «о недопущении разврата…» и всё такое прочее? — попытался я отшутиться.
— Плевала я на все приказы. И остальные девчонки в штабе — тоже плевали. Для тебя новость, что они все с кем-нибудь подушки делят?
— Никогда не интересовался чужими подушками.
— Знаю, что не интересовался. Ну, так я твоё невежество рассею, — она хохотнула. — Никогда б не подумала, что так мало надо — чтобы твой мужчина был бы рядом. И пусть все феминистки Империи вкупе с Федерацией провалятся в тартарары, если им это не по вкусу.
Это было неправильно. Нечестно. Я её хотел, такое отрицать глупо. В постели она выделывала такое, чего Дальке и в страшном сне бы не приснилось. Но… это было неправильно. В конце концов, Далька и я… мы ведь тоже…
— Гил, а ты знаешь, что мы с Далькой… — я ринулся в омут признания.
Она села рядом на узкую откидную койку, провела прохладной ладонью по моим коротко стриженным волосам.
— Глупый ёжик, — сказала тихонько. — Мне абсолютно наплевать, кто сумел тебя возбудить и воспользоваться естественной физиологической реакцией твоего организма. Меня-то ведь рядом не было, чтобы тебе помочь.
— Тебе всё равно? То есть как?
— А вот так. Потому что я знаю, что со мной ты — настоящий. А с ними — только прикидываешься. А может, даже не прикидываешься, а просто разрешаешь им это. По доброте своей.
— А ты уверена, что я настоящий именно с тобой?
— Уверена, — она тряхнула волосами. — Женщины в этом никогда не ошибаются, можешь быть спокоен. Истеричные дуры есть, они за «измену» начинают домашней утварью кидаться. Но дур мы ж за женщин не считаем, правильно?
— Не могу постичь твою логику, Гил.
— А нет здесь никакой логики, — она вынула заколку, не по уставу длинные пряди рассыпались по плечам. — Я хочу тебя и хочу быть с тобой. Вот и всё. Остальное — не важно.
И пропал бы я, наверное, если б не очень вовремя прозвучавшая боевая тревога. Нас с Гилви ждала Туча.
…Огромная, нелепая, словно зерно исполинской чечевицы, «матка» медленно и неспешно ворочалась в густой коричневой жиже. Бухточку от моря отделяла узкая дамба, сооружённая явно не человеческими руками: наваленные валуны скрепляло нечто блестяще-коричневое, слишком уж напоминавшее застывший биоморф.
«Матка» осталась одна. Опустошённая, но ещё живая, со вздутым, но бесплодным брюхом. Она медленно двигалась от одной стенки своего загона к другой, и густые коричневые волны негромко хлюпали, набегая на чёрные бока.
В принципе её ничего не стоило уничтожить. Для этого совершенно необязательно было даже на неё смотреть, артиллерия бригады бы справилась, истратив некое, пусть даже и весьма значительное количество снарядов. По мы пришли сюда не только за этим.
Конечно, «матка» продолжала оставаться опасной. Если дать ей время, она народит новых «истоков», станет выращивать новый сонм существ вокруг себя самой и в конце концов сумеет стать прежней — неумолимо-грозной, наводящей ужас и оставляющей после себя поля дочиста обглоданных скелетов.
Но пока она слаба и беззащитна. Мы перебили её выкормышей, всех до единого. Прикрывать «матку» некому и нечем.
Бригадный вертолёт садился осторожно, пилоты нервно косились на слабо трепыхающуюся «матку». Батальоны остались далеко позади, Валленштейн получил приказ поворачивать — остальные части корпуса, наступавшие на Тучу, несли большой урон.
Со второго вертолёта выгружали массивные подрывные заряды. Вся авиация поддерживала других, а мы справлялись и так.
— Господин обер-лейтенант, разрешите обратиться! Куда прикажете сгрузить? — молодой светловолосый парень из последнего пополнения тянулся изо всех сил.
— Штаб-ефрейтор Варьялайнен распорядится, к нему ступай, — рассеянно ответил я, не в силах оторвать глаз от вздымаюшегося купола «матки». Гилви дрожала рядом, и я взял её за руку.
Иссиня-чёрные броневые плиты ни на миг не оставались в покое, словно существо в загаженной бухте непрестанно почёсывалось. Берег здесь полого понижался к воде, вернее, к той субстанции, что заменила воду, и я живо представил себе, как по этому длинному склону катятся, бегут, торопятся неисчислимые орды, которые эта «матка» без устали швыряла нам навстречу.
Она казалась чудовищно одинокой. Чуждая планете, чуждая вообще всему в привычных нам мирах, она со стоицизмом ждала конца. «Матка» знала, что мы здесь, чувствовала нас — и мы точно так же знали, что она знает. В сознании у меня медленно разрасталась гулкая бездонная чернота, мир закрывался перед глазами, как бывает, когда падаешь в обморок от нехватки кислорода.
Биоморф во мне рвался туда, к коричневой жиже. Порождающее пусто и… здесь, наверное, сгодилось бы наше слово «выпотрошено». Скорее, скорее к ней, стать частичкой, клеткой в хлюпающем, перевитом жгутами пульсирующих жил исполинском организме, умеющем разделяться и затем вновь собираться воедино.
Биоморфы, конечно же, могли общаться невербально. И сейчас то, что жило во мне и Гилви, изо всех сил пыталось понять, что же от него хочет «матка». А моё сознание, в свою очередь, пыталось интерпретировать непознаваемое, представить каким-то образом передающиеся сигналы в понятных человеческому сознанию терминах.
Но мы, в свою очередь, пришли сюда не просто так, не поглазеть на чудо инопланетной генной инженерии. Мы хотели сами отдавать приказы. И добиваться, чтобы им повиновались.
Я постарался заставить «матку» сдвинуться. Хоть на несколько метров, но приблизиться ко мне.
Ощущение, что пытаешься заставить пошевелиться ногу, которую «отсидел». Болезненное покалывание по всему телу, становящееся всё сильнее и сильнее, — а «матка» даже не пошевелилась.
И одновременно она нанесла ответный удар, если только можно так выразиться.
Мы, в свою очередь, получали приказы. Не облечённые в слова, просто императивы, нечто вроде нашего «приказа» собственному телу совершить то или иное движение. Мы требовались «матке». Она тянула нас к себе, и я вдруг ощутил, что ноги против моей собственной воли сделали шаг, другой, третий; рядом точно так же безвольно переступала Гилви.
Не гипноз, не подавление воли — мы отлично понимали, что с нами. Это скорее напоминало судорожное, рефлекторное сокращение мышц, но, к сожалению, в нашем случае мышцы сокращались уже слишком упорядоченно.
Гилви завизжала, впилась хоть и коротко остриженными, но острыми ноготками мне в руку, повалилась на бок, я запнулся и тоже растянулся на песке.
Наваждение исчезло — вернее, мы кое-как могли ему противостоять. Едва передвигая ноги, словно паралитики, мы поползли прочь.
— Господин обер-лейтенант! — Микки оказался рядом. — Ранены?!
— Микки, помоги… нам надо подальше от этой штуки…
— Гюнтер! Петер! Быстро сюда, с носилками!
…Вскоре мы оказались в безопасности. Издалека зов «матки» уже не заставлял наши ноги двигаться сами собой. Биоморфы в нас стали опасно сильны.
— Ру-ус, я боюсь… — прохныкала рядом Гилви. — Ничего не боялась, ни смерти, ни позора, ни… была в разведке, под Тучей побывала, а тут… поджилки не то что трясутся, ходуном ходят. Тварь эта, что во мне… откуда взялась? Ума не приложу… и чего теперь хочет?
— Хочет, чтобы мы спустились к «матке» и унесли от неё столько истоков, сколько сможем, — я наконец-то смог облечь в слова невыразимое.
— Куда унесли?
— Куда подальше. Куда сможем. Там, где есть проточная вода, впрочем, на крайний случай сгодится и застойный пруд. Туча должна пролиферировать.
— А я, а я видела… — зачастила Гилви.
— Опять планета?
— Нет. Небо над ней. Я запомнила… Там был корабль.
— Корабль? Какой корабль?
— Дбигу. Опознать нетрудно, в своё время такие по всем сетям показывали.
— Антигравитаторы привезли, — подумал я вслух.
— Не знаю. Больше ничего, — призналась Гилви. — Что мы видим, Рус?
— Это не мы. Это вспоминают биоморфы в нас.
— Рус… — Гилви помолчала, потом тронула меня за рукав, как-то робко, совсем по-девичьи. — Рус, мы ведь умрём, правильно? Мы дали биоморфам развиться, и теперь дороги назад нету. Ты ведь об этом молчишь?
— Гил, мы не умрём, — со всей уверенностью, на которую был способен, сказал я, обнимая её за плечи. — Ну, биоморф… мы ж сами на рожон лезем, да ещё и «матка» рядом. А вот не будет их — и забудем об их существовании. Может, они вообще рассосутся…
Только безоглядно влюблённая может поверить такой грубой лжи. Однако Гилви поверила, успокоилась, перестала дрожать.
— Герр обер-лейтенант! — вырос рядом Микки. — Заряды готовы. Прикажете подрывать?
Я кивнул.
…И миг спустя мы с Гилви едва не потеряли сознание от режущей, жгучей боли, прокатившейся по всем нервам, словно кто-то ткнул раскалённой иголкой в «дупло» живого зуба. Над взморьем взвилось грибовидное черно-рыжее облако, взрыв испепелил «матку», выжег загаженную бухту, разметал сложенную служаками-биоморфами дамбу, и пока ещё чистые морские волны ринулись в воронку.
— Задание выполнено, господин обер-лейтенант! — козырнул Микки.
— Хватит тянуться, штаб-ефрейтор Варьялайнен, — устало отозвался я. — Давайте грузиться и убираемся отсюда. Только дайте мне связь с бригадой.
— Герр оберст отсутствует, — прогнусавил незнакомый мне голос в наушнике.
— Дунке, это ты?
— Дежурный офицер лейтенант Ровичка.
Командир взвода у Мёхбау. Странно. Дежурил Фридрих Дунке, молодой, старательный штабист из недавно присланных в разведотдел, когда бригаду наконец доукомплектовали до приемлемого.
— Где лейтенант Дунке, Ровичка?
— В санчасти, герр Фатеев.
— Вот как. Надеюсь, ничего серьёзного?
— Абсолютно ничего. Расстройство желудка.
— Тогда прими сообщение для герра оберста, лейтенант.
— Слушаюсь!..
Вертолёты монотонно мололи винтами воздух. Эх, которое уж столетье на дворе, а никаких тебе «антигравитаторов». Этим только Дбигу могут похвастаться. Впрочем, парусники тоже верно служили человечеству не один век после того, как на поле боя появилось огнестрельное оружие.
Мы возвращались в бригаду, Гилви совсем приуныла.
— Ты чего, Гил?
— Рус, мы умрём, — прошептала она, отрешённо глядя в угол кабины. — Там, на планете, куда прилетали Дбигу. И ты, и я. Но мне не страшно. Ты будешь держать меня за руку до последней минуты…
— Типун тебе на язык. Такое только в сериалах показывают.
Она усмехнулась, как-то нехорошо, всезнающе, ну точно
Кассандра, когда троянский конь уже открылся и греки уже сцепились с защитниками великого города.
— Тогда обещай мне…
— Садимся! — объявил пилот по трансляции, и тяжёлая машина зависла над белым кругом.
Нас никто не встречал. Собственно говоря, я вдруг подумал, что Валленштейн никуда исчезать не собирался, а, напротив, приказывал постоянно держать с ним связь.
— Гилви, — одними губами сказал я, — приготовься. Сейчас, похоже, придётся бежать. Валленштейн…
Она мигом всё поняла, глаза сузились.
— Живой им не дамся, так и знай, — прошептала она, снимая тяжёлый «вальтер-М» с предохранителя.
Я тоже придвинул поближе готовый к бою «штайер».
— Приехали, — пилот из кабины открыл дверь нашего отсека, разложился узкий трап. — Удачно перед начальством отчитаться.
Моя команда выгружалась. Поле вокруг пусто — никаких секуристов, как я уже стал ожидать. Может, всё и обойдётся?
Из-за трейлера вырвался джип, промчался, оставляя за собой пылевой шлейф, и я ощутил неприятный привкус во рту.
— Фатеев!
С подножки соскочил Мёхбау. За рулём сидел мой бывший взводный Рудольф.
— Оберста взяли. В штабе полным-полно «арийцев» и безопасников Даркмура. Все документы изъяты. Прибыл новый командир бригады. Из «Арийского легиона». Был там командиром полка, — Мёхбау выплёвывал короткие фразы, словно из пулемёта.
— Кого-то ещё арестовали?
— Нет. Допрашивают начштаба.
— Искали тебя, Рус, — вступил в разговор Рудольф. — Правда, плохо. Слишком торопились взять Валленштейна.
— И что теперь? — медленно спросил я. — У меня есть вариант, господа, но не знаю, насколько вы разделяете мои взгляды…
— Я достаточно наслышан о твоих взглядах, обер-лейтенант, чтобы их разделять, — резко бросил Мёхбау.
— Тогда идём. Отбивать полковника.
Рудольф хищно оскалился, очевидно, это должно было изображать улыбку согласия.
Я оглянулся на Гилви. Она стояла, заложив руки за спину. Ещё дальше Микки распоряжался летавшей с нами командой.
— Сколько у тебя верных людей, Руслан? Из старого взвода?
Я покачал головой.
— Им нет дела до этих распрей, Дитрих. На дело могут идти только офицеры. Солдат впутывать не стоит.
— Я так и думал, — скривился Мёхбау. — Жаль, что они не испытывают к секуристам те же чувства, что и я…
— Трудно ожидать от них подобного.
— Согласен… Ладно, идём. Рудольф! Оповести остальных.
Безопасникам удалось арестовать Валленштейна, что называется, не наделав шороху. Штаб бригады не был окружён мрачными типами в чёрной форме, вообще ничто не выдавало того факта, что в бригаде сменился командир. Удивляться нечему — солдаты воюют «за Империю» в лучшем случае, а в худшем — за паёк и возможную пенсию. Никак не за своего командира.
Я заметил приближающуюся к штабному трейлеру ещё одну группу офицеров: командиры рот, взводные; из дверей выскочил озабоченный солдатик, мельком бросил на нас взгляд, на всякий случай вытянулся во фрунт и побежал дальше по каким-то своим делам; Мёхбау уже поворачивался ко мне, когда хлопнуло прямо под ногами, ударило по барабанным перепонкам, в глаза плеснуло чернотой, зрение погасло, и я ощутил полёт, последний полёт, раскрыв объятия матери-планете.
Продолжается успешное выявление изменников и предателей, пробравшихся на руководящие посты в нашей непобедимой имперской армии. Арестованы и преданы суду Особого Трибунала:
— генерал-фельдмаршал Вильгельм фон Лист, бывший первый заместитель начальника Генерального штаба;
— генерал-фельдмаршал Хуберт Ланц, бывший начальник оперативного отдела Генерального штаба;
— генерал-полковник Ханц-Юрген фон Арним, бывший начальник Академии Генерального штаба;
— генерал-полковник Ханс Обстфеллер, командующий Резервной Армии;
— генерал-майор Вальтер Вейсс, начальник штаба Резервной Армии.
Все они признали себя виновными в составлении заговора против Его Светлости эцргерцога Адальберта, регента Империи и назвали сообщников, которые должны были взбунтовать отдельные воинские части на фронте. Их преступная деятельность была своевременно вскрыта сотрудниками Имперской Слубжы Безопасности, и предатели арестованы с поличным.
Операция «Очищение» продолжается. Главная Вещательная Корпорация будет оперативно информировать граждан Империи о происходящих событиях…
…Верные долгу войска Империи продолжают успешно сдерживать натиск войск цивилизации Дбигу на ряде планет пограничного сектора. На участках соприкосновения наших войск с Народно-Демократической Федерацией Тридцати Планет ничего существенного не произошло.
Успешное наступление продолжается. Планеты Каппа-один и Каппа-два перешли под полный контроль наших сил. Последние остатки имперско-фашистских орд покинули космопорты. Наше чудо-оружие в очередной раз принесло нам победу. Теперь наши части занимаются сбором трофеев, подсчётом пленных, приводят в порядок пострадавшие во время боёв объекты инфраструктуры. На планете Каппа-4 в течение последних суток имели место бои местного значения…
…Налаживается мирная жизнь на планете Новый Крым, куда продолжают прибывать переселенцы с малопригодных для жизни рудничных планет Борг, Целеста, Вольный Дон, Славутич и ряда других. Добровольные дружины день и ночь восстанавливают сильно пострадавшие Владисибириск, Приволье и мелкие населённые пункты острова Сибирь, где развернулись главные сражения со вторгнувшимися имперско-фашистскими захватчиками.
Сегодня товарищ Дариана Дарк побывала во Владисибирске, лично проверяя, как ведутся работы. Все строительные бригады в честь этого достопримечательного визита приняли на себя повышенные обязательства и успешно их выполнили…
Сегодня в органы правопорядка явились с повинной ещё семеро участников незаконных вооружённых формирований из так называемой «Армии освобождения Нового Крыма». Следствию предстоит выяснить, не были ли они замешаны в серьёзных преступлениях, и если нет, сдавшиеся боевики будут отпущены по домам, тем более что по возрасту им следует учиться в школе, а не бегать с оружием по немногочисленным лесным массивам Нового Крыма…
Все, кто может нас слышать. Запишите нашу передачу, распространите через ваши локальные сети. Это голос правды. Это наша последняя надежда.
Из Нового Севастополя выселены последние местные жители. По нашим данным — мы не раскрываем источников, но, поверьте, они надёжны — сегодня город покинул последний конвой с направляемыми на принудработы уроженцами Нового Крыма. Выселенные — всего около пятисот человек — были посажены на паром и переправлены на архипелаг Святого Петра, где расположены новые рыбофермы, построенные по приказу оккупационных властей.
В Приволье найдено ещё одно массовое захоронение мирных граждан, уничтоженных тварями, которые Федерация называет «своим чудо-оружием». Наткнувшиеся на могильник бульдозерист Дарко Войкович и экскаваторщик Иван Загорудько были в тот же день арестованы охранкой и увезены в неизвестном направлении. Судьба пропавших неизвестна.
На шоссе номер два, невдалеке от Глубокого, бойцами сопротивления подорван бронетранспортёр оккупантов, уничтожено как минимум десять солдат из числа переселенцев с Борга. Наши бойцы отошли без потерь.
На бывшем рыбокомбинате «Аляска», входившим в компанию Юрия Фатеева, а ныне — госрыбозаводе номер четырнадцать, вновь вспыхнула забастовка, после того как администрация в очередной раз повысила нормы выработки на 25 % и одновременно снизила расценки на такую же величину. Бастующие заняли территорию комбината, уничтожили запасы приготовленной к отправке продукции, подожгли здание заводоуправления, однако не стали оказывать сопротивления прибывшим вооружённым до зубов поселенцам и оставили территорию до их появления. Забастовщикам предъявлено стандартное требование о выдаче зачинщиков.
В результате диверсии подорвался и затонул в порту БМТ «Зоркий» с командой из штрейкбрехеров. По меньшей мере пятнадцать предателей сгорели заживо. Как говорится, собакам собачья смерть.
В Глубоком брошена бутылка с горючей смесью в окно назначенного оккупантами градоуправителя Павла Морозова. Изменник, к сожалению, не пострадал, о чём с помпой объявили в Новом Севастополе. Морозов представлен оккупантами к награде. Мы торжественно обещаем, что доберёмся до тебя, гад!..
Пробуждение моё оказалось традиционным. Белая плитка стен — такой выкладывают операционные.
Или камеры пыток.
Я был связан, вернее, запястья и лодыжки охватывали широкие ременные петли, а сам я полулежал в кресле, напоминающем зубоврачебное.
Отчаяние. Это когда сами собой закрываются глаза, не желая смотреть на окружающее, словно опущенные веки могут от чего-то защитить.
— Пришёл в себя, — холодно констатировали рядом.
Я даже смотреть не стал. Какая разница, кто там. Хотя… голос знакомый.
— Мы встречались, герр бывший обер-лейтенант, — отвечая на мой невысказанный вопрос, продолжал голос. — Ещё на Зете-пять и потом, уже на Новом Крыму.
Ну конечно, устало подумал я. Все пути ведут в Рим. Вселенная для меня и этого секуриста слишком мала. Жаль, не хватило на тебя Тучи.
— Мы находимся в центральном изоляторе временного содержания имперской Службы Безопасности, в Берлине, на Земле, господин Фатеев. Как вы это любите называть — застьенкьи гьестапо, — последние два слова он произнёс по-русски, с утрированно-издевательским акцентом.
Я молчал и не открывал глаз.
— Продолжим нашу небольшую лекцию, Руслан, — секуриста прямо-таки распирало самодовольство. — Весьма рад, что сия операция, порученная вашему покорному слуге, подошла к успешному завершению.
— Поздравляю, герр риттмейстер, — сказал я, по-прежнему лёжа с закрытыми глазами. Гилви… что с ней стало?
— Благодарю вас, — с изысканной вежливостью ответил гестаповец. Я готов был поклясться, что он при этом отвесил ещё и самый настоящий поклон. Ему можно сейчас глумиться и издеваться. Он победил.
Впрочем, покончить с собой я всегда успею. Когда пойму, что пыток мне не выдержать. Как, впрочем, и никому. Рассказы о «несгибаемых героях, прошедших через всё» очень любят сочинять те, кто не знает и даже представить не может, что такое пытки, что такое хотя бы банальные иголки под ногтями.
Пройдите через это сами, дамы и господа. А потом уже и вещайте о «стойкости» и «несгибаемости».
Второй раз они меня не выпустят, подумал я. Остаётся надеяться лишь на то, что Всеотец простит мне великий грех самоубийства. Но что делать, если это единственный способ заставить замолчать свой собственный язык?
Ну, давай, подумал я. Говори, скотина. Радуйся. Торжествуй. Скоро тут окажется Туча. Потому что вы не сумеете её остановить, даже думая, что всё по-прежнему остаётся в рамках «регулируемого вторжения».
— У нас к вам, Руслан, накопилось множество вопросов. К вам, к вашему бывшему командиру, бывшему полковнику Валленштейну.
Я постарался как можно выразительнее пожать плечами.
— Не знаю, о чём вы говорите, риттмейстер.
— Ну, если бы вы удосужились открыть глаза, то убедились бы, что я давно не хожу в столь незначительных чинах, — послышался преисполненный важности ответ.
— Поздравляю, герр оберфюрер, — сказал я, по-прежнему не поднимая век. Догадаться несложно. Прыгнул через два чина. Видно, за особые заслуги.
— Поэтому потрудитесь относиться ко мне с соответствующим пиететом, как к старшему по званию!
— С радостью, герр оберфюрер. Задавайте ваши вопросы.
— Не верю ушам своим, — притворно изумился он. — Или на вас так подействовала обстановка, герр Фатеев?
— Обстановка? О чём вы, господин оберфюрер? Мне, честному боевому офицеру, скрывать нечего.
— Нечего скрывать? Замечательно. Тогда расскажите мне, пожалуйста, во всех подробностях, где и как прошла ваша так называемая «командировка», подписанная бывшим полковником Валленштейном?
— Позволю себе встречный вопрос, герр оберфюрер — а вас совсем не интересует, почему бригада «Танненберг», единственная из всех частей 2-го десантного корпуса, оказалась в состоянии вести наступательные действия против Тучи?
— Интересует, Фатеев, очень интересует. И я очень рад, видя, что здравый смысл в вас возобладал. Мы уже располагаем полной картиной изменнической деятельности Валленштейна…
— Фон Валленштейна, — поправил я гестаповца.
— Валленштейна, — с нажимом повторил он. — Специальным указом его светлости регента все мятежники лишены дворянского достоинства. Процедура гражданской казни будет совершена особо, по завершении следствия об их преступлениях.
— Спасибо, что сочли возможным проинформировать меня, герр оберфюрер.
— Да-да, в вашем досье отмечено, что и в первый раз, оказавшись под подозрением, вы отличались подозрительной разговорчивостью на отвлечённые темы, — пробурчал секурист. — Но я бы всё ж предложил вернуться к интересующей меня теме. О вашей командировке.
— Моя командировка? А что с ней не так?
— Хватит! — потерял терпение допрашивающий. — Не прикидывайся идиотом! Мы всё про тебя знаем! Ты был на Новом Крыму, ведя изменнические переговоры о сдаче всей бригады в плен!
— Раз вы всё знаете, зачем мне отвечать? — и я вновь зажмурился. Не вдавил веки друг в друга, словно наваливаясь на дверь, а плавно смежил.
Сейчас придёт боль, очень большая боль, подумал я. Отстранённо, почти равнодушно. Страх уже не имеет смысла, он не поможет выжить.
