Сама земля стонала и дрожала. Свет померк от горя липецкого народа. Кого хоронили православные? Своего любимого князя Святослава. Скорбь вошла в души липчан, терзала их, выворачивала наизнанку.

Смерть есть смерть: подошло время — и человек умирает. Но и жизнь есть жизнь, её нужно устраивать, бороться за неё, цепляться руками и ногами, спасать, быть может, ради других жизней, даже ценою собственной. Князь Святослав Липецкий жил ради других, ради своего княжества и людей, его населяющих, и отдал жизнь за них.

Пепел, дым, смрад окутали некогда цветущий Черлёный Яр. Люди попрятались по лесам, думали, что всё ещё образуется, что они вернутся назад и заживут по-старому... Но вот — новый набег Ногаевой орды. Каратели прочёсывали воронежские леса, рыскали повсюду, забирали в полон, убивали.

«Уходить надо на север», — принимали решение оставшиеся в живых и уходили. Пустела земля и сиротела. Слезами и кровью поливали дорогу на север липчане...

Князь Александр после похорон брата укрылся в лесах верховий Дона, откуда легко было вернуться обратно, в родовые места в пойме Воронежа.

Устроился он недалеко от стоянки разбойника Кунама. И хотя был у них общий враг — воргольский князь Олег и ногайские татары, объединяться с Кунамом князь Александр не желал: гордость Рюриковича не позволяла.

— Пусть не ждёт Олег Воргольский от меня пощады, — сказал Александр сподвижникам. — Воргол будет стёрт с лица земли.

В просторной землянке сидели ближние князя — сын, князь Даниил, первый боярин и советник Семён Андреевич, Дорофей Космачов, Василий и Демьян Шумаховы, Андрей Кавырша, Севастьян Хитрых, Евтей Ломов и Силай.

Дух в землянке стоял тяжёлый, густой, подземельный, пропитанный потом, и старый боярин Семён Андреевич не выдержал, предложил продолжить разговор на свежем воздухе.

— Давайте, — кивнул князь, и вдруг...

— Татары близко! — крикнул, вбежав в землянку, десятник Авдей. И видать, сам испугавшись своего рёва, приставил к губам палец и прошипел: — Тши-и-и...

— Где они? — спросил князь.

— Да рядом!

— Так что с того? — повысил голос князь. — По-твоему, мы должны сидеть тут как в мышеловке и ждать нападения басурман? Много их?

— А кто знает, — пожал плечами Авдей.

— Вот чёртова башка! — возмутился князь. — Ничего не знаешь, а страху нагнал, будто там тумен. Где дружина? Или разбежалась?

— Да нет, — немного успокоился Авдей. — Только попряталась.

— Ух! Дал бы я тебе! — разозлившись, показал десятнику кулак князь. — Демьян, Евтей, разузнайте, что за напасть.

— Дёмка, тихо! Не шурши! — всё время, пока бежали, сдерживал шустрого напарника Евтей. — Гляди-гляди! Обоз по дороге вдоль Сосны ползёт. Там и татары, и русские. Ворголяга, наверно. Дань шлёт Олег ордынскому хану или ногаю.

— А почему тут? Смелым стал? И почему их не ограбил Кунам? — удивился Демьян.

— Да Кунам на Красивой Мече устроился, — пояснил Евтей. — Он знает, что мы здеся, потому и не тронул обоз — нам добычу оставил. Гля, добра-то, а мы голодные сидим. Бегим быстрей к князю!

Вскоре дружинники стояли перед Александром Ивановичем и, перебивая друг друга, рассказывали об увиденном.

— Мы не разбойники! — отверг предложение о грабеже обоза князь Даниил.

— А это не разбой, — перебил его отец. — Мы уже сколь времени слоняемся голодные по лесу по милости Олега Воргольского.

— И обоз его, врага нашего! — поддержал князя Александра Семён Андреевич.

— С русским полоном, кстати, — добавил Евтей.

— И как же его взять? — прищурился Александр.

— А когда они через Дон переправляться начнут, тогда и брать. Как говорится, голыми руками, — предложил Демьян.

— Ладно, — согласился Александр. — По коням! Василий!

— Слушаю.

— Бери своих людей и быстро на Дон! Устроишь засаду. А мы их сзади сопровождать будем. Когда начнут переправу, прижмём к Дону и, Бог даст...

Неповоротливый тяжёлый обоз медленно продвигался к переправе. Князь Олег знал о стоянке разбойника Кунама где-то в пойме Красивой Мечи, но никак не мог предположить, что Александр окажется в устье Сосны. Поэтому и послал обоз не безопасным путём через Тешев лес, а к месту слияния Сосны с Доном.

— Бей гадов! — с воплями накинулись липчане на татар, и началась кровавая сеча. Когда все воины противника были убиты, Демьян Шумахов схватил на руки молодую татарку и потащил в лес. Красивая девка сопротивлялась отчаянно: визжала и, пытаясь вырваться из клещевых объятий Демьяна, расцарапала ему щёки.

— Ах ты, сука! — взревел Демьян и ударил свою жертву в лицо. Татарка упала и затихла. — А-а-а, сука! Явилась нашу землю грабить да ещё сопротивляется, когда попалась. А ты испытай, падаль, то, что наши девки терпят от ваших косоглазых дьяволов!.. — И Демьян, продолжая ругаться, поволок полонянку в чащу.

И возле обоза шла возня. Молодые воины, подобно Демьяну, тащили татарских женщин за волосы в кусты, более степенные собирали поклажу. Русских пленных, мужиков и баб, развязали. К ним подошёл князь Александр и спросил:

— Откуда?

— Я из Тешева, а это семейство моё. Девка на выданьи, — толкнул почему-то вперёд золотоволосую красавицу дочь пожилой мужик. — Да вот чуть не спортили её басурмане. Грозились за Доном спортить.

— А мы из Черниговки!.. А мы из Яриловки!.. — галдели другие освобождённые.

— Так зачем же вы после гибели Липеца и князя Святослава остались тут? — озадачено спросил Александр Иванович. — На что надеялись? Защиты ведь для вас никакой.

— А ты, наш князюшко? — прищурил глаз один смерд. — На тебя и надеялись.

Князь хотел что-то сказать, да в горле застрял тугой комок горечи. Вздохнул:

— Милые вы мои! Да я и сам, что загнанный зверь в лесу, покоя себе не найду. Мне одно осталось — мстить за погибших, за княжество своё, за брата, убиенного предательской рукой. Нет у меня теперь ни городов, ни весей, и вас оборонить я не в состоянии. Прошу: пока лето не кончилось, идите на север, может, там какой князь приютит вас. Ведь на Руси многострадальной ой как много простору и ещё много князей и княжеств, куда татары редко доходят. Идите в Великое княжество Володимирское, в Москву, в Ярославль, в Тверь, Переславль, Суздаль... Да мало ли городов на Руси?..

— Княже! Княже! — послышались крики дружинника.

— Что случилось?

— Да тут полуживая княгиня... В общем... сноха твоя, княже, Аксинья!

— Аксинья?! — изумлённо переспросил Александр Иванович и бросился к обозу.

Аксинья тяжело дышала, её глаза бессмысленно блуждали по сторонам. Она мотала головой и, шевеля губами, выговаривала лишь одно имя:

— Данилушка... миленький мой Данилушка... Где Данила?..

— Где князь Даниил? — гаркнул Александр Иванович.

— Да тута был... С татаркой... в кусты... — испуганно прошептал кто-то из дружинников.

— Найти немедля! — разгневался князь. Потом, немного успокоившись, наклонился к снохе: — Аксинья, Аксиньюшка, что с тобой, родная? А где Афанасий? Где другие княгини?

— Отец!.. Князь... — придя в сознание, остановила на нём взор Аксинья: — Княжич Афанасий цел, а нас... Олеговы сподручные и татары ссильничали... — Перевела дыхание и, облизав пересохшие губы, попросила: — Воды бы мне... — Закрыла глаза и зарыдала.

— Воды! — крикнул князь и — снохе: — Поплачь, милая, поплачь, полегчает.

Принесли воды. Княгиня пила жадно и долго. Потом снова легла и слабым голосом продолжила свой рассказ.

— ...Мы, как узнали, что Святослав Иванович погиб, сразу попросились у князя Мстислава Михайловича Карачевского домой, на похороны. Он дал из своей дружины конный отряд. И кабы сразу нам ехать в Липец, да княгиня Агриппина Ростиславна велела сперва в Воргол. Сказала, что с братом своим, князем Олегом, поквитаться хочет, потому как слыхала, что Олег замешан в убийстве князя Святослава. А как поквитаться?.. Да она и не ведала, что творит. И только поехали на Воргол, нас вмиг перехватили. Большой отряд татар и воргольских дружинников... Агриппину Ростиславну сразу кончили, а нас долго мучили. Марию...

— Что? Что с княгиней Марией? — насторожился Александр. — Что с твоей свекровью?

Аксинья вздохнула:

— Татары побили карачевских воинов и за нас принялись. Княгиня Мария хотела бежать, а один татарин крикнул: «О, какой богатств убегаль!» Догнал, отрубил ей голову, а потом начал сдирать с неё украшения...

— Изверги!.. — Лицо князя исказилось.

— А Марию... Марию долго мучили, — едва шевеля губами, прошептала Аксинья. — Долговязый такой, воргольский дружинник...

— Господи! Да про какую Марию ты теперь гутаришь?! — воскликнул князь.

— Дымареву, Шумахова сноху, ворголец ссильничал! — закричала Аксинья. — Долго сильничал, зверь... Она плакала, сопротивлялась, изодрала его в кровь. Так он за это ей потом глаза выколол и отпустил. Мария завыла и пошла, слепая, всё звала Демьяна... Долго ходила кругами, и уж потом какой-то татарин не выдержал, подошёл и зарубил её. А меня тоже сильничать стали... Господи, как тяжко-то! По-ми-ра-а-ю!.. — И затихла.

— Где Данила? — взревел князь Александр. Потом посмотрел на застывшие глаза снохи, закрыл их и горько-горько зарыдал.

Сбежались к обозу и остальные. Князь Даниил с ужасом глядел на безжизненное тело жены. Губы его еле слышно прошептали:

— Не может быть... — И Даниил рухнул без чувств.

— Молодой князь помирает! — завопили дружинники.

Люди кинулись на помощь, но помочь ничем не могли, пока не появился знахарь Симон.

Толпа откатилась, и Симон приступил к своему делу.

— Жить будет? — выдохнул Александр.

— Бог милостив, княже, — спокойно кивнул знахарь. — Конечно, будет. Слишком большое горе свалилось на молодого князя, вот и не выдержал, упал. Но мы его поднимем, — заверил Симон.

— Дай Бог, дай Бог! — часто закрестился Александр и отошёл, чтобы не мешать знахарю. Да и, несмотря на свалившееся горе, нужно быть настороже. Дружина в разброде, а враг близко.

Демьян же Шумахов, узнав об ужасной гибели жены, пронзил мечом ни в чём не повинную татарку, вскочил на коня и с криком: «Я отомщу за тебя, родная!» — скрылся в лесу.

Сообщили о случившемся Василию Шумахову. С разрешения князя отряд из двадцати дружинников поскакал, чтобы догнать Демьяна и вернуть его или чем-то помочь, если тот уже в стане врага.

И случилось худшее из предполагаемого. Шумахов запалил коня, и конь пал у самых стен Воргола. Демьян выхватил меч и начал яростно дубасить им по воротам воргольского кремника. Сторожа, не поняв, в чём дело, открыли их и не успели глазом моргнуть, как были убиты. Затем молодой Шумахов кинулся к хоромам князя, рубя направо и налево всех встречных жителей Воргола, пока кто-то не опомнился и не донёс (с большим преувеличением) князю Олегу, что в кремник ворвался отряд дружинников князя Александра человек в тридцать.

— Кто впустил? — заорал взбешённый Олег. — Предатели!

Испуг князя был настолько силён, что он долго бегал по хоромам, расшвыривая по сторонам всё, что попадалось под руки, и с невнятными воплями на устах. Опомнившись наконец, он крикнул:

— Ефим!

— Я тут! — отозвался стремянный.

— Кличь дружину!

— В хоромы?

— В какие хоромы, болван! — зарычал князь. — На конь! Отбить неприятеля!..

Однако дружина и не понадобилась. Десяток вооружённых горожан повалили выбившегося из сил Демьяна, а другие успели закрыть ворота перед самым носом подоспевших на выручку отчаянному парню липчан.

Те покрутились-покрутились возле крепости и убрались восвояси, а Демьяна привели к Олегу. Князь восседал в тронном кресле и с высокомерным презрением смотрел на пленённого врага. Демьян тяжело дышал, и ему стоило неимоверных усилий, чтобы не свалиться с ног.

— Так значит, мстить явился за свою красавицу? — с издёвкой ухмыльнулся князь.

— Кто замучил мою жену? — скрипнул зубами и рванулся вперёд Демьян, но могучие гридни схватили его под локти и вернули на место.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Олег. — Он хочет знать, кто его милку спортил? Ефимка, скажи этому липецкому недоумку, сладко тебе было с ней али нет? Ха-ха-ха!

— Так это ты, гад?! — Демьян бросился на Ефима, но силы его были на исходе, а Ефим был начеку. Он двинул Демьяна кулаком в челюсть, и тот плашмя упал на пол. Изо рта потекла кровь. Ещё удар — уже не кулаком, а носком сапога. И — удары посыпались один за другим: по голове, в живот, в грудь. Ефим бил и приговаривал: .

— Это тебе за Клопа! За друга мово! За Клопа...

Ефим, наверное, убил бы Демьяна, если б не вмешался Самсон.

— Что же ты, гад этакий, лежачего бьёшь? — оттолкнул он не на шутку разошедшегося стремянного. Однако Ефим ударил и его, и Самсон тоже распластался на полу.

Потом Ефим остановился и, тяжело дыша, отошёл в сторону. Самсон поднялся и, покосившись на князя, зыркнул на стремянного:

— Я те это припомню, змей поганый! Ты у меня ещё напляшешься, подстилка татарская!

— Поговори мне, князеубийца! — огрызнулся Ефим.

— Цыц, козёл облезлый! — гаркнул Олег. — На дыбу захотел? Язык тебе надобно вырвать, псово племя! Заткни глотку, или я туда смолы горячей залью!

Ефим испуганно юркнул за дверь. Хотя уже всей округе было известно, кто убил князя Святослава Липецкого, Олег Воргольский всё ещё думал, что это тайна.

Он подозвал лекаря Ермолая, что-то шепнул ему на ухо, потом, показав пальцем на Демьяна, произнёс:

— Этого, как очнётся, казним на лобном месте. А пока бросьте его в темницу и не спускайте глаз. Ермолай присмотрит за ним.

— Ермолай лекарь, а не воин, давай я покараулю! — снова высунулся откуда-то Ефим.

— Доверил мужик волку сторожить овец! — усмехнулся князь и — Ермолаю: — Ефимку на полёт стрелы к полоняннику не подпускать! Шумахова надо вылечить и казнить прилюдно, понял?

— Дёмка пропал! — доложил князю Василий Шумахов.

— Убили? — вскинулся Александр.

— Кажись, пока только в полон взяли, — помрачнел Василий. — Мы вышедших из Воргола смердов тамошних спрашивали. Они сказали, что полуживого в темницу бросили и что казнь страшная над ним готовится.

— Когда казнь?

— А кто знает? — Василий помолчал. Потом пробежал умоляющим взглядом по лицам воевод, бояр, дружинников и остановил его на Севастьяне Хитрых. — Что делать будем, Севастьянушка?

Хитрых тяжело вздохнул:

— Надо подумать... — И подморгнул князю Александру: мол, не при всех же.

Александр намёк понял и велел всем, кроме Василия Шумахова и Семёна Андреевича, выйти.

— Ну, что скажешь, Севастьян Калистратыч? Вишь, беда за бедой! Жена погибла, невестку хоронить надо, Даниил почти всё время без памяти лежит, а тут Дёмка задал нам головоломку. Так что делать?

— Что делать?.. — почесал затылок Хитрых. — А проникнуть в воргольский детинец.

— И кто проникнет?

— Да кто ж, окромя меня?

— Так тебя сразу схватят и замучают! — удивился князь.

— Ну, они ещё вроде не знают о моём к вам переходе, — спокойно ответил Севастьян. — Да и где наша не пропадала! — махнул рукой. — Город мне знаком, там живут мои родичи, друзья. Они наверняка помогут. Главное — как незаметно в Воргол прошмыгнуть?

— А ночью, Севушка, ночью, — посоветовал боярин.

— Верно, Семён Андреевич, сегодня ночью и пойду. Может, удастся уговорить кого из братьев освободить Демьяна и уйти в нашу дружину. С собой я возьму тебя, Василий, — посмотрел на старшего Шумахова, — Ломова и Андрюху Кавыршу.

— Действуй, — кивнул князь. — Собирайтесь, а я пойду. Сноха в гробу лежит, надо отдать ей последние почести...

Ночь уже дышала морозом, предвещая скорую зиму. Ясный месяц касался яркими, но холодными лучами спин подкрадывающихся к стенам Воргола лазутчиков.

— Где тут легче забраться? — шепнул Василий.

— Не где легче надо искать, а где незаметнее, — возразил Хитрых. — Со стороны реки попробуем.

— Да там же крутизна смотри какая, — указал пальцем на приречную сторону города Евтей.

— Ну и что ж, что крутизна, — пожал плечами Севастьян. — Зато там охрана слабая. Да и верёвка на что?

— Кого с собой возьмёшь для подмоги? — спросил Василий.

Севастьян покачал головой:

— От второго там не подмога будет, а только горе. Я один незаметно проскользну, а двое вряд ли.

— Ладно, — кивнул Василий. — Мне что? Мне лишь бы Дёмку вызволить.

Вскоре лазутчики прокрались вдоль берега Воргола к самой высокой стене кремника, которая, по словам Севастьяна, почти никогда не охранялась.

— Если всё получится, — шепнул Хитрых, — то к утру я здесь же к вам и спущусь. А коли меня схватят, то уходите, вы ничем не поможете. Поняли?

— Понял-понял, Севушка, — мягко и даже как-то заискивающе проговорил Василий Шумахов. Мысль о возможной гибели сына надломила этого сурового воина.

А тем временем отменный арканщик, не хуже любого из татар, Андрей Кавырша ловко накинул петлю верёвки на резной выступ деревянной стены детинца.

— Ну, Севушка, с Богом, — перекрестил Хитрых и сам перекрестился Василий Шумахов.

— Ни пуха ни пера тебе, — добавил Ломов.

Севастьян поплевал на руки и, подпрыгнув, начал подниматься на стену. Он быстро забрался наверх и скрылся в темноте.

Вокруг стояла гробовая тишина, которая лишь иногда нарушалась пением сверчка да плесканьем в воде речных обитателей. Троица липчан, прижавшись к стене и затаив дыхание, стала ожидать возвращения Севастьяна, а тот, спустившись вовнутрь детинца, начал в темноте пробираться по безмолвному городу к дому своего старшего брата Козьмы. А уцелел ли после нашествия Ахматовой рати дом брата, и жив ли сам Козьма?

Место Севастьян нашёл, но избу не угадал. Вместо старой стояла новая, из свежих брёвен. Она была и выше прежней, и развёрнута в другую сторону.

— Господи, — прошептал Севастьян, — а вдруг и не Козьма тут живёт? А, ладно, коли что — притворюсь пьяным: мол, заблудился...

Севастьян легонько постучал в окно. Внутри избы послышался шорох, сонное бормотанье и ругань хозяина.

— Кого несёт нечистая в такую темень! — открылась половинка створчатого окна.

— Козя, это я, Сева, только тише! — угадав голос брата, прошептал Севастьян. — Впусти меня...

— Се-е-ва?! — изумлённо протянул Козьма. — Откудова?.. Щас открою!

Севастьян успел только услышать возглас жены брата: «Козя, кто там?», как щёлкнули засовы и дверь распахнулась настежь. В сенях братья крепко обнялись.

— Севушка, родной! — воскликнул Козьма. — А мы считали тебя погибшим!

— Жив я, Козя, жив, — отвечал Севастьян, похлопывая брата по спине. — Ну хватит, хватит! Идём в хату, там всё расскажу.

В избе испуганная жена Козьмы уже успела зажечь лучину. Увидев деверя, оторопело всхлипнула и шмыгнула в бертьяницу[1] за продуктами — готовить угощенье. Севастьян пробормотал:

— Позанавесь-ка окошки, брат. Нежелательно, чтобы меня увидали в Ворголе посторонние.

Козьма испуганно заморгал и стал суетливо затягивать окна занавесками. Потом братья сели за стол.

— Что случилось? Ты где был? — прошептал Козьма. Помолчав, сообщил нерадостные новости: — Отца нашего татары зарезали. А мать, когда прошёл слух, что ты сгинул в татарской неволе, слегла и боле не встала, померла. А ты неужто из полона убёг?

Вернулась жена Козьмы Прасковья и начала накрывать на стол. Потом снова вышла, и Севастьян шепнул:

— Ни в каком полоне я не был... У Святослава Липецкого служил, а сейчас у князя Александра в воеводах...

— Што-о-о? — удивился Козьма.

— Да тише ты! — испуганно закрыл ему рот ладонью Севастьян.

Опять появилась Прасковья, и братья замолчали. Она поставила на стол еду и вышла. Севастьян посмотрел ей вслед.

— Тихо, беду накличешь. Да, я служил князю Святославу Липецкому, а когда его убили подручные Олега Воргольского, — а может, он и сам принимал в этом участие, — власть в княжестве Липецком перешла к князю Александру. Вот ему сейчас и служу.

— Ты что, Севастьян? — сердито посмотрел на брата Козьма. — Князь Олег не убивал Святослава! Его убил их же, липецкий, охотник Самсон!

— Но научил-то Самсона Олег!

— Не, ну был слушок, но никто ж не поверил...

— Не поверили? — укоризненно посмотрел на брата Севастьян.

— Ладно, щас, подожди! — вскочил Козьма. — Жинке подсоблю, мёду достану. — Он скрылся за дверью, а вскоре вместе с женой явился с крынкой мёда. Прасковья поставила горшок с капустой, спросила, чего ещё на столе не хватает.

— Достань из печки щи, — велел Козьма. — Небось ещё тёплые. И ложись спать, боле нам ничего не надо.

И Прасковья, слазив в печь, скрылась в соседней горнице.

— Я пить не буду, — предупредил Севастьян, когда Козьма начал разливать по кружкам крепкий напиток, — потому как должен быть трезвым. Дело у меня слишком серьёзное, и ты мне должен помочь.

— Какое дело? — поставил поднесённую было ко рту кружку Козьма. — Против свово князя что надумал?

— Не князь он мне! — отрубил Севастьян. — Князь должен защищать свою Отчизну, не бегать от врага и не просить пощады, а бить его! А Олег, мало того что не заступился за своих людей, когда напали татары, а вдобавок и сам участвовал в убийстве настоящего защитника Руси. Он убил князя Святослава и свою родную сестру, жену Святослава Ивановича — Агриппину Ростиславну. А изверги его убили жену и невестку князя Александра, глумились над женщинами, которые сопровождали княгиню Липецкую, и побили воинов князя Мстислава Михайловича Карачевского. Олег по горло в крови своих родичей! Как можно ему служить?..

Козьма, раскрыв рот, слушал брата. Он был поражён. Когда Севастьян умолк, Козьма пододвинул к нему миску со щами:

— Ты ешь!

Севастьян выхлебал миску, жадно прикусывая хлеб. Козьма вяло жевал капусту, смотря перед собой отсутствующим взглядом. Потом тяжело вздохнул:

— И всё равно, не буду я убивать своего князя, Бог не простит...

Севастьян бросил ложку:

— А тебя никто и не просит! Я не князя убивать приехал.

— А зачем же?

— К вам в темницу попал сын моего друга, Демьян Шумахов. Его надо вызволить оттуда.

— А-а-а! Это тот бешеный, который уложил восемь мужиков? Между прочим, он чуть не убил нашего брата Афанасия. Спаси Бог, меч попал плашмя. Шапку снёс, а голова цела осталась.

— Да Демьян озверел от горя, ведь сподручники Олега и его жену ссильничали, а потом глаза выкололи и зарубили! — в гневе стукнул кулаком по столу Севастьян.

— Кто сильничал? — тихо спросил Козьма.

— Люди Олега, — буркнул Севастьян. — А кто именно — неизвестно.

— Понятно... — Козьма долго молчал и наконец вздохнул: — Но как же мы его выручим? Детинец отстроен заново, темница тоже из новых брёвен. Дверь дубовая на три замка закрыта, ключи, кажись, у Ермолая. На страже пять человек с мечами и копьями.

— Значит, надо отобрать у Ермолая ключи, — заявил Севастьян. — А сторожа будут сопротивляться — побить.

— Как это — побить?! — опешил Козьма. — И кто, интересно, к Ермолаю пойдёт?

— Ты.

— Я-а-а! Да меня ж тогда заместо твово Демьяна сказнят!

— Как сделаем дело, со мной уйдёшь, Александру Ивановичу служить.

— Да ты очумел! — всплеснул руками Козьма. — Олег всю мою семью со свету сживёт! А у меня жена и пятеро мал-мала ребятишек!

Севастьян тупо посмотрел на брата:

— А что же мне делать?

— Не знаю, — растерянно прошептал Козьма, и вдруг взгляд его прояснился: — Слушай, завтра ночью в сторожу уходит наш Игнат!

— Так-так, — встрепенулся Севастьян. — И что?

— Ты у меня посидишь, а я утром схожу к брату и попрошу как-то помочь. Думаю, согласится.

— Пока ты к Игнату проходишь, — снова насупился Севастьян, — Дёмку казнят.

— Не казнят.

— Почём знаешь?

— Его в беспамятстве оттащили в темницу, — торопливо заговорил Козьма. — И князь приказал Ермолаю его вылечить, чтоб потом здорового порешить, при всём народе. Но он, Дёмка ваш, дюже крепкий оказался, говорят, уже пришёл в себя, встаёт и даже покрикивает на сторожу. Но казнить его пока не будут.