Раскрылась невидимая дверь, в комнату вошли трое — аккуратные белые комбинезоны, зеркальные очки, врачебные маски, тонкие перчатки. На тележке позвякивали блестящие никелированные инструменты.
— Мы сочетаем новейшие методики с опорой на проверенные веками традиции, — усмехнулся гестаповец.
— Сыворотка правды, герр оберфюрер?
— Ну что вы, Фатеев, за кого ж вы нас принимаете? Мы не садисты. Мы лишь скромные извлекатели информации. В наши намерения не входит сознательное причинение… э-э-э… физических неудобств допрашиваемому ради самих этих неудобств. А всевозможные психотропные препараты, или, как вы их называете, «сыворотки правды», себя не оправдали. Мы давно отказались от них.
— И заменили полиграфом, герр оберфюрер?
— Совершенно верно, Фатеев. На полиграфе-то ты и прокололся.
— Герр оберфюрер! Я был полностью оправдан по результатам тех испытаний!
Секурист вновь усмехнулся — со всей возможной гнусностью.
— Ты думаешь, что за два века наука полиграфия не продвинулась вперёд? Мы фиксировали больше двух сотен твоих параметров. Мы точно знаем, где и когда ты напрягался, именно для того, чтобы сбить с толку классический полиграф. Но тогда было сочтено целесообразным оставить тебя на свободе.
Я, в свою очередь, постарался усмехнуться.
— У меня на руках официальный документ о полном оправдании и снятии всех обвинений. Остальное — не более чем ваши рассуждения, герр оберфюрер, да простится мне это вольное обращение.
— Да, бумагу тебе действительно выдали, — охотно согласился следователь. — Чтобы усыпить твою бдительность. И ведь-таки усыпили!
— Тогда, опять же, не понимаю, к чему ваши вопросы, герр оберфюрер. Если меня хотят расстрелять, то для этого не нужны допросы. Как вы утверждаете, у вас достаточно доказательств. Значит, есть что-то, чего вы не знаете. Я правильно рассуждаю?
— У менее терпеливого и человечного сотрудника к вам бы уже применяли третью степень устрашения, — делано вздохнул секурист. — Меня интересует ваша деятельность на Новом Крыму, Фатеев.
— Моя командировка…
— Перестаньте, герр бывший обер-лейтенант. Разумеется, у вас все документы в порядке, отметки заградительно-этапных комендатур, воинских касс, продаттестат и вообще всё, что только можно себе вообразить. Ни у кого другого не возникло б и тени сомнения, что вы действительно были в командировке, если ограничиться вашим электронным следом, пребывая в полной уверенности, что подделать эти данные невозможно. Но мы следили за вами с самого начала. Мы знаем, что вы покинули Каппу на корабле контрабандистов. Они направлялись на Новый Крым. На ваши ползуны в Берлине по-прежнему высокий спрос. Дальше мы, само собой, потеряли вас из виду, наша агентура на Новом Крыму сработала непрофессионально. Оцените мою откровенность, Фатеев, — я рассказываю вам всё это для того, чтобы вы не думали, будто мы блефуем.
Похоже, что они действительно не блефовали.
Что ж, сменим тактику.
— Герр оберфюрер, на этот ваш вопрос очень просто ответить. Везде и всюду я, как мог, боролся с врагом Империи. С небезызвестной Дарианой Дарк.
— Ага! — Он так и подскочил на стуле. — То есть ты признаешься, что был там, на Новом Крыму?
— Мне не в чем признаваться, герр оберфюрер. Понимайте меня, как хотите. Я только хочу сказать, что могу в любой момент уйти от вас туда, где вы меня не достанете.
— Ну, это вы все говорите. Не волнуйся, у нас прекрасные реаниматологи, достанут и с того света. Так… ну а поподробнее о твоей деятельности в Новом Севастополе.
— Я уже ответил. Моей целью было поднять восстание против Дарианы Дарк.
— Зачем?
— Не хотел полного уничтожения моей родной планеты как результата карательной операции имперских Вооружённых сил. Полагал, что, если удастся покончить с Дарианой, вторжения не будет.
— Очень интересно, — заметил секурист. — И как же тебе удалось убедить господина Валленштейна дать тебе такую командировку?
— А он и не давал. Его подписи подделаны.
— В том числе и электронные? — секурист откровенно потешался.
— Их защита тоже не абсолютна.
— Очень хорошо. Превосходно. Надо будет попросить тебя продемонстрировать способы этой подделки… — он ехидно растянул губы. — Что же дальше?
— Дальше я не смог уничтожить Дарк.
— Что и следовало ожидать.
— И я вернулся в бригаду, когда она высадилась на моей планете. Предъявил поддельные подписи.
— Да, легенда у тебя получилась неплохой, — кивнул секурист. — Скажу больше, очень впечатляющая история. Что же дальше?
— Служил, герр оберфюрер. Участвовал в деле на Омеге-восемь, затем — здесь, на Каппе.
— Это мы, само собой, тоже знаем… А как насчёт поразительной удачливости твоей и шарфюрера Паттерс? Вся бригада только об этом и говорит.
Вся бригада об этом говорить не могла. Для остальных Туча просто необъяснимым образом оказывалась нацелена строго на одну точку.
— Как следует из показаний рядовых солдат твоей роты, людей, находившихся рядом с тобой в окопах, вместе с шарфюрером Паттерс вы не укрывались, в отличие от других, а словно старались дать этим созданиям увидеть себя и почувствовать?
— Мы заметили, что Туча хорошо идёт на живца.
— Гениальное прозрение, не иначе, — съязвил секурист. — Почему-то ни у кого другого подобные фокусы не прошли.
— Может, они выставляли неправильных людей? — пожал я плечами. — И уж совсем непонятно, почему я должен за это отвечать.
— Ты для начала будешь отвечать за дезертирство, — гестаповец с сосредоточенным видом клацал кнопочками на своей планшетке.
— За дезертирство полагается суд военного трибунала в составе командира части, начальника штаба и непосредственного начальника дезертировавшего военнослужащего. Разбирательство ускоренное. Приговор — расстрел. К чему такие сложности, герр оберфюрер?
Сейчас должен начать меня покупать. Потому что и впрямь — хотели бы прикончить, так лежал бы я уже горсточкой остывшего пепла.
Однако секурист ответил мне совсем иным:
— У меня мало времени, Фатеев, арестованных, к сожалению, больше, чем квалифицированных дознавателей с соответствующим допуском. Теперь тобой займутся специалисты несколько иного профиля, — он кивнул на молчаливую троицу. — Захочешь что-нибудь сказать — не стесняйся, всё фиксируется. Первая сессия — вводная, так сказать, близкое знакомство с нашим арсеналом. Потом я тебя ещё навещу.
Он поднялся. Странно, заставил я себя удивиться. Странно, потому что при пытках очень важно правильно задавать вопросы.
Я именно заставил себя удивиться, потому что слабая плоть уже кричала неслышимым криком.
Что ж, сейчас тебе предстоит на собственной шкуре узнать, каково это — быть «несгибаемым героем».
Трое молчаливых людей в масках, невозмутимых и равнодушных, неспешно позвякивали своим инструментарием.
— Как обычно, Георг? — вдруг нарушил тишину один из них.
— Нет, начнём с классики, — высоким, каким-то немужским голосом отозвалась другая маска. — Пожалуйста, Клаус, друг мой, набор номер восемь, от одной восьмой до одной шестьдесят четвёртой.
— У объекта скверные пальцы, может не пойти сразу…
— На одной восьмой у кого угодно пойдёт, — заметил Георг.
Вновь позвякивание.
Страх тёк в моих венах, растекался по телу, проникая в каждую клеточку. Что поделать, я, видать, мутант в недостаточной степени. Боли нельзя не бояться. Это безусловный инстинкт выживания. Её нельзя не чувствовать — но можно преодолеть, желая себе ещё большей боли.
Говорят, что можно преодолеть.
Интересно, проверяли ли они на себе эту методику.
— Одну шестьдесят четвертую, Ханс, держатель. Клаус, дезинфекция.
Пшиканье. Холодное облако окутывает пальцы. Вновь позвякивание. Мягкое пожатие.
— Обойма. Микрометр. Спасибо, Ханс. Начинаем. Ушные фильтры на счёт три. Один… два… три!
Пришла боль, и мир распался на части. В такие моменты очень пригодилось бы умение терять сознание по собственному желанию.
Крик ударился о потолок, рухнул обратно.
— Три миллиметра, Георг.
— Прекрасно. Ещё одну на шестьдесят четыре, Клаус. Лёгкие выбрасывают только что с неимоверным усилием втянутый воздух.
— Четыре миллиметра.
— Одна тридцать вторая, Клаус.
— Перебой. Ещё перебой. Сердце…
— Стимулятор, три кубика.
— Вторая на двух миллиметрах.
— Задержись.
Тьма. И я кидаюсь в неё, понимая, что там — спасение.
— Фатеев!
Та же комната. Я в той же позе. Тот же оберфюрер. Трое в масках, держат руки на отлёте, перчатки и комбинезоны испачканы красным. То есть моей кровью, тупо проговариваю я себе.
Странно, но ничего не болит. Правда, рук я вообще не чувствовал. Попробовал пошевелить пальцами — ничего. Мне словно ампутировали кисти.
— Болевая блокада, — заметив мои попытки, пояснил секурист. — Сейчас тебя поставят на ноги.
Я молчал. Им что-то от меня надо. Надо. От меня. От меня. Надо…
Ничего не значащие слова мечутся по сознанию, словно бильярдные шары.
Секурист наклонился, заглянул мне в глаза. Сделал какой-то быстрый жест.
Один из палачей быстро сунулся вперёд с ампулой-самовпрыской.
Окончательно я пришёл в себя, когда меня запихали в машину. Охрана в чёрных комбинезонах, украшенных двойными «молниями» на петлицах.
Бронетранспортёр долго петлял по улицам, потом вырвался из города. Не знаю, сколько продолжалась поездка — может, несколько часов. Я пребывал в полусне; и ещё очень сильно мёрзли руки. Секурист сидел рядом, заботливо поддерживая меня, словно брата.
А потом железный гроб замер, броневая плита откинулась; темнота, режущие лучи фонарей. Меня подхватили под руки, куда-то повели.
— Фатеев, — негромко произнёс голос. — Вы слышите меня, Фатеев?
— Слышу, — механически ответил я. Почему я не чувствую кисти рук?..
— Вы можете говорить? Вы меня видите?
— Нет, — сообщил я. — Что-то с руками…
— Это для вашей же пользы. Боль была бы непереносима.
— Хватит! — резко перебил другой голос, низкий и сильный. Знакомый голос… я слышал его… где?
— Руслан Фатеев, я не играю в прятки. Меня зовут Адальберт. Эрцгерцог Адальберт.
Я слепо вглядывался в темноту. Меня посадили на стул, посреди яркого круга света. За его пределами — мрак.
— Пробы твоей крови дали невероятный результат, — Адальберт (или человек с похожим голосом) говорил резко, уверенно, наверное, ещё рубил при этом ладонью воздух. — Руслан Фатеев, ты не человек.
Докопались. Но как? Неужто я сам открыл им дорогу, когда пытался «дать силы» биоморфу в себе? Таившийся доселе только в извивах хромосомной ДНК (или где-то ещё на субклеточном уровне) зверь вырвался из клетки. Его засекли.
— Руслан Фатеев, от твоего желания сотрудничать может зависеть судьба Империи.
— Мне наплевать на Империю, — ответил я. — Жрите друг друга.
Назвавшийся Адальбертом рассмеялся.
— Это неправда, Фатеев. Иначе ты был бы с Дарианой Дарк, а не с нами.
— Я не с вами, кем бы вы ни были.
— Нет, ты с нами, — с нажимом произнёс голос. — Когда помогал истребить Тучу на Каппе-4.
— Что вы от меня хотите? — Я очень устал. Блокаторы не пропускали боль от истерзанных пальцев в сознание, взамен я расплачивался чудовищной слабостью. Неадекватный размен… в редких случаях. И сейчас как раз такой. Предпочёл бы чувствовать всё, но не ощущать себя двухсотлетним старцем.
— Правды. О том, кто ты и как можешь управлять Тучей.
— Я не могу управлять Тучей.
— Не важно. Ты можешь притягивать её к себе. Это видела вся бригада. Ты — и шарфюрер Паттерс. У неё мы нашли те же компоненты в крови. Вы с ней — два сапога пара, как говорите вы, русские.
— Поздравляю, — вяло сказал я. Язык и губы отчего-то отказывались шевелиться.
— Кое-кто из моего окружения считал, что всё необходимое ты скажешь под пытками. Ты не сказал.
— Что ж, вам не повезло. А может, у вас плохие специалисты?
Нелегко пытаться иронизировать в таком положении.
— У меня прекрасные специалисты, — сдерживаясь, ответил мой собеседник. — Но ты просто стал умирать. И никакие препараты не могли это остановить. Они прекратили пытку. Симптомы ушли. Я правильно говорю, доктор?
— Ваша светлость совершенно правы, — прошелестел ещё один голос, весь истекавший подобострастием. — Острая сердечная недостаточность, которая…
— Достаточно, — остановил его назвавшийся Адальбертом. — Поэтому я и решил поговорить с тобой лично, Фатеев. У меня миллион дел, но ты сейчас из них — самое важное.
— Благодарю, — с прежним выражением сказал я. Что им теперь может от меня понадобиться?
— Мне подали неплохой совет, — продолжал эрцгерцог, а может, и не он. — Выложить карты на стол, как говорили в старину.
— Я не вижу вашего лица, — бесцветно заметил я. Последовала пауза. Очевидно, они думали, что я не услышу. Но ошиблись:
— Ваша Светлость! Открывать лицо…
— Доннерветтер, если мне потребуется открыть лицо перед самим чёртом, чтобы только это распутать, — я не остановлюсь!..
— Но, Ваша Светлость, господин эрцгерцог!..
Они препирались довольно долго.
— Смотри, Фатеев, — прозвучало наконец.
Человек шагнул вперёд, где-то за моей спиной вспыхнул свет.
— Вы действительно похожи на Его Светлость эрцгерцога, — я старался, чтобы это прозвучало как можно более невозмутимо.
— Я он и есть, — угрюмо сказал Его Светлость регент. — Не притворяйся, Фатеев.
В общем, притворяться действительно не стоило. Его Светлость эргцерцог действительно решил пожертвовать своим инкогнито.
— Так что же за дело у вас, Ваша Светлость?
— Откуда в тебе примесь биоморфа? — загрохотал Адальберт.
Надо признать, что веке в одиннадцатом из него вышел бы отличный правитель. Во всяком случае, на поле боя, когда сшибалась рыцарская конница, его услыхал бы даже самый последний пехотинец.
Наверное, можно было бы сделать круглые глаза и всё отрицать. Мол, какой такой биоморф? Но мне сейчас придётся с ними торговаться, жестоко, ожесточённо, и пусть знают, что я вполне представляю цену своего слова. А что торговаться придётся, я не сомневался. И потому я ответил правдой:
— Результат евгенического эксперимента.
— Кем проведённого?
Я усмехнулся.
— Добровольцами, которые стали моими родителями.
Приятно было увидеть на лице высокородного принца-регента самый настоящий ужас.
— Но… это… — выплюнул он, придя в себя, — настоящее извращение, презрение, попрание всех законов божеских и человеческих… Империя строго запрещала клонирование людей!..
Я молчал, наблюдая за его лицом.
— Каким же образом… — начал эрцгерцог и осёкся. — Сейчас уже не важно, каким. Кое-кто оказался расторопнее всех военных биоцентров. Ты можешь управлять биоморфами, Фатеев?
— Нет, эрцгерцог, не могу. Только притягивать их к себе. Притягивать своей ненавистью.
— Уже немало, — отрывисто бросил Адальберт. — Нам нужна твоя помощь, Фатеев. Нужна Империи, если ты действительно «простой имперский офицер», как утверждал совсем недавно.
— Если вам нужна моя помощь, эрцгерцог, её стоит купить.
Он ухмыльнулся.
— Купить? И только-то? Но разве ты забыл, где находишься? Достаточно моим…
— Ваши специалисты, эрцгерцог, только и смогли, что загнать меня в клиническую смерть. Я даже не испытаю боли от пыток. Просто умру, и всё. В положении биоморфа, как оказалось, имеются и свои преимущества. Мне не сделаться огнедышащим драконом, но вот умереть я сумею, когда это нужно мне, а не вам. Поэтому не советую со мной торговаться, Ваша Светлость регент. Да, и не советую также говорить, что мне следует спасать также и самого себя, если сюда ворвётся Туча.
Если она ворвётся сюда, я и пальцем не пошевельну. Моя миссия останется незаконченной, но, по крайней мере, я нанесу противнику неприемлемые потери. Простыми словами, — в это мгновение меня захлестнула ярость, — что вы все сдохнете вместе со мной, вся верхушка заговора, и пусть биоморфы подавятся вашей арийской кровью, если уж она настолько важна! А я умру спокойно.
Наступила мёртвая тишина.
— И что ж тебе надо? — Адальберт попытался изобразить саркастическую ухмылку, получилась она у него плохо, и я подумал, что дела новоявленного правителя Империи действительно плохи.
Я ответил заученным давным-давно текстом. Как гордо он звучал когда-то, как казался воплощением всех наших мечтаний!
— Свобода для моей планеты. Независимость. Никаких имперских гарнизонов, наши собственные вооружённые силы, невмешательство во внутренние дела. Свободная торговля. Передача боевых средств Имперского флота, достаточных для нанесения неприемлемого ущерба атакующим, если в будущем какой-либо Император… или регент… сочтёт, что его более не связывают никакие договоры.
Ну и, разумеется, свобода всем арестованным вместе со мной. Оберсту Валленштейну, майорам Дитриху Мёхбау и Рудольфу Бюлову, а также политическим заключённым Сваарга. Амнистия выжившим участникам Второго Варшавского восстания, равно как и…
— Это понятно, — нетерпеливо махнул рукой Адальберт. — С ними всё ясно, Фатеев, а вот с остальным…
…Вам кажутся банальными мои требования, не правда ли? Да, это мы и планировали. Свободу для того крошечного кусочка России, что нам удалось сохранить. Не всеобщее добро и благо, не «счастье для всех, даром»; отец учил меня, что ставить следует самые высокие цели, однако надо помнить, когда достигнут максимально возможный в данной ситуации результат. Мы собирались идти к этому долгие годы, возможно — десятилетия, будучи вполне готовы и к тому, что не увидим плоды своих трудов; и сейчас, поскольку Империя явно собиралась торговаться — отчего бы не попробовать?
Наивно, говорите вы? Третий Рейх, ехидно напомните вы мне, не шибко утруждал себя соблюдением каких бы то ни было договорённостей? Так стоит ли ожидать верности слову от его духовных последышей, как бы тщательно они ни затирали свастику в лавровом венке? Одна небольшая планетка никогда не сможет противостоять огромной Империи. И даже заполучи мы несколько новейших мониторов и заполни всё небо орбитальным платформами, Империя всё равно прогрызётся сквозь наши оборонительные рубежи, даже меняя одного за сто.
Так на что ж тогда рассчитывать? Новый Крым — не Швейцария, не удобный плацдарм в игре многих могущественных сил.
Но как Швейцария была нужна Третьему Рейху, так и Новый Крым может стать нужен Империи.
Уже противно? Но мы — не Давид, а Империя, увы, не Голиаф. Мы не можем позволить себе красиво умереть на последних рубежах. Потому что мы — последние. От полутораста миллионов говорящих на русском за последние два века осталась горстка. Где остальные? Рассеялись, ассимилировались, утратили память. Потеряли язык. Переняли «общеимперское», многие даже модифицировали фамилии.
Так что вы, любители произносить красивые и пустые лозунги о том, что лучше умереть стоя, ну и так далее, заткнитесь. Это вопрос последнего императива. Достоин ли жить мой народ, мой язык, память о поколениях предков, о победах и поражениях, о взлётах духа, обо всём, что делает нас народом? Или нет, или последние из могикан должны выйти на открытый бой и лечь, безо всяких шансов на победу?..
Упав, можно подняться.
Как сказал давным-давно поэт Толстой:
Кто-то говорит, что «лучше б они красиво пали!». Кто-то любит вспомнить некогда гордых американских индейцев.
Да, подняться смогут не все. Но после «красивой смерти» вообще некому будет подниматься. Моё дело — сохранить шанс встать.
Судите меня теперь, любители «последнего боя».
— …Ты даже не спрашиваешь, зачем ты нам, Фатеев?
— Не спрашиваю, эрцгергог. Жду, что вы сами скажете.
Он шагнул ближе, в традиционной для императорской фамилии чёрной форме бронетанковых войск.
— В последние часы произошло слишком много событий, — вполголоса произнёс он. Видно было, что слова давались ему нелегко.
— Не все армейские офицеры… согласились с моим регентством.
Ещё бы, подумал я.
— Некоторым из них… удалось склонить вверенные их командованию боевые части к неповиновению.
То есть у Валленштейна нашлось куда больше сторонников и единомышленников, чем я полагал, а охранка сработала непрофессионально. Всех потенциальных мятежников выявить не удалось.
— В настоящее время идут упорные бои… в районе императорской резиденции и… и в других местах, жизненно важных для нормального функционирования Империи.
За спиной эргцерцога послышались встревоженные голоса.
— Молчите! — рявкнул тот, не оборачиваясь. — Вдобавок эти проклятые инсургенты, из своей Федерации… забросили нам сюда биоморфов!
Ага, «забросили», подумал я. И каким-то образом все эти биоморфы оказались в районе окружённой мятежными дивизиями императорской резиденции! Скорее уж это сам Адальберт вынужденно прибег к последнему резерву.
— Да, конечно, — медленно сказал я. — Против дворцовой охраны, разленившейся и растолстевшей, оказались испытанные боевые части, ветераны, и ваш личный полк не выдержал. А тут ещё и невесть откуда взявшаяся Туча…
Конечно, можно было бы высказать ему, что я догадываюсь, как оно произошло на самом деле, но не стоит показывать себя тем, кто слишком много знает.
— Именно так. А вообще смотри сам, Фатеев, — вздохнул эргерцог. — Вы, там, проектор!
Это была очень хорошая, качественная голографическая съёмка.
Я увидел утопающие в зелени сады Сан-Суси. Старый замок Фридриха Великого после утверждения Империи из музея вновь сделался любимой резиденцией кайзеров, территорию расширили, отрезав существенный кусок от Потсдама. Сейчас вокруг поднимались столбы дыма, то тут то там взлетали чёрные султаны взрывов. Судя по всему, мятежники наступали на Сан-Суси со всех четырех сторон.
А над древним куполом парила, шелестела сотнями тысяч крыльев Туча, самая плотная из всех, что мне приходилось встречать. От неё тянулись рукава — туда, где то и дело вспыхивали блики разрывов.
А потом я увидел стоящий у обочины бронетранспортёр с эмблемами охранного полка Сан-Суси, неподвижные тела, густо облепленные тварями Тучи.
— Она нападает на всех. На мои войска и на мятежников. «Вышла из-под контроля?» — едва не вырвалось у меня.
— Как же Туча вообще оказалась здесь?
— Об этом надо спросить мой штаб, — угрюмо сказал эрцгерцог, однако угрюмость эта показалась мне явно наигранной.
Конечно, мне надо было задавать совершенно иные вопросы. Почему Тучу вообще решились пустить в ход? Как ею собирались управлять? Как, в конце концов, намерены были потом от неё избавиться?
— Что ж вы хотите от меня, Ваша Светлость?
— Я читал отчёты о боевых действиях на Каппе-4, Фатеев. Вы с Паттерс — и ты это подтвердил — могли притягивать к себе Тучу. Я прошу тебя сделать то же и здесь. Удивлён, что я обращаюсь к тебе именно с просьбой? Чтобы мы могли истребить её точно так же, как истребляла бригада «Танненберг».
— Не слишком, ваша светлость. Но не могу ли я переговорить с вами… в сугубо приватной обстановке? Где гарантировалось бы отсутствие «жучков», в том числе и поставленных теми, кому вы привыкли доверять?
Эрцгерцог свирепо зыркнул на меня.
— Можешь говорить здесь.
Я выразительно посмотрел в темноту за спиной Адальберта.
— Ну, хорошо, — нехотя уступил тот. — Иди за мной.
…Мы оказались в тесном бункере с фальшивыми окнами-экранами. За ними в пугающей близи парила Туча. Адальберт поморщился и задёрнул шторы.
— Не могу на это смотреть.
Как же, как же, подумал я. Это ты сейчас разыгрываешь передо мной комедию.
— Могу ли я осведомиться для начала, что с шарфюрером Паттерс?
— Во-первых, бывшим шарфюрером. Во-вторых, ты звал меня сюда только для того, чтобы задать этот вопрос?