— Да почему ж?!

— Да потому, что князь ждёт какого-то гостя — знатного татарина али жидовина. Видать, показать ему хочет, как расправляется с врагами своими. Один мурза был уже тута, позавчерась уехал. Жирный такой, был не то с дочерьми, не то с жёнами — леший их знает, басурман этих! — махнул зло рукой Козьма.

— Ну ладно, — кивнул Севастьян. — Завтра вечером я снова приду, а ты уговаривай Игната от моего имени. Так, всё, засиделся, пойду к своим.

— К каким «своим»?! — изумился Козьма. — У меня ночуй. На хорошей постели поспишь!

— Нет, брат, не могу, — отрезал Севастьян. — Обещался к утру вернуться. Ждут меня...

И он тем же путём, но уже в сопровождении Козьмы, вернулся к ожидавшим его липчанам. А в тереме князя Олега тем временем развивались весьма неожиданные и совсем нежелательные для них события.

Долго ходил возле спальни Олега Воргольского стремянный Ефим, не смея разбудить князя для очень важного сообщения. За такие вести, которые он принёс, Олег в гневе мог и прибить, однако надо было что-то делать. И Ефим, шумно выдохнув, постучал в дверь.

На стук никто не отозвался. Постельничий оглянулся во мрак. Того татарина, что ли, позвать? Хоть и басурманин, но всё ж безопасней... И вдруг за окном раздался крик петуха.

— Чёрт бы тебя побрал! — выругался Ефим. — Что ж ты так спозаранку орёшь?

Однако за этим первым петухом послышались вперемешку звонкие, хрипатые и совсем грубые голоса других воргольских петухов. Ефим приободрился:

— Утро! Теперя можно будить князя, — и, уже громко, постучал.

— Кто там?

— Ефим, княже. Пора вставать!

— Чево надо в такую рань?

— Неотложное дело, княже.

— Какое ещё дело? — Слышно стало, как, нехотя поднимаясь, кряхтит князь. — Чево стряслось? — открывая дверь, сердито рыкнул он.

— Тама, — показал на дверь в коридор Ефим, — татарин. Он всё скажет.

— Какой ещё татарин? Зажги огонь и зови его сюда.

Видя, что князь не очень гневается, Ефим осмелел, зажёг свечу и побежал за ордынцем. Тот вскоре вошёл. Ефим застыл за его спиной.

— Кто такой? — строго спросил Олег.

— Нукер мурза Адыл, — отрывисто бросил татарин.

— Зачем здесь? Почему бросил хозяина? — возмутился князь.

— Нет. Не бросаль мурза Адыл, — так же отрывисто и чётко проговорил татарин. — У Дон-река на мурза Адыл нападала коназ Искандер Липский. Нас биль коназ. Мурза Адыл биль коназ. Его жена резаль, всех резаль, обоз грабиль и всех убиваль коназ Искандер, а я спасаль своя живота.

— Что ты несёшь?! — выпучил глаза Олег.

Ефим от страха совсем спрятался за татарина.

— Коназ Искандер Липский резаль мурза Адыл и поганиль его жена!

— Господи! — схватился за голову Олег. — Да этот Александр ещё хуже Святослава! Тот хоть татарские обозы не трогал. Убить! Убить его немедля! Ефим! Убей Александра!

Стремянный остолбенел:

— Да как же я его убью?..

— Мечом, ножом, стрелой — как угодно! Лишь бы мёртвый был! Позови Самсона! Где Самсон?

— Щас поищу, — попытался смыться от греха подальше Ефим.

— Нет, постой! — передумал князь. — Зови Ермолая.

— Тута он, в гриднице. Я мигом...

— Так вот откуда Демьян Шумахов узнал о гибели своей жены, — прошептал Олег. — Они разгромили обоз Адыла... Да, не сносить кому-то головы за мурзу от хана Телебуги. А ты почему живой? — накинулся на спасшегося татарина князь.

— Я? Я бежаль успель, — испуганно забормотал татарин. — Всех коназ Искандер резаль успель, я бежаль успель. Одын! — вздохнул он.

— А может, оно и к лучшему, — почесал затылок князь.

В окнах загорался рассвет. Петухи, оглашая округу, вовсю состязались в пении. В дверях показались Ермолай с Ефимом.

— Пленник очухался? — уставился князь на Ермолая.

— Не совсем, но на ногах вроде стоит, — пожал плечами знахарь.

— Он участвовал в разгроме обоза мурзы Адыла! — повысил голос Олег. — Сегодня же казним его на площади в присутствии этого бахадура. Пускай видит, как мы расправляемся с врагами Золотой Орды. А потом будем у хана Телебуги просить суда над разбойником Александром.

От этих слов у Ефима радостно заклекотало в горле.

— Сюда вести Демьяна? — спросил Ермолай.

— Зачем он тут нужен? Готовь его к казни, резать будем. Ефим, зови палача Гаврилу!

Ермолай ушёл, Ефим же остался.

— Ты что? — раздражённо глянул на него князь.

— Олег Ростиславич, — несмело заговорил Ефим. — А можно?.. Отдай мне Демьяна, я его сам сказню, отомщу за друга. Я лучше Гаврилы управлюсь. Гаврила пускай только чуток подсобит, а я всё сделаю как надо и как тебе заблагорассудится.

Олег махнул рукой:

— Мне всё равно. — И ушёл в покои.

Лучи ещё прячущегося за горизонтом солнца уже окрашивали небо в нежно-розовый цвет. Звёзды, закончив ночное бдение, зевая, прятались за небесный синий ковёр.

Сосед Козьмы Аникушка залез на крышу своей хаты, а через неё в голубятню и, озорно посвистывая, гонял голубей. «Вот кому делать нечего», — говорили соседи, глядя на бесполезную забаву Аникушки.

Козьма тоже давно поднялся, отделался по хозяйству и пошёл через площадь к брату Игнату. Игнат обряжался в воинский доспех, готовясь нести службу.

— Кудай-то ты собрался? — недоумённо уставился на него Козьма. — Тебе же в ночь караулить полонянника в темнице.

— Не знаю, что там стряслось, — отмахнулся Игнат, — но рано утром прибежал посыльный воеводы и велел идти на ворота. Мол, надо усилить сторожу, а то князь опасается вылазки какого-то врага. А пустую темницу ночью охранять вообще ни к чему.

— Как пустую? — оторопел Козьма. — А куда ж узников денут?

— А я почём знаю? — раздражённо ответил Игнат. — Можа, в подвал терема переведут. Да там опасный-то узник всего один, из Липеца. Остальные — так, дерьмо...

— Ну ладно, брат, пойду я. — Козьма направился к двери.

Однако Игнат, почуя неладное, крикнул:

— Да ты зачем приходил? Только чтоб узнать, где я службу нести буду али что стряслось?

— Потом скажу, — буркнул Козьма. — Я к воротам приду, ежели что. — И скрылся за дверью.

— Чевой-то с ним? — выглянула жена Игната Евдокия.

— А пёс его знает, — пожал плечами Игнат. — Странный какой-то нынче Козьма...

Красный диск солнца уже полностью выбрался из-за горизонта, заливая яркими лучами землю. Увидев дневное светило, всё живое засуетилось, засмеялось, запело. Лишь озабоченный Козьма бежал на стук топоров, который слышался со стороны площади возле княжеского терема.

— Что мастерите, православные? — спросил, тяжело дыша, знакомого плотника.

— Аль не знаешь, что тут лобное место? Плаху мастерим, чего ж ещё, — утирая пот со лба, ответил тот.

— А кого же князь казнить собирается?

— Пока не тебя, — усмехнулся плотник. — А много знать захочешь — сам можешь сюда угодить.

— Да ты, мил человек, аль не слыхал? — вмешался в разговор другой плотник. — Будут казнить полонянника из Липеца.

— Как — полонянника из Липеца?.. — опешил Козьма. Это известие просто пригвоздило его к земле. А плотники продолжали стучать топорами, и стук этот отзывался в ушах Козьмы жутким, смертельным набатом.

«Где Севастьян? — мелькнуло в его смятенной голове. — Где они прячутся? Ах, да! На берегу Воргола...»

И Козьма понёсся к надречной стене детинца. Но вдруг остановился:

«Зачем я туда бегу? Вот дурак! Для входа и выхода двери есть, а я через окно лезу, блажной дурень». Он побежал в другую сторону. Увидев возле ворот Игната, ещё издали замахал руками: мол, открывай!

Игнат зыркнул на сослуживцев и потащил Козьму в сторону.

— Ты что суетишься как баба? Что стряслось, объясни толком. Не знаешь, что князь приказал никого не впускать и не выпускать?

— Мне надо!

— Зачем?

— Ладно, скажу, — вздохнул Козьма и коротко поведал о ночном визите Севастьяна и обо всём, что тот говорил.

— Так Сева жив? — недоверчиво переспросил Игнат.

— Жив, жив! Только ему пособить надо.

Игнат огляделся и глухо произнёс:

— А как? Ты придумал что-нибудь?

— Пока нет, но мне обязательно надо их предупредить! — снова заволновался Козьма. — Иначе меня вечно будет преследовать казнённый мертвец, которому я не смог помочь. Да и Севастьян не простит. В его глазах я хуже Иуды стану...

— Ну перестань, перестань плакаться раньше времени, — начал успокаивать Козьму Игнат. — Хватит ныть, щас что-нибудь придумаем.

— Да время ж не терпит!

— Терпит. Казнь начнётся не раньше обеда, — пояснил Игнат. — В общем, так. Выпустить я тебя выпущу, только ты домой не сразу возвращайся. Севастьяну накажи, чтоб сюда не совался, враз узнают. Пускай подходят те трое. Я постараюсь подручных спровадить на казнь поглазеть и покажу твоим дружкам, где лобное место, а там пускай сами соображают, как выручить вашего Демьяна. Понял?

— Понял-понял, — приободрился Козьма.

— Только что придумать для этих? — стрельнул глазом на товарищей Игнат. — Куда ты бежал?

— Не знаю, — пожал плечами Козьма.

— И я не знаю, — вздохнул Игнат. — Если не сочиним что-то правдоподобное, они просто выдадут меня князю вместе с тобою.

— Придумал! — вытаращил глаза Козьма. — На подоле у меня дочь живёт. Она заболела, и я иду её проведать.

— А откуда ты узнал, сучий сын, что она заболела? Голубь на крыльях весточку принёс? — съязвил Игнат.

— Да она и вправду больная, жар у неё. Я вчерась там был, а сегодня во сне видал, что совсем плоха.

— Ладно, пойдём. — Игнат направился к воротам.

— Что случилось, Игнат Калистратыч? — видя озабоченное лицо старшого, спросил один из сторожей.

— Да вот дочь у Козьмы заболела в слободе, и он сон дурной видел, — пояснил Игнат.

— Сны иногда вещими бывают, — покачал головой второй сторож. — Но ведь князь не велел никого ни впускать, ни выпускать...

И в этот самый момент весь город вдруг всполошился, загудел, зашевелился, как растревоженный улей.

— Нет, Козьма, всё-таки я тебя не пущу! — отрезал Игнат. — Мало ли что там приснится!

— Как не пустишь?! — опешил Козьма.

— А так! — Игнат вонзил гневный взгляд в глаза брата. — А вы, — подчинённым, — сбегайте узнайте, что случилось.

Едва сторожа скрылись из виду, Игнат открыл боковую дверцу и вытолкнул ошалелого Козьму наружу.

— Торопись, да скажи Севастьяну, что, видать, казнь скоро начнётся! И будь осторожней: вокруг детинца конные дозорные шастают!

Козьма кивнул и, пригнувшись, начал пробираться вдоль стены к берегу Воргола. Игнат запер дверь и стал ждать подчинённых. Мимо тем временем пробежали ещё с десяток воргольских мужиков и среди них брат Афанасий с перевязанной головой.

— Афоня! — закричал Игнат.

— Чево тебе? — оглянулся Афанасий.

— Куда спешишь?

— Смотреть, как сказнят полонянника!

— Афоня, постой! — сердито принялся выговаривать младшему брату Игнат. — Не велика радость смотреть, как безоружного человека убивают. Лучше помоги мне!

— Не сейчас! — замотал головой Афанасий. — Я хочу глянуть, как сказнят того, кто меня чуть жизни не лишил!

— Забудь, Афоня, обиду, а лучше заберись-ка вон туда, — указал пальцем на северо-восточную стену детинца Игнат, — и как увидишь, что внизу крадутся трое, дашь мне знак, я их пропущу в город.

— Зачем? — удивился Афанасий.

— Надо, брат.

— А кто они?

— Да что ж ты такой бестолковый! — разозлился Игнат. — Иди на стену, потом объясню. Я тебе старший брат али кто?

— Хорошо-хорошо, иду! — И Афанасий в мгновение ока оказался у стены детинца и как кот забрался на неё. Вскоре воротились сторожа.

— Ну что? — спросил Игнат. — Козьму не видали? Следом за вами убежал.

— Не видали, — покачал головой один из сторожей. — А что там творится-а-а! Говорят, липецкого полонянника живого резать будут!

Игнат, словно не услышал, — потянулся.

— Жарко будет, — пробормотал лениво. — Солнце печёт, как в страдник-месяц.

— Тебе что, Игнат, — удивился сторож, — это не интересно?!

— Я за жизнь навидался этих казней во сколько! — провёл по кадыку ладонью Игнат. Он отставил копьё, сел в тень, закрыл глаза и зевнул. Потом добавил: — А вы, коль любопытно, идите, посмотрите на казнь. А тут я один управлюсь.

Сторожа переглянулись:

— Што, можно?

— Можно-можно. Валяйте!

И сторожа ушли. Игнат же встал и начал смотреть в сторону Афанасия.

А Козьма тем временем бежал вдоль стены кремника, но, заметив выезжающих из-за угла всадников, кинулся в густой репейник. Репьи облепили всю одежду, вцепились в волосы, но это была не такая уж беда. Главное, не заметили.

Всадники ускакали. Козьма хотел было бежать дальше, но вдруг увидел на стене детинца человека и снова замер. Однако, приглядевшись, всплеснул руками:

— Ах ты, Господи! Афоня! — И дунул быстрее зайца.

Афанасий же, заметив беглеца, завопил:

— Лазутчик! Лазутчик! — соскочил со стены и, продолжая орать во всё горло, подбежал к Игнату. — Лазутчик! Там! За стеной!

— Заткнись, псина! — прошипел Игнат. — А то всех нас погубишь! Это Козьма, а не лазутчик! Моли Бога, чтоб никто не услыхал. А будешь ещё голосить — я тя, гад, прикончу!

От этих слов по телу Афанасия пробежал холодок, и он замер с вытаращенными глазами.

— Вот что, щенок нелизаный, — строго молвил Игнат. — Дело у нас с Козьмой дюже серьёзное. Иди на место и продолжай караулить. И ещё запомни: с теми людьми и наш Севастьян. Так что, если хочешь с братьями жить по-братски, делай, что говорят, и без лишних вопросов. Понял?

Афанасий испуганно кивнул.

А Козьма уже добежал до укрытия липчан. Забравшись в росший на берегу Воргола кустарник, они дремали, но от шороха мгновенно проснулись и выхватили мечи. Однако Севастьян сразу угадал Козьму и шепнул напарникам: «Это свой».

— Сева, Сева! Где ты? — продираясь через кусты, вполголоса звал брата Козьма и, увидев, выдохнул: — Сева! Беда!

— Что случилось? — тряхнул его за плечи Севастьян.

— Сегодня вашего дружка хотят сказнить! — дрожащими губами прошептал Козьма.

— Как сегодня?.. — побледнел Василий Шумахов. — Почему?!

— Не знаю! — развёл руками Козьма. — Князь отчего-то передумал и решил нынче. Уже готовят лобное место.

— Я сам пойду спасать Демьяна! — заявил Севастьян.

— Нет, ты не пойдёшь, — твёрдо сказал Козьма. — Тебя сразу узнают и схватят. И себя погубишь, и его не спасёшь. Попробуем по-другому. На стене караулит наш брат Афанасий, на воротах — Игнат. Они пропустят меня вместе с твоими друзьями, а там как Бог даст. — Повернулся к липчанам: — Вас в Ворголе никто не знает, а чужаков у нас много. Думайте, как будете спасать своего друга. Где ваши кони?

— На той стороне Воргола, — ответил Андрей.

— Это хорошо. От лобного места бегите к этой стене, тут будет ждать Севастьян. Пока там опомнятся, — мотнул головой на детинец Козьма, — вы спуститесь по верёвке, переплывёте Воргол и скроетесь в лесу. Всё, больше нельзя терять ни минуты. Слышите гул в детинце? Это смерть гудит над городом. Поспешим на выручку православному. Прощай, Сева! — обнял Козьма брата. — Скоро ли ещё свидимся? И свидимся ли вообще?

— Свидимся, брат, спасибо тебе! — И Севастьян крепко обнял Козьму...

Вскоре все четверо были в городе. Игнат сообщил, что Демьян ещё в темнице, посоветовал напасть внезапно, когда его будут выводить. Ещё он подсказал, как незаметно раствориться в толпе, не упуская друг друга из виду, и на прощанье пожелал незнакомцам удачи.

Опытные в опасных предприятиях липчане скоро оказались у самого входа в темницу, готовые в любой миг ринуться спасать пленника. И когда Демьяна выводили наружу, нападение отчаянной троицы было столь стремительным и неожиданным, что никто из воргольцев глазом не успел моргнуть. Охранники Демьяна в мгновение ока были оглушены сильными ударами плашмя мечей по голове. Толпа зевак ахнула и отшатнулась. Верёвки на Демьяне разрезали, и испуганный глазелый люд, дабы не попасть под горячую руку, разбежался. Дорога к отступлению была свободна.

— Быстро, быстро! — торопил друзей Василий Шумахов...

— Что там за гам? — услышав крики, спросил князь Олег.

— Небось народец твой, княже, распалился в ожидании казни, — предположил Рвач.

«По себе обо всех судит, головорез, предатель!» — с ненавистью подумал стоявший рядом Самсон.

— Князь! Липчанина освободили!.. — задыхаясь от волнения, прибежал один из воргольских дружинников.

Олег сначала не понял и тихо спросил:

— Кто освободил? Зачем?

— Не знаю! — задрожал от страха дружинник.

Несколько мгновений князь сидел в полном оцепенении. Потом вскочил и, сорвав со стены копьё, метнул его в грудь несчастного. Дружинник, залившись кровью, упал, а Олег гаркнул:

— Кто посмел? Догнать! На кол! Живьём!..

Ефим опомнился первым. Сильнее всех чувств в последние месяцы владела им жажда мести за гибель сподручника Клопа и за нанесённые липчанами самому ему оскорбления. На Демьяне хотел он выместить всю накопившуюся злобу — и вдруг известие о бегстве кровного врага.

— За мной! — Ефим выхватил из ножен меч. — Дружина, вперёд!

Однако погоня оказалась запоздалой. Когда преследователи появились у ворот, беглецы, уже на другом берегу Воргола, скрылись в чаще. Прошло немало времени, пока погоня достигла места, где, по мнению Ефима, могли укрыться липчане. Стремянный соскочил с коня, внимательно осмотрев кусты и деревья рядом с поляной, снял шапку, почесал затылок и сердито буркнул:

— Ищи теперь ветра в поле! Глядите! — ткнул пальцем. — Лошадиный навоз и обглоданные ветки. Здесь кони липецких псов стояли. Теперя они уже к своему разбойничьему логову скачут. Не догнать... Это сука Самсон помог им! — вдруг осенило Ефима. — Это его работа! Ну, гад смердячий, червяк поганый, погоди! Заместо Дёмки пойдёшь на плаху!

Ефим прыгнул в седло и поскакал к Ворголу. Остальные за ним.

— Не догнали?! — встретил их на коне у ворот князь Олег.

— Ушли, тати проклятые! — рыкнул Ефим.

— А кто им помог?! — вне себя от ярости ударил его плёткой князь.

Ефим изогнулся, конец плётки попал по крупу его лошади, и испуганное животное метнулось в сторону, однако Ефим удержался в седле. А князь начал стегать его спутников и махал плетью до тех пор, пока не устал. Тогда он снова взревел нечеловеческим голосом, огрел своего коня и помчался обратно. У хором соскочил на землю и крикнул:

— Ермолая, Ефима, Игната Хитрых, Рвача ко мне!

Все названные собрались и робко замялись у порога.

— Что стали в дверях? — уже спокойнее заговорил князь Олег. — Проходите и садитесь на лавку.

Стараясь занять место подальше от князя, все четверо кое-как уселись.

— Кто впустил разбойников в детинец? Ты, Игнат? Ты стоял на воротах! — начал допрос Олег.

Игнат, не теряя самообладания, ровным голосом ответил:

— Когда я был на стороже, через ворота, как было тобою, княже, велено, никто не входил и не выходил. Да и как днём незаметно пройти через ворота? Злодеи могли сюда только ночью проникнуть.

Слова Игната показались князю убедительными. Он хотел было обратиться к Ермолаю, но вдруг встал Ефим.

— Вели слово молвить, княже, — раболепно пропел стремянный.

— Говори.

— Я полагаю, это дело рук Самсона.

— Самсона?! — удивился князь. — Слушай, а и впрямь, он ведь за него заступался, гад!

— Вот-вот, княже! — засуетился Ефим. — Самсон липецкий, потому его и тянет к своим. И Дёмке помог, чтоб выслужиться перед ними и вернуться назад. Все они с Липеца такие. Как волка ни корми, одно в лес бежит. Я б их, этих!.. — Но, увидев блестящие, звериные глаза Рвача, Ефим осёкся и сел.

Зато поднялся Рвач.

— Княже! Мне кажется, Ефимка дюже далеко зашёл в своём словоблудии. Ведь он может и меня обвинить в потворничестве липчанам!

— Нет-нет, — примиренчески заявил Олег. — Ты мне верный слуга, а вот Самсон мог предать. Мог! Он странно себя ведёт в последнее время. Эй, кликните-ка Самсона, если тоже уже не сбежал вслед за разбойниками!

Но Самсон никуда не сбегал, он сидел во дворе княжеского терема.

— Звал, княже? — были первые слова его.

«Спокоен, пёс. Или делает вид, что ничего не знает и к бегству липецкого татя отношения не имеет?» — подумал князь, а вслух прошелестел:

— Звал, конечно, звал.

Но в этой мягкости Самсон сразу почувствовал фальшь.

— Ты мастак на всякие там выкрутасы, Самсон, да? Можешь, к примеру, запросто и князя убить... — От таких слов Самсон вздрогнул, а Олег как ни в чём не бывало добавил: — А можешь и жалость проявить, спасти врага от смерти...

— Ты на что намекаешь, князь?! — побледнел Самсон.

— Князь Воргольский и Рыльский не намекает, а обвиняет тебя, липецкого шпиона, в измене! — сверкнули глаза Олега. — Ты, холоп и неблагодарная скотина, помог сбежать Шумахову! Ты за него заступался, когда Ефим хотел с ним расправиться! Эй, гридни! Схватить предателя и запереть в темницу! Пущай пока там посидит, а мы тут покумекаем, как его казнить и когда!

— Да за что, княже? — закричал Самсон. — За что?! Не освобождал я никого!.. — Но его связали и выволокли из палаты.

— Колесовать! — орал Олег. — Ко-ле-со-вать! Все вон!

Все выскочили, остался один Ермолай, чтобы успокоить разбушевавшегося князя.

Выйдя на улицу, Игнат закручинился.

«Я виноват в побеге узника, — вздыхал он, — а страдает невинный. Мне надо ответ держать перед князем, мне!..»

Рассуждая так, Игнат дошёл до Козьмы. Тот был дома, обедал. Увидев Игната, расплылся в улыбке:

— Садись, брат, трапезовать будем.

— Что-то не хочется, — отказался Игнат. — Выйдем, дело есть.

— Какое ещё дело? — насторожился Козьма.

— Я сказал — пошли во двор! — рыкнул Игнат.

— Хорошо-хорошо! — закивал Козьма. — Ну? Что за дело? — спросил, когда вышли из дома.

— Казнить невиновного за побег липчанина собирается князь, вот что! — буркнул Игнат.

— И кого же?

— Самсона.

— О-о-о! А нам-то что за печаль?

— Так он же ни при чём!

— Но тебе что с того?

— Признаться хочу князю.

— В чём признаться?

— В том, что я помог бежать Демьяну, а не Самсон...

Козьма долго молчал. Потом сердито фыркнул:

— Ох и дурак же ты, оказывается, Игната! Всю жизнь меня учил, наставлял, а сам чуть что — сразу скис.

— Да не скис я, — почти простонал Игнат. — Совесть мучает! Не могу я так! Из-за меня невинный будет казнён лютой казнью.

— Это Самсон-то невинный?! — рассвирепел Козьма. — Это убийца князя Святослава ни в чём не виноват? Да поделом ему! Божья кара это за гибель славного витязя Земли Русской. А Самсону всё одно смерти не миновать, не в Ворголе, так в Липеце. Если не Олег, так князь Александр Иванович его выкрадет и порешит, ещё страшней, чем Олег, казнь ему придумает! В общем, брат, кончай мямлить и айда за стол. А на казнь не ходи. Незачем тебе смотреть на это. Совесть твоя чиста и перед людьми, и перед Богом, так что не мучай себя... Да-а... Не знал я, что ты такой нытик. Нашёл кого защищать! Умолкни и не напоминай об этом, а то не посмотрю, что в боярах ходишь, враз накостыляю! Лучше пойдём-таки обедать.

Игнат хмуро кивнул. Доводы Козьмы были весомы. Действительно, за убийство князя Святослава Самсон заслуживал смерти, и нести свою голову на плаху за него нет никакого резона. Игнат вздохнул и поплёлся в хату.

Князь Олег тоже пришёл в себя, когда Ермолай дал ему выпить травяного настоя.