— Нет, ваша светлость. Я не хотел давать вашим приближённым лишних аргументов в пользу моей ликвидации.
— Вот даже как, — хмыкнул Адальберт. — И что ж это за аргументы?
— Ваша светлость, вам требуется моя помощь. Взамен я хочу получить несколько честных ответов.
— В многой мудрости — много печали, как справедливо отмечали ещё древние, не правда ли, Фатеев?
— Для меня это не так, эрцгерцог. Мне нет дела до вашего переворота, но вот с биоморфами… мне не хотелось бы, чтобы вы вводили меня в заблуждение. Ведь Туча была выпущена по вашему приказу, не так ли? Когда положение защитников Сан-Суси стало отчаянным, все потайные отнорки оказались перехвачены — и неудивительно, поскольку против вас сражается часть высшей аристократии, посвящённая во все тайны старого замка, — вы решились выложить последний козырь.
Адальберт смотрел мне прямо в глаза. Ни он, ни я не опускали взгляда.
— Мне следовало или расстрелять тебя, или назначить рейхсканцлером, — медленно проговорил эрцгерцог. — Я понимаю, что никаких настоящих доказательств у тебя нет и быть не может… и мы могли бы долго перебрасываться пустыми словами, словно адвокаты при бракоразводном процессе медийной звезды. Но мне действительно нужна твоя помощь, Фатеев, если ты и впрямь можешь её оказать. Да, ты прав. Туча была специально выращена здесь, на Земле. В своё время мы получили образцы от Дарианы Дарк.
— Контролируемое вторжение, ваша светлость?
— Что-что?.. А, понял. Можно назвать и так. Не стану играть в прятки и отпираться. Ты всё определил правильно. Едиственное, в чём ты не прав, — я лично не давал приказа выпустить это, — словно оправдываясь, произнёс Адальберт. — Мы… проводим расследование всех обстоятельств данного инцидента.
Неужели то место, где держали готовых к бою биоморфов, не запиралось на сто замков, а Его Светлость регент не держал ключей у себя под подушкой? Ни за что не поверю. Конечно, выпустили сами. Когда поняли, что дело плохо, охрана не справляется. Интересно, конечно, как это мятежники сумели доставить на тщательно охраняемую Землю столько войск, — похоже, не обошлось без засланного казачка и среди непосредственного окружения эрцгерцога.
— Туча убивает всех, — сумрачно повторил Адальберт. — И растекается по округе, как лесной пожар. Поэтому, когда стали известны данные твоих анализов…
Несомненно, Адальберт знал много больше, чем пытался показать. Уж слишком быстро догадался, к кому обращаться за помощью, когда Туча вырвалась на свободу.
— Я сказал свою цену, Ваша Светлость. Не хотите — не надо.
— Твоя планета под Дарианой Дарк!
— Разве вы не можете ей приказать, эрцгерцог?
Я намеренно опускал правильное титулование. Адальберт только кривился, старательно делая вид, что ничего не замечает и вообще «выше этого».
— Если б мог, — процедил он сквозь зубы, — неужели не приказал бы ей вообще прекратить всё это безумие?
— Полноте, Ваша Светлость, — приглушённо сказал я. — Дариана Дарк оказала вам громадную услугу. Разве без её войны, без биоморфов могли б вы сыграть роль спасителя отечества?
Глаза Адальберта сузились, однако он быстро овладел собой.
— Много болтаешь всякой ерунды, Фатеев. Я не скрываю, откуда у нас взялась активная биомасса, поскольку Дариана Дарк действительно сотрудничала в своё время с имперской разведкой. Но потом она, похоже, лишилась рассудка, устроила восстание, основала Федерацию… на вызовы из Берлина не отвечала, все наши люди в её окружении были уничтожены, причём совершенно бесчеловечным способом. Газовая камера по сравнению с этим показалась бы истинным благодеянием. Ну, ты видишь — я откровенен с тобой. Потому мы и убрали кайзера, что…
— Что кое-кто вконец стосковался без расовой теории, без «недочеловеков» и «неполноценных народов», без концентрационных лагерей и жёлтых шестиконечных звёзд на одежде евреев?
— Только не сейчас! — рявкнул Адальберт. — Сперва надо справиться с Тучей, а уж потом…
— Потом не будет, Ваша Светлость. Если вы решили воссоздать Третий Рейх под видом модернизации нынешнего, то пусть уж лучше Туча доведёт до конца своё дело.
Адальберт некоторое время молчал.
— Если я скажу тебе, что не собирался делать ничего подобного? Что всё это было рассчитано исключительно на экстремистов из «Арийского легиона»?
— Вот даже как, Ваша Светлость… а что же будет, когда ваши сторонники поймут, что вы не собираетесь воплощать их заветные чаяния? Что, если они найдут другую фигуру, чтобы посадить на трон?
— Я не слабак, в отличие от Его Императорского Величества! — громыхнул эрцгерцог. — Я бы не допустил катастрофы…
— Не тратьте даром слов, Ваша Светлость. Вы слышали мои условия. Присовокупите к ним безусловное уничтожение всех запасов активной биомассы. Потому что иначе может не остаться вообще ничего — от всей людской расы.
Адальберт скривил губы в горькой усмешке.
— Я могу пообещать тебе сейчас вообще всё, что угодно. Вплоть до места канцлера, как уже говорил. Но достаточно ли этого будет для того, чтобы ты действительно вызвал Тучу на себя?
— Я удовлетворюсь рескриптом регента, со всеми неподделываемыми подписями и печатями. Обязательством предоставить независимость Новому Крыму, уничтожить биоморфов, находящихся на Земле или иных мирах, подконтрольных Империи, и так далее. Разумеется, я также хотел бы получить аналогичным образом заверенный ваш рассказ о сотрудничестве с Дарианой Дарк, о теории и практике «контролируемого вторжения»… это послужит пусть и слабой, но всё-таки некоей гарантией. Едва ли аристократия будет очень счастлива, если подобные сведения, да ещё снабжённые неоспоримыми признаками подлинности, будут опубликованы.
Адальберт скорчил гримасу.
— Хорошо, — мрачно бросил он напоследок. — Ты получишь всё, что просишь. Вот только дать тебе в товарищи dame Паттерс я, увы, не смогу. Она в коме после… после форсированных методов допроса.
— Это плохо, — я постарался, чтобы на лице у меня ничего не отразилось. — Вдвоём мы могли бы действовать куда эффективнее.
— Я понимаю. Но наши специалисты… несколько перестарались. И, само собой, они не могли учесть того, как скажется на вас присутствие биоморфной составляющей.
— А что же дальше, Ваша Светлость? После того как нам удастся избавиться от Тучи? Ваши противники наступают.
— Я уже предложил им перемирие на условиях совместной борьбы с биоморфами. Они видят, что мои войска терпят от Тучи такой же урон, как и их собственные.
— И они согласились? Вот так просто? Не поставили никаких условий насчёт, гм, дальнейшего государственного устройства?
— За кого ты их принимаешь, Фатеев? Ещё б не выставили! Правда, с рядом моих доводов они тоже согласились. Император возвращается на трон. Но я остаюсь пожизненным регентом.
— А что думают остальные наследники? Кронпринц Зигфрид?
Адальберт зло ухмыльнулся.
— Подумай как следует, Фатеев. Кажется, в истории твоей страны был… несколько похожий случай, однако у нас, в отличие от русских, кровь членов императорской фамилии не пролилась.
Мне не потребовалось сильно напрягать память.
— Убийство Павла Первого?
— Совершенно верно, — кивнул Адальберт. — Я тоже изучал вашу историю, Фатеев. Так вот, их высочество кронпринц — почитатель Третьего Рейха, и притом фанатичный. У него на столе стоит портрет Адольфа Гитлера. Мне кажется, это о многом говорит. Только об этом не принято распространяться. Мне надо продолжать дальше?
Признаюсь, что несколько растерялся. Кронпринц Зигфрид долгие годы оставался едва ли не самой загадочной личностью императорской фамилии. Он если где-то и появлялся, то исключительно на «всеарийском слёте патриотов-рекреаторов», занимавшихся «воссозданием славных битв германской и австро-венгерской наций». Правда, никогда не участвовал, сидел в ложе почётных гостей, и на это мало кто обращал внимание…
И, как оказывается, зря не обращали, так, что ли?
— Но об этих материях можно поговорить и после, верно, Фатеев? Пока что нам надо справиться с Тучей.
— А на что вы рассчитывали, её выпуская?
Адальберт отвернулся, не выдержав моего взгляда.
— Дариана Дарк заверяла нас и проводила практические демонстрации с короткоживущими боевыми формами. Иными словами, они вылуплялись, пожирали всё, что могли, и после этого умирали. А тут всё оказалось совсем иначе…
— У Дарианы был свой расчёт.
— Это уж точно, — эрцгерцог вновь решился взглянуть мне прямо в глаза. — Так что же будем делать, Фатеев? Я, правитель огромной Империи, разговариваю тут с тобой, выдавая самые сокровенные государственные секреты. Ни у тебя, ни у меня нет выбора. Мы то, что мы есть. И либо мы уничтожим Тучу, либо она уничтожит нас. Не знаю, на что рассчитывает Дарк…
— На то, что она-то действительно может контролировать биоморфов. Хотя, по-моему, их никто не может по-настоящему контролировать. Они сами по себе.
Регент кивнул.
— Я принимаю твои условия. Но хочу напомнить — Туча в данный конкретный момент штурмует и этот бункер. Стальные двери можно, гм, размягчить кислотами, армированный железобетон — прогрызть на манер термитов… Мы продержимся ещё какое-то время, но не слишком долго. В качестве же первого шага, жеста доброй воли… — он расстегнул кобуру на поясе. — Вот, возьми. Мой собственный, с полной обоймой. Твоих арестованных товарищей сейчас доставят.
— Ценю ваше доверие, эрцгерцог, — медленно сказал я, осторожно принимая оружие забинтованными пальцами. Признаюсь, на миг я испытал сильное искушение — всадить пулю в самую середину лба моего партнёра по переговорам. — Начну действовать, как только увижу полковника Валленштейна. И Гилви Паттерс, в каком бы состоянии она ни пребывала.
— Очень хорошо, Фатеев. В таком случае предлагаю вернуться к остальным.
Герр оберст Иоахим фон Валленштейн выглядел неважно. К нему явно применяли все технологии «форсированных допросов», причём и самые примитивные: оба глаза полковника украшали величественные «фонари».
— Герр оберст, — я постарался щёлкнуть каблуками, однако вышло это скверно.
— Вольно, герр обер-лейтенант, — столь же формально отозвался Валленштейн. Во рту у него не хватало нары передних зубов, он присвистывал и шепелявил.
— Полковник, — рыкнул эрцгерцог, — вы можете говорить со мной спокойно, без истерических заклинаний о верности императорскому дому?
Валленштейн едва заметно вскинул подбородок.
— Моя верность императорскому дому — не предмет для обсуждения, Ваша Светлость.
— Тогда, быть может, ты возьмёшь на себя переговоры с теми, кто сейчас пытается наступать на Сан-Суси? Мы договорились с Фатеевым, что он поможет остановить Тучу, с тем чтобы по ней могли вести огонь и мы, и они.
— Тучу, бесспорно, необходимо уничтожить, — согласился Валленштейн. — Хочу только заметить, Ваша Светлость, что испытанное мною здесь совсем недавно отнюдь не прибавляет мне доверия к вашим целям и средствам.
Я невольно взглянул на забинтованные кисти рук. Хорошая у них анестезия…
— У меня нет времени препираться с тобой, Валленштейн. Если тебе непонятно, куда вёл Империю мой бедный дядюшка… — Адальберт презрительно фыркнул. — Он добрый, мягкий человек, прекрасный семьянин, баловавший до невозможности кронпринца. В результате Зигфрид твердит о «еврейском заговоре» и о том, что «Третий Рейх оболган победителями». Для тебя это новость, полковник? Не верю, не притворяйся. У тебя достаточно влиятельных друзей при дворе.
Валленштейн смотрел на эрцгерцога, злобно сощурившись.
— Я говорил это Фатееву, скажу и тебе. Пусть лучше «Арийский легион» думает, что своего добился. Пусть я буду во главе Империи, чем Зигфрид. Потому что я…
Валленштейн что-то резко ответил, похоже, начиналась перепалка.
Я отвернулся. В голове нарастал странный гул, словно сотни тысяч буровых машин изо всех механических сил вгрызались в неподатливую породу.
Туча пробивала себе дорогу внутрь.
— Господа, — произнёс я, ни к кому в отдельности не обращаясь, — они будут здесь самое большее через четверть часа. Предлагаю хотя бы на время прекратить ненужные дебаты. Напоминаю также Его Светлости регенту об обещанном рескрипте.
— Рескрипт сейчас будет, — посулил Адальберт с видом человека, лично подающего на подпись инквизитору свой собственный смертный приговор.
Он зло пролаял что-то в наручный коммуникатор.
В это самое время люди в белом, с надвинутыми респираторами осторожно вкатили носилки с dame Гилви Паттерс. К введённым в вены катетерам тянулись прозрачные трубки, негромко урчал моторчик, перекачивая жидкость. Вид у Гилви был как раз для похорон. Лицо даже не бледное, а отливающее какой-то трупной синевой, глаза глубоко запали, бескровные губы стянуло нитью.
На аппаратуре жизнеобеспечения перемигивались многочисленные огоньки, дисплеи рисовали медленные кривые.
— Всё на искусственном поддержании, — сказал мне один из белых халатов. — Вентиляция лёгких, кровообращение, гемодиализ, внутривенное питание… Но состояние стабильное, тяжёлое, но стабильное…
Руки Гилви тоже были забинтованы. Так же, как и мои.
— Всё готово, всё здесь, Фатеев, — Адальберт встал рядом. — Мой адъютант несёт затребованный тобой рескрипт. Не знаю, как ты станешь проверять его подлинность, боюсь, тебе придётся поверить мне на слово.
— Я обойдусь тем, что есть. Господин эрцгерцог, я пойду вперёд. Мне нужно выманить Тучу на открытое место. После чего ваша охрана сможет расстрелять её фланговым огнём. Надеюсь, ваши нынешние противники присоединятся к нам в этом начинании. Я был бы признателен, если бы мне выдали броню.
— Распорядитесь, — мрачно кивнул Его Светлость регент. — А вы, Валленштейн, не можете не понимать, что…
«Мне надо идти, Гил. Может, ты услышишь меня? Не ушами, нет. А тем, что нас действительно объединяет?»
Я бросил последний взгляд на неподвижно возлежавшую на носилках Гилви и шагнул в тёмный проход.
Никогда прежде не бывал на Земле, тем более — в имперской столице, тем более — в тщательно охраняемом всеми мыслимыми и немыслимыми средствами Сан-Суси.
Всё-таки Новый Крым невозможно было даже сравнить со старой колыбелью человечества. Конечно, сейчас воздух пропитан был гарью от полыхавших невдалеке пожаров, воняло горелым мясом — от сбитых и упавших в пламя биоморфов. Горело пока ещё не в старых парках, помнивших ещё Фридриха Великого, кумира нынешних кайзеров, дальше, на берегу Хавеля, однако пламя неумолимо приближалось. Небо почернело от дыма и носившихся туда-сюда крылатых тварей Тучи. С юга, от Шарлоттенхофа, слышалась непрерывная стрельба.
За мной из боковых дверей выныривали фигуры в броне, у многих на рукавах — эмблемы «Арийского легиона».
Я вздохнул и привычно потянул к себе круживших над головой бестий.
На сей раз это оказалось посложнее. Туча плохо откликалась на зов, рыскала по сторонам, и мне далеко не сразу удалось заставить её кинуться на меня и только на меня.
Но всё-таки удалось.
Достигнуто соглашение о прекращении огня в столице. Его Императорское Величество кайзер, выйдя из-под домашнего ареста, выступит сегодня со специальным заявлением о текущем положении и о возможных изменениях в законе о престолонаследии.
Его Светлость эрцгерцог Адальберт остаётся регентом Империи.
Его высочество кронпринц Зигфрид через своего пресс-секретаря отказался от каких бы то ни было комментариев.
Необоснованно арестованные военачальники и старшие офицеры освобождены.
Части и подразделения «Арийского легиона» покидают Берлин.
Бундестаг и политические партии возобновляют работу.
Никаких карательных мер против кого-либо не предусмотрено, Его Императорское Величество объявил о полном прощении всем участникам последних трагических событий, на какой бы стороне они ни выступали…
А теперь эти и другие новости в подробном изложении…
Я был несказанно удивлён, как быстро всё кончилось. Вчерашние враги дружно клялись в верности своей Великой Империи. Кайзер действительно выступил, заявляя, что виной всему было «трагическое недопонимание среди членов императорской семьи». Семьи погибших в результате «инцидента» рядовых и младших офицеров, равно как и добровольцев «Арийского легиона» получали полный соцпакет. Его светлость регент встречался с высшими офицерами. Вокруг Сан-Суси тушили пожары, убирали груды обугленных трупов — Туча послушно шла на мой зов, словно бараны на бойню.
Именной пистолет эрцгерцога так и остался у меня.
Три дня мы вместе с Гилви провели в дворцовом госпитале. Посетители шли чуть ли не сплошным потоком: Валленштейн, Мёхбау, Бюлов, их сменили птицы высокого полёта, начиная с генерал-фельдмаршала Хуберта Ланца, вновь занявшего должность начальника оперотдела Генштаба.
Сухой, поджарый, с неизменным моноклем (каковой, похоже, являлся у высшего имперского генералитета самым настоящим фетишем), он поздоровался со мной отрывистым кивком.
— Как ваши руки, герр гауптманн?
— Простите, герр генерал-фельдмаршал, но я…
— Только что произведён в гауптманны особым указом Его Императорского Величества, — бледно улыбнулся Ланц, кладя на прикроватную тумбочку небольшой пакет, перевязанный геральдической красно-чёрно-белой лентой. — Мне была оказана честь сообщить вам об этой милости Его Величества. И — пожалуйста, Фатеев, — давайте без чинов.
Я заставил себя ответить уставной фразой.
— Так как у вас с руками? — повторил Ланц.
— Быстро заживают, благодарю вас.
Генерал-фельдмаршал вновь растянул губы в подобие улыбки. Не то чтобы он заставлял себя улыбаться — нет, по-иному он просто не умел.
— Мне повезло, Руслан, — сперва они взялись за Обстфеллера и фон Листа. Хорошо, что не успели далеко продвинуться. Адальберт лично остановил экзекуцию. Кажется, он и в самом деле не собирался зайти настолько далеко. Тем более что Иоахим фон Даркмур исчез. Сейчас его ищут, но у такого типа, боюсь, слишком много отнорков.
— Благодарю за доверие, что вы сочли возможным поделиться со мной этим, — осторожно заметил я.
Ланц сдержанно усмехнулся — слабой тенью нормальной здоровой усмешки.
— Я пришёл к вам, Руслан, чтобы обсудить операцию, которая, возможно, станет наиважнейшей за все последние несколько лет. За всю историю… беспорядков, потрясавших Империю.
Я невольно сжал пальцы на небольшом тяжёлом тубусе, где хранил выданные и подписанные эрцгерцогом обязательства.
— Я в курсе ваших… переговоров с Его Светлостью, назовём это так, — продолжал Ланц. — Цена высока, что и говорить. Надеюсь, вы не станете вводить систему въездных виз. Признаюсь, тут мной руководит личный интерес, — снова тень улыбки. — Хотелось бы побывать на Новом Крыму ещё разок. Я большой поклонник вашего моря и вашей кухни.
Я ничего не ответил. Ланца это не смутило.
— Биоморфы и вся игра с ними была преступной безответственностью, самое меньшее, а по делу — самым отвратительным заговором против человечества. Империя не может пребывать в покое, пока причина этой угрозы не будет найдена и ликвидирована. Это и в ваших интересах, Руслан. Новый Крым под властью Дарианы Дарк, и, насколько мне известно, она продолжает форсированными темпами переселять на него людей с рудничных миров. Ясное дело, они станут сражаться за неё фанатически. Угроза геноцида на Новом Крыму ещё далеко не предотвращена, надо отдавать себе в этом отчёт.
— Пока не понял, господин генерал, чем могу быть вам полезен.
— Без чинов, без чинов, Руслан. Меня ввели в курс твоих — и dame Паттерс — паранормальных способностей.
— Уверяю вас, во мне нет никакой паранормальности. Механизмы функционирования биоморфов пока не поняты до конца, однако они вполне укладываются в материалистическую картину мира и не требуют введения божественных сущностей для объяснения.
— Я атеист, — суховато заметил Ланц. — Впрочем, оставим теологические споры. Я говорю об исключительно военном аспекте. Империя переходит к новой тактике. И сперва…
— Господин генерал, — я вновь проигнорировал «без чинов», — если планируется что-то против Федерации или Дбигу — то это бессмысленно. Надо бить по источнику биоморфов. Они — корень наших бед.
— Не только, — серьёзно, как равному, возразил Ланц. — Биоморфы — только оружие. Потребовались люди, чтобы привести его в действие. Не станет людей — исчезнет и проблема биоморфов.
— А вы точно знаете, как именно биоморфы оказались в распоряжении кого-то из людей?
Ланц вздохнул.
— К сожалению, нет. Планируя это наступление, я рассчитывал на вас, Руслан, на ваш рассказ.
— Боюсь, я не смогу быть чем-то полезен. Биоморфы словно сваливаются нам на голову. Их находят на Новом Крыму…
— И на ряде других планет, — перебил меня генерал. — Только там в большинстве случаев их находили команды военно-изыскательских экспедиций и уничтожали — в полном соответствии с инструкцией, не могу не заметить.
— Не было ли среди этих планет Нового Ковенанта?
Ланц одобрительно кивнул.
— Совершенно верно, Руслан. На родной планете Дарианы Дарк биоморфы тоже были найдены. Этот факт долгое время оставался строго секретным. Такое впечатление, что фон Даркмур, как и его предшественник, Мюллер, сознательно утаивали информацию не только от Генштаба, но и от императора.
— А родная планета Гилви Паттерс?
— У нас нет на этот счёт никакой информации.
— Но кто-то ведь создал и Гилви, и Дарк!
— Кто-то создал. Но я не считаю этот вопрос первостепенным, Фатеев. Как и то, «откуда приходят биоморфы». Наша Империя заражена ими, как вирусами. И мы, армия, как иммунная система, должны отыскать их всех и уничтожить. С вашей — и dame Паттерс — способностью притягивать к себе биоморфов мы можем рассчитывать на успех.
— Да, но…
— Поправляйтесь, Фатеев. Я надеюсь, вы понимаете, что всё, мною произнесённое здесь, относится к государственным секретам высшей категории?
Я мрачно кивнул.
Конечно, они не понимали. Им казалось, что достаточно справиться с уже имеющимися биоморфами и «матками», а новых — новых уже никогда не будет. Если же их вдруг найдут на какой-то новооткрытой планете — можно не сомневаться, Генштаб с чисто немецкой педантичностью разработает многостраничную инструкцию по технике безопасности, по ней станут принимать экзамены и зачёты, а за незнание — отрешать от командования и снимать с должностей.
И будет им казаться, что они нашли средство от всех напастей.
Наивные.
Прошло несколько дней. Я получил личный поздравительный адрес от Его Величества кайзера. Вручала его целая делегация, сверкая золотом погон и позументов. Никто не задавал никаких вопросов по поводу заключённой с эрцгерцогом сделки, словно так и надо. Словно я — и впрямь чрезвычайный и полномочный посол Нового Крыма, что присутствуют строгие и беспристрастные арбитры, что есть международный церемониал и протокол, как в стародавние времена…
Подозрительно. Или эрцгерцогу и впрямь всё равно, если его обязательства будут распубликованы? Или они надеются, что после того, как дело дошло до вооружённого мятежа, какие-то компрометирующие материалы уже не будут играть никакой роли?
Гилви поправлялась. Ей пришлось хуже всех, её биоморф, похоже, решил, что никакого выхода уже нет, и деловито принялся отключать одну за одной жизненно важные функции организма. Тем не менее земная техника не подвела.
В Потсдаме разбирали завалы, смывали гарь с нарядных мостовых и фасадов, торопливо высаживали новые деревья взамен поваленных и сожжённых.
Как восприняли всё это «Память и Гордость» вкупе с «Союзом Изгнанных», я не знал. В Империи всё стало как-то пугающе спокойно, вчерашние враги клялись друг другу в вечной любви, а пролившуюся кровь списывали на «трагические недоразумения». Правда, и оставшийся регентом Адальберт отнюдь не спешил проводить в жизнь столь широко разрекламированные меры по «укреплению положения стержневой нации».
А тем временем на Каппе-4 наступило затишье. После уничтожения «матки» биоморфы присмирели; насколько я мог понять, сейчас там отыскивали последние следы Тучи.