— Но казнь сегодня всё одно состоится! — заявил, как отрезал, князь. — Зови Ефима, скликайте снова народ. Мне нет разницы, кого из липецких казнить, пускай даже Рвача пришлось бы жечь на костре, кабы не было Самсона. Я в безвыходном положении. Надо же тому татарину показать, как мы расправляемся с врагами хана великой Золотой Орды. А убивать Самсона Ефим будет с таким же усердием, как он казнил бы Демьяна...

Одной из самых ужасных казней было колесование. А перед смертью человека ещё мучили разными дьявольскими приспособлениями, выламывали по суставам конечности и дробили кости.

Когда Самсона выводили из темницы, он ещё не знал, какая участь ему уготована. Мало того, бывший охотник надеялся, что над ним совершат ритуал несмертельной пытки, а казнить не будут. Однако он понял нешуточные намерения князя, увидев эшафот с орудиями пыток смертельных. От ужаса кровь застыла в жилах Самсона. Когда его вели мимо Олега, Самсон узрел в его глазах свою смерть и даже не закричал, а завизжал:

— Князь! Князь! Я ни в чём не виноват! Не спасал я никого!..

Но Олег не слушал, не хотел слушать оправдания Самсона, которые уже ничего не значили. Ему срочно нужен был козёл отпущения, и липчанин Самсон подходил для этой роли как нельзя лучше. К тому же Самсон был постоянным живым укором нечистой совести Олега.

— Не смей убивать меня! — кричал Самсон. — Я же но твоей воле порешил князя Святослава!..

Эти слова тоже долетели до слуха Олега.

— Кончайте его! — приказал он. — Ефим! Заткни мерзавцу глотку!

Стремянный, исполнявший сейчас роль палача, воткнул в рот Самсону тряпку. Охотник замычал и попытался вырваться, но держали его крепко. Потом заложили одну ногу в пыточное приспособление, похожее на колесо, и привели его в движение. Захрустели кости несчастного, из-под лопнувшей кожи брызнула кровь.

Мало кто из жителей Воргола видел такую казнь, и толпу зевак охватил ужас. Одни, выпучив глаза и раскрыв рты, не могли пошевелиться. Другие, наоборот, старались поскорей покинуть лобное место. Но были и такие, кто с любопытством и даже восторгом наблюдал за происходящим. А спасшийся татарин, неожиданно ставший важным гостем воргольского князя и сидевший справа от него, потирал руки и бормотал что-то себе под нос с явным удовольствием.

Между тем силы покидали Самсона. Он уже только хрипел, а налившиеся кровью глаза были глазами безумца. И вдруг он уставил свой страшный взгляд на Олега.

И — князя пробил озноб. Он вскочил и, отмахиваясь от жуткого видения, одним прыжком оказался за спинкой кресла, бормоча:

— Чур меня! Чур! Сгинь, сатана, сгинь!..

Насмерть перепуганный Олег ещё раз выглянул из-за кресла и, встретившись с огненным взглядом Самсона, дико заверещал:

— Ефим! Ефим! Отруби ему голову и выкинь подальше! Кончай его! Немедля!..

Сам же кинулся с лобного места в толпу, натыкаясь на растерянных горожан, распихивая их и пробивая себе дорогу к терему. Олегу казалось, что ему в шею вот-вот вцепится костлявая рука умирающего Самсона. Затылок его онемел от страха.

— А-а-а-а-а!.. — заорал князь, подбегая к ведущей в хоромы лестнице, споткнулся о ступеньку и, с маху ударившись головой о перила, без памяти рухнул на землю.

В стане князя Александра не было ни печали, ни особой радости. Все уже как-то привыкли к гибели друзей, и потому даже счастливое спасение Демьяна показалось делом обыденным. Ну спасся — и спасся.

Князь с улыбкой поприветствовал Демьяна и похлопал его по плечу:

— Добре, витязь, добре. Только впредь так неосмотрительно не бросайся на вражеские крепости, они слишком сильны для одного меча. Ты бессмысленно погубил бы себя, а мы потеряли бы славного дружинника. У нас, друг мой, каждый воин на счету, а ты десятерых стоишь. Больше не бегай в Воргол и не суетись, врага сообща бить надо.

Князь кивком головы позвал к себе в землянку ближних бояр.

— Ну, Севастьян, — обратился он к Хитрых. — Судя по тому, как ловко вы вызволили из плена нашего витязя, в Ворголе у тебя есть друзья. Верно?

— Верно, Александр Иванович, — подтвердил Хитрых. — Там живут трое моих братьев: Козьма, Афанасий да Игнат. Они здорово помогли нам в освобождении Демьяна. Однако хочу предупредить сразу: браты против своего князя не пойдут, они ему преданны.

— А как же ты их смог убедить? — с любопытством глянул на Севастьяна князь.

— Спасти хорошего человека — одно, а предать господина — другое, — отрезал Севастьян. — От их действий князь Воргольский не пострадал.

— Гм... А я надеялся на их помощь, — нахмурил брови Александр. — И что же делать? Ведь для открытой войны с Олегом у нас пока нету ни средств, ни сил.

— Силы надо копить, — буркнул Василий Шумахов.

— А давайте объединимся с атаманом Кунамом,— неожиданно предложил Евтей Ломов.

— Что-о-о? — повысил голос князь Александр. — Да ты белены объелся? Я, природный Рюрикович, к разбойникам на поклон? Позорить имя своё? О Господи! Дожил до светлых дней: заключать союз с татем!

Князь замолчал. В землянке на некоторое время воцарилась тишина, которую нарушил Демьян:

— Кунам — враг Олегу...

— Молчать! — вскочил как ошпаренный Александр. — Обязанность князя — искоренять разбой, а вы что предлагаете? Брататься с ним захотели? Не позволю!..

На этот раз тишина стояла долго. Пока сам Александр не вздохнул:

— Отворите-ка дверь. Уж больно тут душно.

Демьян открыл дверь. В землянку хлынул поток свежего осеннего ветра.

— Нет, не справиться нам своими силами с Олегом, — покачал головой Александр. — Уничтожит он нас, и не отомстим мы ему за гибель князя Святослава.

— А если перебраться в другое место? — подал голос молчавший до того Андрей Кавырша. — Назад, в Липец, в леса воронежские, и там копить силы.

Семён Андреевич встрепенулся:

— Правильно говорит Андрюха — надо уходить. Но куда? В Липец? К псам бродячим на съеденье? И кем пополним там дружину? Воронами недобитыми? А татары там нас ждут, уже готовят клещи, и поэтому, я полагаю, идти надо вверх по Дону, мимо стойбища Кунама и дальше на север, к развалинам спалённого ещё ханом Батыгой Дубка. Там приволье, и хотя это земля рязанских князей, они туда не суются, татар боятся. А нам что татары? Мы их, живучи рядом с Диким Полем, не боялись, а в верховьях Дона тем паче не станем. Да притом и леса там густые, и Дон-река не хуже Воронежа. И ещё там должно быть много липецких людей: после разгрома в края те много наших ушло. Они и пополнят твою, князь, дружину. По крайней мере, зиму спокойно отбудем, окрепнем, а по весне с Божьей помощью и двинем обновлённую рать на Олега-супостата.

Князь Александр, слушая мудрого боярина, оживился, глаза загорелись надеждой. И остальные встрепенулись, принялись обсуждать детали переселения. Один князь Даниил был безучастен к происходящему. Он сидел чернее ночи, отрешённо потупив глаза в пол, словно ему безразлична была и своя судьба, и судьба других. Юноша вздрогнул и поднял голову, только когда его окликнул отец:

— Данила! А ну хватит нюни распускать! Ты князь, и не пристало тебе выказывать слабость!

— Душа болит, батя, — едва шевельнул губами Даниил. — Не могу я! В груди огонь горит, сердце разрывается... Батя, отпусти меня в Воргол! Я убью поганца Олега! Отмщения просит душа Аксиньюшки моей!..

Князь Александр, как малое дитя, погладил сына по голове.

— Сыночек мой миленький, да неужто ты не понимаешь, что к трёхглавому Змею Горынычу просишься? И не справиться тебе одному с этим Змеем. Аксинью уже не воскресить, а бороться с лютым врагом нужно умеючи. Что толку с того, что Демьян Шумахов слетал в логово к Змею? Один в поле не воин! Потерпи, милок, маленько. Придёт час расплаты, и мы с Олегом за всё поквитаемся сполна. Только вот силушки накопить надобно, оружия наковать, людей обучить ратному делу. А тогда, глядишь, и одолеем супостата. Верно?

Даниил утёр рукавом мокрое от слёз лицо и кивнул.

— Ну вот и славно, князь!— воскликнул Александр Иванович. — А ну-ка садись рядом, от меня по правую руку. Я смотрю, остальные уже о чём-то договорились. Ну? Слушаем вас, бояре пресветлые, — повернулся Александр к думе. — Говори, Семён Андреевич.

Старый боярин встал:

— Уходить нужно до первых петухов, ночью, пока Олеговы ищейки не напали на наш след.

— Хорошо, — согласился князь. — Значит, всё-таки на Дубок двинем?

— Иного выхода нету, — твёрдо ответствовал боярин.

После казни Самсона князь Олег двое суток не приходил в сознание. Княгиня Авдотья ни днём ни ночью не отлучалась от постели мужа.

— Жить будет? — со слезами спрашивала у знахаря Ермолая.

— Вся надежда на Господа Бога, — уклончиво отвечал тот. — Кабы князь пришёл в себя, мы б давали ему настои из трав. А так, вишь, матушка, он глотать не может. В бесчувственное тулово настой не вольёшь.

Наконец Олег очнулся и, дрожа всем телом, забормотал:

— Сгинь, сгинь сатана!.. — и даже попытался встать.

— Князь! Князюшко! — обрадовалась жена. — Успокойся, дорогой! Никакого сатаны тут нету, почудилось тебе. Во сне приснилось.

— Вот, княже, попей отвару, — протянул целебное питьё Ермолай.

Олег, ухватившись за чарку руками, выпил. Потряс головой от дурноты, сморщился и, задрожав ещё сильнее, кинулся к жене. Тело его покрылось обильным потом.

— Авдотьюшка, спаси меня! — хрипел Олег. — Вон, вон кровавая голова Самсона!.. Без туловища!.. А вон руки лохматые да костлявые!.. — Взгляд его был взглядом юродивого.

— Что ты, князь! — испугалась Авдотья. — Тут никого, кроме меня и верного твово слуги Ермолая!

— А-а-а, Ермолай... — прошептал Олег и вдруг уставился на противоположную стену: — Вон руки лохматые с длинными когтями! Руки Самсона...

— Да не руки то! — воскликнула княгиня. — Тебе чудится!..

Пока Авдотья словно малого ребёнка успокаивала мужа, Ермолай приготовил другое снадобье. Олег выпил его и скоро уснул.

— Ермолаюшка! Что это? Что с князем? — всхлипнула княгиня.

— Сие беснование, матушка, — пояснил Ермолай. — Его бы от порчи полечить. Надоть позвать бабку Домну.

— Зови, Ермолаюшка, зови немедля! — взмолилась княгиня.

— Ладно, матушка. Сей же час сбегаю, она на подоле живёт. Только боюсь, прознает Исидор. Несдобровать нам тогда.

— А ты окольными путями её проведи, — вытерла глаза Авдотья. — Ужо стемнело, никто и не заметит.

— Хорошо, княгиня, так и сделаю. — И Ермолай ушёл.

После казни Самсона по Ворголу поползли разные слухи о здоровье князя. Одни говорили, что его ударил камчуг, другие утверждали, что френчуг[2]. Третьи вообще считали, что князь Олег от страха перед призраком Самсона окончательно свихнулся и навряд ли выздоровеет. Мол, в него вселился бес и верховодит им, так что не миновать беды для всего воргольского народа.

Говорили об этом в хате Козьмы и братья Хитрых. Пора сбора урожая закончилась, и Козьма позволил себе попотчевать братов всевозможными яствами: пирогами с рыбьей молокой и визигой[3], свининой и разной жирной рыбой — карпами, карасями, голавлём. Словом, пили мёд, ели от пуза и беседовали.

— Князь наш совсем занемог, — вздохнул Игнат. — Я слыхал, что скоро на стол сядет его старший сын Ростислав.

— Да брось! — поморщился Козьма, уплетая толстого голавля. — Олег от удара чуток тронулся, но он силён и недуг свой переможет. Не отдаст он до сроку стол сыну.

— И вовсе не от удара князь тронулся, — возразил, облизывая блестящие от свинины пальцы, младший Хитрых, Афанасий. — С перепугу он взбесился, с перепугу. Я видел, как в предсмертных муках смотрел на него кровавым глазом Самсон. И сам, как вспомню — дрожу от страху. Иной раз ночью заснуть не могу, всё гластится мне Самсон. Чудится, что вот-вот он в хату окровавленный зайдёт. И не я один боюсь. Сосед Матвей шёл вчерась домой тёмной ночью, а ведь ночи щас — глаз коли. Ну так идёт, значит, и вдруг по стене детинца тень промелькнула. Оглянулся — он, Самсон, здоровенный, и весь светится, и гукает сапожищами, ажильника земля худит. У Матвея волосья шапку подняли, и не помнит, как дома оказался. Прибежал да под лавку, еле жинка оттуда вытащила. Матвей дрожмя дрожит, как осенний лист в шумную погоду. Она спрашивает, что стряслось, а он будто язык проглотил, слова вымолвить не может, мычит только. И не один Матвей Самсона в детинце видал. Не к добру это, братцы, ох, не к добру! — И Афанасий в волнении осушил до дна кружку мёда.

— Самсонов призрак будет шлындать по детинцу до тех пор, пока душа его не получит удовлетворения во мщении за казнь, — заявил Козьма. — И не зря князь Олег беснуется. Знает, что вопиющую несправедливость сотворил.

— Я во всём виноват!.. — снова завёл старую песню Игнат.

— Да заткнись ты! — вспылил Козьма. — Совестливый нашёлся! Ты, что ли, Самсона на плаху посылал? Его князь казнил для своей и татарина потехи. Да от него князь, говорят, уже давно хотел избавиться. Не нынче, так завтра всё одно убил бы, и ты тут вовсе ни при чём.

— А куды же опять Севастьян исчез? — перевёл разговор Афанасий.

— Тсс!.. — прижал палец к губам Козьма и тихо прошептал: — Он у князя Александра Липецкого на службе, вместе по лесам воронежским шляются.

— А может, и нам к ним податься? — прошамкал набитым ртом Афанасий.

— У нас свой князь есть! — осадил брата Игнат.

Вдруг неожиданно открылась дверь, и поток осеннего воздуха погасил лучину.

— Кого ещё черти несут? — зло рыкнул Козьма.

— Я это! — послышался из темноты голос.

— Кто — я?

— Да побирушка Анисим, — угадал вошедшего Игнат.

— Что надо, голь перекатная? — высекая кресалом огонь, проворчал Козьма. — Вишь, что наделал? Теперя вон никак не запалю.

— Помилосердствуйте, православные! — заголосил Анисим. — Я голодный, а по улицам Самсон бродит. Я только что с им разговаривал. А потом вижу — огонь горит, дай, думаю, зайду, может, хлебушком угостят, да и от Самсона подале, а то, неровен час, кровь последнюю из жилок высосет!

— Хватит жуть нагонять! — поджигая лучину от загоревшейся пакли, оборвал незваного гостя Козьма. — На тебе пирог да кус мяса и проваливай.

Нищий с жадностью схватил подаянье и выбежал на улицу.

— Афонь, — повернулся к младшему брату Козьма. — Запри-ка дверь, а то ещё кто заявится, почище энтого. Подслушает наш разговор, и завтра всех троих на дыбу отправят.

Афанасий сходил в сени и запер дверь на засов. Вернулся — и снова брякнул:

— А можа, и правда с Севастьяном погуляем?

— Тебе легко говорить! — разозлился Козьма. — У тя кроме бабы никого, а у нас с Игнатом спиногрызов полна хата. Что с ними будет, если я уйду? Правда, Игнат?

— Об уходе и речи быть не могет, — согласился Игнат. — Ты, Афоня, ещё мальчишка, иди и гуляй. Только навряд ты в лесу Севастьяна найдёшь. Тебя скорее кто-нибудь из шайки Кунама словит, обдерёт как липку и на осине вздёрнет. Кунам дюже на воргольских зол.

Афанасий со вздохом потупил пьяный взор.

— Хотя, — покачал головой Игнат, — что-то уже не нравится мне наш князь... Но пока идти нам некуда! — отрезал он.

Разошлись по домам братья уже под утро.

Мало-помалу, но начал князь Олег выздоравливать. То ли от снадобий Ермолая, то ли от заговоров бабки Домны. Настоятель церкви Вознесения Исидор не узнал о посещении покоев князя ведуньей, и всё обошлось тихо. Будучи уже более-менее в разуме, Олег однажды спросил Ермолая:

— А какие вести о князе Александре и что из Орды слышно?

— О князе Александре никаких вестей, — пожал плечами Ермолай. — Ровно в воду канул. А вот в Орде, похоже, неладно. Недавно приехал бирич Трофим и ждёт, когда ты, княже, выздоровеешь. Хочет сообщить что-то важное.

— Так зови его!

— Нет-нет, Олег Ростиславич! — твёрдо возразил Ермолай. — Ты ещё слаб вести важные дела. Дня два подождать надо.

И князь со вздохом согласился.

— Но где же всё-таки Александр? — помолчав, снова спросил. — За ним следили?

— Говорят, может быть в устье Сосны, — неуверенно ответил Ермолай. — Но это надо уточнить.

— Так уточните! — повысил голос Олег. — А ну-ка, Ефима сюда!..

И Ефим получил задание ехать на место предполагаемой стоянки князя Александра и выяснить численность его дружины.

Для такого предприятия стремянный князя Воргольского и Рыльского взял с собой двоих новых, но уже проверенных парней, заменивших ему Клопа. Это были молодые ребята. Одного — высокого, стройного, светловолосого и голубоглазого — звали Пантелеймоном, другого — поменьше ростом, коренастого и кряжистого — Кириллом. Кирилл был рус, продолговат лицом, кареглаз, с курносым носом.

Солнце уже высоко стояло над землёй, когда троица из Воргола проезжала мимо развалин крепости Елец. С самого Батыева побоища на пепелище никто не селился.

— Вишь, Елец головешками чернеет, — поравнявшись с Ефимом, вздохнул Пантелеймон. — И зачем надо было строить новый город на Ворголе? Почему не восстановили Елец?

— Голова твоя садовая и бессмысленная. Ничего ты в военном деле не соображаешь. На Ворголе детинец неприступно стоит, а тут что?

— Но ведь и Воргол татары брали, — возразил Пантелеймон. — Какой-то Ахмат брал, а ведь Ахмат тот не чета царю Батыге!

— Ну, это не твоё сопливое дело! — рявкнул Ефим. — Князь сам выбирал место для детинца. Он-то, поди, поумней тебя!

Больше Пантелеймон не проронил ни слова.

Не доехав с полпоприща до устья Сосны, воргольцы спешились. Лес, разнаряженный в осеннее разноцветье, шуршал обмертвелыми листьями.

— Та-а-ак... — всматриваясь в чащу, многозначительно протянул Ефим. — Пантелеймон!

— Чё?

— Держи коней, а мы с Кирюхой пешком к Дону. Спрячься вон в ту лощину и жди там.

Воргольцы пробирались по-звериному осторожно, пружиня ногами и ступая на носки. Наконец заметили землю с прибитой травой.

— Тута они стоят, — негромко сказал Ефим.

— Но ведь никого нету, — возразил Кирилл.

— Значит, ушли на грабёж, а здесь должна остаться сторожа. Посидим, подождём. Может, кто и появится.

Лазутчики уселись, по-татарски подобрав под себя ноги, и, как татары, начали жевать вяленое мясо. Сидели долго, но никто так и не появился.

— Не нравится мне эта тишина, — проворчал Ефим. — И впрямь, што ль, никого? А ну-ка, сбегай вон туда легонько, там должны быть ихние логова. Только осторожней, на засаду не налети.

Кирилл низко пригнулся и скоро добрался до первой землянки. Он долго не решался заглянуть вовнутрь, наконец решился, однако не обнаружил там ни души. И в остальных землянках тоже.

— Тут никого негу! — махнул Ефиму рукой.

Стремянный подошёл к товарищу и удивлённо покрутил головой:

— А где ж они?

— Да пёс их знает! — тоже оглядывая округу, беспечно ответил Кирилл.

— Где же их искать? — помрачнел Ефим. — Чёрт, князь шкуры с нас поснимает, если не найдём Александра. Может, они обратно в Липец ушли, как думаешь? Может, князь Александр Липец отстраивать задумал?.. Ладно! — решительно молвил Ефим. — Нечего тут рассусоливать, едем в Липец. Нутром чую, там они...

Олеговы шпионы поехали в сторону Липеца, а в это самое время князь Александр Иванович со своей поредевшей дружиной достиг развалин старинного русского города Дубка, некогда, до Батыева нашествия, красовавшегося на правом берегу Дона. Увидев своих, люди выбегали из землянок со слезами на глазах и криками восторга. Среди встречавших оказался и Дымарь.

— Сынок! — кинулся он к Демьяну.

Не угадав в этом лохматом и грязном старике тестя, Демьян было отшатнулся... и вдруг узнал. Соскочил с коня.

— Батя? Ты?.. — Они обнялись.

— Кто это? — проезжая мимо, спросил Семёна Андреевича князь Александр.

— Да кажись, тесть Демьяна, Дымарь.

— Дымарь? — обрадовался князь. — Вот кто мне сейчас больше всех нужен!

Вскоре для Александра подыскали новую избу, которую предложил мастеровой Андрей Деревянщик.

— Я себе до зимы другой сруб поставлю, — пояснил он. — А князь должон жить если уж не в хоромах, то хотя бы в добротной избе.

Александр ещё не успел оглядеться в новом жилище, как к нему привели Дымаря.

— Садись, садись, дорогой!— ласково заговорил князь. — Как же ты мне нужен!

— Готов служить, Александр Иванович, — поклонился князю в ноги кузнец.

— Догадываешься, зачем звал? — сразу же перешёл к делу Александр. — Оружие мне нужно...

— Дорофей приехал, — приоткрыв дверь, доложил холоп.

— Зови! — приказал князь и снова перевёл взгляд на Дымаря. — Оружие нужно, дорогой мастер, много оружия!

— Я понимаю, Александр Иванович, — кивнул Дымарь. — И я не сижу сложа руки, хотя, по правде, тяжеловато приходится. Считай, под открытым небом работаю, кузня — слёзы. Но отковал я немного мечей. Беда, что руды здесь кот наплакал.

— А где она есть? — поинтересовался князь и, услышав шаги, оглянулся: — О-о-о, Дорофей! Садись, не помешаешь, только погоди немного. Ну так где же руда? — снова повернулся Александр к Дымарю. — Под Липецем?

— Не ближе Сухой Дубны.

— Я дам тебе людей, подводы — сколь надо. Только вози руду, плавь железо, куй и закаляй оружие. Не жировать я сюда приехал, а к новой войне готовиться. Мы должны отстоять своё княжество или умереть, третьего не дано. Семён Андреевич, — приказал князь старому боярину, — распорядись, чтоб у оружейника нашего всё было. А теперь иди, кузнец, иди.

Ну, что скажешь, Дорофеюшка? — обратился к биричу, когда Дымарь и Семён Андреевич вышли из хаты.

— Поройская пустынь восстановлена, — приглаживая бороду, ответил Дорофей. — Отец Зосима полон решимости удержать место для возрождения липецкого детинца. Ходил я в Дикое Поле — там пока всё спокойно. Надо бы ещё проверить дороги, ведущие в Воргол, не исключено, что зашлют к нам лазутчиков. И я этим первым делом займусь.

— Во-во, займись, Дорофеюшка, займись...

Дымаря на улице дожидался Демьян. Он хотел было пойти с тестем домой, но Семён Андреевич возразил:

— Нет, Дёмка, ты мне нужон. А ты, кузнец, пока иди, я скоро к тебе наведаюсь, и мы всё обсудим.

— Да нам бы с Демьяном посидеть, потолковать, — огорчился Дымарь.

— Ещё натолкуетесь, — успокоил боярин. — Завтра увидитесь, а сейчас Демьяну поручение князя выполнить надо.

Дымарь попрощался с зятем и пошёл прочь. Демьян вздохнул:

— Что за поручение-то, Семён Андреевич?

— Слушай, Дёмка, — положил руку ему на плечо боярин. — Я знаю, что ты с атаманом Кунамом, как сказал бы твой покойный дед, царствие ему небесное, в кунаках ходишь.

— Ну хожу, а что? — насторожился Демьян.

— А вот что, — загадочно прищурился Семён Андреевич. — Нам предстоит подготовка к войне с Олегом Воргольским, а может, ещё и с татарами придётся сразиться. Александр Иванович не хочет связываться с Кунамом: княжеская гордость не позволяет. И правильно — не пристало князю с разбойником вожжаться. Но мы-то знаем, что без помощи атамана не обойтись. Не готовы мы пока к войне, а вдруг татары нежданно нагрянут? А Кунама не только супостат Олег боится, но и татары: атаман не раз ходил в Дикое Поле на них и возвращался с добычей. Так вот, я прошу тебя взять Евтея Ломова и смотаться к Кунаму. Пускай он, пока мы не окрепнем, прикроет нашу границу с юга. И коли заявятся татары, а он не захочет с ними сражаться, то пусть хоть предупредит.

— Хорошо, Семён Андреевич, всё сделаю, — кивнул Демьян. — Ехать нынче надо?

— Сейчас, Дёмушка, сейчас.

— Хорошо, еду...

Олеговы лазутчики достигли к вечеру пепелища липецкого детинца. Оглядевшись, Ефим сказал:

— Да, вряд ли дружина Александра здесь появлялась. А где же она? В лесах воронежских? Ладно, поехали в Поройский скит — может, какой монах проболтается.

Навстречу воргольцам вышли игумен Зосима с четырьмя монахами. Ефим спрыгнул с коня и без всякого почтения грубо крикнул:

— А-а-а, старый чёрт, жив ещё?