Хотя кто знает, сколько амёб-«истоков» попряталось по дальним закоулкам планеты…
Минуло семь дней. Всего семь дней. Визиты высокопоставленных генералов прекратились, руки заживали.
Всё хорошо? Всё прекрасно, цель достигнута?.. Дело за малым — выбить с Нового Крыма саму Дариану Дарк, и наступит полное во человецех благоволение?
Не верю.
С Гилви мы эти дни почти не разговаривали. Она лежала, молча глядя в потолок, отвечала с трудом и односложно, словно моё общество стало ей в тягость.
На восьмой день меня под белы руки и с немалой помпой препроводили в императорскую резиденцию, предварительно трижды обыскав и просветив на предмет скрытой, наверное, в желудке взрывчатки.
Меня обрядили в новенькую, с иголочки, парадную форму, нацепили только что вручённые погоны гауптманна. Да, ежели взглянуть со стороны — идеальный имперский офицер, вот только с принадлежностью к стержневой нации промашка вышла.
Бункер, куда меня привел надутый, словно индюк, личный императорский порученец, был убран с нарочитой строгостью, по моде позапрошлого века, с морёным дубом и зелёным сукном на стенах, бронзовыми светильниками и антикварного вида длинным столом, возле которого выстроились жёсткие стулья с высокими спинками, украшенными непременным Орлом-с-Венком-и-Солнцем.
В задней части зала я увидел полусферу проектора. Вдоль стен, негромко переговариваясь, стояло шестеро генералов, среди которых неожиданно оказался Валленштейн, явно неуверенно чувствовавший себя в новёхоньких погонах генерал-майора.
— Поздравляю, Руслан, — он пожал мне руку.
— Спасибо, господин генерал-майор.
— Ты неисправим. Послушай, Рус, я хотел спросить…
— Господа офицеры, Его Императорское Величество кайзер! — преисполненным торжественности и значения голосом объявил порученец. Чтобы так говорить, не обойдёшься без уроков сценической речи…
Вошёл кайзер. В мундире, с колодочкой наград, ни дать ни взять — пожилой отставник, бывший преподаватель какой-нибудь истории военного искусства из Академии Генштаба. За ним следом — Его Светлость регент, он же эрцгерцог Адальберт, вчерашний мятежник.
Все дружно вытянулись по стойке «смирно».
— Прошу садиться, господа.
— Вам сюда, гауптманн, — прошипел внезапно выросший рядом со мной ещё один порученец. Ему пришлось отодвинуть для меня стул, и я видел, что сие действие его едва не добило.
Рядом сел Валленштейн.
Господа генералы (среди них я узнал Ланца) рассаживались, нажимали кнопки на планшетках, напустив на себя самый важный вид, что-то рассматривали на дисплеях. Передо мной ничего не было, даже банальных карандаша с бумагой. Равно как и перед Валленштейном.
— Прошу вас, Адальберт, — кивнул император. Тот поднялся, прочистил горло.
— Господа генералы. Пользуюсь случаем ещё раз принести свои самые искренние извинения тем из вас, кто пережил… малоприятные часы, будучи облыжно обвинён и подвергнут аресту в результате самоуправства людей бывшего начальника Службы безопасности Даркмура. Это было необходимо. Я должен сказать, что всё происшедшее — результат нашего совместного контрудара, нанесённого по группировке, планировавшей захват власти и полное преображение нашей Империи. Если вы помните, мне пришлось использовать кое-что из их фразеологии. Мы сожалеем, что дело дошло до открытых столкновений.
Господа генералы переглянулись, но никто не дерзнул высказаться.
Враньё, подумал я. Хорошая мина при плохой игре. Попытка помириться с аристократией. Или… или на самом деле тонкая интрига Его Светлости эрцгерцога, с тем чтобы хоть как-то, но «поцарствовать», пусть даже со званием «регента», возможность, так сказать, открыть глаза кайзеру на его собственного сынка.
— Здоровая часть сил в той же Службе безопасности на нашей стороне…
— И мы отделили зерна от плевел в самом правительствующем доме, — перебил Адальберта кайзер. — Мною изменён закон о престолонаследии. Кронпринц Зигфрид, равно как и его потомство, из него исключены. Права на корону перешли к Фридриху, моему второму сыну. Он не замечен… ни в каких склонностях, которые помешали бы ему достойно исполнять законы нашей великой Империи.
Теперь уже переглянулись мы с Валленштейном. А нам-то зачем это сообщать? Высший генералитет, Генштаб, всё такое прочее — ещё можно понять, а вот мы?..
— Господин Фатеев, господин Валленштейн, пусть вас не удивляет то, что мы решили сделать это объявление в вашем присутствии, — кайзер словно прочёл мои мысли. — Я правильно понял, господин Фатеев, что ваши, гм, услуги Империи требуют оплаты в виде предоставления независимости Новому Крыму?
— Да, Ваше Величество, — как можно спокойнее ответил я.
— То есть вы расцениваете себя прежде всего как гражданина своей родной планеты, а не всей Империи?
— Ваше Величество, мы слишком хорошо помним обстоятельства вхождения в Империю. И да, я — русский, я принадлежу Новому Крыму. Последнему осколку земли, оставшемуся у людей моего языка, простите мне эти высокие слова.
— Но у вас есть полномочия, подтверждённые конституционным большинством избирателей Нового Крыма? — подняв брови, осведомился кайзер. — Вы можете пребывать в полной уверенности, что все ваши соотечественники только и мечтают, что о независимости, а на самом деле это может оказаться совсем не так?
— Я дерзну утверждать, Ваше Величество, что достаточно хорошо знаю помыслы и чаяния моих сограждан.
— Но тем не менее единственным внятным инструментом для выяснения их позиции может стать только всепланетный референдум, проведение которого, я считаю, должно обязательно быть включено в нашу сделку, если она вообще состоится, — холодно бросил кайзер, и господа генералы тотчас послушно закивали в ответ, ну точь-в-точь как китайские болванчики. — И потом, господин Фатеев… Как вы себе представляете независимость своей родной планеты? Десять процентов суши, остальное — океан. Минеральные ресурсы присутствуют, но почти исключительно — под водой, их промышленная разработка крайне затруднена. Но, в конце концов, если ваши ползуны не перестанут размножаться… — кайзер вдруг нагнулся вперёд, впиваясь в меня взглядом. — А что вы станете делать не сейчас, не через двадцать лет, а через пятьдесят-шестьдесят? В Империи сменится власть. И новому императору может прийти в голову, что терпеть независимый Новый Крым — слишком большая роскошь. Что может одна планета противопоставить тысячам других миров? Что сможет гарантировать вашу неприкосновенность?
— Подпись и достоинство императоров… — начал я, однако кайзер прервал меня раздражённым взмахом.
— Господин Фатеев, у меня сложилось мнение о вас, как об умном человеке, пожалуйста, не заставляйте в вас разочароваться. Подпись и достоинство — ничто по сравнению с государственной необходимостью. Если таково будет мнение грядущего правителя Империи — не волнуйтесь, повод всегда найдётся. Так стоит ли сейчас вам закладывать такую мину под благополучие… да что там благополучие, под саму вероятность выживания ваших соплеменников?
Это была неприкрытая угроза. И он был прав — кто может помешать новому кайзеру двинуть весь флот Империи против одной-единственной планеты?
— Я — человек излишне мягкий и ненавижу кровопролитие, — сказал кайзер. Мне пришлось сделать усилие, чтобы подавить непрошеную усмешку. — Мои преемники вполне могут не разделять мои взгляды на способы управления государством.
Я мог бы многое ответить. Вспомнить наши с отцом разговоры, когда исходный план ещё только формулировался.
— Я исхожу из того, Ваше Величество, что Империи при любом правителе будет более выгодно иметь независимый и… — я заставил себя произнести эти слова, — дружественный Новый Крым, чем рассадник террористов и инсургентов.
— Выгода Империи не всегда и не всеми понимается одинаково, — заметил кайзер.
Конечно. Но что делать, наш с отцом план предусматривал многолетнюю, постепенную работу, результатом которой стало бы признание в среде аристократии важности «швейцарского» статуса Нового Крыма. К этой работе впоследствии должны были подключиться другие люди, круг вовлечённых неизбежно бы расширился…
— Тем не менее я позволю себе настаивать на своих условиях, — сказал я. Больше ничего не оставалось делать.
Господа генералы так и буравили меня взглядами из-под анекдотичных моноклей.
Валленштейн тоже смотрел на меня, и по его лицу ничего невозможно было прочесть.
— Разрешите, Ваше Величество? — вдруг произнёс он.
— Прошу вас, герр генерал-майор, — милостиво кивнул кайзер.
— Я давно знаю Руслана Фатеева. Я также достаточно долго служил на его родной планете. Моё мнение — к нему надо прислушаться. Тем более что они с dame Паттерс — наше единственное оружие против настоящего врага — биоморфов. Так называемая Федерация — ничто без своего биологического оружия.
— Однако оно у них есть, герр Валленштейн, — скрипуче возразил самый старший из генералов.
— Тем ценнее двое людей, которые могут противостоять биоморфам, — не смутился Валленштейн.
— Их ценность никто не подвергает сомнению, но…
— Господа, — вступил в разговор эрцгерцог. — Призываю вас ещё раз вспомнить повестку дня. Мы проинформировали господина Фатеева, поскольку, я считаю, это будет способствовать наибольшей его эффективности в боевых операциях. Лично я выступаю за то, чтобы удовлетворить его требования. Мне тоже известно положение и настроения на Новом Крыму. Они не хотят ни Империи, ни Федерации. Они хотят жить сами по себе, управляясь своими законами. Это желание может не казаться нам естественным, мы интегристы; мы можем считать, что они заблуждаются, но…
— Отпустить одну планету — значит показать пример всем остальным, — возразил старший из генералов, насколько я понял — начальник Генерального штаба, генерал-фельдмаршал Максимилиан фон Вейхс. — Чем Новый Крым лучше других национальных планет? Я всегда был противником сохранения «колониальной» структуры в Дальних Секторах, за пример следовало взять Внутренние Миры с исключительно центральным подчинением и отсутствием, гм, национальных образований.
— Справедливо замечено, Максимилиан, — одобрительно кивнул кайзер. — Господин Фатеев, вы слышали? Имперское правительство не может игнорировать подобные факты.
— Имперское правительство, быть может, не столкнулось бы с такими проблемами, проводи оно несколько иную внутреннюю политику?
Мои слова встретил возмущённый ропот. А вот Валленштейн неожиданно кивнул, причём с явным одобрением.
— Ваше Величество, мы собрались, чтобы обсудить борьбу с биоморфами и те возможности, что открываются перед нами в свете новых обстоятельств, — почтительно возразил кайзеру Адальберт. Даже и не подумаешь, что совсем недавно он упёк дражайшего дядюшку под домашний арест, хоть они прикидываются теперь, что всё это и было так задумано! — Мне не кажется продуктивным обсуждать сейчас разумность выдвинутых господином Фатеевым условий. Это его условия, и, как я понимаю, они поддерживаются истеблишментом Нового Крыма. Если мы хотим использовать Фатеева, нельзя отбрасывать его требования с порога, не важно, нравятся они нам или нет.
Кайзер недовольно взглянул на племянника.
— Хорошо, — нехотя проговорил он, поджимая губы. — Давайте вернёмся к обсуждению плана операции. Но я продолжаю настаивать на референдуме…
— Дума Нового Крыма едва ли станет возражать против этого, Ваше Величество, — сказал я. — Пусть будет референдум. Его результаты предопределены… если, конечно, результаты не будут фальсифицированы.
— Смешанная комиссия способна с этим справиться!
— Совершенно верно, Ваше Величество.
— Клаус, занесите в протокол, — повернулся к порученцу император.
Здесь, похоже, не доверяли программам распознавания речи. Заседание по старинке, от руки, стенографировали двое секретарей.
— Мы слушаем вас, Адальберт.
— Благодарю, Ваше Величество. Meine Herren, на сегодняшний день так называемая Федерация полностью овладела Новым Крымом, Шайтаном и двумя из трёх обитаемых планет группы Каппа, — проектор развернул трёхмерную картинку нашего сектора. Потерянные планеты заливало тёмно-синим. — На Каппе-4, благодаря усилиям бригады «Танненберг», — кивок в сторону Валленштейна, — и лично господина Фатеева, при помощи dame Паттерс, нам удалось отразить натиск биоморфов и перейти в наступление. Сейчас положение стабилизировалось. Идёт поиск и уничтожение последних очагов поражения биоморфами. Хочу заметить, что даже после элиминирования главных сил Тучи подобный поиск без Фатеева и Паттерс сопряжён с большим риском и немалыми потерями: до двухсот человек в день только убитыми.
— Двести в день? Это немного, — заметил фон Вейхс.
— Но они встречаются только с изолированными, немногочисленными роями, — возразил Адальберт. — Не больше полутора-двух тысяч особей в каждом. И тем не менее мы теряем людей в каждом столкновении. Несмотря на накопленный опыт и разработанные методики.
— Его светлость прав, — нехотя признал Ланц, — без Фатеева и Паттерс нам не переломить ситуацию. Зато с ними… впрочем, статистика «Танненберга» говорит сама за себя.
— Но пока мы не выяснили, откуда берутся биоморфы, как мы можем рассчитывать на конечную победу? — вступил ещё один разукрашенный орденскими колодками генерал, его имени я не знал. — Они свалились на нашу голову внезапно, невесть откуда; из компиляции, представленной нам Его Светлостью, следует, что их случайно находили на разных планетах, верно? Кое-кто пошёл ещё дальше и додумался до поистине невероятного — создал гибриды человека и биоморфа, да простит мне здесь присутствующий господин Фатеев. Но откуда взялись эти биоморфы исходно?
Все повернулись ко мне.
— А если вспомнить информацию о том, что все встреченные нами Дбигу несут в себе эту самую «биоморфность»… — вставил Ланц.
— Вот именно, — подхватил Максимилиан фон Вейхс. — Этого я вообще не могу понять. Целая цивилизация, смешанная с биоморфами?
— Космос велик. В нём возможно всё, — проговорил эрцгерцог. — Господин Фатеев! Как я понимаю, вы здесь — самый лучший из возможных экспертов по биоморфам. Не желаете ли ознакомить нас с вашим видением ситуации? — эрцгерцог с изысканной вежливостью слегка поклонился.
Я поднялся. Вот оно. Самый важный момент. Важнее всех рескриптов. К сожалению, Новый Крым не может штурмовать имперский Берлин. Единственная возможность — взять его изнутри.
— Ваше Величество, Ваша Светлость, господа генералы. Вы все — профессиональные военные, стратеги, привыкшие мыслить в строгих и логичных терминах оперативного искусства. У войны должны иметься чёткие цели. Если одна цивилизация нападает на другую, следовательно, к этому имелось множество предпосылок и серьёзных причин. Высокоразвитый разум отрицает возможность геноцида не подобных себе, — последней фразой я явно льстил присутствующим господам генералам. — И история космической экспансии человечества до сих пор вполне соответствовала этим принципам. Мы ни с кем по-настоящему не воевали, никакие злобные пришельцы не собирались нас поработить или уничтожить в открытой войне…
— А теперь вот решили! — перебил меня фон Вейхс. — Прошу прощения, Ваше Величество. Наш долг — найти их и уничтожить! Равно как и их пособников из так называемой Федерации!
— Спокойствие, Максимилиан, спокойствие. Продолжайте, герр Фатеев.
— Господа, если бы против нас действовала некая сверхцивилизация Чужих, мы бы давно уже были бы уничтожены. Никакой военной логики в «подбрасывании» нам биоморфов не прослеживается. Популярное в фантастической литературе приписывание инопланетным культурам закрытости и важности непонятных для нас морально-этических установок, как правило, списанных со средневековой Японии, — это не более чем выдумки. Дбигу и Слайм действовали вполне рационально и руководствовались вполне нами постигаемыми критериями.
— До той поры, пока Дбигу не начали вторжение, — негромко заметил Валленштейн.
— Совершенно верно, герр генерал-майор. До тех пор, пока Дбигу не начали так называемое вторжение, которое носило характер не военной, а экологической операции. Они вполне успешно очищали планеты, на которых побывали биоморфы, от всех следов хозяйственной деятельности человечества. От нас они отбивались… примерно так же, как занятый человек пинает крутящуюся под ногами собаку.
— Но мы имели успех! Мы контролируем значительную территорию на Омеге-восемь! — вновь прервал меня фон Вейхс.
— Герр генерал-фельдмаршал, а на Иволге?
Фон Вейхс вопросительно взглянул на кайзера, и тот нехотя кивнул.
— Там мы потерпели неудачу. Плацдарм пришлось эвакуировать. Планета кишмя кишела осьминогами. Успели закрепиться.
— Следовательно, план Дбигу пока работает. Они ударили туда, где прошли «матки». Не без оснований ожидая, что не встретят там ничего живого. А остальным силам Империи положено было сражаться до последнего с биоморфами на других планетах. Не удивлюсь, если очень скоро Сообщество Дбигу предпримет высадку на Каппе-один и два.
— Но почему они действовали так странно? — не унимался начальник Генерального штаба.
— Потому что это больше всего походит на инстинкт. Инстинкт, распространённый на масштабные действия целой цивилизации, которая, быть может, в здравом уме и трезвой памяти ни за что бы не пошла на конфликт. Дбигу биоморфны, не так ли? А что, если это инструмент воздействия на них? Что, если они выполняют роль неких «ассенизаторов», восстанавливая планеты в первозданном виде, после того как Туча расправится с людьми?
— То есть биоморфы, по-вашему, — не унимался фон Вайхс, — это некое подобие экологов-экстремистов, считающих преступлением вмешательство в естественное развитие жизни на планетах? И мы, человечество, за свою активную политику терраформирования новых колоний попали в какой-то «чёрный список»?
— Возможно, герр генерал-фельдмаршал, никакого «чёрного списка» нет, а есть… есть нечто вроде иммунной системы Вселенной. Или хотя бы нашей Галактики. И эта иммунная система построена на биоморфах, — меня подхватило. — Они рассеяны по разным планетам. И, возможно, по каким-то причинам — сейчас не так важно, по каким именно, — распознали человечество как «инородное тело». Может, из-за нашей неудержимой экспансии — вспомните, наш организм точно так же борется с постоянно делящимися раковыми клетками. Что, если на каком-то непредставимом нам уровне мы, человечество, — рак Вселенной? В трудах средневековых алхимиков часто фигурировало понятие Первочеловека, Человека, составляющего целую вселенную. Конечно, это была всего лишь аллегория, но… представьте себе Вселенную как единый организм. Организм, в котором цивилизации — всего лишь клетки. В нашем теле клетки не рассуждают, а выполняют приказы, поступающие посредством химических медиаторов, в том числе и совершают преднамеренное самоубийство, если этого требуют интересы всего организма. С точки зрения клеток подобные действия могут не иметь никакого смысла. Так же и здесь. С военной точки зрения действия Дбигу не имеют никакого смысла. Но в терминах «большого человека» — вполне. Октопусы «заживляют раны», оставленные человечеством. В нашем организме репарационные механизмы тоже запускаются подобным образом. Самим Дбигу от войны с нами никаких особых прибылей не просматривается. Они вполне рациональны. Значит, существует механизм, чтобы заставить их повиноваться. Отсюда и «неразумность» их действий.
— Они что же, в бреду всё это проделывали? — негромко спросил Адальберт.
— Почему же «в бреду»? Но биоморф — это я понял на себе — со временем, и особенно если давать ему проявлять себя, — вполне может «взять управление на себя», пусть даже не слишком удачно…
— Что-то слабо верится, — нахмурился Ланц. — Астрология… простите, но я военный-практик. Не вижу, как это соотнести с уже случившимися событиями. И потом, иммунная система, разве может она быть настолько неэффективна…
— В молодости и зрелости — да. Она очень эффективна. Раковые заболевания в этом возрасте, как правило, достаточно редки. А вот когда организм стареет… Откуда мы знаем, сколько «лет» нашему гипотетическому «большому человеку»? Быть может, он уже в преклонных годах? Может, уже не так уж далёк его собственный конец и рождение чего-то нового?
Наступило молчание.
— Не люблю апокалиптических прогнозов, — мрачно проговорил Адальберт.
— Я всего лишь пытаюсь объединить все наблюдаемые данные некоей общей гипотезой, более-менее непротиворечивой. Возможно, все «нормальные» цивилизации Космоса действительно несут в себе эту злосчастную «биоморфность», а наше человечество — нет, и поэтому опознаётся как «вражеское»? Кто знает…
— И что же вы предлагаете, Фатеев? — напряжённо спросил кайзер. — Ваша гипотеза, признаюсь, фантастична, но, за неимением лучшего…
Я глубоко вдохнул.
— Гипотеза фантастична. Но биоморфы практически непобедимы, на планетах, где оказался хоть один из них, всегда будет сохраняться возможность их возрождения. Достаточно всего лишь одного «истока», из которого выведется настоящая «матка», и… Без антигравитационной технологии Дбигу они не могут летать, так что…
— Ага! — фон Вейхс едва не подскочил. — Тут-то я вас и поймал! Как же может ваша «вселенская иммунная система» зависеть от технологии какой-то одной цивилизации?
— Можно предложить тысячу объяснений, герр генерал-фельдмаршал. Ну, например, что такие технологии существуют во многих местах обитаемого космоса и что все «нормальные» цивилизации обеспечивают биоморфов подобного рода средствами. Опять же, на уровне инстинкта. Но разрешите и мне задать вопрос — был ли захвачен хоть один такой антигравитационный аппарат, ведь на Иволге армия уничтожила добрый десяток «маток»?
— Нет, — после паузы ответил начальник Генерального штаба. — Мы ничего не нашли. Возможно, они погибали вместе с «матками». Самоликвидация, или детонация от наших снарядов.
— Так, а зачем было вообще «подбрасывать» нам этих биоморфов? — осведомился кайзер. — Зачем идти столь сложным путём?
— Тут мы можем только спекулировать, Ваше Величество, — ответил я. — Всякой контрольной системе, не важно, механической, электронной или биологической, необходим критерий срабатывания. В нашем случае это могло быть достижение определённого уровня космической экспансии, когда мы добрались до планет, «заражённых» биоморфами. Возможно, сыграло свою роль и то, как мы ими распорядились. А воспользовались мы ими для войны, причём войны междоусобной. Не исключено, что такая агрессивность, да ещё и внутривидовая, тоже может служить критерием отбраковки.
— Меня больше волнует возникновение… э-э-э… людей с примесью биоморфов, — сухо заявил фон Вейхс. — Сколько таких уже появилось? Сколько ходит по нашим улицам? Дариана Дарк воспользовалась биоморфами, смогла ими управлять…
— Прошу прощения, герр генерал-фельдмаршал, но она смогла это сделать только до определённой степени.
— Пусть так, но сейчас это даже не важно. Она смогла. Где гарантия, что не появятся новые дарианы?
— Они не появятся, если никто не будет подкармливать ей подобных и уж тем более не будет выступать адвокатами «управляемого вторжения».
Эрцгерцог Адальберт зло сощурился.
— Такая теория действительно существовала, — проговорил кайзер. — Признаюсь, что я всегда был её противником и считал, что она не имеет права на существование. Но, как видно, она таки осуществлялась?..
Адальберт немедленно свалил всё на Иоахима фон Даркмура, небезуспешно превращая его в истинного козла отпущения. Император раздражённо остановил его.
— Давайте дослушаем Фатеева, племянник. Его теория безумна, но ничего лучше мы сейчас всё равно не имеем. Но, Руслан, — теперь кайзер обращался уже напрямую ко мне, — а почему всё-таки такие сложности? Ведь если нас надо уничтожить — почему не послать огромный флот и стереть нас с лица Вселенной?
— Мне кажется, Ваше Величество, мы столкнулись с двумя глобальными процессами, первый — это развитие разума, развития цивилизаций. Войны мало-помалу уходят в прошлое, агрессия поддаётся купированию, словом, контролируется тем или иным способом. Сообщество Дбигу никак не заинтересовано в войне с человечеством. Равно как и человечество не заинтересовано в войне с Дбигу. Отдельная клетка в человеческом теле никак не пострадает от непосредственного соседства с раковой, разумеется, исключительно в общем случае, поскольку те же опухоли выделяют…
— Биологические и онкологические подробности можно опустить, — перебил кайзер. — Полагаю, это не относится к экспертной сфере здесь присутствующих.