— Побойся Бога, нехристь! — осенил крестным знамением Ефима отец Зосима.

— А для меня и монахи липецкие — враги! — ухмыльнулся Ефим. — Потому я не считаю себя виноватым перед Господом Богом нашим Иисусом Христом.

— Что несёшь непотребное?! — возмутился Кирилл. — Любой священник, будь он липецким или воргольским, рязанским или киевским, ближе нас к Богу. Каждого священника почитать должно.

— Заткнись, щенок! — зло оборвал парня Ефим. — Сперва молоко на губах утри, а потом указывай старшим!

— Сам заткнись, волчья сыть! — вступился за друга Пантелеймон.

Ефим смерил его ледяным взглядом:

— В Ворголе, у князя в хоромах или в темнице, поговорим. — Снова повернулся к отцу Зосиме: — Где дружина разбойника Александра?

— Не тебе, холоп, князя разбойником обзывать! — гневно осадил Олегова холуя священник. — И не подобает мне отвечать таким, как ты, где воюет наш доблестный князь!

— Нет, ответишь! — выхватил из ножен меч и замахнулся на отца Зосиму Олегов стремянный.

Все застыли в оцепенении. Игумен выставил перед собой крест:

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, вразуми этого нехристя!

— Кто нехристь?! — взревел Ефим и вонзил меч в священника. Отец Зосима рухнул замертво.

— Ты что наделал, пёсье отродье? — Кирилл кинулся на Ефима с мечом, и началась отчаянная схватка. Более молодой и проворный, Кирилл ловким приёмом обезоружил противника и ударом плашмя по голове свалил его. Тяжело выдохнул:

— Неси аркан, Пантелеймон. Вяжи этого бешеного!

Пантелеймон проворно накинул петлю аркана на тело Ефима и опутал его с ног до головы. На миг потерявший сознание Ефим очнулся.

— Предатели! Тати проклятые! Развяжите, иначе хуже будет! Ужо князь с вас три шкуры сдерёт! Хлеще Самсона на плахе визжать будете!

Пантелеймон с Кириллом растерянно переглянулись. Действительно, за то, что они сотворили, казни не миновать. И что делать?.. Через мгновенье приятели поняли друг друга без слов. Да, есть только один выход...

— Где князь Александр? — спросил у ошеломлённых гибелью игумена монахов Кирилл.

— А-а-а, выслужиться хотите перед врагами нашими! — завопил Ефим. — Сдать меня разбойнику? Ну давайте, давайте, только учтите, что за это князь Олег придумает вам такую казнь — небо содрогнётся!..

Тем временем монахи посовещались, и один сказал:

— Я покажу дорогу. Этот изверг должен быть наказан за смерть отца Зосимы!

— Отпустите, Христом Богом прошу! — смекнув, что угрозами ничего не добьёшься, сменил тон Ефим. Его посадили на коня, а он всё стонал: — Отпустите! Я всё вам прощу!..

— А может, и впрямь отпустить? — заколебался Пантелеймон. — Ведь мы служилые люди князя Олега, и это предательство. Да и неизвестно ещё, как примут нас Александр Липецкий и его дружина.

— Да уж не хуже Олега! — фыркнул Кирилл. — Запомни раз и навсегда, Пантелеймошка: Ефим и тем паче князь Олег такого, что мы сейчас сделали, не прощают, так что назад нам дороги нету, только вперёд...

— Кто такие и куда путь держите? — неожиданно услышали парни грозный окрик из чащи леса, и перед ними выросла толпа лохматых, совсем не похожих на воинов липецкой дружины вооружённых людей.

— Разбойники, — шепнул Пантелеймону Кирилл. — Кунам с братией... Ох, не поздоровится нам...

— Стойте-стойте! — воскликнул сопровождавший воргольцев монах. — Мы к князю Александру Ивановичу. Вот его, злейшего врага липчан, Ефима из Воргола, на княжеский суд везём. Он, нехристь, отца Зосиму убил!

— Ничего не знаем, заворачивайте! — скомандовал один из разбойников. — Атаман Кунам с ними сам разберётся. А ты, преподобный, в монастырь возвращайся. Тута у нас липецкие гостят, они, ежли надо, этих орлов к князю Александру доставят.

— Никуда я не пойду, — покачал головой монах, — пока не удостоверюсь, что с отроками ничего не случится. Они защитили наш монастырь от изверга. Кто у вас из Липеца?

— Демьян Шумахов с товарищем, — буркнул разбойник.

Услышав это имя, Ефим побелел как полотно.

— Развяжите меня! — что было мочи завопил он, заёрзал в седле, пытаясь освободиться от пут, и вдруг спрыгнул на землю, но, не удержавшись на ногах, упал и покатился с пригорка под откос.

— Тяпка, лови! — крикнул старший из разбойников, и Тяпка, как здоровенный кот, охотящийся за мышью, в несколько прыжков догнал беглеца.

— Куда? — рыкнул и, схватив Ефима за ворот, поставил на ноги. — Смерть почуял, собака воргольская, подстилка Олегова? Демьяна испугался? Значит, ведаешь грех за собой! А ну пошли! — Тяпка потащил Ефима наверх и там скомандовал приятелям: — А ну-ка, братцы-молодцы, возьмите его в клещи пожёстче!

Разбойники схватили полонянника за руки за ноги, привязали коню под брюхом и повезли в свой стан.

Услышав шум, навстречу ватаге вышел сам атаман в сопровождении Демьяна и Евтея Ломова.

— Ну? Кого споймали? — гаркнул Кунам.

— Шпионов Олеговых, — ухмыльнулся Тяпка.

— А эти почему не связаны, да ещё верхом?

— За них монах из Поройской пустыни поручился, — пояснил Тяпка.

Угадав монаха, вперёд вышел Демьян и спросил:

— Что случилось, отец Макарий?

Тот коротко поведал о произошедшем в монастыре.

— Кто?! Ефим? — не поверил собственным ушам Демьян. — Ах, злодей! Убил отца Зосиму? Да как посмел?.. — Демьян перерезал ножом супоневые верёвки, державшие Ефима, и выволок его из-под брюха коня. — Попался наконец! — наступил на горло врага Демьян. — Атаман! — повернулся он к Кунаму. — Этот гад глумился над моей женой и ослепил её. Отдай его мне. Я ему оба глаза колоть не буду, один выколю, чтоб другим мог видеть свою растерзанную поганую плоть!

— Делай что хошь, — махнул рукой атаман. — Пёс заслуживает самой лютой смерти!

И Демьян, ни секунды не медля, сел верхом на грудь Ефима и рукоятью ножа выбил ему левый глаз. Ефим завизжал, извиваясь как змея в когтях коршуна.

— Ты что? — кинулся к Демьяну Пантелеймон. — Его князь должен судить, а не ты! Ты не имеешь права казнить не осуждённого князем человека!

— Это кто не имеет права? — вскочил Демьян и наставил нож на Пантелеймона. — Тоже смерти захотел, щенок?

— Парень, умолкни! — пробасил Евтей Ломов. — Ефим люто мучил жену Демьяна. Его щас лучше не трогать, в гневе любого убьёт.

— И пускай убивает! — тоже загорячился Пантелеймон. — Только нельзя казнить несудимого человека!

— Да заткнись ты! — не выдержал и Кирилл. — Судимого, несудимого! Он-то убивал безо всякого суда!

— А вот я его щас заткну! — продолжал наступать с ножом на Пантелеймона Демьян.

— Дёмка, остановись! — возмущённо загремел отец Макарий. — Не трожь парня!

— Тьфу! — плюнул Демьян, повернулся и пошёл обратно к своей жертве. — Эй, Тяпка, Рус! Наклоняйте берёзовые макушки. Привяжем этого гада к ним за ноги и отпустим. Пущай он одним глазком поглядит, как его вонючее тулово пополам разорвётся, а для начала... — Демьян распорол пленному шаровары и взмахом ножа лишил его мужского достоинства.

Тяпка и Рус с другими разбойниками тем временем стали пригибать к земле макушки крепких берёзок и привязывать к ним верёвки. Двое схватили стонущего Ефима за ноги и потащили к месту казни. Вместе с Демьяном они, как заправские палачи, сунули ноги казнимого в петли верёвок, но отец Макарий вдруг крикнул:

— Стойте! Подождите! Надо исповедовать, как же без исповеди?

Монах подбежал к Ефиму и стал что-то шептать ему на ухо. Тот, глотая слёзы боли, отвечал. Потом отец Макарий произнёс:

— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь! — и дал смертнику поцеловать крест. Закончив, отошёл. Пантелеймон и Кирилл отвернулись, когда Демьян начал затягивать на ногах Ефима верёвки. Раздалась команда:

— Отпускай! — И округу огласил жуткий вопль, от которого даже у видавших виды разбойников захолонуло сердце.

У Ефима почти оторвалась одна нога, вырвав из живота часть внутренностей. Он был ещё жив и, уже не имея сил кричать, только хрипел, выкатив единственный глаз.

— Добейте его! — истошно завопил Кирилл.

Но все стояли как вкопанные, и вдруг...

И вдруг Пантелеймон, точно ужаленный, подскочил к искалеченному телу Ефима, выхватил меч и одним ударом отсёк стремянному голову, которая покатилась под гору, подпрыгивая на кочках и оставляя на золотистых осенних листьях кровавый след.

Все стояли в оцепенении. Даже Кунам был поражён такой казнью: он не мучил своих врагов, он просто убивал их. В оцепенении был и Демьян. А Пантелеймон отшвырнул меч и, бросившись на землю, зарыдал как ребёнок, вздрагивая всем телом.

Демьян же бросил свой окровавленный нож и ушёл в избу Кунама.

— Пора нам, Евтей, домой, — буркнул он вошедшему следом другу. И они стали собираться в дорогу.

— Подними Пантелеймона, — приказал Кириллу отец Макарий. — Я сам провожу вас к князю, Демьяну я теперь не доверяю.

Пантелеймон встал, и они беспрепятственно поехали в Дубок, где их сразу же принял князь, которому отец Макарий поведал о печальных событиях в Поройской пустыни и о произошедшем в разбойничьем логове.

— А почему Шумахов оказался в шайке Кунама? — спросил вдруг князь.

— Не знаю, — удивлённо пожал плечами монах. — Я думал, ты его послал.

— Эй, Симон! — кликнул Александр холопа. — А ну-ка Семёна Андреевича ко мне.

— Звал, Александр Иванович? — шагнул в горницу Семён Андреевич.

— Ты посылал к разбойникам Демьяна? — нахмурил брови князь.

Боярин преувеличенно тяжко вздохнул.

— Так посылал или не посылал, старый мошенник?! — разозлился князь.

— Посылал, Александр Иванович, посылал! Да токмо ведь за-ради общего нашего дела!.. — сбивчиво стал объяснять боярин.

— Но я же приказал, чтоб никто из моей дружины с разбойниками не якшался! Ты что, за ослушанье на плаху захотел?

— Виноват! — опустил голову боярин.

— «Виноват-виноват»! — передразнил Александр. — Вот отдам тя Дёжкину, будешь знать. Смотри! Чтоб в первый и последний раз, понял?

— Понял, Александр Иванович, понял! — торопливо закивал Семён Андреевич.

— Видишь этих людей! — показал на воргольцев князь.

— Вижу.

— А Ефима ты знаешь? Стремянного Олега Воргольского?

— Как не знать, княже, знаю!

— Так вот он с этими молодцами по приказу Олега, будь тот трижды неладен, вылазку к нам сделал и убил игумена Поройской пустыни.

— Что?!

— Отца Зосиму, говорю, негодяй убил!

— И сбежал?!

— Да нет. Эти ребята его связали и везли ко мне на суд, но Демьян Шумахов их перехватил и казнил Ефима, а разбойники ему помогли. Разодрали злодея пополам промеж берёз.

— Вот это да-а-а! — не скрывая удовлетворения, протянул боярин. — Хор-рошую казнь Демьян ироду учинил!

— Да учинил-то учинил! — снова засверкали грозно глаза князя. — И чёрт с ним, этим Ефимом! Но меня волнует ваше с Демьяном и Ломовым неповиновение. А если все в обход моей воли вытворять начнут кому что взбредёт в башку неотёсанную, что тогда? Знаешь, с удовольствием приказал бы в батоги тебя, но боюсь, стар и не выдержишь. Да и неудобно порку устраивать заслуженному боярину, хотя надо бы! А Демьяна я всё-таки накажу. Не батогами, конечно, и не дыбой. Я отстраню его от службы в дружине, пускай помогает Дымарю руду копать и возить. Да пускай ещё и молотом помашет — может, от грохота кувалды у него мозги на место встанут. Та-а-ак, ладно, — опёрся руками о колени князь. — Ну? Всё понял?

— Понял-понял, княже!

— А с этими героями что делать? — повернулся князь к Пантелеймону и Кириллу. — Примем их в нашу дружину?

— Можно, конечно, и принять, да только... не совсем в дружину, — загадочно промолвил Семён Андреевич.

— Ты говори яснее.

Семён Андреевич потеребил бороду.

— Я думаю поручить им одно дело и заодно испытать на преданность тебе, княже.

— И что за дело?

— Тебя Кириллом зовут, а тебя Пантелеймоном? — уточнил боярин.

Парни подтвердили.

— Ну слушайте. При князе Олеге состоит один человек. Такой толстый, с кротиными глазками, Рвачом кличут. Знаете его?

— Вестимо, знаем, — кивнул Кирилл. — Он из ваших, из липецких.

— Вот-вот. А дело такое: надо съездить в Воргол, захватить его и привезти сюда.

Ребята в замешательстве переглянулись. Первым обрёл дар речи Кирилл.

— А как же мы вернёмся без Ефима? Князь Олег за него спросит, и строго спросит.

— Ох и недогадливы вы, витязи! — усмехнулся Семён Андреевич. — Вы с Ефимом куда ездили?

— Дружину князя Александра искать.

— Ну так скажете — нашли, и напугайте Олега, что, мол, много народу в дружине его и она, кажись, уже готова выступить на Воргол. Мы, мол, по неосторожности напоролись на засаду, Ефима стрела скосила, сами еле ноги унесли. Думаю, Олег поверит и, поверив, со страху наверняка к Телебуге в Орду на нас жаловаться побежит. А вы некоторое время побудете в Ворголе, при удобном случае захватите Рвача — и сюда. И таким образом два полезных дела сделаете: Рвача на суд доставите и перепугаете князя Воргольского. А Александр Иванович вас за это щедро наградит, — искоса глянул Семён Андреевич на князя.

— Именно так, дружинники, — кивнул Александр. — Рвач — наш злейший враг. Он вместе с Олегом участвовал в убийстве князя Святослава.

Лица парней вытянулись.

— А мы и не знали, что князь Олег виновен в смерти вашего князя, — растерянно проговорил Кирилл. — Все говорили, что его убил охотник Самсон, липчанин...

— Эх, друзья, многого вы ещё не знаете, — вздохнул Александр. — Ну ничего, поживёте с наше — узнаете. А жизнь — это такая штука, что не ведаешь, где упадёшь и что сломаешь. И поднимут ли тебя, коли сам не поднимешься... Так что, выполните наше поручение?

— Конечно, Александр Иванович! — закивали Пантелеймон и Кирилл. — Обязательно выполним!..

Олег Воргольский встретил своих шпионов с недоверием и раздражением.

— Ефим — матёрый волк! — кричал он. — Как он мог погибнуть, а вы, молокососы, остались живы? На что вы мне нужны? И почему не вернулись и не забрали его труп? А вдруг он был ещё живой?

Кирилл и Пантелеймон, всё же не ожидавшие такого приёма, только успевали оправдываться.

— Вон из палат! — вдруг заорал Олег. — Во-о-он! Я ещё подумаю, что с вами делать!

Парни выскочили из терема, как кипятком облитые.

— Вот это да-а-а... — прошептал Кирилл. — Ну, Пантюха, жди беды. Уходить нам из Воргола надобно, сегодня же ночью.

— А как же поручение князя Липецкого?

— Ну, объясним ему, что оставаться было невозможно.

И, размышляя о побеге, друзья поплелись в гридницу.

А князь Олег задумчиво ходил от стены к стене.

— Ефима нету, не с кем посоветоваться, — бормотал он себе под нос. Потом остановился, почесал затылок и крикнул: — Митрофан!

— Слушаю, Олег Ростиславич! — вбежал в палату рыжий холоп.

— Трофима ко мне, Ермолая и Рвача. Да мигом — одна нога тут, другая там!

Вскоре все трое с поклонами вошли в палату.

— Что делать? — прямо с порога озадачил их князь. — Ефим убит. Пантелеймон с Кириллом утверждают, что разбойник Александр собрал большое войско и, похоже, собирается напасть на Воргол.

— В Орду надо ехать, княже, — вздохнул Трофим. — Я ж говорил, что Телебуга гневается...

— Да как я поеду? — чуть не плача, топнул ногой Олег. — Вон ведь сколь татар побил разбойник Святослав. Я думал, что со смертью его мы забудем о проклятом Липеде — ан нет. Александр ещё хлеще Святослава оказался, уже не только татар, а и наших бьёт. А его тати середь бела дня выкрадывают у нас из-под носа полонянника! Куда это годится, я спрашиваю! — засверкал бешеными глазами Олег.

— Телебуга милостив, — попытался успокоить князя Трофим. — Он выслушает тебя и поймёт. А поймёт — значит, поможет.

— Помо-о-жет?! Шкуру сперва сдерёт, а потом поможет! — Олег снова забегал по палате. — Что у него, у косого, на уме, кто ведает? Все они, татарва, одним миром мазаны: сначала шкуру норовят содрать, а потом делают вид, что помогают!

— Ты, главное, не волнуйся, Олег Ростиславич, — вмешался в разговор Ермолай. — Нам самим с липчанами не справиться, и в Орду ехать всё одно придётся. Телебуга, я уверен, тебе поможет. Татары не потерпят бесчинств Александра. Только спешить надо.

Князь остановился напротив Рвача.

— А ты что помалкиваешь, как воды в рот набрал?

— Я согласен с ними. Надо просить у царя татарского войско.

— Погибели моей захотели?!

— Прости, Олег Ростиславич, — поклонился Рвач, — но как же я могу желать твоей погибели? Мне в Липец возврата нету, только на Воргол и князя Воргольского и надёжа.

— Ну, была не была! — шумно выдохнул Олег. — Собирай, Ермолай, малую дружину. Нынче же выступим. Сперва через Тешев лес вдоль Дона, а у устья Икорца повернём в степь. Если разбойник Александр стоит у Сосны, то нас перехватить он никак не сможет...

— Кудай-то князь с малой дружиной поехал? — спросил Кирилл у гридней, глядя в окошко вслед уходящему отряду.

Все молчали. Пантелеймон кивнул Кириллу на дверь. Когда вышли, Кирилл заговорил первым:

— Пожди, Пантюша, тут что-то не так. Куда же направился князь?..

Осеннее солнце опускалось за горизонт, окрашивая редкие облака в золотистые и багровые тона. На мороз играло светило.

Мимо парней шёл на службу в дозор Игнат Хитрых, и Пантелеймон остановил его:

— Слышь, а кудай-то князь?

— В Орду, на Александра Липецкого управу искать, — буркнул Игнат.

— Та-а-ак, идём отсель! — потащил друга за рукав Кирилл. — Нам здесь больше делать нечего. — Когда немного отошли, зашептал: — Понял, Пантелеймошка? Князь уехал, а среди дружины Рвача нету — значит, тута остался. Сегодня же ночью оглушим его — и в лес!

— Да как же такого вепря за ворота протащишь? — опешил Пантелеймон. — А сколь в его хоромах холопов! Не, вдвоём нам не сладить.

— Пошли! На месте что-нибудь придумаем, — сердито зашипел Кирилл.

Солнце уже уснуло в своём жилище, когда приятели подкрались к хоромам Рвача. Перепрыгнув через забор, услышали доносившийся из дома шум и песни. Прячась в кустах малинника, приблизились к слюдяному окну.

— Погодь, Пантюшка, — шепнул Кирилл. — Погодь, сядь. Я гляну в окно — что там творится? Вроде пируют. Сядь же ты, не светись!

Кирилл кинулся к окну. Через еле просвечивающуюся слюду по движениям фигур он определил, что у Рвача действительно пирушка и она в полном разгаре. Только вот непонятно, в честь чего вздумал Рвач пировать, да ещё когда у князя неприятности.

— А что ему, чужаку, Князевы неприятности? — фыркнул Кирилл и вдруг заметил, что вроде Рвач поднялся из-за стола и в сопровождении какого-то человека направился к выходу.

«Подпёрло, видать, от выпитого зелья, до ветру идут», — подумал Кирилл и метнулся к Пантелеймону в кусты.

— Да рано ж ещё, боярин! — услышали друзья голос хозяина. — Только ведь сели.

— Хватит, — отрезал гость Рвача. — Пойду. Пора.

— Ну тады я тя провожу, по дороге и погутарим. — Рвач оглянулся и рявкнул: — А ты куда прёшь, холоп? Вот ведь клещ! Вечно плетётся в хвосте и что услышит — тут же князю передаёт!

— Да я... — робкий голос. — Я, чтоб на тебя, хозяин, не напали...

— Кто?! — ещё пуще заругался Рвач. — Кто нападёт, холопья твоя морда? Я ж не в Липеце, а в Ворголе! Кто здесь посмеет меня тронуть? Сгинь! Мне с человеком поговорить надо!

Кирилл толкнул Пантелеймона:

— Ты угадал, кто с Рвачом?

— Нет.

— И я нет. Ладно, проводим супостата, пока они не расстанутся, и возьмём его. Пошли вон там, околицей...

Друзья пробежали садом, перепрыгнули через плетень и... насторожили Рвача.

— За нами следят, — застыл тот на месте. — Слышал?..

Пантелеймон с Кириллом обмерли.

— Да не, показалось, — прислушался и Рвачов гость.

— Но был же какой-то шорох!

— Ну, может, собака бродячая прошмыгнула?

— Может... А вдруг стукач этот? Ну, ежели он, я ему всю спину батогами разрисую. Ладно, пошли...

Наконец Рвач и незнакомец остановились возле дома боярина Маркела Буни.

— Ну всё, боярин, договорились, значит, — кивнул на прощанье Рвач. — Я пошёл, а ты уговор наш помни.

Пантелеймон с Кириллом замерли за кустом, мимо которого должен был пройти Рвач. Буня, худощавый, небольшого роста, быстро взбежал по ступенькам и скрылся за дверью, Рвач остался один и, поравнявшись с кустом, за которым скрывалась засада, получил оглушительный удар увесистой дубинкой по голове. Ребята заволокли бесчувственное тело в кусты, огляделись — кругом тихо.

— Потащили, пока не очухался! — скомандовал Кирилл. — Как условились, спустим его по стене, ты покараулишь, а я за конями сбегаю. Только заткни ему глотку тряпкой, а то, не дай Бог, оклемается и заорёт — весь Воргол на ноги поставит.

— Потащили, — схватил Пантелеймон Рвача под мышки. — Ух, тяжёл-то, гадина!

— Ладно, брось! — приказал Кирилл. — Давай-ка наваливай его мне на спину.

— Один не дотянешь, — засомневался Пантелеймон. — Кабана такого!

— Наваливай! — рыкнул Кирилл и хоть закряхтел, но поволок многопудовую тушу по улице. Когда поднимали предателя на стену детинца, аж лестница затрещала.

— Щас грохнемся... — испугался Пантелеймон.

— Не грохнемся, — успокоил Кирилл. — Лестница крепкая.

Еле-еле друзья донесли Рвача до края стены — и чуть не уронили вниз, с трудом удержали. Перепоясав верёвкой, оглядываясь и прислушиваясь к звукам ночи, они благополучно спустили наружу Рвача, а потом спустились и сами. Чтобы замести следы, попытались сорвать верёвку, но она не поддавалась.

— Да брось её! — махнул рукой Кирилл. — Я за лошадьми, а ты карауль этого ублюдка. Нет, погоди, давай покрепче опутаем его, чтоб не вырвался.

Кирилл ушёл и скоро вернулся с двумя осёдланными конями. Рвача привязали под брюхом Кириллова.

— А здорово я быка этого оглоушил! — ухмыльнулся Пантелеймон. — До сих пор не пикнул. Слушай, а как же вы вдвоём на одном-то?

— Мой гнедой и не такой груз выдерживал, — хвастливо заявил Кирилл, однако всё же гнедому пришлось туго: он присел под двойной тяжестью, но устоял. — Погнали! Сразу на Дубок по Пронской дороге, — скомандовал Кирилл. — Через Пальну.

— Погнали! — весело оторвался Пантелеймон.

Сначала он вырвался было вперёд, но, заметив, что Кирилл не поспевает и может запалить коня, приостановился. Поехали шагом; за полночь, лошадям по колено, перешли Пальну и к утру были уже на берегу Красивой Мечи. Когда переходили эту реку, то чуть не порешили Рвача. Ребята просто забыли, что он под конским брюхом. Вспомнили, когда сами окунулись в ледяную воду.

— Кирюха! — заорал Пантелеймон. — Быстрее! Рвача утопим!

Кирилл ахнул и вытянул коня плетью. На берегу Рвач начал надсадно кашлять, закатывать глаза. Пантелеймон выхватил из-за пояса кривой нож и обрезал путы. Пленник с ёком шмякнулся об землю. Парии схватили его за ноги и приподняли. Вода с пеной и содержимым желудка хлынула из носа и рта предателя.

— Жить будет, — бросив его, буркнул Кирилл.

— Кто... будет жить?.. — пробормотал Рвач.

— Вяжи его! — опомнился Пантелеймон. — Вяжи скорей!

— Не трусь. — И Кирилл снова стал связывать пленника, приговаривая: — Ожил, змеиное отродье, очухался!

Рвач заголосил:

— Да что ж вы делаете, холопье пле!.. — Но ему заткнули рот тряпкой.

— Привязываем теперь к твоему коню, — сказал Кирилл, — мой устал. А ехать осталось меньше. Леса теперь будут дремучее, пробираться придётся узкими тропами. С Пронского шляха мы уже сошли, дальше можем и на разбойников набрести.