— Клетка не знает, почему иммунная система отдала приказ уничтожить тот или иной объект. Она просто активируется, распознаёт врага и выполняет свою функцию. Конечно, хорошо, когда эти функции в случае с цивилизациями подлежат осмыслению, а если нет? Если эта цивилизация стремится к миру с соседями и не видит в них никакой угрозы? Боюсь, нам никогда не понять, почему же нас сочли недостойными существования. Но в данном случае это и не важно, потому что иммунная система не вступает в переговоры и не идёт на компромиссы. С чем мы и столкнулись в случае с Дбигу. Они ответили нам одной-единственной фразой, явно ритуального характера. Что вполне естественно — такие глубоко запрятанные «сверхфункции» цивилизации естественнее всего скрывать под религиозными или мистическими «обоснованиями». Но для стадии, когда цивилизация достигла уровня космической экспансии, ни религия, ни традиция на сто процентов уже не справляются. Правят бал разум и здравый смысл, тот самый, что гласит: «живи сам и давай жить другим». Чтобы это подавить, чтобы воззвать к инстинктам, и требуются биоморфы. Возможно, мы действительно некая аномалия, возникшая без участия «центра жизни», из которого исходят все остальные цивилизации…
— Правильно ли я тебе понял, Руслан, — после паузы осторожно спросил Валленштейн, — что на уровне, если можно так выразиться, метасовокупности цивилизаций перестают действовать законы разума и начинают действовать — на другом уровне, конечно, — правила многоклеточных биологических систем? Инстинкты, скажем так?
— Вы совершенно правы, герр генерал-майор. Но это только моя спекуляция. Боюсь, что клетке никогда не постичь всех законов организма, частью которого она является.
Некоторое время царило молчание.
— Предлагаю всё же вернуться к чему-то более конкретному, — император поправил монокль. — К управляемости биоморфов, например.
— Все детали, боюсь, знает одна лишь Дариана Дарк, — ответил я. — Но, если оставаться в рамках моей гипотезы, да, собственно говоря, даже если её откинуть, я вижу только один реальный выход для человечества.
— Какой же, господин Фатеев? — скептически осведомился кайзер.
Я вновь глубоко вздохнул. Сейчас — или никогда. И начал говорить.
Не могу сказать, что я их убедил. Ведь всё, что у меня имелось, — некая попытка свести концы с концами в более-менее непротиворечивой картине, пусть даже на первый взгляд совершенно фантастической. И самое неприятное, что все доказательства являлись исключительно косвенными. Пожалуй, самое прочное, имевшееся в моём арсенале, — это необъяснимое поведение Дбигу.
Я всё-таки дерзнул сделать одно предположение: биоморфы полностью овладели двумя из Капп, и там в ближайшее время следовало ждать появления флота октопусов.
Я не ошибся.
Очевидно, на кайзера и регента это подействовало. Запланированной операции дали громкое, хотя и неприятное мне лично название «Тайфун», и бригада «Танненберг» стала готовиться к своему решающему бою.
Но сперва нам требовалось побывать на Новом Крыму. Нам позарез нужна была Дариана Дарк.
Она оставалась там. Всё-таки с продовольствием в её Федерации дело обстояло не слишком хорошо. А тут ещё и сплошные диверсии, забастовки и тому подобное. В Федерации хватало рудничных и индустриальных планет, однако кормить их пришлось моей родной планете. Новый Ковенант, Смитсония и другие «ограниченно комфортные» миры могли кое-как поддерживать своё собственное население, но не более того. Там всё шло гладко, народ души не чаял в дорогой товарище Дарк, благодаря которой они могли наконец несколько разнообразить своё меню. Да и отправиться за минимальные деньги отдохнуть к морю тоже недурственно.
Но оперативное управление всё исходило с Нового Крыма. Удобно… с одной стороны. А с другой — что ж, придётся перепахивать и без того небогатую сушей планету всем, что только может взрываться и гореть?
«Мерона» и приданная нам группа прорыва планетарной обороны ушли в длинный прыжок. А остальной флот встретил на орбите как раз успевших к окончанию боёв на Каппе-один октопусов.
— Гил. Ты всё молчишь…
Нам выделили отдельную каюту. Роту мою принял другой командир, а нас прикомандировали к штабу бригады. Гилви щеголяла в новенькой чёрной формой с погонами унтерш-турмфюрера и тремя «кубиками» на левой петлице. Правда, незаметно было, что бывшую разведчицу Дарианы Дарк хоть в малейшей степени радует то, как она вышла из ситуации со своим провалом. Ведь сидеть бы ей в ведомстве фон Даркмура, безо всякой надежды выбраться оттуда. Не помогло бы и согласие на радиоигру.
— Рус… — она не смотрела на меня, пальцы бездумно крутили пуговицу на лацкане. — Мы ведь на погибель идём, Рус…
— Не каркай, — я сел рядом, обнял её за плечи, и она тотчас прижалась — доверчиво и крепко, словно испуганный ребёнок. — Не раскисай, Гил. Ничего с нами не случится. Уже столько всего пережили…
Она покачала головой.
— Нет, Рус. Не знаю, кто подсадил в меня эту дрянь, но вот ты её разбудил, и теперь она только и знает, что вещает. Закрываю глаза — вижу места, откуда они все приходят. Живые моря эти…
— Ты же знаешь, что без нас — не справиться. Да и не смогут они с нами ничего сделать. Мы ж их притягивать к себе не станем. Не то что на Каппе или где-то ещё.
— Ты всё утешаешь… а я чётко вижу, чем всё кончится…
— Ничем не кончится. Сделаем дело — и вернёмся.
Она ничего не ответила. Корабельной искусственной «ночью», лёжа рядом, я слышал её прерывистое дыхание — Гилви ни на миг не смыкала глаз. Зачастую приподнималась на локте и замирала так, глядя мне в лицо, молча, неотступно, пока я не просыпался, ощутив этот взгляд.
Мне казалось, что будит меня мой биоморф, почувствовав внимание собрата.
…В свой черёд «Мерона» вышла на дальние подступы к Новому Крыму, и мониторы взялись за работу.
А по всем каналам гремела пропаганда Федерации, сквозь которую нет-нет да и прорывался слабый, плохо слышимый, но, несмотря ни на что, звучащий голос новокрымского сопротивления.
Журавль над планетами Каппы.
Наша журналистская бригада первой из представителей средств массовой информации высадилась на очищенной от имперских захватчиков планете. Она пуста — оккупанты заставили всё мирное население покинуть свои дома, вывезя их в глубь имперской территории. Мы видим оставленные посёлки, брошенные фермы, повсюду — следы поспешного бегства. Наше чудо-оружие блестяще выполнило свою задачу, очистив от имперско-фашистских войск целый мир. Захвачены богатые трофеи, на Каппе в наши руки попал мощный промышленный потенциал. Сейчас главное — по-хозяйски распорядиться этим богатством. Скоро на Каппу прибудут бригады монтажников и наладчиков, им предстоит вдохнуть новую жизнь в остановленные заводы и фабрики. Аграрный сектор Каппы позволит добиться существенного улучшения в снабжении граждан Федерации. Как заявил министр продовольственных ресурсов, «индивидуальные нормы потребления будут, бесспорно, повышены, как только продукция с Каппы начнёт поступать на склады министерства».
Товарищ Дариана Дарк, выступая на собрании активистов-переселенцев (планета Новый Крым), заявила, что благодаря им на планете, пока что являющейся основным поставщиком продуктов питания для Федерации, наконец-то воцарились мир и покой. Успешные операции против незаконных вооружённых формирований привели к тому, что за последние две недели не зафиксировано ни одного подрыва транспортных средств, обстрелов наших блокпостов или нападений на военнослужащих федеральных сил…
— Враньё, — сказал Валленштейн, выключая приёмник. — На двух Каппах, что они захватили, нет никакого особенного промышленного потенциала. Планеты биологически активны, и подавить тамошних паразитов пока не удавалось. Не так и много желающих всё время жить в наглухо герметизированных домах и ходить в масках.
В офицерской кают-компании «Мероны» было тихо. Бригада «Танненберг» разрослась, уже давно она не вмещалась на одном клиппере, за нами тащился целый шлейф транспортов с тяжёлым вооружением, боеприпасами и прочим; там же и большая часть «нижних чинов», как гласила ведомость. Лететь на «Мероне» стало привилегией.
— Конечно, врут, Иоахим, — откликнулся Мёхбау. — Что же им ещё делать, как не…
Валленштейн что-то ответил, в разговор вступило ещё несколько офицеров. Почти все прошли через «спецкарантин» в Службе безопасности. У многих до сих пор повязки. Специалисты Даркмура не даром получали повышенный паёк. Тем не менее о случившемся старались не говорить, словно и не было в Империи никакого мятежа. Кажется, все сами старались себя убедить, что действительно имела место успешная попытка вскрыть «заговор Даркмура», как нас уверял Его Светлость регент.
Сам Даркмур, кстати, таинственным образом исчез, вместе с ещё целой группой высших офицеров сигуранцы. Кто-то предполагал, что он мог сбежать к «федералам», но я лично в такое не верил. Слишком хитёр старый лис. Держу пари, что он и не думал покидать Землю. В арсенале имперской СБ достаточно средств, позволяющих радикально изменить внешность, отпечатки пальцев, тембр голоса и даже — кто знает? — рисунок радужной оболочки глаза.
Я сидел молча, не принимая участия в ставшем общим разговоре. Бригаде предстоит сымитировать масштабную высадку на Новый Крым. А это значит — практически никакой имитации. Люди пойдут под настоящие пули. И очень возможно, что в них станут стрелять те, кого я не так давно выводил из Нового Севастополя, с кем держал оборону Владисибирска, те, для кого Империя — абсолютное и неоспоримое зло, что бы ни вытворяли Дариана Дарк и её присные.
Когда-то я сам думал точно так же.
Но Империя, скопировав военную форму, знаки различия, структуру армии, дотошно переписав забубённые названия дивизий вермахта, всё же не была Третьим Рейхом. Здесь никого не заставляли носить жёлтые шестиконечные звёзды на одежде и никого не загоняли в гетто. Здесь не было лагерей смерти, машин уничтожения, хотя каторжный Сваарг, где выжить тоже было непросто, имелся.
Империя была меньшим злом. Громадный зверь, могучий и неповоротливый, но не ставящий себе задачу непременно физически уничтожить тех, кто мыслил инако. Скорее это напоминало Второй Рейх, германскую империю перед Первой мировой войной.
Дариана Дарк и её приспешники, укравшие обращение «товарищ», позаимствовавшие всё, что только могли, у тех, кто ожесточённее всех сражался с Третьим Рейхом, могли бы показаться клоунами, облачившимся в чужие одежды, но имей эти клоуны в руках всей мощи биоморфов и не удайся им, пусть и ненадолго, но обмануть многих и многих в своей эфемерной «федерации». Ведь моя родная планета тоже проголосовала за отделение от Империи. Девяносто восемь процентов «за». И, как ни горько мне это писать, многие, очень многие мои сотоварищи прозрели только после того, как им на голову свалились несчастные, необразованные, мягко говоря, малокультурные переселенцы с Борга, очумевшие от свободы и голубого моря…
Откровенно говоря, я бы предпочёл, чтобы людям моего языка не потребовалось бы таких раздражителей, в свою очередь отдававших ксенофобией.
Никто не говорил о том, что нам предстоит. Авантюра чистейшей воды, но именно такой план только и могли утвердить в Генштабе. При всём внешнем педантизме и тяге к «орднунгу» военные стержневой расы очень даже подвержены авантюристическим решениям. За прошедшие после Второй мировой два с лишним века это не очень изменилось.
Я знал, что эфир над Новым Крымом сейчас забит паническими докладами систем планетарной обороны, в нашу сторону сейчас разворачиваются направляющие на орбитальных платформах, за прошедшее после прошлой атаки время Дариана Дарк наверняка постаралась возместить потери в передовой линии.
…Мониторы прорыва сделали своё дело, пробив нам узкий коридор в фортификациях Федерации; сейчас наступал наш черёд.
Привычные внутренности десантного шаттла. Кораблик встряхивает, мы отделились от «Мероны» и начинаем спуск.
Мы вновь идём на плотный огонь, однако защитники Нового Крыма не знают, что в устремившейся вниз стае челноков только один-единственный из всех действительно с десантом, а остальные — пустые, лишь имитирующие атаку.
— Входите под зонтик, — прозвучал в наушниках голос Валленштейна. — Метко стреляют господа переселенцы… Десять процентов потерь, двенадцать, пятнадцать… Запущен обратный отсчёт, сейчас вас тряхнёт, держись, Руслан…
— Десять, девять, восемь, семь… — забубнил компьютер.
— Все затянуты? — в последний раз крикнул я, успев увидеть бледную ухмылку Раздвакряка и его кивок — за миг до того, как нас швырнуло в сторону так, что от перегрузки потемнело в глазах.
…Операторы комплексов противокосмической обороны видели лишь, что ещё один челнок «имперско-фашистских захватчиков» получил прямое попадание, его закрутило и он, окутанный дымом, вошёл в последнее пике.
Системы дисциплинированно пометили наш кораблик как уничтоженный и потеряли к нему интерес.
Пилоту стоило немалых трудов выправить челнок. Все мыслимые маскировочные системы работали на полную мощность, создавая у оборонявшихся полную иллюзию того, что нам осталось жить совсем недолго, лишь до неизбежного удара об землю.
Конечно, потом они разберутся. Хотя бы потому, что просчитывают траектории падения всех мало-мальски крупных обломков, а наш кораблик всё-таки падал «одним куском».
Разумеется, мы опускались не на сушу. Челнок следовало затопить по возможности на как можно более глубоком месте. Выбраться с планеты мы можем только с Дарианой Дарк, а без неё и возвращаться смысла не имеет.
Техники «Мероны» сделали всё, чтобы замаскировать включения наших тормозных двигателей, хотя, конечно, такие факелы полностью не спрячешь. Мы надеялись, что планетарная оборона будет занята отстрелом остальных шаттлов и моя команда, во всяком случае, успеет добраться до берега.
Удар о воду едва не вышиб из нас душу.
— Расстегнулись! Встали! С вещами — на выход!
В десантный отсек хлынула вода. За несколько мгновений она заполнила всё помещение, кораблик тонул, как и положено, и мы выбрасывались через аварийные люки, люди в броне-комбинезонах, самовсплывающие грузовые тюки; не прошло и минуты, как челнок канул в глубине, а мы все вместе сбились на поверхности.
Радио молчало. Я пересчитал людей — всё в порядке; и команда поплыла к недальнему берегу.
Вечерело. Тьма быстро катилась с востока, на небе высыпали знакомые с детства звёзды. Мы выбрались на пустынный пляж, когда уже совсем стемнело.
Осталась позади густонаселённая прибрежная полоса, аккуратные небольшие посёлки, отели, рестораны и тому подобное; начались многочисленные в этой части острова фермы. Нигде ни огонька, словно вся страна вымерла — или усердно выполняет приказ о светомаскировке.
Но вот наконец-то и лес. Большой заповедник, занимавший всю центральную часть острова; только здесь мы смогли остановиться. Несмотря на всю подготовку, люди уже с трудом передвигали ноги.
— Привал, — шёпотом объявил я.
Раньше в любом месте острова можно было войти в сеть, сейчас, разумеется, Дариана Дарк не предоставила бы нам такой возможности. На всякий случай я попробовал раз, другой — сигнал отсутствовал напрочь. В силу вступал вариант «б».
Стояла ещё глубокая ночь, когда я поднял свой небольшой отряд. Гилви держалась молодцом, ни разу не пожаловалась, ни ни миг не задержала остальных, тащила свою долю общего груза — откуда только силы взялись? Правда, не проронила ни одного слова, даже когда мы остановились на отдых, просто сидела в стороне, безразлично глядя в небо.
— Что ты чувствуешь, Гил? — я осторожно сел рядом.
— Мы выберемся отсюда, — вдруг сказала она. — Погибать придётся не здесь.
— Что ж, это хорошие новости, — постарался улыбнуться я.
— Не слишком, Рус, — Гилви не приняла моего тона. — Не представляю себе, как мы станем вытаскивать отсюда Дариану? Конечно, мы с тобой можем чувствовать биоморфов, но их же тут столько, что сам нечистый ногу сломит!
Она была права. Крылья Тучи не пятнали небо, однако этих тварей тут хватало, причём где-то неподалёку. «Матки»? — быть может…
— Она сама к нам придёт, — сказал я. — Не может не прийти.
Разумеется, я не сказал, какова окажется цена.
— Тогда командуй, Рус, — она повела плечами. — Не могу больше. Нет сил ждать. Скорее б уже всё это кончилось. Потому что оно растёт во мне, Рус. Скоро, наверное, вылупится.
— Не говори ерунды. Никто никуда не «вылупится». Оставь это для…
— Ну да, ну да, оставь это низкопробным ужастикам, — пробормотала она, опуская голову. — И рада бы, да не могу. Не могу, Рус. Знаю, чем всё кончится…
— Гил, да всё будет… — начал я и осёкся.
Она не знает, что я от неё потребую очень и очень скоро. Я отодвинулся.
— Эй, встали. Хватит бока отлёживать!
— Вы слышали господина капитана? — Это, конечно, Клаус-Мария. Ну куда ж без него! — Раздва-кряк, шевелись. Это тебе не полигон, забыл, жираф жаборожий?
Часа через три, когда уже рассвело и кончился комендантский час, я, переодевшись в штатское, осторожно постучал в дверь уединённо стоявшего коттеджа, в надежде, что те, кого я знал, тут живут до сих пор.
Ждать пришлось довольно долго, однако ожидание было вознаграждено.
— Руслан! Руслан, господи боже мой, живой! Дверь распахнулась, и меня втащили внутрь.
В течение последних суток имперско-фашистские войска предприняли попытку внезапной атаки на нашу планету. Десять мониторов противника таранили нашу оборону. Бой был упорный, озверелый враг лез вперёд, не считаясь с потерями. Его командование в отчаянных попытках преломить ход войны посылает своих солдат и офицеров на верную гибель. Половина имперских мониторов была уничтожена метким огнём наших средств противокосмической обороны, при этом особо отличились следующие расчёты…
…Однако имперско-фашистские звери не остановились, даже когда их план прорвать наш фронт был опрокинут доблестными воинами-защитниками Нового Крыма. Враг попытался высадить десант, однако его челноки были расстреляны ещё на высоких орбитах нашими зенитными комплексами…
Все десантные средства имперцев уничтожены. К сожалению, отмечены падения их остатков в густонаселённых районах планеты, где они вызвали немногочисленные пожары и небольшие человеческие жертвы. Мы скорбим о погибших от руки имперско-фашистских зверей, но сегодняшний бой ещё раз показал несокрушимость нашей обороны и высокую боевую готовность обороняющих Новый Крым воинских частей.
На экране передо мной было несколько сообщений. Далька не подвела, она действительно писала, разумеется, коротко и практически шифром. Сеть фильтровалась, но даже Дариана Дарк при всём своём желании не могла её отключить полностью (тогда парализуется вся повседневная жизнь на планете, равно как и экономическая активность), ни отцензурировать на все сто процентов личную переписку, на это не хватит кадров, а сторожевых роботов, отслеживающих подозрительные письма по содержанию, достаточно нетрудно сбить с толку.
Дариана Дарк оставалась на Новом Крыму; вернуться к ней Даля, само собой, не смогла. Это означало бы смертный приговор, если не что-то похуже. Но где искать её штаб, Далька знала — Дариана обосновалась в самом центре Нового Севастополя, в здании бывшей городской управы.
Час от часу не легче. Прорываться через лабиринты кварталов, где вдобавок одни лишь переселенцы…
Были в письмах Дальки также и необходимые имена. Начальники охранных отделов, командиры расквартированных в Новом Севастополе частей и так далее и тому подобное.
Ночь мы вновь встретили в пути. Гилви молча шагала рядом, вновь — холодная и бесстрастная статуя. Во мраке, когда звёзды скрылись за облачными покровами, мой отряд достиг окраин города.
Тут всё изменилось. Некогда утопающие в зелени кварталы плавно сбегали к опоясавшим столицу Нового Крыма полям и паркам; сейчас деревья были безжалостно вырублены, через открытое пространство пролёг уродливый противотанковый ров: бетонные стены и дно, колючая проволока, дно утыкано стальными шипами. С противоположной стороны — бетонная же стена, с торчащими через равные промежутки коробками пулемётных гнёзд. Дорогу перегораживал лабиринт из каменных блоков метра полтора высотой, и по обе стороны пропускника — опять же провалы амбразур.
Дариана Дарк неплохо подготовилась к осаде. Конечно, настоящую атаку это не остановит, но от случайных и нежелательных элементов вроде нас — вполне.
Хорошо ещё, что я видел всё это хозяйство, пока не покинул столицу вместе с 1-й добровольческой дивизией, светлая ей память.
Здесь не было слепых, непросматриваемых зон, по предполью не шарили прожектора, как в старых фильмах о войне, но я не сомневался, у наблюдателей на той стороне хватает приборов ночного видения.
— Здесь, — сказал я, сворачивая к изрядно прореженной роще примерно в паре километров от периметра. — Миннопоисковики всем включить, тут могут оставаться сюрпризы.
Нам открылись пересохшие бетонные резервуары, обнесённые проволочным забором. Некогда здесь помещалась одна из станций биоочистки, потом появились более эффективные домашние фильтры и деструкторы, и этот угрюмый памятник эпохе организованной борьбы с загрязнением окружающей среды давно следовало бы снести, но, как всегда, непременно находилось слишком много более срочных дел. А так отключённая и разукомплектованная станция сделалась одним из любимейших мест для мальчишеских игр.
Конечно, ведущие в город коллекторы были забетонированы ещё во времена она, но для нашей группы это не препятствие.
Мин мы не нашли. На территории станции лишь уныло завывал ветер, сетчатый забор кое-где повалило, из трещин в бетоне поднималась буйная трава.
— Сюда, — я показал на заваленное мусором и забранное ржавой решёткой отверстие. У меня за плечом Раздва-кряк заскрипел зубами — господин оберштабсвахмистр нагрузил его боезапасом к гранатомёту, а по узкой трубе ползти предстояло на карачках.
— Тих-хо, орангутанг обмочившийся! — не преминул гаркнуть Клаус-Мария. Гаркнуть, правда, ему пришлось шёпотом. — Герр гауптманн сказал — в трубу, значит, полезешь в трубу!
И мы полезли. Трижды приходилось возвращаться чуть ли не до самого выхода, потому что мы упирались в бетонные пробки; их приходилось подрывать, а взрыв в замкнутом пространстве, поверьте, не тот аттракцион, к которому вы бы мечтали оказаться поближе.
На поверхность мы выбрались уже далеко за периметром, в глубине городских кварталов. Наши бронескафандры, само собой, были заблаговременно камуфлированы под раскраску, принятую в Федерации.
— Выстроились? — опять же шёпотом распоряжался господин оберштабсвахмистр. — Шагом… арш! Строй держать, крокодилы кирзовые, потому как вы теперь — регулярная армия этих самых мятежников. И идёте по своему городу, не по чужой планете! По сторонам не глазеть, головами не вертеть! Вы тут, по идее, сто раз ходили, и всё уже успело осточертеть. Севастополь, надеюсь, все помнят? Вот и отлично. За оружие не хвататься ни в коем случае, только если прикажет старший начальник! И помните, что он — не герр гауптманн, а товарищ капитан! Если какой патруль придерётся, что мы делаем? Кряк!
— Осмелюсь доложить, медленно обступаем со всех сторон, одновременно приводя в действие локальные средства электронного подавления для пресечения связи патруля со своим штабом!
— Неплохо, Кряк. Кажется, мне таки удалось в тебя вбить хоть минимум соображалки. Герр гауптманн! Отряд к выступлению готов.
Я молча кивнул.
По улицам Нового Севастополя мы прошли молодцами. Нет, никто не чеканил шаг, излишнее старание тоже вызывает подозрение. Конечно, самое лучшее было бы подобраться к штабу Дарианы под землёй, через коммуникации, однако на такое нечего было и рассчитывать — все коллекторы, что вели в правительственные учреждения, были не просто заблокированы, но залиты бетоном на десятки метров. Можете себе представить, каково пробиваться через такую пробку?
Новый Севастополь изменился разительно. Никогда я не помнил на улицах родного города таких груд мусора, уныло катаемого ветром. Никогда не зияли дырами разбитые витрины частично разграбленных магазинов, особенно тех, где продавали одежду, мебель или бытовую электронику. Никогда стены не были испещрены таким количеством уныло-матерных граффити пополам с изображениями мужских и женских гениталий во всех анатомических подробностях. На многих балконах колыхалось развешенное бельё, словно поселившиеся тут не знали, как пользоваться сушилками. Я, впрочем, сильно подозревал, что дело тут не в них, а просто «баба должна своё место знать и работой быть занята», не важно, насколько эта работа бессмысленна. Сильный и глупый, инстинктивно сознавая свою ущербность, всегда пытается отыграться на тех, кто слабее. Я слишком хорошо помнил забитых и замордованных женщин, жён и дочерей переселенцев с Борга, чтобы такое предположение не казалось совсем уж фантастичным.
Народу нам попадалось немного, все — исключительно переселенцы. Нам махали руками, мы сдержанно улыбались в ответ. Хорошо ещё, что на том же Борге в ходу исключительно общеимперский, и нас не поймают на незнании языка.
Наша единственная возможность — ударить настолько быстро, чтобы никто не успел бы поднять настоящую тревогу. В конце концов, охраняли же тогда штаб Дарианы самые настоящие лемуры, заставившие рухнуть без сознания всю мою группу!
Вот и центральная площадь. Здание Думы так никто и не стал восстанавливать, оно блёкло таращится выбитыми окнами, фасад покрыт копотью — внутри пылали пожары, крыша частично просела. Зато городская управа была отдраена, начищена и блестела, словно ёлочная игрушка. Двери то и дело открывались, вбегали и выбегали обмундиренные офицерики, увешанные наградами, точно новогодние ёлки. Многие носили бронекомбинезоны, и я мысленно поставил свечку нашим мастерам камуфляжа — мой отряд ни в чём не отличался от местных.
— Взвод, стой! — скомандовал я, когда мы подошли почти к самым дверям. Возле них скучали, бегло заглядывая в документы проходящих, шестеро охранников во главе с лейтенантиком. Этот, судя по физиономии, происходил не с Борга, во всяком случае, непременную бороду он не носил. Я вразвалку направился прямо к нему, откинув забрало и напустив на себя утомлённо-равнодушный вид старого вояки, вынужденного тащиться в непонятные дебри штабов.
— У меня предписание явиться к начальнику охраны, товарищу Сантору.
— Подождите здесь, товарищ капитан, я сейчас свяжусь…
Я ждал со всё той же утомлённой скукой на лице, пока бедняга-лейтенант терзал кнопки переговорника. Ничего удивительного, что устройство не работало. Постановщики помех в ранцах моего отряда старались вовсю.
— Странно… — наконец промямлил лейтенант. — Что-то со связью. Сейчас пошлю человека…
Мой «взвод», остановившийся было на почтительном расстоянии, мало-помалу, мелкими, почти незаметными со стороны шажками, приближался к нам.
…Дариану Дарк я пока не чувствовал. Не ощущалось и присутствия каких-то особенно высоких концентраций биоморфов. Всё вроде бы как всегда.
— Пошлю человека! — тем временем возмутился я. — Нас сорвали, пожрать не дали, а теперь у вас тут со связью проблемы! А что у меня периметр оголён, это никого не волнует! Вот погодите, я полковнику Жмыху всё доложу. У него тоже есть кому слово за нас замолвить!
— Прошу прощения, товарищ капитан… вы ж понимаете, эти имперские трофеи… не всегда работают, как следует, и техников не хватает…
— Техников там не хватает, где руки не из того места растут, — рыкнул я. — Веди к своему начальству, лейтенант. Мне тут некогда прохлаждаться.
Этот мальчишка был совсем зелёным. Мало-мальски опытный начкар заподозрил бы неладное, но с опытным визави я и вёл бы себя по-другому. В конце концов, может нам хоть раз по-настоящему повезти?
Мы вошли внутрь. Мои ребята остались снаружи, и доблестный Клаус-Мария Пферцегентакль, выпятив грудь, тотчас принялся расхаживать взад и вперёд перед строем.
Внутри документы проверяли четверо офицеров, в углу маялся скукой пулемётный расчёт.
— Что тебе, Френкель? — окликнул моего провожатого один из них, с тремя звёздочками на погонах.
— Да вот, товарищ капитан тут со взводом прибыли. Говорят, в распоряжение полковника Сантора…
— Подойдите сюда, пожалуйста, — обратился ко мне старший лейтенант, и это были его последние слова.
Я шагнул к нему, протянул приказ-планшетку, а следующим движением одновременно бросил забрало вниз и нажал соответствующую кнопку.
Спрятанные в ранце шесть коротких дул выплюнули начинённые газом гранаты. Окна первого этажа были наглухо заварены стальными щитами, поэтому я не опасался громкого «концерта» на улице с выбитыми стёклами и тому подобным шумовыми эффектами.
В следующий миг двери широко распахнулись, внутрь ворвался мой отряд; несколько человек, оставшихся на улице, в один миг разоружили растерявшуюся охрану.
— Гилви, ко мне. Ищем Дариану!
Под забралом я не видел её лица; десантники во главе с Клаусом-Марией деловито добили караульных, и мы бросились вверх по широкой, до сих пор устланной муаровым ковром мраморной лестнице.
Без телесного контакта почувствовать биоморфа в Гилви оказалось куда труднее.
Сверху уже катились какие-то фигуры в броне, эфир заполнила сплошная трескотня — «трофейная» техника здесь не подкачала; загремели первые выстрелы, я наконец ощутил сливающуюся с моей жуткую и чужую силу — биоморф моей подруги, похоже, стал куда сильнее моего.
В тот же миг я ощутил и Дариану. Я знал, что и она почувствовала наше присутствие, но поздно, слишком поздно; так, площадка, коридор, мы вырвались из плавающего в холле дыма, совсем рядом дробью грохочут выстрелы, навстречу нам вывёртывается трое или четверо охранников, Раздва-кряк, недолго думая, выпускает им навстречу гранату, и взрыв едва не рубит в капусту, кроме противника, и нас самих; поворот, поворот, она начинает удаляться, запертая дверь, очередь в замок, и…
Я увидел её. Полдюжины телохранителей бегом спускали Дариану Дарк по пожарной лестнице. И это было последнее, что я видел, потому что она внезапно повернулась, и…
То самое слово. Слово подчинения и повелевания. Закрыть глаза, упасть, не жить. Всё должно остановиться. Твоё существование бессмысленно.
Я знал, что это случится. Но на сей раз нас было двое. Биоморф во мне чувствовал и лемуров, их сейчас пинками гнали сюда; у нас оставалось всего несколько секунд, прежде чем…
Охранников Дарианы смело, словно огненным штормом. Сорок стволов против шести — хорошее соотношение.
Дарк была в бронекомбинезоне, забрало опущено; я ощущал её ярость и отчаяние почти так же хорошо, как свои собственные; и её команды на нас не действовали, вернее, действовали далеко не так, как она надеялась.
А мы с Гилви ударили вместе, притягивая к себе биоморфа в Дариане точно так же, как притягивали Тучу на Каппе: свирепой и нерассуждающей ненавистью.
Меня охватил жар, казалось, что-то пульсирует в запястьях, словно вены норовили вырваться на поверхность. Мир проваливался в багровое ничто, я видел лишь Дариану, смутную фигуру, вокруг которой полыхало оранжевое сияние.
А потом она вдруг оказалась совсем рядом, держать её биоморфа стало совершенно невозможно — как невозможно удержать груз весом в тонну.
И с неожиданной чёткостью я увидел, как откуда-то справа вывернулся Клаус-Мария Пферцегентакль, просто и без затей огрев Дариану Дарк прикладом по затылку.
…Над головой вновь расстилалось звёздное небо, а вокруг гремели выстрелы.
— Г-где я?..
— Лежите, лежите, герр гауптманн. Совсем недолго продержаться осталось. Наши уже летят.
Это Клаус-Мария. Но почему стреляют?..
— Окружили нас, господин капитан. Гнали и таки загнали. Но маяки работают. Челноки запущены.
— П-почему запущены? Мы должны были поднять наш кораблик!..
— Не прорвались мы к морю, герр гауптманн. Отрезали они. Танки, вертолёты, все прелести. На пятки наступают. У нас потери, убитых пришлось оставить.
— Гилви?
— Жива и здорова, но ещё не очнулась.
Я постарался приподняться… и ощутил, как что-то болезненно ворохнулось в груди.
— Так ведь все эти челноки посшибают!
— Ну хоть один-то да прорвётся, — с неколебимой уверенностью заявил Клаус-Мария. — И наши на орбите руки сложив не сидят. Попортят чуток здешнюю экологию, ну да что ж поделать.
Я взглянул в тёмное небо над нами — там то и дело вспыхивали мелкие, едва заметные глазом искорки. Можно только догадываться, что там рвётся сейчас, если мы видим это за сотни километров, пусть даже и через оптоусилители.
Даже если один из спешащих к нам на подмогу шаттлов и прорвётся сквозь заградительный огонь, нам ещё предстоит взлёт с планеты и обратная дорога на высокую орбиту.
— Дариана?
— В целости и сохранности, не беспокойтесь, герр гауптманн.
— А что…
— Над Новым Севастополем — Туча, — прервал меня обер-штабсвахмистр. — И помоги Боже тем, кто сейчас под ней. Она, похоже, совсем сошла с ума, едва мы захватили Дариану. Ринулась на город со всех сторон. Никогда не питал к мятежникам никакой симпатии, господин капитан, но сейчас… молюсь за них. Там ведь и детишки, и женщины…
Никогда не ожидал от Клауса-Марии подобной тирады.
Туча над Севастополем. Над городом, куда оказалось согнано чуть ли не полмиллиона несчастных переселенцев. Дариана Дарк попала в собственную ловушку.
Но она сумела отомстить за себя.
Господи Боже Сил, мелькнуло у меня в голове, что же будет? Сперва Туча выжрет всё в пределах городского периметра, там у неё найдётся много поживы. А что потом? Начнёт растекаться по планете, доедая оставшихся? И что нас будет ждать в конце пути? Ещё один мёртвый мир, устланный миллионами дочиста обглоданных скелетов, куда потом явятся Дбигу со своими машинами, стирающими всякий след пребывания здесь человека?..
Нельзя нам никуда улетать. Срочно высаживать всю бригаду, нам с Гилви — стянуть на себя Тучу, и…
— Клаус… Клаус-Мария, — прошептал я, и оберштабсвах-мистр тотчас наклонился к самым моим губам, ловя каждое слово.
— Да? Да, герр гауптманн?
— Передай… на «Мерону»… чтобы… начинали… высадку… иначе…
— Я уже передал, Руслан, — глядя мне прямо в глаза, проговорил Пферцегентакль. — Они ответили отказом.
Мир зазвенел натянутой струной и сделал попытку перевернуться. Я отчаянным усилием удержался на краю бездны забвения.
— Связь… связь давай, будь ты…
— Не волнуйся, Руслан. Сейчас будет канал.
Не помню, как я пережил эти несколько минут, пока остронаправленный луч нашей антенны нашаривал в пространстве приёмник «Мероны».
— Руслан! — врезался в сознание голос Валленштейна.
— Герр… генерал… Туча… над Севастополем… надо… садиться.
Молчание.
— Вы… слышите… меня?
— Слышу, Рус, — ответил командир «Танненберга» на моём родном языке.
— Так что же?
— Высадки не будет.
— Вал…
— Знаю, всё знаю. Рус. Можешь вызвать меня на дуэль, когда всё кончится. Я с радостью дам тебе удовлетворение.
— Мой народ… люди моей речи…
— Это цена спасения человечества.
— Плевать я на него хотел! — тоже по-русски заорал я, собрав все силы. — Высаживай бригаду, слышишь?! Мне терять нечего! Мы справимся с Тучей!
— Руслан, — Валленштейн словно и не слышал моего крика. — Пока мы высадимся и развернёмся…
— Спасём хоть кого-то! — исступлённо выкрикнул я. Куда только подевались слабость и дурнота. — Там сейчас ад почище, чем на Омеге или Иволге! А иначе… покончить с собой я всегда успею. И застрелить Дариану тоже.
Вновь молчание, показавшееся мне бесконечным.
— Хорошо, — бесцветным голосом сказал Валленштейн. — Ты не оставил мне выбора, Фатеев. Но за жизни солдат моей бригады…
— С превеликой охотою дам вам удовлетворение, господин генерал, — меня скручивало от ненависти. — А ответа за жизни моих соплеменников, которых растерзает Туча, ответить не хотите?
— А ты — за всё человечество? — в свою очередь взорвался Валленштейн. — Не знаю, сработает ли твой безумный план, но иного у нас всё равно нет. И ты намерен героически погибнуть на этой проклятой планетке?!
— Никто не погибнет, кроме тех, кому это на роду написано, — отрезал я. — Я никуда не полечу.
— Я отдал приказ на высадку, — сухо ответил Валленштейн. — Мониторы поставят барраж. Сколько сегодня уйдёт похоронок…
— Меня это не волнует, — повторил я.
— Я понял, Фатеев. Держитесь. Первая волна упадёт вам прямо на голову.
В наушнике щёлкнуло — командир «Танненберга» разорвал связь.
— Держать оборону! — крикнул я своим, хотя в этом приказе никто не нуждался — уменьшившийся в числе отряд отбивался, будучи окружён на вершине невысокого холма.
Однако на наших противников, похоже, не меньше нашего подействовал вид обезумевшей Тучи, набросившейся на беззащитный город. В нашу сторону раздавались лишь отдельные выстрелы.
— Позвольте с ними по душам поговорить, герр гауптманн? — возник рядом со мною оберштабсвахмистр. — Думаю, им там сейчас тоже несладко.
— Считаешь, сдадутся нам на милость?
— Попытка — не пытка, господин капитан.
— Без чинов, Клаус-Мария, — устало сказал я. — Поговори.
Там, наверху, сейчас грохочут сапоги по десантным палубам, «Мерона» стремительно пустеет, готовая выплюнуть свой резервный комплект шаттлов. А вот мониторам уже пора бы и показать себя…
И верно — в отдалении грянули один за другим несколько мощных взрывов, потом ещё и ещё, грохот сливался в сплошной рёв, ночь исчезла, словно рука великана сорвала чёрный занавес с нашитыми на него звёздами.
Клаус-Мария выпрямился в полный рост и замахал руками над головой.
Ярость взрывов всё нарастала, и я старался не думать, что станет с землёй, столь ценной на Новом Крыму, после того как там отбушует пляска неистового пламени.
…Выстрелов навстречу вахмистру так и не прогремело.
— Микки. Кряк. Кто-нибудь!
— Я здесь, герр гауптманн, — отозвался верный финн.
— Гилви Паттерс… надо привести в сознание.
— Уже пробовали все стимуляторы, ни один не подействовал.
— Помоги мне добраться.
Она лежала на спине, забрало откинуто, невидящие глаза широко раскрыты, и в них застыли невыразимый ужас пополам с отвращением.
— Гил… ну очнись, ну пожалуйста…
И невольно я позвал её биоморфа — в тот же миг Гилви дёрнулась и зашлась сухим, жёстким кашлем.
— Вставай, Гил, вставай, нам опять надо…
— Я знаю, — еле слышно произнесли её губы. — Я видела… Тучу. Я была Тучей. Сразу всеми и никем. Я… их всех… там, в городе… не могла отвернуться… пока ты не позвал…
Она попыталась шевельнуться и застонала. Повернула руки, уставилась себе на запястья, словно надеясь взглянуть сквозь проложенный бронёю обшлаг.
— Гилви, сюда идёт «Танненберг». Надо стянуть Тучу на себя.
Её губы скривились в жутком подобии усмешки, именно жуткой, так бы, наверное, могла улыбаться медуза Горгона.
— Хорошо, — выдохнула она. — Для тебя, для тебя… хотя уже всё равно, совсем всё равно…
— Прорвёмся, Гил, — начал было я, однако она только скорчила зверскую гримасу.
— Уже нет, Рус, уже нет. Но я сделаю, как ты просишь. Скажи, когда… когда будет нужно, — и она вновь зажмурилась.
— Герр гауптманн! — прорезался Клаус-Мария. — Господин капитан, перемирие. Они не будут стрелять. Если мы защитим их от Тучи. Тут у всех уже штаны мокрые, если не сказать обделанные.
— Собери у них оружие, штабсвахмистр. Или хотя бы боеприпасы.
— Яволь! Эй, вы, слушай меня. Господин капитан распорядились так…
Я откинулся на спину рядом с неподвижной Гилви. Ну, где же вы, первый эшелон, где?..
И впал в странное оцепенение, чувствуя жуткий и кровожадный зов, тянущий меня к обречённому городу, где пировала Туча.
…А потом с небес стали падать окутанные огнём челноки, с грохотом падали пандусы, рыча, вываливались лёгкие БМД, сейчас отправленные Валленштейном в первой волне — командир «Танненберга» нарушал все писаные и неписаные законы десанта.
Пферцегентакль привёл разоружённых солдат Дарианы, около сотни человек; все они с ужасом косились в сторону Нового Севастополя.
— Слушайте, вы! — гаркнул на них оберштабсвахмистр. — Сейчас каждый ствол на вес золота. Дайте мне честное слово, что не повернёте оружия против нас, и я оружие раздам обратно. Враг у нас сейчас один — Туча. Она-то не станет разбираться, кто имперец, а кто федерал, ферштейн, нихт?
Ему вразнобой ответили — разумеется, согласием.
— Фатеев! Руслан, где ты?
Ага. Майор Дитрих Мёхбау. Опять в первых рядах.
— Здесь, герр майор.
— Отставить чины! Рус, там… там такое, что лучше и не знать. Я разворачиваю батальон, как скоро вы сможете выманить на себя Тучу?
— Это довольно далеко… но мы теперь чувствуем её куда лучше, так что…
— Они будут здесь через пять минут после того, как я позову, — странным, каким-то металлическим голосом произнесла Гилви. — Большего сделать не могу, даже не просите. А вот притянуть их — это пожалуйста.
Она болезненно дёрнулась и встала на ноги — даже без посторонней помощи.
— Готовы, майор?
— Готов, dame унтерштурмфюрер, — отчеканил Мёхбау. — Время на подготовку никогда лишним не бывает, но в Севастополе сейчас самый настоящий судный день, так что…
— Не тратьте слова, майор, — бросила Гилви, поднимаясь и протягивая руки к небу. — Давайте, командуйте. Пять минут — и они будут здесь.
Что она сделала — не знаю, но меня самого окатила горячая ненависть, отупляющая, отбивающая разум, требующая лишь одного — немедленно кинуться в бой, не важно, почему, не важно, зачем, только бы вперёд, в сражение.
Я пошатнулся, Микки поддержал меня за плечи. Дурнота захлёстывала меня, ноги подкашивались — а Гилви как ни в чём не бывало стояла, воздев руки, словно древняя жрица Гекаты, призывающая себе на подмогу орды верных слуг богини тёмных чар.
И Туча откликнулась на её призыв. Хлопанье бесчисленных крыльев, топот бесчисленных лап; отблеск звёзд на покрытых густой слизью спинах и боках.
Бросив на лицо забрало и включив инфракрасный канал, я видел их, отчаянно бьющих воздух растянутыми перепонками, вытянувших в алчном ожидании хоботки, готовые к слиянию, к тому, чтобы в доли секунды создать сложные химические препараты, способные расплавить любую броню; я чувствовал их бешенство, их голод, их свирепую готовность и полное презрение к собственному существованию.
— Ничего не делай, Рус, — бросила мне Гилви, не поворачивая головы. — Я их сама притяну.
— Гил, я… ты их так можешь… а вот приказать им, чтобы…
— Не могу, — отрезала она. — Мы с тобой только и способны, что вызывать их на себя. Не спите, майор, не спите, они сейчас будут здесь!
Дитрих Мёхбау отрывисто кивнул. И взмахнул рукой.
— Всем средствам батальона огонь, — против ожиданий, очень спокойно и даже буднично проговорил он.
Над нашими головами закружился живой смерч; а с земли, терзая его бока, взметнулись прочерченные белым пламенем трассы. Автоматика привычно усилила акустическую защиту; стиснутое на пятачке посадочной площадки, всё тяжёлое оружие било в унисон.
Взрывы рвали устремившуюся на нас Тучу, и с неба низринулся настоящий дождь из обгоревших, разорванных тушек; кое-какие ещё пытались трепыхаться.
У нас не было времени по-настоящему оборудовать рубеж обороны; ни тебе защитных сеток, ни даже самых примитивных окопов. Солдаты «Танненберга» стояли спина к спине, вскинув винтовки; подносчики едва успевали со всё новыми и новыми цинками.
Стреляло всё, что могло стрелять; огонь плясал вокруг задранных дул боевых машин десанта, с кинжальной дистанции разряжали свои направляющие реактивные установки; небо над нашими головами кипело пламенем, горели трава и кусты вокруг; однако чудовищный живой молот неумолимо опускался, несмотря на все наши усилия. То одна, то другая тварь прорывалась сквозь кажущуюся непроницаемой стену нашего огня, камнем падая на плечи кого-то из стрелков, стремительно оплетая несчастного щупальцами; включались огнемёты, и сразу же — химические пламегасители, мы использовали приём, испытанный ещё на Иволге. Бестия распадалась жирным чёрным пеплом, но на её месте оказывались три, четыре, а то и пять других.
— Если Валленштейн не успеет с остальной бригадой, нам конец, — со всё тем же спокойствием проговорил Мёхбау, оказавшись рядом со мной.
…Падали люди, и уже не всегда успевали огнемётчики, плавилась броня, и стремительные отростки проникали внутрь, с лёгкостью пронзая живую плоть. Отчаянно и безнадёжно кричали погибавшие; а Туча всё густела, всё прибывала, на призыв Гилви она неслась со всех сторон, и сейчас, наверное, ни одна пуля, ни один снаряд не пропадали даром, можно было просто стрелять в тёмный смерч и не сомневаться.
По командирскому каналу звучали доклады ротных — потери росли, батальон сжимал фронт, смыкаясь вокруг Гилви; на равных с нами стреляли и недавние противники, Туча уже не разбирала, где свои, а где чужие, да и то сказать — «своими» для неё людей делала лишь Дариана Дарк.
Однако с неба падали не только твари Тучи; один за другим опускались челноки, с ходу вступая в бой; Валленштейн посылал всех, даже поваров и делопроизводителей хозотдела.
Я бросил попытки притянуть Тучу. По сравнению с Гилви мои таланты сейчас ничего не значили.
Конечно, будь Дариана Дарк по-прежнему в штабе, не набросься Туча на Новый Севастополь, «Танненбергу» никогда бы не удалось высадиться с такой лёгкостью и практически без потерь.
Однако батальоны прибывали, наш огонь усиливался, а натиск Тучи — нет. Даже её кажущиеся бесчисленными легионы на деле таковыми не были.
Не буду описывать эту бесконечную ночь. Раскалялись стволы, пулемёты перегревались, пустели боеукладки, а Гилви всё тянула и тянула на себя полчища тёмных крылий, нет, не жрица — настоящая богиня мщения и смерти. Она влекла Тучу на заклание — и ни одна тварь не сумела отвернуть в сторону. Жаль только, что Гилви не могла приказать им перебить друг друга или поумирать всем скопом.
Край неба окрасил рассвет, когда, сражённая последней очередью, к нашим ногам свалилась последняя тварь. Битва с Тучей окончилась.
И Гилви Паттерс, слабо вздохнув, мягко осела наземь. Я едва успел подхватить сделавшееся почти невесомым тело.
Одна ампула стимулятора, другая, третья… Наконец Гилви вздрогнула и открыла глаза.
— Где мои медики, чёрт бы их побрал?! — зло бросил вынырнувший из толпы Валленштейн. — Руслан, мои поздравления. И благодарность. И… — он помедлил. — Прости меня. Если сможешь.
— Не за что прощать, Иоахим, — я взглянул ему прямо в глаза. — «Танненберг» таки высадился. Туча уничтожена. Новый Крым — во всяком случае, на время — в относительной безопасности. Теперь мой черёд. Но сначала…
— Само собой, мы займём столицу, — кивнул Валленштейн. — Генеральный штаб уже одобрил эту операцию. Ну а тебе… — он хлопнул меня по плечу, — сверлить дырку для ордена, так?
— Давайте погодим с орденами, — я покосился на суетившихся вокруг Гилви врачей.
— Надо снять комбинезон… — донеслось оттуда. Гилви словно пружиной подбросило.
— Что? Снять броню? Никогда!
— Dame унтерштурмфюрер, но вы можете быть…
— Со мной всё в порядке, — рявкнула Гилви, с усилием выпрямляясь. — Просто голова закружилась. Перенапряглась, но уже всё прошло.
Доктор с сомнением покачал головой.
— Я вынужден настаивать на всестороннем осмотре, госпожа Паттерс, я…
— Я… в… полном… порядке, — медленно, словно умственно отсталому, повторила Гилви прямо в лицо врачу. Встала, резко оттолкнув того в сторону. — Руслан! И вы, господин генерал-майор, — на вашем месте я бы не мешкала с Новым Севастополем. С Дарианой Дарк сможем разобраться по дороге.
…Передовой отряд «Танненберга» безо всяких помех добрался до периметра. Пропускник являл собой жуткое зрелище — всюду: на дороге, возле бетонных баррикад, даже во рву — лежали растерзанные тела. Броня, похоже, никому не помогла. Стальная дверь в бункер была проплавлена в нескольких местах и широко распахнута. Возле амбразур валялись расстрелянные твари, но их было немного. Живых — никого. А вот многие трупы людей оказались заражены, подобно тому, что мы видели на Иволге. Пришлось задержаться и соорудить погребальный костёр.