— Кунам-то у князя Александра, поди, в друзьях, — ухмыльнулся Пантелеймон.

— А что, в этих местах один Кунам разбойничает? — возразил Кирилл.

— Да не один, — пожал плечами Пантелеймон, — но сильнее Кунама нету. И я слыхал, что тех, кто Александровых людей трогает, Кунам отыскивает и вешает на деревьях.

И приятели поехали к Пронску, цепляясь за ветки и обдирая ими лицо и руки. Больше всех досталось беспомощному Рвачу. Связанный, он скоро был весь в крови.

«Пущай помучается, изверг!» — зло подумал Кирилл и, поглядев вокруг, уже вслух молвил:

— Кудай-то мы не туда едем. Ты смотри, Пантюш, тащимся встречь закату, а надо чуть ли не в обратную сторону.

— Какое-то сельцо! — увидел за деревьями первые дворы Пантелеймон. — А вон и речушка...

— Ну, речушка, — стал вспоминать Кирилл, — это Вязовка. И где-то недалеко должен быть Дубок. Но это, кажись, не Дубок... Вон бабы из реки воду берут, давай спросим.

Перебравшись через Вязовку и опять малость искупав Рвача, Пантелей догнал женщин. Остановился возле последней — и обомлел: такой юной и свежей красоты он не видал отродясь. Только через несколько мгновений обрёл дар речи:

— Скажи, красавица, куда мы попали?

Девушка улыбнулась, отвернула лицо и, прикрыв кончиком платка рот, хихикнула:

— В Ярославы, вот куда!

— А где Дубок?

— В Дубок едешь? — снова улыбнулась она и глянула голубыми как васильки глазами. — Так ты сбился с дороги, милок!

Пантелеймон совсем оробел от её красы. Под лёгкими крыльями бровей в обрамлении длинных ресниц сияли огромные, небесного цвета очи, а в глубине их, совсем как на небе, темнели маленькие таинственные облачка. Тонкий румянец, словно отблеск зари, лежал на белоснежных щеках, и золотистая прядка волос выбилась из-под платка на мраморное чело. У парня пересохло в горле, и он еле выдавил из себя:

— А можно я потом приеду?

— Зачем?

— Тобой полюбоваться!

— А что мной любоваться? Мной есть кому любоваться. Да притом ты нездешний. Тебе ведь в Дубок надо?

— Надо...

— Прямо на пепелище Дубка попадёшь, коли вдоль Вязовки поедешь! — И побежала догонять подруг. А Пантелеймон остался на месте как вкопанный.

— Ты чё застыл, Пантюх? — толкнул друга в спину подъехавший Кирилл.

— А? Что? — встрепенулся Пантелеймон.

— Да ты чё, Пантей?!

— Видел девушку с коромыслом?.. Тут стояла...

— У которой ты дорогу спрашивал?

— Да.

— Ну видел, — хмыкнул Кирилл. — И что?

— Пошли за ней.

— Совсем ополоумел! — всплеснул руками Кирилл. — Да нам засветло надо в Дубок попасть, пока этот вепрь не сдох!

— Ну тогда езжай, а я останусь.

— Влюбился?! — вытаращил глаза Кирилл. — Эх, брат, из-за юбки хочешь нас погубить? Ведь Бог знает, что тут за люди живут. Слушай, ежели влюбился, то мы потом приедем и найдём эту девушку, обещаю. Только давай до конца выполним задание князя Липецкого...

При этих словах Рвач под брюхом коня Пантелеймона задёргался и замычал.

— Вот видишь, и кабан наш зашевелился, — рассмеялся Кирилл. — Тоже, видать, надоело болтаться под конским брюхом, тоже спешит на свидание с князем Александром.

— Ладно, — махнул с досадой рукой Пантелеймон. — Ладно, поехали... — И последовал за Кириллом, всё время оглядываясь назад. И так он вертел головой до тех пор, пока за лесом не скрылась последняя изба. А потом Пантелеймон пустил коня намётом, прижавшись к холке животного.

— Эй! Пантюха! Остановись! — заорал Кирилл. — Животину загонишь!..

Но Пантелеймон не слушал и мчал во всю прыть, не обращая внимания ни на больно стегающие по лицу ветки деревьев и кустарников, ни на стоны Рвача, ни на крики Кирилла. Когда появились первые избы восстанавливаемого Дубка, он резко остановил почти запалённого коня, который был весь в мыле, тяжело дышал и дрожал.

— Ты что, дурья башка?! — подскакал Кирилл. — Лошадь загнал и пленника чуть не убил! Он вот-вот Богу душу отдаст!

— Не отдаст! — огрызнулся Пантелеймон. — Ежели его князь Александр не казнит, он всех нас ещё сто раз переживёт и продаст!

— Ладно, — похлопал по плечу друга Кирилл. — Не кипятись. Потом обязательно вернёмся в Ярославы и отыщем твою зазнобу...

— Стой! Кто такие? — послышался голос из-за частокола.

— К князю Александру, — отозвался Кирилл. — Рвача привезли на суд.

— Какого грача?! Вы, могуть, воргольские лазутчики? Почему я вас не знаю?

— Мы не ведаем, почему ты нас не знаешь. Позови Семёна Андреевича, он знает. Да и с самим Александром Ивановичем мы знакомы.

— Ладно, — согласился сторож. — Только стойте и не шевелитесь, а то стрелу пущу. Трифон!

— Чё надо?

— Зови Семёна Андреевича. За частоколом люди, бают, что князю какого-то грача привезли.

— Не грача, а Рвача, — поправил Кирилл.

— Так вы этого предателя споймали?! — раздался голос Трифона.

— А ты его знаешь? — удивился первый сторож.

— Да кто ж Рвача, кровопивца, не знает! — возмутился Трифон. — Разве что ты, бестолковый, деревенщина!

— Будя лаяться! — буркнул его напарник. — Беги лучше за боярином.

Пришёл Семён Андреевич. Открыли ворота. Вглядываясь в лицо Рвача, он несколько раз повторил:

— Молодцы, ребятки, ох молодцы!.. Только вот рожу ему дюже подрали!

— Дык по лесу... Там ветки...

— Ну ничего! — рассмеялся боярин. — Дёжкин её быстро разгладит!

Вскоре Рвач уже стоял пред грозными очами Александра.

— Наконец-то свиделись! — мрачно усмехнулся князь. — Ну всё, отслужил Олежке Воргольскому, милок. И что же твой князюшка-убивец не помог? Дрыхнет небось на постельке пуховой, а тебе вот каюк...

— Он в Орду уехал, — неожиданно пробормотал Рвач.

— Что?

— В Орду, говорю, авчерась князь уехал.

— Семён Андреевич! — вскочил Александр. — Быстро найди Василия Шумахова, пущай берёт малую дружину и скачет на Половецкий шлях! Олег в Орду подался, надо его перехватить!

Семён Андреевич выбежал из горницы, а Рвач вдруг тихо вздохнул:

— Не догоните.

— Это почему?

— Олег не Половецким шляхом пошёл, а вдоль Дона. Щас уже, должно быть, Кривой Бор миновал. Вам его не догнать.

— К Ногаю подался? — зло прищурился князь Александр.

— Нет, к Телебуге.

— Так зачем же Доном?

— Чтоб тебя перехитрить. Где Икорец в Дон впадает, там он должон повернуть на Сарай.

— Ах, сукин сын! — выругался князь. — Симон! Верни Семён Андреича!

— Что случилось, княже? — с порога спросил боярин.

— Отбой дружине!

— А почему?

— Отбой, кому говорят! — рассердился князь Липецкий. — Не догонят они воргольского супостата. Хитёр, собака, Доном пошёл, через Тешев лес, Кривой Бор и Икорец. Знаешь такую речку?

— Знаю. Тогда, конечно, уже не догнать...

Семён Андреевич, Василий Шумахов и Севастьян Хитрых пришли к Александру Ивановичу, который продолжал допрашивать Рвача. Увидев бояр, князь кивнул на предателя:

— Что делать с ворогом?

Рвач узнал Севастьяна. Он всего раз видел его с Олегом Воргольским, но запомнил. И в его подлой душе зашевелилась было надежда.

— Да Дёжкину отдадим, что кроме делать, — пожал плечами Семён Андреевич. — Уж тот-то с ним разберётся, тем боле соскучился по работе!

Пленный молчал: надежда на спасение улетучивалась. Севастьян смотрел на него с презрением, и Рвач понял, что смерти не избежать.

— Симон, зови Дёжкина! — приказал князь Александр.

Пришёл звероподобный палач. Рвач при виде его задрожал.

— Кирей, — указал пальцем на предателя князь. — Возьми этого супостата. Прилюдной казни не надо — нечего народ тревожить. Отведи его подальше в лес и там удави.

Дёжкин взял Рвача за шиворот и, как мешок с мякиной, потащил из горницы. Выйдя на улицу, он поставил несчастного на ноги и, толкая в спину, повёл прочь от изб в лес.

Рвач тихо всхлипнул:

— Кирей, дружочек, отпусти, озолочу!..

Палач вместо ответа так двинул его по спине, что пленник упал. Дёжкин снова поднял его, посмотрел по сторонам — нет ли кого поблизости, и схватил свою жертву за горло.

Рвач захрипел. Зрачки его закатились под веки, неестественно и страшно обнажились белки. Из носа и рта пошла пена. Потом шея хрустнула, и Рвач затих. Дёжкин бросил бесчувственное тело на землю и, вернувшись к князю, доложил, что дело сделано.

— Семён Андреевич, — приказал Александр боярину. — Пошли утром смердов, пускай закопают эту падаль...

Рвач пролежал в беспамятстве всю ночь, но, едва забрезжил рассвет, очнулся. Он попытался приподняться, однако шея не держала голову, и во всём теле стояла невыносимая боль. И всё же страх пересилил боль. Нечеловеческим усилием Рвачу удалось сесть, но голова беспомощно болталась — падала то на плечи, то на грудь, то запрокидывалась назад. Дикая боль и единственная мысль: «Как же избавиться от пут?..»

Посидев ещё некоторое время, Рвач кое-как приспособился держать голову. Потом, упираясь пятками в землю, он подтащил тело к стволу берёзы и, скользя по граве, с великим трудом поднялся на ноги, опершись спиной о дерево, принял более-менее устойчивое положение.

Вокруг ни души. Только просыпающийся предзимний лес постепенно наполнялся щебетом птиц. Рвач нащупал на стволе крепкий сук и, воткнув его в узел за спиной, начал медленно перетирать верёвку.

Слёзы боли катились из глаз, из горла вырывались глухие стоны. И вот руки свободны... Рвач постоял немного, пока не отошли затёкшие кисти, и медленно, придерживая голову руками, побрёл через чащу в сторону, противоположную восходу солнца...

Хоронить казнённого пришли только около полудня.

— Небось ужо завонял, — поморщился один из смердов.

— Погодь, а где ж он?! — удивился другой.

Действительно, тела нигде не было, и смерды в полной растерянности воротились обратно к Семёну Андреевичу.

Скоро весть о случившемся дошла до князя Александра.

— Дёжкин отпустил Рвача?! — опешил князь. — Сюда Дёжкина!

Палач появился немедленно.

— Кирей! — рявкнул Александр. — Ты, мерзавец, отпустил Рвача?!

— Что?! — выпучил глаза Дёжкин. — Да удавил я его!

— Тело не нашли, вот только супонь, которою был связан! — Князь сердито махал перед носом гиганта обрывками верёвки.

— Я задушил его, — продолжал стоять на своём Кирей. — У него шея хрустела!

— Так куда ж он делся, коли хрустела? — Александр повернулся к боярину Семёну. — В погоню! Немедля, иначе этот ирод Севастьяна, Пантелеймона и Кирилла продаст. А в Ворголе у них родственники.

— Ну, за ребят волноваться нечего, — пожал плечами старик. — Они родом из какого-то дремучего Чернолеса.

— Всё равно догнать! — закричал Александр. — А жена, братья Севастьяна? И вообще, не должна эта мразь по земле ходить!..

Увы, Рвач был не только живуч как кошка, но ещё и хитёр как лиса. Проковыляв несколько часов, он остановился и подумал: «Погони не избежать. Нужно идти ночью, а щас спрятаться и отдыхать до темноты».

И он нашёл укромное местечко — забросал неглубокую яму листьями, зарылся в них и полузабылся в горячечной дрёме. Смутно слышал звуки погони, показалось даже, что кто-то прошёл совсем рядом. Но, обладая незаурядным хладнокровием, Рвач ничем не обнаружил себя и аж дыхание на время приостановил. А когда шум затих, он уснул, да так сладко, что даже всхрапнул, однако храп свой услышал и, проснувшись, испугался. Но было тихо. Сквозь тонкий слой бурых листьев Рвач ощутил тепло солнечных лучей.

«Ещё не стемнело, — подумал. — Надо ещё поспать». Долго лёжа в одном положении, беглец снова почувствовал жгучую резь во всём теле и отёчность в конечностях, но пошевелиться не смел. «А вдруг кто поблизости выжидает?» — С такими мыслями снова уснул.

Проснулся Рвач от холода — на его одеяло из листьев упал мороз. Уже стояла глубокая ночь. Рвач осторожно выбрался из своего логова, морщась от боли, поднял глаза к небу, нашёл Большую Медведицу, Полярную звезду и, оставляя её чуть позади справа, стал выбираться из зарослей на лесную тропу. Пройдя немного, услышал впереди топот копыт. Это возвращалась ни с чем погоня. Рвач сошёл с тропы и спрятался за толстым дубом. Всадники ехали медленно и переговаривались.

— Если мы его не найдём, то не миновать беды, — сказал один. — Всех продаст.

— Кого он продаст?! — удивился другой.

— Дурак! — рыкнул первый. — Пантелеймона с Кириллом! Да и меня он видел и наверняка знает мою родню.

«А-а-а, Севастьян Хитрых... — догадался Рвач. — В Ворголе-то думают, он у татар в плену, а он вона где!.. Так вот кто помог сбежать Демьяну! — внезапно осенило Рвача. — А теперя за родню забеспокоился, гад...»

Рвач погрозил кулаком вслед отряду липчан:

— Ужо князь из Орды воротится, он вам покажет кузькину мать! — Плюнул и пошёл своим путём. Его мучил голод, с водой же было легче. По дороге попадались маленькие речушки, ручейки и лужицы. Лед уже покрывал их лёгким панцирем, беглец разбивал его, напивался и шёл дальше, пока не наступил рассвет. С первыми лучами солнца он снова отыскал в зарослях укромное место, зарылся в листья и проспал целый день.

— Так ты, Кирей, не отпускал Рвача? — вновь и вновь задавал палачу один и тот же вопрос князь.

— Александр Иванович, да как же я мог тебя ослушаться! — непривычно робко отвечал Дёжкин. — Удавил я его! У него и шея хрустнула, и изо рта пена пошла. Бездыханного на землю бросил. Может, кто из ихних подобрал и в Воргол отправил?

— Ну ладно, Кирей, я тебе верю, — безнадёжно махнул рукой князь и глазами показал на дверь.

Когда Дёжкин вышел, Александр Иванович устало посмотрел на бояр:

— Что скажете? Пантелеймон с Кириллом не отлучались?

— Пантелеймон зачем-то в Ярославы просился, — отозвался Семён Андреевич, — но я не пустил. Они оба у меня всё время, считай, на глазах были. Да и какой смысл им сначала выкрадать Рвача, а потом, убитого или искалеченного, возвращать обратно?

— А что о Кирее думаешь? — поморщился князь.

— Думаю, правду говорит, — немедля ответил старик. По привычке почесал бороду и добавил: — Тут, видать, одно из двух: либо Рвач живучим оказался и, очухавшись, ушёл, либо его труп и впрямь воргольцы подобрали.

— А почему тогда они его живого у Дёжкина не отбили? Ведь Дёжкина можно было стрелой убить, — задал резонный вопрос князь.

— Я тоже об том мараковал, — согласился Семён Андреевич. — И потому первое предположение кажется более верным. Если б его кто попытался увезти, мы б их настигли — с такой ношей далеко не уйдёшь. А так — просто оклемался и ползёт сейчас через чащу в Воргол, а это опасно.

— Если по дороге не сдохнет, — вздохнул Севастьян Хитрых, — то моим и Пантелеймона с Кириллом родственникам не миновать беды. Олег мстителен. Я должен ехать в Воргол.

— Не торопись, — возразил князь. — Тебе нельзя, пошлём ребят.

— Нет, Александр Иванович, — покачал головой Севастьян. — Долгую отлучку их из города припомнят и исчезновение Рвача им припишут. С ними уже связана гибель Ефима, а тут ещё и Рвач... А я быстрее ирода в Ворголе буду. Когда-то ещё он добредёт туда со сломанной шеей. Кроме того, в Ворголе думают, что я у татар, а тут вроде как из плена сбежал.

— Ладно, поезжай, Севастьян Калистратович, — молвил князь. — Ты как в прошлый раз? Снова через стену?

— Нет, Александр Иванович, через стену теперь опасно. Наверняка княжич Ростислав усилил охрану кремника. Он понимает, что для воргольцев спокойная жизнь кончилась. Я открыто, через ворота. Олега в городе нету, а Ростислав всё же молод и неопытен. Наплету с три короба про плен — поверит. Набрешу, что служил у хана, припугну Телебугой, потом предупрежу своих и разыщу родню Пантелеймона да Кирилла, скажу, чтоб держали ухо востро и в случае чего бежали в Дубок. А может, и уговорю их ехать сюда со мной. Ещё попрошу, чтобы попытались перехватить Рвача, и семью свою отправлю в укромное местечко. Она, правда, живёт на подоле, но лесная глухомань надёжнее.

— Ну, с Богом, Севастьян Калистратович, — обнял его князь. — Возьми несколько человек из моей дружины. Можешь Василия Шумахова, а остальных — на своё усмотрение. Ступай, боярин. Василий, иди с ним.

— Постой! — остановил вдруг Севастьяна Семён Андреевич. — А если для убедительности переодеть Василия в татарскую одёжу? Он тёмный, за какого-нибудь басурманина сойдёт.

— А что, правда! — засмеялся Севастьян.

— Татары раскосые, с плоскими рожами! — обиделся Василий. — А у меня лицо хоть и смуглое, да русское.

— Ты, Васька, не забивай нам голову! — рассердился Семён Андреевич. — А то не знаешь, что в ордынском войске кто только не служит! И не заливай про своё русское лицо. Ты больше на половца смахиваешь, да и гутаришь бойко по-ихнему.

— Но ведь меня в Ворголе некоторые знают! — не унимался Шумахов. — И вдруг — я в татарской одёже!

— А когда Демьяна спасал, не думал, что тебя узнают? — упрекнул Василия Севастьян.

— Все твои воргольские знакомцы погибли, один Ермолай, знахарь, из живых остался, — добавил Семён Андреевич. — А он, как сказал Пантелеймон, с князем Олегом в Орду уехал.

Василий хмуро буркнул:

— Ладно, давайте басурманское платье!

Его нарядили в одежду мурзы Адыла и посадили на низкорослого татарского конька. Выехали ночью, до петухов. С Василием и Севастьяном, как всегда, отправились Евтей Ломов и Андрей Кавырша. На рассвете они догнали Рвача, который только что переправился через Красивую Мечу. На подходе к лесу, услышав топот копыт, он спрятался за деревья и стал оттуда наблюдать за всадниками. Когда те были ещё на противоположном берегу, Рвач заметил среди них татарина. На мгновение показалось, что это князь Олег Воргольский со свитой и уцелевшим нукером Адыла, и он чуть не бросился навстречу всадникам, но, угадав Севастьяна, испуганно заковылял всё дальше и дальше в непролазную чащу.

— Гля, Василий, — остановился напротив полосы обломанного льда Хитрых. — Тут кто-то прошёл совсем недавно...

— Да уж не Рвач ли это? — перебил Севастьяна Василий. — Быстро на тот берег! Может, ещё догоним!

Перебравшись на другой берег Красивой Мечи, липчане спешились и начали искать следы беглеца. Однако Рвач так искусно маскировал их, что преследователи, потеряв без толку половину дня, плюнули и двинулись дальше.

В Воргол приехали уже к вечеру. Андрей с Евтеем остались в лесу, и в город Василий с Севастьяном поехали вдвоём. Ворота, к счастью, охранял со своими людьми Игнат. На его окрик:

— Кто там ломится? — Севастьян довольно ухмыльнулся:

— Свои, брат, свои!

— Севка, откуда?! С того света, што ль? — кинулся в объятья брата Игнат.

— С того не с того, а всяко бывало, — отчаянно заморгал ему Севастьян. — Щас вот у хана Телебугая служу. Гляди, — кивнул на Василия. — Мурза Ильшат со мной приехал. Князь Олег дома?

— Не, в Орде, — утёр со лба холодный пот Игнат.

— А почему ж я его не встретил на Половецком шляху? — притворно удивился Севастьян.

— Он вдоль Дона поехал, — пояснил напарник Игната. — Чтоб не попасться Александру Липецкому в лапы.

— А за него кто остался?

— Княжич Ростислав.

— Уже вырос?

— Да возмужал.

— Я немедля к Ростиславу, — категорично заявил Севастьян и, буркнув что-то по-татарски Василию, подстегнул коня и направился к княжеским хоромам.

— Где ночевать будешь? — крикнул вдогонку Игнат.

— У Козьмы, приходи вечером, — не останавливаясь, ответил Севастьян.

— Ребята, а я где-то видел этого татарина, — задумчиво пробормотал один из напарников Игната. — Где ж я его видел?..

— Мало ли тут татар бывает! — перебил Игнат. — Следи лучше за воротами!..

Княжич Ростислав удивлённо уставился на бывшего бирича отца. Он не сразу его узнал, но, присмотревшись, вспомнил:

— Севастьян Калистратович! Откуда и каким ветром в наши края?

— Из Сарая.

— Из Сарая?! А батюшку не встретил?

— Нет, но могли бы встренуться, кабы князь Олег прямоезжей дорогой ездил, — усмехнулся Севастьян.

— По прямоезжей дороге Соловей-разбойник Александр мотается,— не по возрасту серьёзно пояснил Ростислав. — Ты сейчас не моему батюшке служишь. А кому?

— Так ведь твой батюшка, князь Олег, не защитил меня от татарского набега! — в тон княжичу ответил Севастьян. — Я теперь у хана Золотой Орды в холопах хожу, да ещё под присмотром таких вот, как этот, — показал на сидевшего в сторонке Василия Шумахова.

— Это я понял, что ты на побегушках у хана, — хмыкнул Ростислав. — И зачем же тогда пожаловал?

— Да вот прослышал хан, что князь Олег не смог уберечь его любимца мурзу Адыла, и забеспокоился, почему это князь Воргольский давно в Сарай не наведывался. Верно я говорю, Ильшат? — повернулся Севастьян к Шумахову.

— Верна сказала, верна, — закивал Василий.

— Ну а коли Олег Ростиславич уехал, то и разговаривать боле не об чем, — встал Севастьян. — Мы с мурзой у брата моего переночуем, погуляем, а утром назад отбудем. Верно, Ильшат?

— Верна сказала, верна!

— Эх, княжич, видишь, кто нами правит! — грустно вздохнул Хитрых. — Заучил, пёс, два русских слова — «верна сказала» — и повторяет к месту и не к месту.

— Ты что, Севастьян Калистратович?! — испугался княжич. — А ну как осерчает?

— Не волнуйся, Ростислав Олегович. Он, окромя этих слов, по-русски ни бе ни ме.

— Смотри, как бы за твои насмешки татары на кол не посадили! Всё сказал?

— Всё.

— Ну так иди с Богом от греха подальше...

Козьма встретил брата с распростёртыми объятьями.

Тут же были и Игнат с Афанасием. На столе рыбные блюда и сухие фрукты — Рождественский пост. Хмельного питья не было, только квас.

— Бежать вам надо, и немедля, — сразу же взял быка за рога Севастьян.

— Почему это? — удивился Козьма и, не дожидаясь ответа, припал к кружке с квасом.

— Недавно из города пропал Рвач. Может, слыхали? — начал растолковывать Севастьян.

— Ну слыхали, — пожал плечами Игнат. — А мы-то при чём? Может, он опять к татарам подался.

— Кабы к татарам, — ухмыльнулся Севастьян. — Нет, его ваши ребята Пантелеймон да Кирилл выкрали и нашему князю отдали на растерзанье. Да, кстати, а где их родичи проживают?

— Они нездешние, их Олег навряд найдёт, — сказал Игнат. — Об них беспокоиться не стоит. А про Рвача-то правда?

— Ну с какой стати мне врать? — возмутился Севастьян. — Ваши парни привезли его в Дубок, палач Дёжкин вроде бы удавил гада, да вот беда: живуч, бестия, оказался. Очухался, развязался и щас по лесу наверняка сюда идёт. Мы с Василием... — повернулся к Шумахову.

— Во, а разве это не татарин? — раскрыл от удивления рог Афанасий. — Погодь-погодь, а не он ли освобождал Демьяна?

— Он отец его.

— То-то мои лоботрясы всё твердят, что где-то уже его видели! — фыркнул Игнат. — Да я и сам сразу засомневался, что он татарин, молчал только. Но это опасно. Коли сторожа вспомнят его, непременно расскажут князю Олегу...

— Самое главное, — перебил брата Севастьян, — что Рвач видел меня в Дубке у Александра.

— А ваш князь Дубок обживает? — вытаращил глаза Афанасий.

— Тебя не касаемо! — отрезал Севастьян. — Рвач придёт в Воргол и расскажет всё про меня и про вас, и тогда от супостата Олега не спастись. Значит, надо уходить.

— Как уходить? Куда? — совершенно растерялся Козьма.

— К нам. К князю Александру Липецкому.

— Дубковскому! — брякнул Афанасий.

— Это ты дуб безмозглый! — оборвал Севастьян младшего брата. — А в Дубке мы временно. Мы ещё возродим родовое князей Липецких гнездо, поднимем из пепла славные города Липец, Онуз и Воронеж!