Валленштейн велел тщательно собрать все опознавательные чипы и жетоны.
Растолкав в стороны бетонные блоки, колонна втянулась в город.
Лучше бы я никогда этого не видел.
Новый Севастополь, казалось, сошёл с одного из полотен великого Иеронима Босха. Повсюду — кровь и тела, тела и кровь, оторванные руки, ноги, головы, рядом — дочиста обглоданные скелеты; и лишь изредка попадалась пристреленная тварь Тучи. Здесь она почти не встретила сопротивления.
Валленштейн пустил впереди бронетранспортёр взвода пропаганды, который сейчас и вещал из всех громкоговорителей:
— Жители Нового Севастополя, в город вступают имперские части. Мы уничтожаем атаковавших вас бестий. Не оказывайте нам сопротивления, достаточно пролитой крови, никто больше не должен пострадать…
И верно — до самого центра города в нас не прозвучало ни одного выстрела.
Мало-помалу из окон и дверей осторожно высовывались случайно уцелевшие, провожая нас полубезумными взглядами.
Формально Новый Севастополь вновь принадлежал Империи.
Мы уничтожили всех биоморфов в ближайших окрестностях. Ни я, ни Гилви больше никого не чувствовали, за исключением Дарианы, пребывавшей связанной и под надёжной охраной в арестантском транспортёре.
Какое-то время у нас заняло наведение элементарного порядка в городе, оживление информационных сетей, взятие под контроль энергостанций и систем жизнеобеспечения; и лишь потом я, Гилви и Валленштейн вошли в камеру, где держали Дариану.
Знаменитая террористка застыла на узкой лежанке, привязанная широкими ремнями, устремив глаза в низкий стальной потолок. Она сильно изменилась со времени нашей последней встречи. Глаза запали, щёки ввалились, лицо сделалось землисто-серым; бледные, бескровные губы и почерневшие зубы довершали картину. Казалось, что Дариана очень тяжело, если не смертельно, больна.
Что я испытал? Торжество? Злорадство? Нет, одну лишь пустоту и боль. Она была подобна мне. Мы носили в крови один и тот же яд. Мы могли бы стать щитом человечества, а сделались непримиримыми врагами.
— Дариана Дарк, — негромко произнёс Валленштейн, глядя ей прямо в лицо.
Она не пошевелилась, не удостоила нас даже взглядом.
— Не станет говорить, — безжизненно произнесла Гилви. — Господин генерал, вам лучше оставить нас. Мы с Русланом разберёмся.
Валленштейн дёрнулся было, словно желая что-то сказать, но осёкся, коротко дёрнул головой и молча полез прочь из автозака.
Броневая дверь скрипнула. Гилви повернула запор.
— Ты хочешь проделать с ней тот же номер, что и со мной? — обратилась она ко мне, правда, избегая смотреть мне в глаза.
— Именно, — кивнул я.
— Едва ли получится. Биоморф в ней очень, очень силён. Держи меня крепче, Рус!
Слияние у нас получилось почти сразу, легко и естественно. И вдвоём мы ударили по биоморфу в Дариане, ломая её сопротивление, её последние и отчаянные попытки приказать нам, заставить нас повиноваться — подобно тому, что она проделала со мной не так давно, когда захватила в плен весь мой отряд.
Но теперь нас было двое. И мы не просто оказались вдвое сильнее. Нет, Гилви уверенно вела меня, едва ли не играючи сметая с пути воздвигаемые Дарианой заслоны.
Сперва у Дарк расширились глаза, потом она захрипела, задёргалась в путах, выгибаясь, словно в эпилептическом припадке. Я чувствовал захлестнувшее её отчаяние, чёрное и беспросветное, ощущал и желание перестать жить, умереть прямо сейчас, однако сквозь это пробился холодный голос Гилви:
— Ты нам всё скажешь, бестия.
— Ты… ты… — Дарк приподняла голову, из уголка рта по подбородку стекала слюна. — Ты… почему… с ними…
— Потому что я люблю его. Достаточно? — прежним голосом объявила Гилви. — Что ещё хочешь спросить, Дариана?
— Ты… ты перешла порог, ты теперь…
— Знаю. Но это было неизбежно.
— О чём ты, какой порог? — не понял я.
— Потом, — отмахнулась Гилви, — не мешай.
— Т-ты… могла бы…
— Кто меня создал, Дариана? — спокойно спросила Гилви. — Ответь мне, и, быть может, я пощажу тебя.
Дарк хрипло засмеялась, однако смех тотчас сменился захлёбывающимся кашлем.
— Пощадишь меня… пощади себя, моя верная разведчица…
— Обо мне не беспокойся, — спокойно парировала Гилви. — О себе я позабочусь сама. А вот ты — ничего не хочешь сказать сама?
— Нет, — криво ухмыльнулась Дарк.
— Тогда мы возьмём твою память, — беззлобно и даже как-то беззаботно произнесла моя напарница.
— Никогда! Вы не сможете…
— А ты сейчас всё увидишь, — по-прежнему безмятежно посулила Гилви. — Давай, Рус! Она сейчас сломается.
Крепко прижимаясь друг к другу, мы шагнули к Дариане, и она вновь забилась, задёргалась, на губах у неё пузырилась пена.
…Когда лопнула последняя преграда, мне показалось, что я обрушиваюсь в чёрную исполинскую бездну. Мимо со свистом проносились гладкие стены, а дна всё не было, лишь нарастал ужас перед последним ударом. Дариана вскрикнула подбитой птицей и замерла, уставившись на нас замершим взглядом.
В следующий миг её воспоминания хлынули в нас.
Блестящая операция наших мужественных Вооружённых сил.
Часть под командованием герра Валленштейна, осуществив внезапное десантирование, овладела столицей Нового Крыма городом Новый Севастополь. Наши потери минимальны. Вырвавшиеся и взбесившиеся твари, те самые, что опустошили Омегу-восемь, Иволгу и планеты группы Каппа, обратились против своих прежних хозяев. Солдаты господина Валленштейна были вынуждены спасать обитателей города от разбушевавшихся монстров. Благодаря применению новейших технологий атаковавшие людей твари полностью истреблены. На Новом Крыму налаживается нормальное человеческое существование, идут переговоры с коренными жителями планеты — как, конечно же, помнят наши слушатели, обитатели Нового Крыма восстали против тирании новоявленной Федерации — о формате существования планеты в составе нашего государства…
Его Светлость регент, эрцгерцог Адальберт, выступил сегодня на конференции «Мир и согласие для Империи», где заявил, что одной из причин возникновения мятежа в пограничном секторе стала чрезмерно жёсткая и негибкая политика центра по отношению к отдалённым колониям…
…После упорных многодневных боёв наши части оставили столицу Нового Крыма город Новый Севастополь… Враг добился сугубо временного успеха лишь ценой огромных потерь, и лучшие его дивизии уже истреблены нашими доблестными бойцами… В тылу захватчиков развёртывается партизанское движение… Все слухи о якобы имевшем место пленении товарища Дарианы Дарк являются гнусными выдумками лживой имперской пропаганды, товарищ Дарк в настоящее время возглавляет борьбу с агрессорами в лесах Нового Крыма… Имперские лжецы не смогли даже состряпать мало-мальски достоверную фальшивку, они не показали нам товарища Дарк в тюремной одежде…
Это было кошмарно. Я видел всю жизнь Дарианы Дарк, начиная от самого первого мига, когда яйцеклетка была оплодотворена, а потом — слита со ждущим биоморфом. Лавина воспоминаний, большая часть которых, я уверен, была забыта самой Дарианой, воспитание в странной, большой семье, где все дети были тихие, послушные, какие-то неживые, и вдобавок — один за другим умирали от непонятных хворей; впрочем, это никого из родителей не заботило. Место умерших занимали новые.
Я видел Новый Крым, куда действительно перебрались беженцы, видел частную гимназию Оболенской, видел даже моего отца в его мальчишеские годы, видел всё.
И подтверждения того, что мы только подозревали, сыпались как из рога изобилия.
Биоморфы находили не на одной планете. Припрятанные, они просто ждали своего часа. Родители Дарианы Дарк, как я понял, были одними из первых, кто начал с ними работать. И довольно быстро они сообразили, как можно попытаться вывести homo super. Что-то они сделали не так, как мои, — власть Дарианы Дарк над биоморфами была велика с самого начала.
Я узнал, что, как ни пытались сохранить в полнейшей тайне само существование подобных экспериментов, какие-то сведения просочились наружу. И, в свою очередь, подвигли других на их повторение.
Это были страшные люди. Да-да, именно страшные, и я, не колеблясь, назову так и своих родителей. Они решили, что Судьба, а может, Господь вручили им огненный меч, истинное оружие возмездия, которым они сметут имперскую диктатуру.
Как жестоко они ошибались.
Некая великая сила щедро разбросала биоморфы по диким планетам, словно ловушку, а быть может, испытание для тех, кто их отыщет.
И кто-то «там, наверху» решил, что человечество это испытание не прошло.
…Совсем юная Дариана подключилась к работе с биоморфами ещё в университете, на первом курсе. Она была в числе первых, кто задумался, как можно заставить их летать — разумеется, за пределами атмосферы. И тут как-то очень кстати подвернулась информация о том, что у Дбигу имеются прекрасно отработанные антигравитационные технологии; дело было за малым — войти в контакт с практически недоступными октопусами.
Любой другой, наверное, отступил бы перед эдакой преградой. Любой, но не Дариана Дарк.
Тут я подумал, что наверняка имелось и встречное движение: если несколько раздвинуть рамки моей «иммунной» гипотезы, Дбигу вполне могли и сами искать контакты с теми, кто занимается биоморфами, — так сказать, помочь сделать мёртвое мёртвым, если вспомнить их ответ официальной имперской дипоматии.
У защитных механизмов «большого человека» много путей и много способов. Ни один заранее не отбрасывается. Всегда существуют запасные варианты. Дариана Дарк действительно получила антигравитаторы. В этом Кривошеев не лгал. Разумеется, получила она их совсем по-другому. Но об этом её сподвижникам знать не полагалось. Пусть лучше думают о таинственной посылке непонятно от кого, чем самых прозаических Дбигу.
Октопусы, как оказалось, играют очень важную роль в этой системе. Они не только производят сакраментальные антигравитаторы и доставляют их на планеты, занятые биоморфом. Они также и зачищают «рану» после того, как Туча (или иная боевая конфигурация) покончит с сопротивлением «раковых клеток».
Не исключено, что сами Дбигу далеко не в восторге от подобной роли. Но деваться им некуда, вот и идут, словно обречённые. А может, сами не ведают, что творят. Когда надо выжить «большому человеку», интересы отдельных клеток-цивилизаций никого не волнуют.
Я видел, как росла армия биоморфов, как всё шире раскидывались сети Дарианы Дарк — единственной, кто умел работать с ними, кому повиновались вылуплявшиеся в лабораториях монстрики.
И это помимо сугубо террористической деятельности, интернациональных бригад и тому подобного; именно там Дариану и отыскали люди Иоахима фон Даркмура, казавшегося всесильным шефа имперской охранки. Разумеется, каждая сторона была уверена, что обманула другую: секуристы не сомневались, что держат дерзкую на прочном крючке, а Дариана пребывала в полном убеждении, что, когда надо, сможет заставить всех плясать под свою дудку.
И, как выяснилось, ошиблась она совсем ненамного.
Теперь всё становилось ясно.
В мечтах Дариана видела себя правительницей могущественной звёздной державы, построенной на боевой ярости людей, неисчислимых полчищах покорных её воле биоморфов и технологиях Дбигу. Кстати, людей октопусам действительно продавали. И имперцы, и те, кто им противостоял. Охранка отправляла транспорты, набитые вчерашними повстанцами, а секретная служба интербригад — корабли с «предателями и коллаборационистами».
Мы узнали и много другого интересного, но всё это меркло перед главным — Дариана Дарк показала нам, где находится ближайшая планета, полностью превращённая в питомник биоморфов. Вопрос этот, как видно, очень сильно волновал бывшую террористку. Её тоже посещали видения, и она не поскупилась на их расшифровку. В состоянии гипноза она медленно и тщательно воспроизводила карту звёздного неба, раз за разом повторяя сеансы, добиваясь полной точности; можно было лишь подивиться силе её воли: она могла сознательно вводить себя в транс, вступая в некий контакт с рассеянными биоморфами, собирая их «коллективное бессознательное», визуализируя это, превращая в осмысливаемую информацию. Она, как и мы, мечтала о полёте на эту планету, рассчитывая привести её под свой контроль.
О своём даре она не слишком задумывалась. Есть же, в конце концов, люди-полиглоты, знающие десятки языков, есть ходячие арифмометры, проделывающие в уме сногсшибательные вычисления; так почему бы ей, Дариане Дарк, не быть наделённой особыми способностями к управлению биоморфами?
Родители так и не открыли ей всей правды. Почему — это уже навсегда останется неизвестным. Они отправились в мир иной, унеся с собой тайну.
…Когда мы оторвались друг от друга, Дариана Дарк лежала на койке с совершенно обессмыслившимся взором, в котором сейчас читалось лишь тихое помешательство. Гилви болезненно поморщилась.
— И я на неё работала…
— Значит, совершила правильный поступок, когда порвала эту связь.
Моя подруга бледно улыбнулась.
— Знаешь, о чём я жалею? Что даже Дариана не знала тех, кто создал меня.
— Она так и не догадалась о твоих… особенностях.
— О чём тут догадываться? Она и про себя-то ничего не знала. Агент Салим выжил под Тучей? Счастливая случайность, не более. Её надлежит использовать, а не ломать голову над причинами. Победа казалась совсем уже близкой, а тут…
— А тут появился Руслан Фатеев и всё испортил.
— Именно, — кивнула Гилви и вновь поморщилась, взглянув себе на запястья. — Зови Валленштейна, Рус. А то небось весь там извёлся.
Мы знали координаты звезды. Невероятная, редкостная удача; хотя, впрочем, оставались и другие пути, более долгие, но тоже сулившие успех. Наша способность чувствовать биоморфы повышалась, и я не сомневался, что мы с Гилви смогли бы повторить путь Дарианы. Так или иначе, настал черёд последнего броска.
— Поехали к моим, Гил. Познакомлю тебя…
Она покачала головой.
— Нет, Рус. Спасибо, но… Мой тебе совет — держись своей Дальки. Она будет тебе верной и хорошей женой.
— Да с чего ты взяла, что…
— С того, — всё та же бледная полуулыбка. — Не задавай лишних вопросов, бедный мой. И… не ложись сегодня со мной.
— Как скажешь, — осторожно ответил я. — Но, Гил, может, всё-таки объяснишь…
— Нет, — отрезала она. — Лети давай, вертолёт ждёт. И помни, что времени у нас очень мало.
— Почему так? Дариана Дарк у нас, под надёжной охраной. В Службе безопасности — чистки. Вон, наши собственные секуристы ходят, как мешком по голове стукнутые. А того, что меня допрашивал, и вовсе, я слышал, упекли на Сваарг. По статье «за государственную измену».
— Дело не в охранке и не в Дариане, — она быстро нагнулась ко мне, чмокнула в нос. — Хватит рассиживаться. Двадцать четыре часа — и обратно.
— Слушаюсь, dame унтерштурмфюрер! — в шутку откозырял я.
…Описывать свидание с моими я не буду. Слёзы, объятия, восторженные вопли… Отец уже перебрался в Новый Севастополь, старая Дума (те, кто уцелел) вновь собралась в разгромленном здании, в город возвращались выселенные было жители; мёртвых хоронили, одна за другой служились заупокойные — по всем растерзанным и сожранным Тучей.
Немногие уцелевшие из переселенцев присоединились к нам — кто выжил под Тучей, не повредившись рассудком.
Встречаться с Далькой я не стал. Не могу я смотреть ей в глаза. После Гилви — нет, не могу. Хоть режь.
Отцу я передал документы, подписанные Его Светлостью регентом. Теперь это их дело. Пусть ведут переговоры, определяя наш будущий статус. Хотя, конечно, вопрос гарантий…
— На этот счёт не волнуйся, — с непонятной мрачностью сказал папа, когда я закончил свой рассказ. — Гарантии будут. Непременно будут. Только ни о чём не спрашивай меня сейчас. Вам всем ещё вернуться надо. А Даля твоя уже оборвала все…
— Хватит, пап.
— Ладно-ладно, я что, я ничего, — подозрительно быстро сдался он. И, обняв меня, попросил шёпотом: — Ты только возвращайся, сын.
Последний полёт оказался совсем невыносимым. Гилви словно бы дала обет молчания и целомудрия, целыми днями и ночами сидела в одиночестве, запершись и отказываясь разговаривать с кем бы то ни было. «Мерона» гордо рассекала подпространство (или что там ещё достойно рассекать имперскому клипперу), и я тоже не находил себе места — предстояло выполнить последнюю часть плана, часть, в которой всё основывалось на одних лишь смутных и косвенных доказательствах. Да и хватит ли для задуманного, гм, захваченного с собой «материала»?..
«Мероне» нужно было одолеть немалое расстояние. Около пятидесяти световых лет, ничем не примечательная звёздочка, похожая на Солнце. Там не ждут нас устрашающие космические крепости, возведённые злобными Чужими, — не сражалось против нас никаких злобных Чужих, если не считать Дбигу, которые если и сражались, то исключительно безо всякой злобы.
По корабельному времени проходили «дни» и «ночи», Дариана Дарк пребывала в тихом помешательстве, пуская слюни и мочась под себя в комфортабельном корабельном лазарете под неусыпным контролем, каковой ей обеспечил Валленштейн; Клаус-Мария Пферцегентакль гонял солдат до седьмого пота, словно собираясь завоевать с «Танненбергом» половину Вселенной, а если прибавить остальные части 2-го корпуса, то и вторая бы половина бесхозной не осталась; я же слонялся по коридорам огромного корабля, не находя себе места.
Приходит конец истории, думал я. Хочется верить, что счастливый, что мы благополучно осуществим задуманное и вернёмся домой, что Его Величество кайзер выполнит данное обещание и имперский флаг над Новым Крымом будет спущен, что безумная братоубийственная распря между Империей и Федерацией сойдёт на нет как-нибудь сама собой, что моя родная планета залечит раны и голубые волны вновь заплещутся у набережных Нового Севастополя, и пусть приезжают к нам те же шахтёры с Борга, купаются, загорают и, причмокивая, смакуют наших ползунов, тушенных в собственном соку, — пусть только не мочатся с парапетов где попало. Пусть всё станет тихо, мирно и скучно, пусть настанет время, о котором летописец смог бы написать «в лето от сотворения мира такое-то… не быть ничего, лишь тишина великая».
А наши дети станут проклинать скуку, и мечтать о подвигах, и завидовать нам, которые «совершали небывалое». Ага, совершали. Устилая дорогу трупами. Предавая и нанося удары в спину, оправдывая всё тем, что мы не на рыцарском ристалище, что есть всё-таки цели, которые оправдывают любые средства.
Но всё это случится не сейчас, а когда-нибудь потом, а пока что…
А пока что мы стояли с Валленштейном, Дитрихом Мехбау, Рудольфом Бюловым, другими офицерами бригады и молча смотрели на открывшееся нам небывалое зрелище.
Сотни, тысячи «маток» кружили вокруг планеты, точно так же, как и в моём видении. «Мерона» вышла на высокую орбиту вокруг планеты (размером примерно с Землю, суши мало, как и на Новом Крыму, океан — один сплошной коричневый кисель биоморфа).
Нам никто не препятствовал, никто не атаковал. «Маткам» не было до нас совершенно никакого дела.
— Руслан, где надо высаживаться?
— Совершенно не важно, господин генерал. На любом берегу. Единственное пожелание — это какое-нибудь естественное укрытие. Кому-то ведь придётся сдерживать тамошних обитателей, пока мы не завершим начатое.
Я благоразумно умолчал о том, что сам далеко не уверен в успехе.
— Тогда предлагаю вон там, — Валленштейн указал на едва распечатанной карте. — Рядом горы, скалы крутые. Подойдёт?
Я кивнул.
Три шаттла, чуть больше сотни десантников. Большего и не требуется — их задача только прикрывать нас. Ну и, само собой, я, Гилви и — самая важная в нашей экспедиции — Дариана Дарк.
«Матки» равнодушно кружились по собственным орбитам. И плевать они хотели на три стальные коробочки, скользнувшие вниз, к поверхности планеты.
Она, кстати, была б вполне неплоха. Кислородная атмосфера, вполне пригодная для дыхания. В здешних горах наверняка найдутся руды, а море, если б его удалось почистить, обеспечивало бы рыбой… Всё так, но вот только «очистить» от биоморфа море — совершенно нереальная задача. Мы можем только локализовать его и уничтожить, но здесь же — с ним пришлось бы уничтожить всю планету. Нельзя сказать, что земная цивилизация на это не способна — в конце концов, никто не отменял полуторастамегатонные термоядерные бомбы, — но в наши задачи банальное уничтожение не входило.
Сели. Сила тяжести чуть поменьше, чем на Новом Крыму или Земле, во всём теле — приятная по первости лёгкость. Никто не обстреливал нас в стратосфере, никто не мешал посадке; однако стоило упасть пандусам, как я мигом ощутил себя где-нибудь на Иволге или Каппе-4.
Здесь тоже хватало летающих и бегающих монстров. И все они, едва завидев нас, явили отменную прыть в стремлении полакомиться этими странными фигурами в камуфлированных бронекомбинезонах.
Ребята привычно заняли круговую оборону. Их задача — продержаться, продержаться совсем недолго, пока мы не закончим и не убедимся, что процесс пошёл именно в нужную сторону.
Конечно, по идее, к этой планете следовало бы отправить настоящую, стационарную и многомесячную научную экспедицию, а не клиппер с десантной бригадой. Я мельком подумал, что, быть может, ещё и доживу до подобных счастливых времён… но только если мы сегодня не потерпим неудачу.
— Пошли, Рус, — подтолкнула меня Гилви. Это были первые её слова за много дней.
Следом Микки и Раздва-кряк повели спотыкающуюся Дариану.
Вот и берег. Гладкие чёрные камни — когда-то о них разбивались морские волны, сейчас — лениво колышется коричневая, блестящая поверхность биоморфа.
Я с трудом подавил отчаянное желание броситься в эту тёплую, родную массу, исходное, начало начал, всеобщий исток, что преобразит меня, даст мне новую плоть и новый смысл…
— Быстрее! — хрипло каркнула Гилви. — Нам тут нельзя долго находиться!
— Почему?
— Потому, что «потому» кончается на «у»! Не задавай идиотских вопросов и делай, что я тебе говорю! — у Гилви срывался голос, она едва удерживалась на самой грани истерики.
— Микки, Кряк, можете идти, — махнул я растерянно переминавшимся с ноги на ногу парням. — Идите в цепь. Мы здесь сами справимся.
— Без прикрытия, герр… Руслан? — финн с известным усилием заставил себя опустить мой чин.
— Без прикрытия. Крылатые пока набрасываются на тех, кто в них стреляет. А мы тут тихенько, мирненько…
— Есть! — Раздва-кряка не потребовалось уговаривать. Кажется, он один понимал, что сейчас последует, и явно предпочитал честную пальбу в пытающегося тебя сожрать крабочуда тому, что нам предстояло сделать.
Скрылись. За нашей спиной вовсю гремели выстрелы, но здесь, в крошечной бухточке, укрытой с двух сторон скалами, всё оставалось тихо. Нас или не заметили, или действительно атакуют лишь тех, кто активно пытается сопротивляться, ненавидит атакующих монстров, и тому подобное. Мы с Гилви держали наши собственные эмоции под крепким замком.
— Давай её, Рус, — Гилви деловито принялась раздевать Дариану.
Я почувствовал, как дрожат пальцы. Тьфу, слюнтяй, слабак, тряпка! Дважды ты её чуть не убил, а теперь, когда надо довершить начатое, — готов описаться от страха? Тебе её жалко?! Вспомни Новый Крым, вспомни переселенца Дэвида и его семью — едва ли от них осталось что-то больше, чем груда обглоданных костей. И всё из-за неё, этой женщины, с которой Гилви сейчас стаскивает штаны, не испытывая, судя по всему, никаких сомнений или же колебаний.
— Без одежды лучше пойдёт, — предвосхитила госпожа унтерштурмфюрер мой вопрос.
И тут я с ужасом увидел, что из глаз Дарианы Дарк начинает уходить безумие. То, что мы сломали в ней своим «допросом», вновь отчаянно пыталось выпрямиться.