— Ну ладно, ладно, чево орать-то? — обиделся Афанасий. — Я ж так, спроста, а ты сразу — безмозглый! У липецких ума набрался, да?

— Набрался! — проворчал Севастьян. — И я старших не перебиваю! Молод ещё, чтоб перебивать!

— Хватит, Сева, хватит, Афоня! — начал успокаивать братьев Игнат, опуская свою массивную ладонь на плечо то Афанасия, то Севастьяна. — Лучше давайте обсудим, что делать, как упредить беду.

— Я никуда не поеду! — отрезал Козьма. — Куда я с семьёй? Только отстроился, зажил по-человечески — и на тебе, уезжать! — грохнул он кулаком по столу.

— Лучше без дома остаться, чем без головы, — вздохнул Афанасий.

— Твой дом — шапка и голый зад! — ещё сильней завёлся Козьма. — Легко рассуждать, когда ни кола ни двора!

— Так ты поедешь со мной, Афоня? — посмотрел на младшего брата Севастьян.

— Поеду.

— А ты, Игнат?

— Пока погожу. Дорогу на Дубок я знаю, но немного повременю. Да и вот о чём думаю: может, мы с Козьмой успеем перехватить Рвача?

— Ох, вряд ли, — с сомнением подёргал себя за бороду Севастьян. — Хитёр! И ежели в лесу не сдохнет — беды вам не миновать.

— Не каркай! — отмахнулся Игнат. — Там видно будет, а пока, как говорится, утро вечера мудренее. Пора спать.

— И нам пора, Василий, — повернулся к товарищу Севастьян.

— А разве вы у меня не переночуете? — удивился Козьма.

— Некогда нам ночевать! — покачал головой Севастьян. — Поедем. По краю леса поскачем, может, где на Рвача наткнёмся. Верно, Ильшат? — глянул с улыбкой на Василия.

— Верна сказала, верна сказала! — пробасил Шумахов.

— Вот и ладно, — кивнул Севастьян. — Афанасий, с нами?

— Конечно! Пойду готовить коня в путь.

— А жене что скажешь?

— А ничего. Пускай спит и ждёт из похода мужа.

— Не, так нельзя! — укорил брата Игнат. — Зайди и скажись. Зачем же её волновать?

Афанасий прищурился, малость подумал и кивнул:

— Ладно. Скажусь...

Через час трое всадников выехали из ворот Воргола. Прорыскав полдня по лесу и никого не обнаружив, они ускакали в Дубок. Там встретили Пантелеймона с Кириллом и сказали, что родственников их не нашли.

— А их и князь не найдёт, — пожал плечами Пантелеймон.

— ...Ох-х, не дойду!.. — с великим усилием передвигаясь от дерева к дереву, стонал Рвач. Голова его не держалась на плечах, а ноги волочились, загребая мёрзлые пожухлые листья. — Не дойду... — Он протянул дрожащие руки к ближайшему дубу, но не устоял и рухнул, потеряв сознание...

— ...Гля, Савелий, человек! — воскликнул Матвей.

— Он, должно быть, мёртвый... — Савелий склонился над телом. — Мёртвый боярин.

— А почём знаешь, что боярин?

— Да я видал его в Ворголе возля князя.

— Погодь-погодь! Давай расстегнём ему рубаху. — Обнажив грудь Рвача, Матвей припал ухом к сердцу, прислушался. — Стучит. Неровно, однако стучит. Свяжем носилки и перетащим его к себе в Чернолес, не пропадать же человеку. Да и звери голодные напасть могут.

Мужики перенесли чуть живого Рвача в хату Савелия в сельце Чернолес, что ютилось в дремучем чёрном лиственном лесу у самого истока речушки Семенёк, правого притока Красивой Мечи.

Рвач долго не приходил в себя, и ему с трудом удавалось вливать в рот целебные травяные настои. Затем Рвача перенесли в отдельную горницу более просторной избы Матвея, где жена Матвея Варвара стала готовить специально для больного лёгкую жидкую пищу, которую тоже вливали ему в рот.

И Варвара, и Матвей ухаживали за Рвачом, как за ребёнком, но время шло, а он всё не поправлялся. И тогда Матвей решил позвать Чернавку — древнюю старуху ведунью, которая жила в самой чаще, на болотах. Никто не знал, откуда она родом и какое её настоящее имя — Чернавка да Чернавка. Старуха укрывалась от холода, дождя и зноя в полуразваленной избушке, питалась ржаным хлебом, капустой, корешками лесных растений и плодами кустарников и деревьев. Когда её приглашали к сытному столу, отказывалась, довольствовалась лишь поданным хлебом. Но лечила хорошо, многих отвела от безвременной кончины.

Начала она лечить и Рвача, и «воргольский боярин», как прозвали его жители Чернолеса, розовел на глазах, и было видно, что к нему возвращаются жизненные силы. Однако особого усердия в лечении старуха не проявляла. Она сразу с какой-то опаской глянула на больного, а Матвею однажды шепнула:

— Нехорошего человека принёс ты в дом.

— Но не бросать же его было в лесу на съеденье зверям?! — оторопел Матвей.

— А он сам хуже лютого зверя! — проскрипела бабка. — Я вижу его чёрную душу...

— Да ты его небось знаешь?

— Не знаю, но сердце меня никогда не обманывало, оно чует его нутро гнилое. Хуже зверя этот человек... — упрямо твердила знахарка. — Да и не человек он вовсе! Дьявол во плоти человеческой! В груди заместо души тёмное пятно вижу. Исчахла душа твоего боярина давным-давно, завистью, злобой и всякими злыми делами загублена!

— Да ну тебя, бабушка, хватит на немощного напраслину возводить! — вспыхнула Варвара. — Кто б ни был, он больной, и не по-христиански было б оставлять его в лесу. Бог не простил бы нас за это. А ежели он действительно бездушным окажется, то Иисус Христос нас в беде не оставит, Пресвятая Богородица заступится! — перекрестилась на святой угол Варвара.

Но, придя на другой день, Чернавка снова заговорила с Матвеем о его госте.

— Помнишь, давеча поведала я тебе об этом человеке нехорошее?

— Конечно, помню. И что с того?

— А то, что я ночью во сне проглядывала, а утром на водичке просматривала, на хлебушке да на сольце выведывала — и открылось мне, что беду этот боярин в ваш дом принесёт. Где ваши с Савелием сынки?

— В Ворголе князю Олегу служат, — удивился вопросу Матвей. — А что?

— Да ничего, — опершись на палку и сгорбившись, загадочно покачала головой Чернавка. — Только сдаётся мне, что не служат они больше воргольскому князю, а от этого человека и им, и вам с Савелием худо будет. В нём опасность таится. Её, правда, можно избежать... но трудно вам придётся.

Он скоро откроет глаза, — вещала Чернавка, — и начнёт поправляться. Но благодарности не ждите — не получите.

— Да не из-за благодарности приютили мы его! — вконец расстроился Матвей. — Мы просто по-божески...

Когда бабка ушла, Матвей рассказал Варваре о словах ведуньи и взял шапку.

— Пойду с Савелием погутарю. Может, надо будет в Воргол съездить, про сынов разузнать?

— Сходи, Матюша, сходи! — закивала испуганная Варвара.

Савелий жил рядом, и они с Матвеем были очень дружны. И сыновья их росли — не разлей вода. Правда, Кирилл Савелия был на три лета постарше Пантелеймона, однако это не мешало их дружбе. И служить князю Олегу Воргольскому ребята вместе ушли: Кирилл дождался возмужания Пантелеймона. И вот Матвей пересказал Савелию предостерегающие речи Чернавки.

— Она многое знает... — В нехорошем предчувствии заныла у Савелия душа. — Поедем в Воргол, брат, поедем.

— Да мне ж за больным ходить надо, — вздохнул Матвей. — Может, ты один?

...Воротился Савелий из Воргола с дурными вестями. Князь Олег уехал в Орду, а Пантелеймон с Кириллом с тех пор пропали, и никто про них больше не слыхивал. Одни говорят, что оба князя в Орду сопровождают, другие — что нет, но где находятся сейчас, не известно.

Мужики разговаривали, и в это время очнулся Рвач. Через тонкую дощатую перегородку он вдруг услышал ненавистные имена. Сначала Рвач подумал, что находится в Дубке, у князя Александра. Однако, когда речь зашла о нём самом, догадался, что не в Дубке он, а где-то ещё, и, несмотря на недельное беспамятство, ясно представил своё положение. И хотя шея болела уже не так, беспокойство не покидало.

Нет, он не в Дубке — но почему люди за стеной говорят о его недругах? Это страшно тревожило Рвача.

И лишь услышав «наши сыновья», предатель всё понял.

«Я у врагов! — испугался он. — Но почему меня не убили, а даже ухаживают за мной? Может, вылечат — и убьют? Надо как можно дольше притворяться хворым!..»

Когда собеседники подошли к постели больного, тот страдальчески всхрапнул.

— Во, Савелий, видал? Захрапел, бедолага! Знать, жить будет...

— Кирилл, поехали в Ярославы! — уже который день долдонил Пантелеймон. — Болит у меня душа, не могу ту девушку забыть. Полюбил я её, понимаешь или нет?

— То-то гляжу, весь высох! — не то в насмешку, не то всерьёз отвечал Кирилл.

Пантелеймон обиделся: повернулся и пошёл прочь.

— Ну и ладно! Обойдусь без твоей помощи!

— Да постой ты! Постой! — крикнул Кирилл. — Надо ж у Семён Андреича отпроситься. Без его ведома отлучаться нельзя.

И, получив разрешение боярина, ранним утром следующего дня ребята отправились в Ярославы.

Тихая ясная осень загостилась в тот год на земле. Долгое безветрие кое-где даже сохранило на деревьях уже увядшую осеннюю красу. И лес, пронизанный насквозь светом прохладного солнца, встретил друзей шуршанием листвы под конскими копытами. Но зима уже скалила в эти утренние часы свои белые морозные зубы, обильно присыпая инеем, словно солью, и пожухлую траву, и листья на земле. Она пугала всё живое, но почему-то никак не решалась вступить в свои права. Её словно что-то сдерживало, не давало развернуться. Однако люди, несмотря на затянувшееся тепло, уже вовсю топили печи и грели бока на раскалённых кирпичах. Лишь охотники в поисках добычи день и ночь бродили по лесам, нолям и перелескам. Смерды же, давно закончив полевой сезон, заваливались на печь, выходя во двор лишь по нужде да накормить скот и почистить хлев. Бабы носили воду, готовили пищу, вязали и пряли.

Солнце уже высоко стояло над горизонтом, когда Кирилл с Пантелеймоном въехали в Ярославы.

— Где же её искать? — сдвинув на затылок шапку, почесал лоб Кирилл.

— А вон какая-то тётка, давай спросим. — И Пантелеймон метнулся навстречу идущей за водой селянке. — Эй! Послушай! Скажи...

— Чево сказать-то? — отстранилась женщина от слишком проворного парня.

— Тут девушка живёт...

— Тут много девушек живут! — оглядывая Пантелеймона с головы до ног, строго оборвала его женщина. — Как зовут?

— Да не знаю! — чуть не заплакал Пантелеймон. — Только раз её видал, а так полюбил, что света белого не зрю, лишь о ней думаю... Ой, да вон она! — остолбенел.

— Так это ж дочь моя! — оглянувшись, воскликнула женщина. — И когда же так выросла, что стала уже на загляденье витязям? Неужто и впрямь столь хороша?

Но Пантелеймон мгновенно лишился и своей настойчивости, и дара речи. С порозовевшим от смущения лицом он словно прирос к земле. Смутилась и девушка. Она сразу узнала парня, однако, едва удостоив его взглядом, нахмурив брови, подбежала к матери, выхватила у неё вёдра и заторопилась прочь.

Опомнившись, Пантелеймон кинулся за ней, догнав, загородил дорогу со словами:

— Красавица, милая, постой со мной!

Девушка тоже покраснела и, чтобы скрыть своё волненье, сердито заговорила:

— Да откуда ж ты взялся, такой настырный? И что мне с тобой стоять? Вон маманя смотрит, да, не приведи Господь, ещё батя увидит!

Пантелеймон растерялся, а девушка снова заспешила прочь. Он умоляюще крикнул:

— Скажи хоть, как зовут тебя?

— А как назвал поп-батюшка, так по сей день и величают, кому знать надобно! — И несговорчивая красавица заторопилась вслед за матерью.

— Подожди... — кинулся было за ней Пантелеймон, но Кирилл остановил его:

— Да угомонись ты, вечером на гульбище придём и всё про неё узнаем.

Дождавшись вечера и услыхав разноголосый гомон отроков и девок, друзья подъехали на конях к месту сборища молодёжи. Парни посмотрели на незнакомцев исподлобья, но друзья не обратили особого внимания на враждебные взгляды. Пантелеймона занимало одно — отыскать среди девушек ту, из-за которой он потерял покой. Но увы, не видать голубки. Покрутились вокруг да около Пантелеймон с Кириллом и подошли к группе девушек, коней своих за уздцы придерживая.

— Со всего ль села молодёжь сошлась? — снял шапку и поклонился до земли Пантелеймон.

— А кто вам надобен, добры молодцы? — выскочила вперёд бойкая девка.

— Ты как раз мне и нужна! — Кирилл вплотную подошёл к ней, но говорливая селянка, ничуть не смутившись, за словом в карман не полезла:

— А ты пригож, добрый молодец! Я б не прочь с тобой быть обвенчанной, да занятая. Витязь мой службу служит у князя Пронского.

— Ну, все мы кому-нибудь служим, — пожал плечами Кирилл. — Одни князьям Пронским, другие — Владимирским, а мы вот с Пантелеймоном служим князю Александру Ивановичу Липецкому...

— А где же моя девушка? — наконец опомнившись, пробормотал Пантелеймон.

— Твоя девушка? — удивилась собеседница Кирилла. — Это кто ж такая?

— Не знаю, — повесил голову парень. — Не пришла на веселье, и поди сыщи её теперь. — Девушки дружно засмеялись — странным показался им незнакомец. Пантелеймон, не выдержав девичьего хохота, прыгнул в седло, с силой дёрнул поводья и погнал коня в галоп.

Кирилл тоже сел на коня и помчался за другом.

— Ещё свидимся! — крикнул он на скаку бойкой девушке, а та — ему:

— Постой, добрый молодец!

Витязь повернул обратно:

— Чего надобно, красавица?

— Я, кажется, знаю, кого твой друг ищет.

— И кого же?

— Веру Парфенову дочку. Она рассказывала, как вы к ней приставали!

— А тебя-то как зовут? — улыбнулся Кирилл.

— Надеждой.

— Надеждой? — наклонился к ней парень с седла. — Во! Вера, Надежда... А Любовь?

— Есть у нас и Любовь! — с вызовом глянула девушка в глаза парню. — А что удивляешься? Мы все трое родились в день святых мучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии.

— И Любовь такая же красивая, как вы с Верой? — прищурился Кирилл.

— А суди сам — вон она! — указала Надежда на стоявшую рядом девушку, которая засмущалась и отвернулась.

— Ладно, ждите нас завтра, девчата! — И Кирилл поскакал к лесу. — Мы снова приедем, только приводите уж и Веру!..

Рвач быстро поправлялся. Конечно, он понимал, что родители Кирилла и Пантелеймона ничем перед ним не виноваты, но, отродясь не ведая, что такое благодарность, затаил злобу и на своих спасителей.

«Пускай, пускай только выходят меня, — думал Рвач, уже самостоятельно переворачиваясь с боку на бок, — а потом сочтёмся... плахой... Видать, их сынки и Демьяна освободили, и Ефима убили. Злыдни, псово племя!.. Да и эти, кто знает — сейчас отхаживают, а завтра прикончат... Нет, чуток поправлюсь и уйду. Ночью, незаметно уйду...»

Дверь скрипнула, и в опочивальню заглянул Матвей:

— Здрав будь, Ефим Матвеевич. Как спалось?

— Ничего, хорошо, — спокойно ответил Рвач. — Здрав и ты будь, Матвей Антонович.

— Спасибочки! Варька щас завтрак принесёт, подкрепись. И Чернавка скоро придёт, будет учить тебя ходить.

— Учить ходить?! — удивился больной.

— Она сказала, кто долго лежал, ходить разучивается и заново учиться надобно, как дитю малому, — улыбнулся в густую бороду Матвей.

Рвач с подозрением посмотрел на хозяина, но тут вошла Варвара с миской дымящихся жирных щей.

— Потрапезуй, Ефим Матвеевич! — Поставила у изголовья миску, положила краюху свежего ноздреватого ржаного хлеба и большую деревянную ложку. Чтобы не смущать больного, Матвей с Варварой вышли. Хотя могли и остаться — Рвач был не из стыдливых.

Когда пришли Чернавка с Матвеем, Рвач уже закончил трапезу.

— Поправляешься? — спросила старуха, пристально всматриваясь в глаза Рвача и точно ловя затаившиеся в них искры злобы и ненависти. Бросила острый взгляд и на Матвея и многозначительно покачала головой. Вздохнула: — Поди, залежался ты, Ефим Матвеевич. Надо начинать ходить. А ну-ка, пробуй подняться. — Она взяла Рвача за руки и потянула на себя. — Подмогни, Матвей Антонович.

Матвей схватил Рвача под мышки и потащил с постели.

— Ой, ой, голова кругом! — застонал больной.

— Во! Я и говорю — залежался! — проворчала Чернавка. — А те уж домой пора. Ставь его, Матвей, ставь!

— Не могу! Упаду! — повис на хозяине Рвач.

— Не упадёшь, — хмыкнула Чернавка и отстранила Матвея: — Пущай сам.

Рвач постоял немного, растопырив руки и расставив ноги. Потом зашаркал по полу и добрел до стены. Опершись о стену, отдышался и проделал путь в обратном направлении. Присел на лавку, отдохнул и снова встал...

Через два дня Рвач попросил свою одежду и вышел наружу. На дворе была зима, и белизна снега ослепила его. Рвач зажмурился и долго стоял с закрытыми глазами...

С хозяевами гость был не особо разговорчив. На вопросы отвечал «да», «нет» или самыми краткими фразами, а в основном молчал. Его не покидала мысль о возвращении в Воргол и мщении.

«Черноле-е-ес... — думал Рвач. — Чернолес... С поприще до Воргола. Попросить Матвея, чтоб отвёз? А вдруг, пока я лежал в беспамятстве, приезжали эти выродки, Пантелеймон с Кириллом, и Матвей, Варвара и Савелий только прикидываются добренькими, а сами ждут, когда выздоровлю, чтоб отправить на растерзанье Александру. Свяжут, посадят в сани — и в Дубок. Как запрошусь домой, так сразу поймут, что выздоровел. И что тогда? А эта знахарка? Я про неё и раньше слыхивал, что ведьма лесная, Бабы-яги наподобие. Она-то явно на меня зла, хоть и лечит. А вдруг тоже в сговоре?.. Не-е-ет, меня не проведёшь. Сегодня же ночью уходить надобно...»

— А ты, боярин, ужо почти поправился, — сел рядом Матвей. — Чуток погодя можно и домой.

Рвач вздрогнул.

«Куда домой? Куда он собирается меня увезти? — забилась в мозгу испуганная мысль. Рвач мельком глянул на собеседника, пытаясь прочесть в его глазах злобу и неприязнь, но, не обнаружив ничего подобного, подумал: — Как ловко притворяется! Ну и хитре-е-ец!..»

— Что молчишь, боярин? — вывел из оцепенения Рвача Матвей. — Скоро домой, говорю.

— Да, скоро, скоро! — пробормотал больной. — Правда, я ещё не окреп, да ведь пора и честь знать. Понимаю, что вам уже в тягость, но я за всё заплачу. Не беспокойтесь, я заплачу.

— Да что ты! — замахал руками Матвей. — Я не про то. Живи, сколь хошь. Я к тому лишь, что соскучился ты небось, боярин, по дому, по своим...

— Как не соскучиться? Ещё как соскучился, — с усилием заморгал глазками, пытаясь выжать слезу, Рвач. — Давно я дома не был. Вот ужо и снег выпал, а я у вас загостился. Из Дубка... — Рвач осёкся. — То есть из Орды через Дубок ехал — и вот чуть не пропал. Вы с Савелием выручили.

Матвея слова Рвача насторожили.

— С Половецкого шляху, боярин, сбился?

— Да-а... Сбился с дороги. Осень была... Сейчас зима... Залежался я у вас. Думаю, через недельку твёрдо на ноги стану.

— Эт точно, — согласился Матвей. — Неделю ещё надо полежать, боярин, а потом я тя домой отвезу...

Долго ворочался в постели Рвач, никак не мог уснуть. Потом встал, посмотрел в окно: мороз-узорник потрудился на славу на слюдяном оконце. Рвач подышал на него — окно немного оттаяло. Протерев талое место тряпицей, Рвач посмотрел на улицу и прошептал:

— Холодает. Луна яркая. Дорога на Воргол, должно быть, видна... — Он прислушался: — Спят, нехристи... Ну, пущай спят, а мне пора.

Собрав свои пожитки, Рвач бесшумно, на цыпочках, вышел на улицу. Морозный воздух окутал его с ног до головы. Беглец глянул на небо: звёздное и чистое. Определив по Полярной звезде направление пути, Рвач, отъевшийся на чужих харчах, широко шагая, пустился в путь. Постоянно оглядываясь, он не заметил, как углубился в чащу леса. Найдя санную колею на Воргол, легко пошёл по натоптанной дороге. Он шёл быстро, и не успели ещё прокричать первые петухи, как оказался у северных ворот. Сторожа, услышав знакомый голос, распахнули ворота:

— Откуда пожаловал, Ефим Матвеевич?

— С того свету! — угрюмо бросил Рвач и поспешил домой, где устроил жестокую выволочку изумлённым холопам и завалился спать.

А в Чернолес прискакали под утро на взмыленных конях Пантелеймон с Кириллом.

— Батя! — ещё в сенях закричал Пантелеймон. — Где гость? Волоки его сюда!

— На кой ляд он тебе сдался? — спросонья протёр рукавом исподника испуганные глаза Матвей. — Он больной, спит, не трогайте!

— На суд к князю Александру везти его надо! — объяснил Пантелеймон.

— К какому князю? — решительно преградил дорогу сыну Матвей. — Не дам больного. Не возьму грех на душу и тебе не позволю! Не по-христиански гостя в плен выдавать. Нету на Руси такого заведения, чтобы гость по вине хозяев на плаху шёл!

— Он враг наш, батя! — взорвался Пантелеймон. — Если мы его не прикончим, то он нас изведёт. Нам Чернавка всё рассказала — она в Дубке была.

— Пантелеймон прав, — раздался неожиданно голос Савелия. — Мне Кирилл сказал. Змея Горыныча мы пригрели, вылечили и откормили. Он злодей, и надо выдать его на суд князю Александру.

— Рвач, дядя Матвей — заклятый враг русским людям, — скрипнул зубами Кирилл. — И мы с Пантелеймоном служим сейчас не воргольскому извергу, а липецкому князю Александру Ивановичу.

Матвей с раскрытым ртом остался на месте, пропустив в опочивальню Рвача сына и соседей.

— Где он? — послышался оттуда громкий возглас. — Где? — с шашкой наголо выбежал Пантелеймон.

— Авчерась был... — растерянно пролепетал Матвей. — Вместе со всеми ложился. А что, нету?

— Нету! — закричал Пантелеймон. — Сбежал, сука, змея подколодная! Ну, несдобровать нам теперь! Этот зверь по самый гроб мстить будет!

— Быстро за ним! Может, настигнем! — кинулся на улицу Кирилл. — Пойдём по следу. Навряд он уже до Воргола добрел! А дорога туда одна, не свернёшь никуда! Да вот и след. Смотри — за околицу в лес потянулся! Пантелеймон, на конь! Поспешим!..

И два всадника, пригнувшись к холкам коней, углубились в лес.

Солнце, зажигая сиянием снег, уже нестерпимо слепило глаза, когда преследователи, так и не догнав Рвача, достигли предместья Воргола.

— Успел, гад! Он уже в городе! — с яростью махнув плёткой и оглядывая высокие стены детинца, закружился на коне Кирилл. — Нужно уходить, а то на стенах воргольцы собираются, как бы в погоню за нами не кинулись.

И действительно, воргольские воины зашевелились. Некоторые показывали руками в сторону всадников и что-то кричали.

— Скачем домой! — отозвался Пантелеймон. — Надо стариков спасать, а то их заместо нас заберут!..

— Батя, беда! Собирайся в дорогу! — распахнув дверь, с порога приказал Пантелеймон. — Рвач в Ворголе, теперь беды не миновать!

— Не ерепенься, сын, погодь, — насупился Матвей. — Куда меня тащишь? Куда я пойду из свово дому? И почему это я должон бежать?

— Да пойми, батя! — чуть не плача, заметался по избе Пантелеймон. — Ты же не знаешь Рвача, он не простит!..

— Чево не простит? — загорячился Матвей. — Тебя он, может, и не простит, а я его выходил! Да он меня за это всю жизнь благодарить будет.

— Ничего не понимает! — ударил по столу кнутовищем Пантелеймон. — Матушка, собирайся!

— А ты чё раскомандовался? — рассердился Матвей. — Молокосос! Поняла, мать? Он из гнезда только что, желторотый, а уже отца учит. Никуда я не поеду и мать не пущу. Нас никто не посмеет тронуть. Чай, не татары в Ворголе сидят, а свои, православные люди. А тебе, конечно, край отсель бежать, и чем скорей ты в свой Дубок умотаешь, тем лучше. А мы с матушкой твоей тута останемся и за тебя будем Бога молить, понял, сынок? Правда, Савелий? — повернулся Матвей к входящему в избу другу.

— И твой баламутит? — нахмурился тот.

— А не видишь?

— Да вижу. Я думаю, Матвей, пущай они сами улепётывают.

— И я то ж говорю, а он, вишь, взъерошился. Как будто татары наседают!

— Да Рвач в тыщу раз хуже любого татарина! — скакнул через порог Кирилл. — Он с вас живых десяток шкур сдерёт!

— Такой же он християнин, как и мы все, — продолжал стоять на своём Матвей, дрожащими руками одёргивая вылезшую наружу исподнюю рубаху. — На нём крест православный, а православные на добро добром отвечают. Мы спасли его от лютой смерти и служим, как и он, нашему князю.

— Да он же предал Святослава Липецкого! — возмутился Кирилл.

— А вы предали Олега Воргольского! — парировал Савелий.

— Что-о-о? — покраснел Кирилл.

— Что слышал, слюнтяй! — взвился Савелий. — Мы ещё с вас спросим, почему покинули Князеву службу и подались в разбойники?! Так я говорю, Матвей?

— Так, Савелий, так! А ну скидавай штаны — пороть буду! — Матвей сдёрнул со стены уздечку, и Кирилл закричал:

— Пантюха, бежим! — И первым выскочил наружу. Пантелеймон за ним.

— Стойте! Проклянём!.. — кричал вслед раскрасневшийся от возбуждения Савелий.

Но ребята уже не слышали этих угроз. Горячие кони стремительно уносили их в лес. Они были злы и обижены, и каждый думал, что уже никогда больше не вернётся домой.

Явившись в Сарай, Олег Воргольский в первую очередь посетил хазарина Самуила.

Самуил встретил гостя с распростёртыми объятьями — уж слишком милы были его сердцу предатели русского народа. Своих-то выродков, подобных Олегу, хазары не жаловали: петлю на шею — и в омут. Сели, заговорили.

— Человек до того сложная натура, — мудрёно начал Самуил, — что его не понимает иногда и сам человек.

— Это ты к чему? — поморщился князь Воргольский. — Слушай, я приехал не твои забубённые речи слушать, а искать суда у царя на зарвавшегося татя Александра!

Самуил внимательно посмотрел на собеседника, кашлянул в кулак и откинулся на спинку кресла византийской работы, вывезенного из разгромленного Онуза. Вздохнул:

— Ты, урус, — дикарь, варвар, тебе не понять философии людей высококультурных. Вы, русские, только и способны разбойничать, а рассуждать, мыслить — это не ваш удел...

— Я к тебе, хазарин, повторяю, не нравоучения слушать пришёл! — разозлился Олег. — И ты прямо отвечай, не юли: поможешь мне упросить Телебугу обуздать Александра или нет?

— Ну вот! Чуть что — сразу орать. Варвары, одно слово. Ни тебе поговорить, ни помыслить. И сколько же вы крови нам попортили! А ведь каких-то триста лет назад мои предки с вас, дикарей, не хуже ордынцев дань брали, князей киевских в узде держали... — сжал кулаки Самуил. — Но нет, нашёлся змей, Святослав Игоревич!.. Небось и ты его семя?

Олег кивнул:

— Святослав Игоревич пращур мой.

— Вот потому и неохота мне тебе помогать, — сердито посмотрел на князя Воргольского хазарин. — Не знаю, почему хан Батый с вами церемонился. Всех вас, Урусов, надо было под корень уничтожить!

— Это за что же?! — удивился Олег.

— А за то, что оставь хоть одного из вас в живых — вы снова расплодитесь, как черви после проливного дождя. И снова начнёте из себя великий народ корчить. Подумаешь — Великая Русь! А ещё — вы отняли у меня всё!

— И что же я у тебя отнял? — прищурился Олег.

— Да ты знаешь, варвар, кто я такой?

— Но-но, полегче! — вскипел Олег. — Я тебе не варвар, а русский князь, Рюрикович. А вот ты кто такой?

— А я — прямой потомок великого царя Хазарии Иосифа. Если бы не нашествие язычника Святослава, мне бы сейчас принадлежал трон. Мы, иудеи, повелевали диким хазарским племенем, а Святослав Киевский отнял у нас всё. И я рад, что монголы отомстили вам за наше унижение. Бату-хан построил Золотую Орду на месте древней Хазарии, и мы ещё скажем своё слово. Мы сотрём с лица земли остатки вашего государства. А ты нам поможешь!

— Я тебе не помощник, — покачал головой князь Олег. — Я за вотчину свою борюсь, за землю моих предков, на которую посягнули Святослав с Александром!

— Ну ладно-ладно, — внезапно успокоился Самуил. — Пускай будет по-твоему. Ты борешься за своё, мы — за своё, но сейчас наши интересы совпадают. А раз так, то я твой друг. Я схожу к Телебуге и упрошу его тебя принять, но учти: за целостность твоей шкуры не ручаюсь. За смерть Адыла хан готов пол-Руси сжечь и половину русских в полон согнать. Ступай и готовься к худшему, но, может, и минуют тебя чёрные тучи.

Хан принял князя Воргольского не сразу. Олег Ростиславич посетил нескольких знатных мурз, одарил их соболями, серебром да златом. Они обещали содействовать его делу, но хан всё хранил молчание. Неизвестность измучила Олега. Не к добру это, ох, не к добру! Доходили слухи, что Телебуга гневается, а раз так, то что взбредёт ему в голову — одному Богу ведомо. Каждый день томительного ожидания подрывал здоровье князя. Страх перед гневом хана не отступал ни на минуту. Ломота в груди, боли в сердце, сильная одышка... А бесконечные суровые зимние ночи казались иногда мрачной вечностью.

Князь мало спал. Бывало, ночью совсем не смыкал глаз. Однажды задремал под утро — и вернулись жуткие видения. Будто задрожала земля и ослепительно яркое солнце вдруг раскололось на три части, которые начали беспорядочно летать по небу. Пламенные эти куски выписывали какие-то непонятные фигуры, а потом один неожиданно со свистом и грохотом полетел вниз, до рези в глазах освещая округу и всё сильнее сотрясая землю. Он летел прямо на Олега и по мере приближения всё явственнее превращался в окровавленную голову убиенного Святослава Липецкого. И голова эта, широко раскрыв рот и оскалив белые клыкастые зубы, кричала: «Я иду за тобой, ничтожный князь Воргольский и Рыльский!..»

Олег в неописуемом ужасе дёрнулся — и с грохотом свалился с кровати. Вбежал Ермолай.

— Князь, князь! Что с тобой? Очнись! — начал трясти он Олега. — Хан зовёт!..

Олег не сразу пришёл в себя. На четвереньках, словно животное, стоял он на полу и, вытянув шею, безумными глазами смотрел на лекаря. При слове «хан» с трудом поднялся и сел на постель. Его пробила лихоманка...

Ермолай покачал головой:

— Ты болен, княже, куда ж тебе к Телебуге в таком виде? Он будет взбешён...

Олег попытался взять себя в руки:

— Я иду к хану! Давай собираться!..

В княжеских покоях засуетились, забегали, и скоро Олег вышел в бушующую на улице пургу, сел на коня и в сопровождении небольшой свиты отбыл к хану Золотой Орды.

Телебуга был мрачен. Казалось, его раскосые глаза окосели ещё сильнее. Он зло глянул на Олега и, выдержав мучительную, показавшуюся князю вечностью паузу, буркнул, а толмач перевёл:

— Где Адыл?

— Разбойник Александр убил его! — воскликнул Олег. — Но я уже казнил одного из убийц мурзы!

— Кто подтвердит? — бесстрастный вопрос.

— Адылов нукер, оставшийся в живых.

— Этот трус и беглец казнён, — словно деревянный идол, отчеканил Телебуга. — За измену хозяину ему сломали хребет, а тело разрубили и бросили на съеденье голодным собакам. — Хан помолчал и вдруг вкрадчиво проговорил: — То же будет и с тобой.

— За что?! — истошно завопил Олег.

— За что?.. — ощерился Телебуга. — В колоды его! — И нукеры мгновенно выволокли князя вон. На его шее сомкнулись деревянные колодки, в дерева были зажаты руки, а ноги Олегу связали и как куклу бросили в холодный сырой подвал.

От ужаса и боли князь потерял сознание, а когда очнулся, то почувствовал себя точно в ледяном мешке. Попытался встать, но стягивающие шею и запястья деревянные колодки стали душить его. Хотел закричать, но лишь захрипел. Откуда-то взялся сторож-татарин. Он приподнял Олега, посадил его, прислонив к стене, и поправил колодку.

— Сидель тыхо, коназ! — рыкнул татарин. — А то шей амба будь, — провёл по своей шее ребром ладони. И Олег испуганно умолк.

Сколько прошло времени, он не знал; уже свыкся с колодками и ждал только окончательного приговора хана. И вот однажды утром в подвал вошли несколько татар и русских.

«Конец!..» — подумал князь, и ему вмиг представилась жуткая картина казни, которую в последнее время татары практиковали особенно часто, сдирая с живой жертвы кожу и ломая по суставам конечности. Он дикими глазами взглянул на вошедших, завопив что есть мочи:

— Не хо-чу!.. — и в припадке начал биться всем телом о стену. Изо рта полилась густая пена, и Олег, захлестнувшись в колодках, потерял сознание. Один из татар, рискуя отрубить ему голову, ударом сабли расколол деревянные путы, и к Олегу допустили Ермолая, который прибег к уже испытанному способу — велел раздвинуть кинжалом стиснутые зубы, а сам налил в рот из глиняной бутылочки целебное питьё. Князь сделал несколько глотков и сразу обмяк. В камеру вбежали три холопа и быстро помыли Олега, одели в чистое платье и отвезли домой.

День и ночь колдовал Ермолай над своим хозяином. Вспоминая прошедшее, князь всё никак не мог поверить, что его жизнь вне опасности. Ему вновь и вновь мерещились колодки, отрубленные головы, и от этих видений Олег снова проваливался в чёрную яму забытья. Наконец приступы падучей прекратились, и примерно через неделю хворь отступила. Из-за болезни Олег ещё не знал, что хан в последний раз простил его, дал отряд конницы и что татарское воинство уже готовится выступать в поход на Александра. Правда, ещё раз принимать у себя князя Воргольского Телебуга не собирался: опасался новой вспышки своего гнева, а Олег был ему ещё нужен, чтобы расправиться с непокорным Александром. Об этом, кстати, просил хана и Самуил.

— Урусы сами порежут друг друга, — шептал на ухо Великому хану хазарин. — Надо только одного князя натравливать на другого и помогать ему небольшими отрядами, которые должны не столько сражаться, сколько добивать раненых, вывозить добро и выводить за пределы Руси, в степь, полон.

Телебуге нравились речи Самуила, и он, подумав, согласился освободить Олега.

«Ведь однажды, — думал хан, — несмотря на наши потери, он со своей задачей справился: князь Святослав был убит, города Липец, Воронеж и Онуз разгромлены, разграблены и стёрты с лица земли. От них остались одни огромные головешки, пепел да воспоминания. Но надо, чтоб и воспоминаний не осталось! Нужно уничтожить весь род князей Липецких, всё население, ну а кто уцелеет — загнать поглубже в леса. И сделает это князь Воргольский. Вообще-то надо отдать ему должное, он молодец: уже доставил ц Орду большую добычу, липчане рассеяны, до самого Пронска и Рязани для Орды нет серьёзных препятствий. Стёрто с татарского глаза едкое русское бельмо, только кучка разбойников беснуется да князь Искандер. Вот и пускай Олег Воргольский с ними расправится...»

Ермолай рассказал наконец князю о ханской милости и готовящемся походе на Александра.

Олег от такого известия сразу засиял и просто преобразился. Он радостно спросил:

— И когда же поход?

— Ждём, княже, твоего выздоровления, — поклонился Ермолай. — Ты уже на поправку пошёл, скоро сядешь на коня, и поедем добывать смерть разбойнику Александру...

Через день Олег начал выходить на улицу, а ещё через два сел в седло, поездил по степи и велел сообщить тысячнику Харалдаю, что он здоров.

Харалдай не замедлил явиться.

— Вот что, — уселся за стол, не раздеваясь и не снимая шапки.— О твоих полководческих способностях я наслышан — они ничтожны, поэтому не вмешивайся в мои действия.

— А как же... — оторопел князь.

— А так же! За проводника будешь. С войском я сам справлюсь, а твоё дело только дорогу показывать.

— Но я князь! — насупил брови Олег.

— Князь, но не воевода! — презрительно хмыкнул тысячник. — Ты видишь поле битвы не дальше ушей своего коня.

— Как смеешь?! — взвизгнул Олег.

— А так! — Харалдай выхватил из ножен саблю и разрубил стоявшую на столе крынку с мёдом. Потом замахнулся на князя и, оскалив зубы, прорычал: — Я сам приведу в исполнение приказ Великого хана о твоей казни, собака, если посмеешь вякнуть хоть слово!

Свита князя остолбенела, не пытаясь даже пошевелиться. Зато сподручные Харалдая тоже взялись за оружие и готовы были по первому сигналу командира изрубить презренных урусутов.

Олег мгновенно оценил ситуацию и испуганно пробормотал:

— Всё, всё, тысячник!.. Я понял. Я пойду в обозе. Я покажу дорогу...

Харалдай вложил саблю в ножны и надменно пошёл к двери. У порога на миг остановился и бросил через плечо:

— Завтра идём на Русь!..

Под утро мороз стал крепчать, слабый ветер погнал по сугробам пушистый снег. Татарская конница была уже на ногах. Харалдай, впервые получивший под командование более тысячи воинов, по случаю походного торжества разубрал своего коня, достав из запасников новую сбрую с позолоченными заклёпками. Всем бросалось в глаза роскошное, сделанное из добротной телячьей кожи и раскрашенное в яркие, красный с голубым, цвета седло. Пунцовый кафтан выделял Харалдая из серой массы подчинённых. На голове его красовалась польская шапка с пером.

Тысячник прогарцевал перед толпившимися у крыльца приближёнными князя Олега и крикнул на чистом русском языке:

— Кончай спать, князь, пора! А то ведь дождёшься, что мы оставим тебя и Александр надерёт плёткой твой толстый зад! — И, хохоча, ускакал отдавать последние распоряжения.

— Не будет у меня с этим татарином добрых отношений, — скрипнув зубами, бросил Ермолаю Олег и сел на коня. — Коль он так меня унижает, то я ему не помощник...

— Ты поосторожней с ним, княже, — шепнул Ермолай. — Я всё не могу понять, чего он хочет.

— Да помню про осторожность, помню... — боязливо огляделся по сторонам Олег. — Эта татарская рожа способна любую пакость сотворить. Да, слушай, а где это он так хорошо по-нашему научился болтать?

Ермолай пожал плечами:

— Отец, кажись, был баскаком не то в Володимире, не то в Рязани, и Харалдай с детства жил середь русских, а когда повзрослел, говорят, даже хотел креститься в православную веру. А отец, узнав об том, рассердился и отправил его в Орду.

— И после он на Руси не был?

— Не знаю. Но вроде на русских не очень зол.

— А с чего ж на меня взъелся? — удивился Олег.

Ермолай не ответил, только вздохнул и подумал, что хозяин его, хоть и сам русский, оказался злейшим врагом Руси...

А об этом не раз думал и Харалдай. Прямой и честный воин, он не терпел предателей, к какому бы народу те ни принадлежали. Олега Воргольского тысячник возненавидел сразу и даже не пытался скрыть своего к нему презрения. Кстати, идти в поход навязывался и один из дружков Самуила Зеболон, такой же жадный и злой на русских, как Самуил. Харалдай отказал ему наотрез и заявил прямо в лицо Великому хану о том, что не желает иметь с Зеболоном никаких дел. Пожалуй, кому другому, учитывая влияние хазарской купеческой общины в Орде, подобная дерзость с рук не сошла б, но Телебуга, хоть поначалу и разгневался и даже решил лишить строптивца не только руководства почётной миссией, но и жизни — всё же, взвесив все «за» и «против», тем более в условиях возможного нападения на Сарай темника Ногая, согласился с Харалдаем. Зеболон остался в Орде.

...Зима лютует непогодой, ветер, подвывая, гонит по степи позёмку, однако татарам холод нипочём. Знай погоняют своих коней, словно изваянные сидя в сёдлах, а на ночь останавливаются на отдых в укромных местах.

Однажды не на шутку разгулялась метель, но татары, достигнув устья Хопра, переждали пургу в лесистой местности и двинулись дальше.

Но некоторым в этом долгом походе приходилось тяжко, и одним из таких страдальцев был князь Олег. Не совсем окрепший после болезни, он ещё слабо сидел в седле. Поначалу князь не подавал виду, что устал: не хотел выказывать свою слабость перед тысячником. Однако, окончательно выбившись из сил, Олег пересел в сани. Харалдай увидел это и презрительно расхохотался:

— Что, князь, кишка тонка? Слушай, да ты просто позоришь русских витязей! Погоди-ка, а может, ты и не русский вовсе? Ты ж совсем слабак! Нет, не похож ты на русского, — покачал он головой.

— Это из-за болезни, — буркнул князь, уткнувшись в воротник, но Харалдай не унимался.

— Видел я твою болезнь! Твоя болезнь называется трусостью! За шкуру свою испугался?..

Олег обмер и задрожал. Перед глазами поплыла красная пелена и — головы, снова окровавленные головы с вывалившимися очами...

Князь задёргался в конвульсиях, захрипел и потерял сознание. Ермолай бросился к саням, а Харалдай, поняв, что переборщил, отстал и присоединился к группе знатных татар.

— Ну что я с тобой всё ездию? — ныл Демьян, косясь на тестя и с неохотой запрягая гнедую кобылу в сани. — Я ж воин, папаша, а не рудокоп!

— А меньше сумасбродничать будешь! — подтягивая чересседельник своей лошади, хмыкнул Дымарь. — Те и дед твой Шумах говорил, и отец советовал, и я не раз предупреждал: «Не суетись, будь осторожней, не лезь куды не надо!» Но ты ж никого не слушаешь, даже князя. А он неслушников не любит и самоуправства не прощает. Вот и будешь теперь руду копать да возить, и молотобойцем при мне станешь. А оно, может, и к лучшему. Дед твой, Шумах, мечтал о кузнеце-внуке, а из тебя, Дёмка, я смотрю, хороший кузнец получится.

— Да не кузнец я, батя! — чуть не взвыл Демьян. — Воин я! Понимаешь? Во-о-ин! Ну сходи к Александру Ивановичу, попроси его, чтоб опять взял меня в дружину! Не могу я в этой кузне годы свои молодые просиживать. Моё дело — врагов Отечества бить, а не железками греметь!

Дымарь побледнел.

— Ах ты щенок! По-твоему, я только и знаю, что железками гремлю? И дед твой покойный, царствие ему небесное, — перекрестился Дымарь, — тоже железками гремел? Да как ты смеешь, сучье племя, такое гутарить?! Да если б не было кузнецов, чем бы ты, вояка сопливый, от врагов отбивался? Палкой? Пёс ты неблагодарный! А ну запрягай живо и поехали за рудой! Когда татары нагрянут, всем жарко будет. Мне тогда тоже за меч браться. Запрягай, говорю, пока длинника не отведал! — замахнулся Дымарь на зятя кнутом.

Демьян присел и втянул голову в плечи, но кнут со звонким щелчком лишь вспорол воздух. Демьян торопливо запряг своего гнедого, прыгнув в сани, дёрнул за вожжи:

— Мц-но-о-о!..

Подвода тронулась. В ней — Демьян и Дымарь с несколькими смердами. Ехали долго, пока не достигли места разработок железной руды возле речушки Куйманки, которые велись тут и раньше. Несмотря на сильный мороз и завывание позёмки, рудокопы скинули зипуны, вооружились кирками, ломами, лопатами и начали ковырять мёрзлую землю, вгрызаясь в неё всё глубже. Прилично поработав, они стряхнули с себя пыль и иней и достали сумки со снедью. Помолясь, приступили к трапезе. Ели ржаной хлеб, сало, репчатый лук. Дымарь открыл крынку с мёдом и дал всем глотнуть для сугреву. Чуть захмелевший Демьян, наклонившись к тестю, смущённо шепнул:

— Ты прости, батя, неправ я был.

Тоже рассолодившийся Дымарь хлюпнул носом:

— Да я уж и забыл, сынок! Ладно, так и быть: вернёмся домой — схожу к князю, замолвлю за тебя словечко. Ведь и правда, не твоё это дело — руду копать. Твоё дело — татарву... — И вдруг, не договорив, выпучил глаза.

Демьян оглянулся и истошно завопил:

—Та-та-ры-ы!.. — Быстро скомандовал: — Батя, вываливай из саней руду! Скачите в Дубок и подымайте народ!

— А ты?

— Я к Кунаму, он недалече отсель. Пока вы приготовитесь к обороне, мы тут, на Дону, постараемся их задержать!

Рудокопы мгновенно повалили сани на бок, высыпав руду, попрыгали в них и изо всей силы хлестнули лошадь. Демьян же, разрубив шашкой упряжь своей лошади, вскочил на неё верхом и, вздымая снежную пыль, скрылся в кустах росшего неподалёку леса. Но суетившихся рудокопов татары заметили и со свистом и гиканьем бросились в погоню.

— Всем не уйти! Догонят черти раскосые! — кричал, чуть не плача, Дымарь. — Братцы! Лошади тяжело! Не успеем в Дубок! Сенька! — передал он вожжи самому молодому из рудокопов. — Гони в лес, а мы спрыгнем!

Может, хоть ты доберёшься! Скажи князю Александру, что орда на Дубок идёт!..

И Дымарь первым кубарем скатился с саней в снег, за ним остальные. Кузнец поднялся, но петля татарского аркана сдавила горло, и тут же на него накинулась дюжина татарских воинов и связала по рукам и ногам. Были связаны и остальные рудокопы.

Семён, привстав в санях на полусогнутых ногах, умоляюще кричал тонким, юношеским ломающимся голосом:

— Пошла, Милка! Пошла!

Слёзы градом катились из его глаз и замерзали на щеках.

— Но! Ну, Милка, ну, не подведи!..

Татары скакали за ним. Передний всадник, припав к луке седла, метнул аркан, но Семён заметил это и в момент броска пригнулся. Аркан просвистел над головой и, зацепившись за сук дерева, сдёрнул татарина в снег. На упавшего налетели скачущие следом товарищи и, кувыркаясь через голову, тоже зарылись в глубокий сугроб.

Семён воспользовался замешательством противника и оторвался от погони, однако враги на своих резвых и выносливых монголках опять стали настигать его. Милка хоть и была доброй лошадью, но, запряжённая в сани, не могла соревноваться в быстроте бега с боевыми татарскими конями. Ордынцы же взялись за луки, и настигающий Семёна татарин пустил стрелу, целясь в Милку.

Однако ангел-хранитель Семёна в этот страшный день, видно, был рядом. Стрела лишь содрала кожу с крупа лошади. От жгучей боли Милка заржала и рванула так, что Семён, потеряв равновесие, чуть не вывалился из саней. Лишь намотанные на левую руку вожжи спасли его от падения. А обезумевшая от страха Милка дала такого ходу, что преследователи стали отставать.

И вдруг...

И вдруг, вздымая снежную лавину, сани с лошадью и седоком рухнули с обрыва вниз, ломая кусты и ветки.

Татары остановились на краю обрыва. Один попытался было сунуться следом за беглецом, но его конь, споткнувшись, перелетел через голову и, сломав ногу, увяз в снегу и жалобно заржал. Всадник тоже зарылся в снег и испуганно орал, прося товарищей о помощи.

— Амба урусуту, — сказал старший. — Давайте вытаскивать Хожахмеда...

Однако татары ошиблись. Семён не погиб. Скатившись вниз со снежной лавой, как то ни странно, ни лошадь, ни он сам не пострадали. Семёну пришлось лишь изрядно повозиться, перепрягая Милку. А все остальные рудокопы, кроме Демьяна, оказались в плену, и Харалдай решил допросить их. Он сидел не как все татары, на ковре, а на занесённой в юрту скамье, что удивило рудокопов.

— Где сейчас ваш князь Александр? — спросил Харалдай.

— Какой князь Александр? — прищурился Дымарь. — Не знаем мы никакого Александра!

— Как же вы не знаете Александра, — усмехнулся Харалдай, — если вы из Липеца?

— Нет! — снова не моргнул глазом Дымарь. — Мы не липецкие, а пронские. И князя нашего не Александром зовут, а Андреем.

Харалдай прошёлся перед пленными.

«Эти не выдадут своих, хоть их режь», — подумал он и что-то сказал одному из нукеров по-татарски. Тот вышел, а Харалдай опять повернулся к рудокопам:

— Ну хорошо, князя Александра вы не знаете. А князя Олега Воргольского?

— Как не знать, — брякнул один рудокоп. — Он родич нашему князю...

— Ты что, Илья, буробишь? — дёрнул за рукав товарища Дымарь. — Какой он князю Андрею родич? Хотя, оно, конечно, все Рюриковичи родня, от одного корню. Ну, тады нашему князю Олег, стал быть, десятая вода на квасу.

Однако Харалдай всё понял. Он усмехнулся:

— Ну ладно. Сейчас придёт Олег Воргольский и определит, кто из вас кому служит: кто Андрею Пронскому, а кто Александру Липецкому. Мне вы не нужны — я воин, а не палач, потому и допрашивать вас больше не буду. Олег же любит заниматься собачьими делами, вот пускай и занимается. А пока...

Харалдай не успел договорить, как в юрту вошёл князь Олег. Дымарь узнал его сразу. Старик и в мыслях не держал, что Олег может оказаться в стане врага. Нет, он, конечно, что-то слышал о неблаговидных поступках родственника князей Липецких, но что тот служит татарам, и не просто служит, а ведёт инородцев на своих, русских людей...

— Предатель! — не выдержал Дымарь.

— Ты неправ, старик, — покачал головой Харалдай. — Князь не предатель, а верный подданный Великого хана Золотой Орды Телебуги. А вот не покорные и нам, татарам, и князю Олегу, — наши враги. Слушай, князь, — кивнул на пленников Харалдай. — Они говорят, что пронские, а я полагаю, что липецкие. Посмотри внимательно, может, кого угадаешь?

Олег прошёлся вдоль полонянников и остановился возле Дымаря:

— Этот, кажись, кузнец из Онуза, вроде видал я его там.