Гилви уже расстёгивала на Дариане рубашку (я никак не мог заставить себя присоединиться), когда Дарк с трудом подняла голову и хрипло спросила:
— Что… хочешь… сделать?!
Ей никто не ответил. Гилви, поджав губы, рванула своенравную пуговицу — та отлетела далеко в сторону.
— Что?.. — повторила Дариана, пытаясь оглядеться. Увидела сплошное, от горизонта до горизонта, море коричневой биомассы — и мигом всё поняла.
— У тебя ничего не выйдет! Меня это не берёт!
— А вот это мы сейчас и выясним, — невозмутимо сказала Гилви.
— Выясняй, выясняй! Ничего не…
— Приятного купания, — холодно оборвала её бывший агент Салим, сталкивая обнажённую Дариану в объятия ждущего биоморфа.
Дарк погрузилась с головой, задёргалась, забилась, отплёвываясь и отфыркиваясь.
— Что, головка слишком глубоко? — заботливо осведомилась Гилви. — Рус, камень ей подложи. Она не должна захлебнуться.
Дариана извивалась в путах, отчаянно пытаясь освободиться, — бессмысленные движения, деваться ей всё равно некуда.
Ничего не происходило.
— Ну, Рус, давай, как ты меня учил, — тяжело вздохнула Гилви.
И мы «дали».
…Смотри, что тебе досталось. Чужое. Враждебное. Часть тебя стала враждебной. Поглоти её, пойми, узнай, что есть твой враг. И…
Дариана дико расхохоталась. Я открыл глаза. Несколько сформировавшихся щупалец лениво скользили по её телу, но особого интереса к ней биоморф явно не испытывал.
— Я ж говорила, Рус, — заметила Гилви, хотя ничего такого как раз никогда и не было. — Я же говорила… — повторила она с каким-то глухим, безнадёжным и нечеловеческим отчаянием.
— Герр гауптманн, на связи оберштаб…
— Слушаю тебя, Клаус-Мария.
— Руслан, они лезут, и их всё больше. Ребята стягивают периметр. Очень прошу — поторопитесь. Мы продержимся, сколько надо, но…
— Понял, Клаус. Спасибо тебе. Продержитесь ещё… как минимум полчаса.
— Полчаса продержимся. Даже час, если надо. А потом плохо может быть.
— Понял, конец связи.
Мы переглянулись с Гилви. Дариана всё продолжала дико, истерически хохотать. Два щупальца уже убрались восвояси и растворились, осталось лишь одно, но и оно как-то равнодушно подёргивалось, обвившись вокруг лодыжки связанной женщины.
— Ну что, вышло у вас? Вышло? — Дарк захлёбывалась хохотом, словно кашлем. — Ни черта у вас не…
— Рус! — резко выкрикнула Гилви.
Над скалами мелькнула крылатая тень. Вытянутая пасть, словно у древнего птеродактиля, острые зубы, перепончатые крылья, острые когти на изгибах.
Я выстрелил навскидку — тварь перекувырнулась в воздухе и камнем рухнула в бухту. Туловище тотчас же стало растворяться, превращаясь обратно в исходный биоморф.
— Ещё две! Смотри!
На эту парочку летучих гостей я потратил половину магазина.
— Нет, не берёт её… — услыхал я голос Гилви. — И не возьмёт. Ошибся ты, Рус, когда думал, что мы можем его заставить… Ничего мы не можем. Только одно, наверное… Да стреляй же ты, нечего на меня глазеть!
Мне действительно пришлось отвлечься — перевалив острый край скалы, вниз пикировало сразу пятеро бестий.
«Штайер» у меня в руках задёргался, забился, изрыгая огонь, — а когда я смог повернуться, расстреляв в упор последнее страшилище, — Гилви, моя Гилви, уже стояла раздетой и — по колени в биоморфе.
Дариана Дарк, онемев, только и могла, что пялиться на неё.
— Стой на месте, Рус, — спокойно произнесла Гилви. — Стой и не рыпайся. Сейчас они ещё полезут, а мне нужно время.
— Гил, ты… назад, дура! — я метнулся следом. В конце концов, доводилось мне в этом супешнике поплавать. Да и броня…
— Я не дура, — она шарахнулась от меня, забираясь глубже. — Посмотри на меня, Рус, посмотри внимательно, — её руки поднялись, повернулись так, что видел внутреннюю поверхность запястий и подмышечные впадины. Там, на чистой светлой коже…
Я никогда этого не забуду. Потому что ужасы в единый миг сделались реальностью.
На теле Гилви прорезались глазки, словно на долго лежавшей картошке. И из каждого глазка торчало по отростку, короткому, покрытому слизью, дергающемуся, с чем-то наподобие мокро хлюпающих губ на конце; и всё это постоянно дёргалось, шарило, словно норовя ухватить невидимую мне добычу.
— Не выдержала я, — просто сказала Гилви. — Не могу я так.
— Гилви! Нет! Всё ещё можно…
— Ничего нельзя, Рус. Ты же видишь — эту тварь, — она кивнула на Дариану, — даже тут сожрать никто не хочет. А я… я в кунсткамеру не хочу. Резать себя на части не дам… да и потом — куда ж вы без меня денетесь… — голос её дрогнул, губы скривились. — Господи… если б я тебя не любила… знал бы ты только, как я тебя люблю… и потому… — она вновь шарахнулась от меня. — Нет! Давай на берег, давай, прочь отсюда! Не хочу, чтобы ты видел, как меня… как я… А-а-а-а!!! — вдруг завизжала она. — Ненавижу вас, гады коричневые! Ну, давайте, идите сюда, жрите, слышите?! Ненавижу вас, и род ваш проклятый, и всех, кто вас создал, вы…
Из ничего, из ниоткуда вокруг Гилви взвихрился целый смерч щупалец. Её в один миг опутало с ног до головы, она нелепо взмахнула руками, но продолжала стоять, словно Лаокоон, в одиночку борющийся со змеями. Она не свалилась, и глаза её не отпускали моего взгляда.
— Рус… иди… прочь!.. — донеслось до меня.
— НЕТ!!! — услыхал я свой собственный рёв.
Всё исчезло. Имело значение только одно — тело Гилви, оплетённое живой паутиной. Дико завопила Дарк.
— Рус! — в последний раз донеслось из трепыхающегося кокона. — Больно!.. А-а-а!..
Я больше не рассуждал. Нельзя было делать этого ни в коем случае, но я, чёрт возьми, я человек, а не…
Я бы не промахнулся. Оперённая стрела «штайнера» вошла бы точно в висок Гилви. Я знаю, что она умерла бы мгновенно, избавленная от боли, страха, отчаяния…
«Нет, — прозвучало в моём сознании. — Не делай этого. Я ещё не готова. Но это уже не больно. Боль ушла, когда они покончили с ногами. Не стреляй, Рус. Если ты хоть чуточку меня любил, не стреляй. Не сделай… мою жертву напрасной».
«Гилви!»
А щупальца, не в силах остановиться, всё рвали и рвали её тело, впивались в него, и поверхность биоморфа сделалась алой; однако она всё ещё жила, растворяясь в коричневом субстрате, становясь его частью; кокон медленно погружался, и вдруг я увидел лицо Гилви, нечеловечески спокойное, совершенно бескровное; вот шевельнулись губы, и я прочёл:
«Прощай, Руслан…»
Возле самого бока Дарианы Дарк коричневая жижа вскипела, из ничего возникли новые щупальца, яростно бросившиеся на добычу; а там, где медленно погружался кокон с Гилви, на поверхности биоморфа лопнули один за другим несколько пузырей, из них вырвались крылатые твари, крупнее и зловреднее тех, что я подстрелил совсем недавно. И они, эти твари, не обращая на меня никакого внимания, бросились на тех, что как раз перемахнули через скалы, в свою очередь намереваясь проверить убойную силу моего оружия.
На сей раз мне даже не пришлось стрелять.
«Гилви…»
«Всё хорошо, любимый мой. Мне не больно, и это уже скоро кончится. Я немножко подускорила тут всё. Сейчас твоим станет легче. А потом… Твой план удался, Рус».
Я окаменел, не в силах шевельнуться; Гилви погрузилась — или, вернее сказать, растворилась — уже по пояс, но биоморф, как мог, облегчал ей конец. Пока будет цел мозг, Гилви будет жить. Несколько минут, но будет.
«Не вздумай, — предупредила она моё желание. — Со мной всё. Сейчас… сделаю больше крылатых. И каждый понесёт нашу ненависть. Они сожрали сами себя, они заглотили такого же биоформа — и отныне будут пожирать их и только их. Уж в этом ты можешь не сомневаться. Антигравитаторы — отберут у других, готовых к взлёту, я им всё это сейчас диктую… Всё, как ты хотел, милый мой. Только не надо стреляться, пожалуйста, я тебя очень прошу. Совсем необязательно погибать нам обоим. Ты удержался… а я вот нет. Это рано или поздно бы случилось… биоморф пошёл в рост. А так я хоть принесу пользу. Настоящую пользу… У «маток» появится новый враг. Им отныне станет не до нас. Ты всё очень хорошо придумал…»
Да, это было самое лучшее, что пришло мне в голову. Аутоиммунное заболевание. Организм вырабатывает антитела против своих собственных тканей. Ничто иное не могло бы нас защитить. Забросать планету водородными бомбами? Не поможет, сколько ещё таких планет в нашей галактике! И с них придут новые «матки». И будут приходить до тех пор, пока мы, человечество, не падём в борьбе, растратив последние силы.
А так им будет чем заняться. Новые «матки», готовые пожирать именно «чистых» биоморфов, станут подниматься с планеты. Они отыщут своего врага, пусть небыстро, но отыщут. Нельзя сказать, что люди смогут спать спокойно, но всё-таки у нашего врага появился ещё один враг.
Дариана Дарк в последний раз захрипела и умолкла, на сей раз — навсегда. Захлестнувшее ей шею щупальце деловито поволокло тело на глубину. Оставляя кровавый след, Дариана скрылась в коричневой жиже — навечно.
А там, где ещё колыхался кокон Гилви, на поверхности продолжали вздуваться пузыри, и всё новые и новые твари вырывались на свободу; подстёгнутый человеческой волей биоморф превзошёл самого себя, создавая всё новые и новые средства для борьбы с себе подобными.
«Рус… уже почти всё. Сейчас я… растворюсь окончательно. Это не больно, только очень страшно. Видеть, как отпадают твои пальцы, потом кисти, предплечья, ну и так далее. Собирай своих солдат, Рус. Вам тут больше делать нечего. Если хочешь, конечно, останься и досмотри, как мои «матки» будут расправляться с их…»
«Гилви, я… все… тебя никто не забудет. Никогда и ни за что».
Холодный смешок.
«Человечество не помнит своих спасителей. Я не в обиде, милый. Лишь бы ты помнил. Даже когда станешь обнимать свою Дальку… вспомни обо мне. Ведь нам было хорошо вместе, пусть и недолго».
За моей спиной смолкала стрельба — вырывающиеся на свободу сплошным потоком бестии Гилви мчались навстречу тем, что набрасывались на моих ребят. Судя по тому, что выстрелов слышалось всё меньше и меньше, «наши» одерживали верх.
Кокон уже почти разгладился, почти сравнялся с поверхностью биоморфа, а голос Гилви всё звучал и звучал, неслышимый для других:
«Не бойся, Рус, я не подведу. И помни, что… в один прекрасный день ты и сам, если захочешь, пройдёшь моей дорогой. Я пытаюсь продержаться подольше… ужасно режет, что надо терять тебя… но ты так хотел спасти свой Крым… я всегда была бы на втором месте после него. А я так не умею. Видишь, какие мы всё-таки стервы?.. Ну вот, кажется, всё. Это словно засыпаешь. Тут тепло и тихо… и темно. Но не совсем. Знаешь, как в детской, когда горит ночник?.. Я… прощай, любимый. Банальное слово, но лучше я всё равно не скажу».
Голос Гилви смолк. Исчезли последние остатки кокона на гладкой, коричневато-блестящей поверхности биоморфа. Но не исчезли лопающиеся один за другим пузыри, выпускавшие на свободу новых и новых чудовищ. Люди их не интересовали. Вокруг хватало другой, куда более интересной и желанной добычи.
Я не знаю, сколько простоял на берегу этой бухточки. Обратно к шаттлу меня вели под руки Микки и Кряк. Кажется, только эти двое да ещё оберштабсвахмистр поняли, что случилось.
Не помню, как прошёл взлёт, как челнок пристыковался к «Мероне»; в себя я пришёл на мостике, со стаканом перцовой водки в руке, а перед экранами бесновался всегда такой сдержанный и спокойный Валленштейн:
— Удалось, Рус! Удалось, ты понимаешь или нет?!.
— Что удалось? — тупо спросил я.
— «Матки»! Новые «матки»! Атакуют тех, что кружатся вокруг планеты!
Лишь память Гилви заставила меня вглядеться в изображение.
…С поверхности планеты действительно поднимались «матки». Поднимались, с грациозной лёгкостью выходили на орбиту и, сближаясь с уже крутившимися тут товарками, неожиданно раскрывались, выпуская целые потоки щупалец. Словно исполинские кальмары в борьбе с кашалотами, они опутывали противниц и вместе с ними устремлялись вниз, туда, где уже кипела битва.
«Мерона» уходила от планеты. Да, теперь сюда, конечно же, прибудет большая экспедиция. Не исключено, что здесь создадут постоянную базу. А пока что первые «матки» нырнули в кротовьи норы подпространства, ведущие… Куда? К каким неведомым мирам? И чем обернётся для «большого человека» эта наша отчаянная операция?..
Крошечный вирус может лишить жизни исполинского по сравнению с ним человека. Может быть, мы — этот вирус. А может, «большой человек» даже и не заметит этого. Может, когда-нибудь, спустя значимое лишь для Вселенной время Он справится с недугом — но тогда, я надеюсь, Солнце давно уже погаснет, а человеческий род обретёт иные формы существования, может быть, даже и нематериальные.
Так или иначе, мы возвращались. Задание выполнено. А унтерштурмфюреру Гилви Паттерс будет поставлен памятник из чистого золота. Кайзер богат. Пусть раскошелится.
Новый Крым встретил меня тёплым дождём. Где-то там, далеко за волноломами, резвились киты. Сегодня не их ночь, но самые смелые всё равно будут прыгать, хотя самки их и не видят.
Всё кончилось. Я дома.
На моих плечах — имперский мундир с погонами полковника. Личный указ Его Величества кайзера. В порядке исключения. За совершенно особые, уникальные услуги, оказанные человечеству вообще и лично императорскому дому в частности. Присвоить звание «оберст», минуя чины майора и подполковника. По личной просьбе предоставить годичный отпуск с сохранением полного оклада жалованья.
Далька, бедная Далька бежит мне навстречу и останавливается. Многое изменилось на Новом Крыму за относительно малый срок, но всё-таки обниматься на публике с молодым полковником в чёрном мундире она не решилась.
— Рус… вернулся… — несмело отвернулась, теребит пряжку на фигурном ремне.
— Вернулся, Даля, — я стараюсь говорить с ней ласково.
В конце концов, чем она виновата? Тем, что следовала велению своей совести, точно так же, как я следовал своей?
— Н-ну-у-у… — она прикусывает губу, сжимает кулачки. — И что теперь? Как мы теперь?
— Мы? Мы поженимся, если ты, конечно, не против, — легко говорю я.
Она замирает, едва решаясь поднять глаза.
— Даля, — я опускаюсь на одно колено. — Я прошу твоей руки. В печали и в радости, в нищете и богатстве мы будем вместе, пока смерть не разлучит нас.
Напыщенные и пустые слова, но сейчас ей хочется услышать именно их.
— Ох… Руслан… господи… — только теперь она дерзает броситься мне на шею. — Ты… расскажешь мне… всё-всё расскажешь, правда? Если у тебя какая другая была, так ведь…
— Оставим это, Даля. Не то сейчас время. Пойдём, вон уже мои встречают.
Мама, папа, сестры и братья. Я смотрю на них, как на детей, на всех, вне зависимости от возраста. Они не знают, где я был и что видел. На их глазах не растворялся в биоморфе человек, решивший пожертвовать всем, чтобы они жили.
Даля смущённо кланяется родителям. Света и Лена бросаются к ней, принимаются обнимать, тормошить, втаскивают в толпу, пока остальные по очереди виснут у меня на плечах.
Сегодня большой праздник. Спуск старого флага и подъём нового.
Бригада «Танненберг» пройдёт торжественным маршем на церемонии. Генерал-майор Валленштейн, кавалер высших орденов Империи, будет представлять Его Императорское Величество кайзера.
Говорят, что памятник Гилви Паттерс уже отливают. Из чистого золота. Вот только жаль, что вокруг придётся держать круглосуточную охрану.
…В бесконечных, бессмысленно радостных разговорах проходит день. Семья не отходит от меня, мы начинаем тысячу и одну тему, бросаем, перескакиваем на другую, вновь возвращаемся к оставленной и так без конца, взахлёб.
Далька уже вовсю щебечет с мамой и старшими сестрами. Кажется, и Светке, и Лене очень нравится идея сделаться тётушками, и обсуждается уже, какие потолочные плафоны следует сделать в нашей новой спальне.
Я отхожу к окну, распахиваю его. Внизу лежит Новый Севастополь, уже отмытый, вычищенный и ухоженный, но не забывший кровавого кошмара Тучи. Мой любимый город никогда уже не станет прежним. Никогда… как и я сам.
Рядом оказывается отец.
— Пора, Рус.
Площадь перед городской управой забита народом. На высоком флагштоке развевается флаг Империи. Меня затаскивают на трибуну, кто-то из политиков произносит напыщенные речи. Я не слушаю. Я жду «Танненберг».
И вот — оркестр грянул бессмертное «Прощание славянки». На площадь, чеканя шаг, как ни на каком из высочайших смотров, входят шеренги моей бригады. В ней были самые разные люди. По-своему хорошие и не очень. С криминальным прошлым — и без оного. Но сейчас всё это уже не важно.
Гремит медь оркестра, шагает «Танненберг», и теперь все равно, какая на них форма, потому что, если даже выбраны изначально запятнанные кровью символы и внушающие страх отвратительным прошлым мундиры, люди, их надевшие, необязательно сделаются такими же палачами, садистами, мучителями и преступниками, как те, в уже донельзя далёком Третьем Рейхе.
Людей, а не покрой и цвет сукна вижу я сейчас. Знаю, что многие со мной не согласятся и будут правы. Я сам предпочёл бы увидеть сейчас совсем другое. Но… мы подписали новый договор с Империей и должны дотерпеть до конца.
Заканчивается марш. Валленштейн и мой отец выходят к флагштоку.
Удар артиллерийского салюта. Ещё один. И ещё.
Плавно скользнув вниз, опускается имперский флаг, и на его месте, затрепетав под ветром, взвивается наш, русский триколор. Белый снег просторов былой России. Красная кровь на этом снегу и синева воды, синева рек, морей и океанов, омывавших мою страну.
Валленштейн аккуратно складывает имперский штандарт и прячет за пазуху. Последний удар салюта.
Овация.
Новый Крым свободен. Личный домен Его Императорского Величества, с особыми привилегиями, как то: право вывешивать только собственный флаг, право содержать собственные вооружённые силы, право внутренней юрисдикции, право…
И так далее. Формально мы не выходили из Империи. Но это только формально.
За это боролись, получается так? И этого мы достигли?..
Я должен радоваться, а внутри — только горящая, полыхающая пустота. И одно-единственное имя — Гилви.
Потом, когда отшумели фейерверки и гуляния, мы с отцом вновь сидели в его кабинете — наша загородная усадьба сильно пострадала, Дариана Дарк выместила на беззащитном доме всю свою ярость, хорошо ещё, не приказала подорвать.
— Знаешь, пап… а ведь насчёт гарантий — они правильно говорили. Ну ладно, мы вырвали этот договор. Но придёт следующий император и захочет… А?
Отец улыбнулся, но эта улыбка была какой-то мёртвой.
— Послушай меня, сын. Гарантии на самом деле есть. Кайзер ведь знает, что случилось на той планете?
Я кивнул.
— Так вот, наша самая лучшая гарантия — это ты. Ты и твои дети, кому ты передашь своего биоморфа.
— Не понимаю, пап.
Отец тяжело вздохнул.
— Брось, Рус. Всё ты понимаешь, но хочешь, чтобы вслух это произнёс именно я. Что ж, произнесу. Как и Гилви, ты можешь стать биоморфом.
Я содрогнулся. Ледяным холодом веяло от этих слов — и такой же холод таился в глубине отцовских глаз.
— Можешь стать биоморфом и не оставить даже мокрого места от этих Внутренних Миров. Или это смогут сделать твои дети. Достаточно одному пробраться на Землю, и…
— Вы это знали, — вырвалось у меня. — Вы на это рассчитывали с самого начала, вы…
— Спорить не буду, — отец склонил голову. — Биоморфы — страшное оружие, и…
Я резко встал и пошёл к двери. Пол под ногами качался.
Меня никто не окликнул, не попытался остановить.
Впрочем, это уже не важно.
Наверное, мы поженимся с Далькой. И у нас действительно будут дети, которые понесут дальше неведомые гены биоморфов. В Империи это тоже знают. Так что, боюсь, скучать не придётся.
Но пока что — за моими плечами Новый Крым, доказавший, что есть нечто превыше всех и всяческих Империй.
Центральный штаб партизанского движения.
Автору прекрасно известно, что в нашей реальности 502-й тяжёлый танковый батальон находился в это время совсем в другом месте.
Автору прекрасно известно, что в нашей реальности фильм «Кощей Бессмертный» режиссёра Александра Роу был снят только в 1944 году.
Бить, так бить
Имеются в виду бои на реке Стоход в Волынской области Украины 15–22 июля 1916 года, в ходе которых русская гвардейская пехота потеряла около половины своего состава. Восполнить эту убыль было уже некем.
«C нами Бог»
Начальные строчки «Хорст Весселя», одного из «гимнов» Третьего Рейха. Автор приносит свои извинения всем, кого могло оскорбить приведение этих строк в романе, однако в данной ситуации они совершенно необходимы.
Начальная строфа «Стражи на Рейне». Автор счёл за лучшее вставить это без перевода.
(Пер. К. Бальмонта)
от ISS: Internal Security Service, Внутренняя Служба Безопасности, официальное наименование имперской контрразведки.
П3РК — переносной зенитно-ракетный комплекс.
Эквивалент обер-ефрейтора в войсках СС.
ТЗМ — транспортно-заряжающая машина из состава зенитно-ракетного дивизиона.
Цитата из драмы А К.Толстого «Посадник».
Диверсионно-разведывательная группа.
Управляемое ракетное оружие.
«Последний довод королей» — надпись на французских пушках при Людовике XIV, введённая кардиналом Ришелье. Эту же надпись на прусских полевых орудиях впоследствии повторил Фридрих II.
БРЭМ — бронированная ремонтно-эвакуационная машина.
«Я прожила, и тот путь, что судьба даровала, свершила. Ныне под землю сойду своею великою тенью». (Пер. А. Фета.)
МО — морской охотник.
Внутренняя Безопасность (
Комплексное оружие, стреляющее 20-мм осколочно-фугасными снарядами и 5,56-мм оперёнными стрелами из вольфрамового сплава. Имеет два ствола.
ИП — интернациональный полк.
Вокруг ферм высаживались привычные поселенцам земные породы деревьев, хорошо приживавшиеся на Новом Крыму, обычай, знакомый ещё по Зете-пять.
203-я охранная дивизия. Её «прародительница» ничем не успела себя ни особенно запятнать, ни особенно прославить — сформирована в январе 1942 года из 203-й охранной бригады, в 1944 году стала «полноправной» пехотной дивизией; но по-настоящему она прогремела (разумеется, среди тех, кто знал) — во время Второй Варшавской обороны и Жлобинского восстания. Это её вояки шли за первыми эшелонами рейхсвера, не столько выкорчёвывая последние гнёзда сопротивления, сколько деловито собирая по подвалам и убежищам всех живых, кого только могли найти. Кто отказывался идти или не мог — тех просто пристреливали, и это оказалось впоследствии актом величайшего гуманизма, потому что остальных отправили в качестве сырья для различных генетических экспериментов (всё те же набившие оскомину попытки создать homo super), отходы же оных опытов, по слухам, продали Чужим. Для их собственных опытов.
Этот «шахматный» геральдический щит некогда принадлежал 1-й пехотной дивизии вермахта; впоследствии, в новом кайзеррейхе, его гордо намалевала на своей эмблеме 1-я моторизованная дивизия. Значит, в бой таки пошла элита. «Первые» дивизии всегда пребывали в привилегированном положении.
Verbindung — связь
РСЗО — реактивные системы залпового огня.
Желающего судьба ведёт
«Ме, me, adsum, qui feci!» — «Это я, я это сделал!»