— То, что он кузнец, — нахмурился Харалдай, — вполне возможно. Ведь мы поймали их во время добычи руды. Значит, князь Александр где-то недалеко. Они для него руду добывали, а этот ещё и куёт князю оружие. Вооружается Александр, готовится к войне. Но где он? — снова посмотрел на Дымаря Харалдай.

— Не знаю такого князя, — стоял на своём Дымарь.

— А может, ты знаешь? — повернулся тысячник к Илье.

— Нет, не знаю. У нас Андрей Пронский...

— Ладно, — поморщившись, махнул рукой Харалдай. — Допрашивай их сам, князь. В конце концов, ты проводник, ты и узнавай дорогу к Александру. Мне пора отдыхать, а ты завтра скажешь, куда идти дальше. Забирай их! Эй! — обратился к нукерам. — Отведите пленников к князю.

Вскоре полонянников по одному стали запускать в шатёр Олега. Раздетые до исподников рудокопы дрожали от холода и сначала обрадовались теплу шатра, но радость быстро угасла, когда они заметили верёвочные приспособления, похожие на дыбу.

— Дёжкин вас на такой пытает? — с издёвкой хохотнул князь.

— Нас Дёжкин не пытает! — огрызнулся один рудокоп.

— И мы тебя не будем, если, конечно, покажешь дорогу к логову разбойника Александра. А остальных пока — вон! Ну, говори.

— Не знаю я никакого Александра, — угрюмо молвил пленник.

— Ах, не знаешь? Ну ладно. Вздёрнуть его! — приказал князь.

И не успел рудокоп ойкнуть, как оказался привязанным за руки к верхней перекладине дыбы, а ногами — к нижнему бревну. Тело несчастного натянулось, словно гусельные струны. Свистнул кнут-длинник и звонко щёлкнул по мышцам рудокопа.

От первого же удара у бедняги лопнула кожа и брызнула кровь. Он застонал и только мысленно взмолился Богу, чтобы тот скорее взял его к себе. А длинник всё свистел и свистел, пока Олег не подал знак палачу приостановить истязанье. Он взял пленника за волосы, потом отпустил — голова безжизненно упала на грудь.

Ермолай вздохнул:

— Не жилец...

— Снимите! — велел князь. — Сдох, что ли?

— Почти.

— Ну и чёрт с ним! — выругался князь. — Выкиньте его и тащите следующего!..

И двух других товарищей Дымаря постигла та же участь. Дошла очередь до него самого.

— Я знаю, что ты кузнец, — проговорил Олег. — Говори немедля, где Александр!

— Не знаю такого, — продолжал упорствовать Дымарь.

— Ты кузнец, и у тебя золотые руки... — задумчиво протянул князь.

— Ну и что с того? — не понял Дымарь.

— А то, — медленно чеканя слова, пояснил Олег, — что если не скажешь, где Александр, я переломаю твои золотые руки и ты не сможешь больше ими работать. Говори, пёс!

— Нечего мне сказать! — отрезал полонянник.

— Ах так? — задрожал Олег. — Ну, сейчас ты выложишь всю подноготную... Эй! Гвозди под ногти этому мастеру — золотые руки!

Кат деловито подошёл к Дымарю, привязал его руки к положенному на рогачи бревну пальцами вверх и взял остро заточенные деревянные гвоздики. Но, когда он попытался вогнать гвоздик молотком под ноготь жертвы, кузнец стал отчаянно сопротивляться.

Олег нетерпеливо крикнул:

— Прибей ему руки к бревну большими гвоздями!

Палач утёр рукавом вспотевший от усердия лоб:

— Тогда он не почувствует боли под ногтями.

— А что же делать?

— Держать руки.

— Ермолай! Подержи руки этого негодяя!

— Я не душегуб, княже, — стиснул зубы Ермолай. — Ваше дело калечить людей, а моё — их лечить!

Олег взвизгнул:

— Пошёл прочь! — И сам бросился на помощь палачу.

Вдвоём они справились со своей жертвой, и, когда гвоздь вошёл под ноготь, Дымарь пронзительно закричал.

Олег довольно оскалился:

— A-а, пёс липчанский, больно? Говори немедля, где Алексашка-разбойник?

Но кузнец, стуча в ознобе зубами, казалось, уже не понимал смысла слов.

— Ещё гвоздь! — приказал Олег.

— Не выдержит, княже, — буркнул палач.

— Забивай! — уставился дикими немигающими глазами на него Олег.

После второго гвоздя Дымарь потерял сознание, и его долго отливали ледяной водой. Но и дальнейшие пытки ни к чему не привели.

Олег сам был уже на грани безумия.

— Пробей ему руки гвоздями!

Когда и этот приказ был исполнен, Дымарь уже не ощущал боли, он только шептал:

— Господи!.. Прости мою душу грешную!.. — И вдруг изо рта его хлынула кровь, блеск в глазах потух и мутная пелена покрыла зрачки. Голова откинулась, и кузнец затих.

— Сдох, собака!.. — рыкнул Олег. — А и бес с ним! Пойду спать... — И, сам обессилевший от нервного напряжения, он мгновенно уснул, едва коснувшись своего ложа.

А утром князя разбудили — пришёл Харалдай.

— Дорогу узнал? — спросил с порога тысячник.

— Нет, — проворчал Олег.

— Почему?

— Не сказали, прохвосты!

— Где они? Сам допрошу.

— Померли, — вздохнул князь Воргольский.

— Как померли? — повысил голос Харалдай. — Они же здоровые были!

— Были, да померли! — поднялся и заходил по шатру князь.

— Ты побил их, что ли? — прищурился татарин.

— Да под пыткой померли! — буркнул Олег.

— Ну и дурак же ты! — покачал головой Харалдай. — Кто тебе позволил пытать их так, чтоб отдали Богу душу? Куда теперь идти прикажешь? Кто покажет дорогу?

И похоже, не миновать бы Олегу расправы, кабы не Ермолай. Знахарь вошёл в шатёр, приблизился к Харалдаю и, смело глядя ему в глаза, произнёс:

— Мы знаем дорогу к князю Александру.

— Не называй этого разбойника князем! — тявкнул Олег.

— Молчи, ничтожный князёнок! — грубо оборвал его Харалдай.

— Я не князёнок! — взвизгнул Олег. — Я князь удельный! Воргольский князь и Рыльский! Во мне Рюрика кровь течёт! Я из Рюрикова племени!

— Какое ты Рюриково племя! — презрительно усмехнулся Харалдай. — И не князь ты, а князёнок. Вот Александр Невский был князь, так уж князь! И сын его, Дмитрий Переславский, — князь. Покойный Святослав Липецкий был настоящий русский князь! Витязь! — многозначительно поднял указательный палец вверх тысячник. — А ты... Тьфу! — плюнул он в сторону. — И не выводи меня из себя! Говори, Ермолай.

Ермолай, переминаясь с ноги на ногу, нерешительно посмотрел на Олега.

Тот потерянно махнул рукой:

— Да говори уж, чего там!

— Дорога известна, — сказал Ермолай. — Один человек выследил сбежавшего рудокопа.

— Кто выследил?

— Из наших, воргольских, мой помощник Дементий, — ответил Ермолай.

— Зови сюда! — потребовал Харалдай.

Дементий, низкорослый, коренастый, светловолосый, скромно кланялся, и Харалдай чуть ли не ласково спросил:

— Так это ты знаешь дорогу?

— Я, — кивнул Дементий. — Александр тута недалече с дружиной стоит.

— И как же ты про то прознал?

— А очень просто. Когда ваши погнались за санями, я заметил отделившегося от них верхового — и за ним. И вдруг вижу: повстречался он с какими-то людьми. Правда, не очень похожи они на княжеских дружинников, больше на разбойников смахивают...

— А Александр и есть сущий разбойник! — не сдержался Олег. — И люди его не дружинники, а тати!

— Ты так думаешь? — повернулся Харалдай к нему.

— А то! Александр и сам обтрепался, и дружина тоже. У них нет ни одёжи, ни снаряжения, ни оружия.

— А рудокопы?

— Что рудокопы?

— Как что? Навряд ли разбойники кузню держали бы. Они оружие не куют, а добывают в сече. Всё, хватит! Мне надоело твои глупости слушать! Дементий! Веди нас на Александра, будем сражаться.

— Да с кем сражаться-то! — высокомерно выпятил губу князь Воргольский и Рыльский. — С разбойниками не сражаются, их вылавливают как собак и вешают на деревьях!

Харалдай захохотал:

— Ох, посмотрел бы я, как бы ты вышел супротив Александра один на один!.. — Взгляд его посуровел. — Я с малолетства жил на Руси, играл в одни игры с русскими детьми и знаю настоящих русских князей, которые не тебе чета. И хоть я иду биться с Александром, но уважаю и его, как славного русского витязя, и его покойного брата Святослава. Эти люди благородны, честны и отважны. Они не бросили свой народ на растерзанье Ахмату, не сбежали к хану Телебуге или, хуже того, Ногаю ждать их милости либо скотской смерти, а смело вступили в неравный бой с врагами!

— Это кого же ты называешь врагами? — вытаращил глаза Олег. — Не хана ли Золотой Орды? А если я ему твои слова передам, тогда что?

— Ха-ха-ха-ха! — снова рассмеялся Харалдай. — Ну ты и скоморох, Олег Ростиславич! Потешил, потешил... Кто же тебе, тля, поверит? Да я тебя и хану-то отдавать не буду, сам как барана приколю! — Тысячник выхватил из ножен саблю и приставил к горлу Олега. Тот присел от страха и замер.

— Ну? Понял наконец, чего ты стоишь? — надавливая лезвием сабли на горло Олега, ухмыльнулся татарин. — Я тебя и на поединок вызывать не буду — ты недостоин, а просто прирежу. С князем Александром я посчитал бы за честь сразиться и даже погибнуть от его руки. А тебе такой чести оказать не могу. Понял, пёс шелудивый?

— Понял, мурза, понял! — потея и дрожа, покорно вымолвил князь.

— То-то же, — опустил саблю Харалдай. — Дементий?

— Я!

— На конь! — скомандовал Харалдай и первым выбежал из шатра.

— Как только завяжется бой, — с опаской поглядывая вслед тысячнику, шепнул Ермолаю Олег, — сразу бежим домой, в Воргол. Будь наготове. Поставь наш обоз в хвосте войска. Я сперва верхом поеду рядом с Харалдаем, затею какой-нибудь неприятный разговор, и он меня прогонит. Я вернусь к вам, а едва битва зачнётся — мы сразу в бега. Татары и не заметят, не до нас им будет.

— Хорошо, — кивнул Ермолай. — Ты князь, как велишь, так и сделаем...

Демьян скрылся в лесу. Погони за собой он не чуял и скоро добрался до стоянки Кунама. Его встретил Тяпка с двумя товарищами.

— Дёмка! — расплылся в улыбке Тяпка. — Давненько тя не было.

— Погодь, не время любезничать, татары на пятках сидят, — тяжело дыша, ответил Демьян. — Где атаман? Разговор есть.

— Лады. Братцы! — повернулся Тяпка к своим ребятам. — Быстренько проскочите по следу Демьяна назад и проследите за движением татар, а я отведу гостя к атаману. Надо что-то делать. Не пропускать же поганых через наши владения.

— Угу, — кивнули его спутники и скрылись в лесу. Выслеживающий же Демьяна Дементий подумал, что незнакомцы пошли по его душу, и, углубившись в чащу, потерял их из виду. Долго кружил он по незнакомому лесу, прежде чем разыскал своих. Друзья же Тяпки нашли стоянку татар и даже прикинули количество воинов: около полутора тысяч. Поняв, что татары не намерены двигаться дальше ночью, вернулись к себе и доложили обо всём атаману.

— Велика сила... — задумчиво покачал головой Кунам. — И все конные, а что такое татарская конница — мы знаем. А нас сколько? И двух сотен не наберётся. В общем, объяснять вам не надо, на каждого из нас, пешего, приходится восемь всадников. Ну где тут справиться?

— А знаешь, атаман, — наморщил лоб Демьян. — Я как-то был в Успенской церкви на проповеди покойного, царствие ему небесное, преподобного игумена Зосимы, и запали мне в душу слова: «Нас немного, а враг силён, но Бог не в силе, а в правде». Отец Зосима сказал, что так рёк Великий князь Владимирский и Киевский Александр Невский. Я слова эти на всю жизнь запомнил. Так что, как бы враг ни был силён, его всегда можно одолеть, пусть не силой, которой у нас нету, а хитростью.

— Ты прав, конечно, — заметил Кунам, — но как схитрить? Надо подумать...

Долго думал атаман, подперев кулаком щёку. Потом поднял голову:

— Есть у меня план, но надо заманить поганых в лес.

— Заманить нетрудно, — откликнулся Демьян. — Человек десять наших верхом пусть ударят с тылу в татарский лагерь и напугают их как следует, а потом умчатся восвояси. Басурмане клюнут на эту приманку, кинутся в погоню, и тут мы их... Только не представляю, как с ними драться — мало же нас.

— А если они не клюнут? — засомневался атаман. — Это ж татары. Они сами хитры, как лисы.

Демьян возразил:

— Они подумают, что нападающие — люди князя Александра, а зная, что воинов у князя мало, особо осторожничать не станут.

— Может, ты и прав, — пожал плечами Кунам. — Ладно, действуем! Даю тебе четверых...

Демьян округлил глаза:

— Да мало, атаман!

— Хватит! — взорвался Кунам. Помолчал. — Ну хорошо, пятерых. Вы заманиваете татар на узкую дорогу в лесу. При погоне они выстроятся гуськом, а мы неподалёку от Волчьего ущелья повалим десяток дубов, чтоб перегородить дорогу, и с обеих сторон на деревьях, шагов за двадцать друг от дружки, посадим большинство наших людей. Вы перед самым завалом разбегаетесь, а мы по всей длине начинаем стрелять из луков сверху. Начнётся толчея, татары своих давить станут... Слушай, коли получится как задумано, мало им не покажется.

Демьян всплеснул руками:

— Да ты прирождённый воевода!

— Ну, воевода не воевода, но кое-что кумекаем, — повертел пальцем у виска атаман. — Всё, спать. Чуть свет ты — в татарский лагерь, а мы тут делом займёмся...

— Вон они, вон они, люди Алексашки! — показывая на проскакавших мимо всадников, закричал князь Олег, толкая в бок Харалдая.

— Догнать! — рыкнул тысячник, выхватывая саблю.

Поднялась добрая сотня татар и устремилась в погоню за смельчаками.

— Поднимай всех! Всех воинов, Харалдай! — аж затрясся Олег. — Они приведут нас в логово разбойника!

— А вдруг засада? — засомневался Харалдай.

— Да какая засада! — орал во всё горло князь. — Кому там засады устраивать? Поднимай!.. — Он, словно бесноватый, прыгал вокруг тысячника, чем окончательно вывел того из себя.

— Прочь, мерзкая душа! — со всех сил толкнул Олега Харалдай. Олег упал навзничь и остался недвижим, а Харалдай скомандовал своему воинству «на конь» и первым помчался вперёд.

Эта атака не была похожа на татарскую атаку. Ордынское войско больше смахивало сейчас на бесшабашную русскую ватагу, ведомую неопытным горячим вожаком. Такие ватаги обычно и проигрывали сражения — сперва Батыю, а позже другим ордынским военачальникам.

Князь же Олег, едва татары скрылись, сразу открыл глаза и побежал в шатёр. Холопы и Ермолай едва поспевали за ним.

— Все татары ушли? — был первый вопрос князя, едва запахнулся полог.

— Почти все, — кивнул Ермолай.

— Сворачивайте пожитки! — приказал Олег изумлённым его прыти холопам. — Быстро всё собирайте и — домой! Сначала в Воргол, а потом, по обстановке, может, и в Рыльск. Только быстро, быстро, пока басурмане не опомнились! Запрягайте сани! Ермолай, распоряжайся!..

Запряжённая в небольшие сани лошадь резво понесла князя Олега прочь от уже слышимого шума боя. Путь его, в сопровождении двух десятков вооружённых конных холопов, лежал на Воргол...

Татары, казалось, уже настигли пятерых смельчаков, как вдруг те в мгновение ока скрылись в чаще, а перед нападавшими выросла преграда из поваленных деревьев. Кони на полном скаку врезались в них, и передние всадники полетели в сугробы и на суковатые стволы, ударяясь головами и ломая себе кости. Через минуту в месте завала образовалось жуткое месиво из людей и животных, а тут ещё невесть откуда полетели стрелы, посылаемые невидимыми, но очень меткими стрелками, нанося огромный урон живой силе татар.

Началась невообразимая давка. Кони без седоков дико ржали и метались в ограниченном пространстве в поисках спасения, но тщетно. Конское ржанье, вопли и стоны обезумевших, ничего не понимающих людей огласили лес. Татарам казалось, что стрелы летят с неба.

Харалдай был в середине своего войска. Под ним пал сражённый стрелой конь, а другая стрела пронзила левое плечо тысячника. Он рухнул, с содроганием сердца думая, что его затопчут взбесившиеся лошади. Но верные нукеры подобрали тысячника, посадили на чужого коня и, прикрывая его щитами, стали пробиваться назад, сквозь плотную массу своих же воинов, где криками, а где и ударами сабель плашмя заставляя их расступиться и дать дорогу.

Оказавшись вне опасности, нукеры сняли Харалдая с коня и разорвали одежду вокруг торчавшей из плеча стрелы.

— Потерпи, господин, — поклонился Харалдаев лекарь и, отломив наконечник, дёрнул за оперение. Харалдай взвыл от боли и потерял сознание: из раны хлынула кровь. Лекарь смазал рану снадобьем, и скоро кровотечение прекратилось. Перевязав плечо, он стал приводить тысячника в чувство.

— Где войско? — был первый вопрос Харалдая.

— Бьётся с дружиной князя Александра, — ответил один из нукеров.

— А мой конь убит?

— Убит, господин.

— Дайте другого, я должен сражаться.

— В таком состоянии нельзя, — вцепился в уздечку лекарь, когда Харалдай с помощью нукеров всё же вскарабкался в седло.

Но вряд ли уговоры были б способны остановить тысячника, если бы вдруг не стали возвращаться мелкими группами его уцелевшие в кровавой сече воины. Харалдай всё никак не мог сообразить, что произошло. Он приказывал, грозил всевозможными карами дезертирам, но, наконец поняв, что битва проиграна, дал команду трубить отбой и возвращаться в лагерь. Несмотря на жгучую боль в плече, тысячник собрал в своей юрте уцелевших сотников.

— Что?! Что произошло? — ошеломлённо проговорил он.

Однако все только опускали глаза.

— Сколько погибло бахадуров? — скрипнул зубами Харалдай.

— Ещё не подсчитали...

Харалдай без сил опустился на лавку. Плечо горело огнём и распухло.

Подскочил знахарь:

— Сильно болит?

— Вот где у меня болит! — ударил себя ладонью по груди Харалдай. — Но почему мы так нелепо попались?.. Где князь Олег? — вспомнил вдруг он про своего проводника.

— Сейчас найдём! — выскочил из юрты молодой нукер.

— И что же будем делать дальше? — обвёл хмурым взглядом подчинённых Харалдай.

— Подсчитаем потери, — отозвался пожилой сотник, — и снова пойдём на Александра.

— Так же как сегодня? — невесело усмехнулся Харалдай. — Если так, то от нашего воинства скоро ничего не останется. Похвалит нас тогда Великий хан?

— Но больше всего он будет недоволен, если князь Александр уцелеет, — возразил сотник.

Ответом был болезненный стон Харалдая.

— Тебе надо лечь, — предложил сотник.

— Погоди! — замотал головой Харалдай. — Мне нужны сведения о потерях. Потом, может, и отдохну.

Прибежал посланный за Олегом нукер.

— Князя нигде нет! — доложил кратко.

— Погиб?! — держась за больное плечо, подался вперёд Харалдай.

— Нет, — покачал головой нукер, — не погиб, а сбежал.

— Кто видел?

— Мы задержали его людей, которые не успели последовать за Олегом, потому что укладывали пожитки.

— Ах, шакал! — с досадой стукнул кулаком по колену Харалдай и скорчился от боли. — Так когда же мы узнаем о потерях? — И тут в шатёр, словно услышав вопрос тысячника, вошёл один из его командиров.

— Погибли триста двадцать два человека и ранены пятьсот пять, — поклонился он.

В юрте воцарилась мёртвая тишина — цифры повергли всех в шок. Харалдай, забыв про рану, в смятении раскрыл рот и не мог вымолвить ни слова. Наконец он прошептал:

— Выходит, у меня уже нет половины войска?..

— Выходит, так, — вздохнул кто-то.

Харалдай встал, пошатнулся.

— Всем отдыхать! Выставить усиленную охрану! Не исключено, что нас попытаются атаковать ночью...

Ну, Олег, ты мне за предательство ответишь сполна! — рыкнул он. — Ах, какой же я дурак! И надо было послушаться этого мерзавца?! Всё! — обвёл он взглядом присутствующих. — Как говорят русские, утро вечера мудренее. Воевать будем не с Александром, а с этим скотом Олегом. Тургэн!

— Слушаю, — поклонился сотник, пришедший последним.

— Выставь охрану из своей сотни, твои воины самые надёжные.

— Я не думаю, чтобы князь Александр напал на нас, — пожал плечами Тургэн. — Он не глупец, чтоб сражаться в открытую...

Опасения Харалдая и в самом деле оказались напрасными. Ночь прошла спокойно. Тысячник ещё не знал, что потерял половину войска в бою не с дружиной князя Александра, а шайкой разбойников. Правда, эти разбойники, в отличие от большинства грабителей, не разбегались при первом же свисте стрел татарских или дружины княжеской в разные стороны. Они были искусными воинами и великолепными стрелками.

Не знал этого Харалдай. Он лежал в полудрёме и стонал от боли. Однако утром, невзирая на страдания, он встал и снова принял на себя командование отрядом.

Демьян примчался на взмыленном коне в Дубок поздней ночью. Там не спали. От чудом спасшегося Семёна уже было известно о движении татарского войска к небольшому городку, укрывшему дружину Александра Липецкого. Сторожа на воротах и вдоль частокола были бдительны и поначалу не впустили Демьяна. Но, узнав, впустили.

Он первым делом спросил:

— Где князь Александр Иванович?

Сторожа ответили, что князь собрал бояр и воевод и держит совет.

— Куда прёшь? — зло толкнул в грудь Демьяна старший гридень охраны князя. — Никого впускать не велено.

— У меня важное сообщение.

— Какое там у тебя, черномазого, может быть сообщение!

— А ну заткни глотку, пёс цепной! — возмутился Демьян. — И хватит лаяться! Говорю русским языком, что у меня для князя важные вести. Я с Половецкого шляху, понял, сторожевое твоё нутро?!

— Ладно, — буркнул гридень. — Щас доложу...

Вскоре Демьяна позвали. Освещаемые слабым и тусклым пламенем свечи, собравшиеся в горнице люди казались призраками. Тишина была зловещей — все ждали беды. И вдруг раздался голос:

— Татары разбиты!

Князь Александр поднял голову:

— Что?..

— Татары разбиты! — повторил Демьян.

— Где? Кто разбил?!

— Атаман Кунам, близ устья Красивой Мечи.

Князь вскочил:

— И много их полегло?

— Много, но не все. Кто уцелел, воротились в свой лагерь.

— Выходит, нам атаман тоже татарвы оставил? Молодец! Какой молодец!.. Ты ему помогал?

— Да.

— А где Дымарь? Где рудокопы?

— Татары замучили, — дрогнул голос у Демьяна. — Мы об этом от пленных узнали.

— Не кручинься, — тяжело вздохнул князь. — Ничего не поделаешь, ведь бьёмся с врагами не на жизнь, а на смерть. Дымарь не первый, кто сложил голову за Святую Русь. И мы тоже сложим... Ты скажи лучше вот что: Олег Воргольский с татарами?

Демьян пожал плечами:

— Пленные упоминали какого-то князя, которого дюже не любит их воевода Харалдай.

— А какой же может быть у татар князь, а, Семён Андреевич? — повернулся Александр к старому боярину.

— Да окромя Олега и некому быть, — послышался голос из полумрака. — Не Андрей же Городецкий ведёт ордынцев на нас — ему и с братом своим Дмитрием Переславским забот по горло хватает.

— Ладно! — хлопнул князь ладонью по столешнице. — Завтра выступаем на татар.

— Не рано ль? — хмыкнул Семён Андреевич.

— А чего ждать? Главное, что они изрядно потрёпаны. Так, Демьян?

— Так-так, Александр Иванович! — повеселел молодой Шумахов. — Много мы нехристей положили. Я ещё столько татар побитых не видал. Кунам приказал перетащить их подальше, а то весной завоняют и ему придётся место менять...

— Ну ладно, ладно, — оборвал Дёмку князь. — Поутру поведёшь нас. Глядишь, посчастливится, и мы тоже татарву малость пошевелим. А теперь всем отдыхать. Жаркий денёк будет...

Утром собралась дружина. Разной масти кони, разноцветные зипуны у воинов. Лишь немногие имели кольчуги и остроконечные шеломы, в основном же налегке готовились к бою удальцы-жертвенники. Вышел и князь Александр. Ему подвели могучего гнедого владимирского жеребца. Не раз этот конь был под своим седоком в сражениях за время войны с татарами и воргольскими супостатами. Выносливый, с толстой, словно панцирь, кожей, он выходил целым из многих передряг и выносил своего хозяина. Как-то в бою несколько стрел попали ему в шею, но не нанесли особого урона, хотя, конечно, шрамы остались, много шрамов. Да и сам князь весь в шрамах, один пересекает лицо от левого глаза вниз наискось. Удивительно, как глаз тогда уцелел.

— Ну, Молодец, повоюем? — похлопал коня по крупу князь. — Может, последний раз идём в поход.

Молодец заржал. Он с полуслова понимал хозяина и не боялся смерти. Уже своё отбоялся! А князю и вовсе трусить не пристало. Что дружина скажет? Ежели князь в кусты, то и она туда же.

Александр посмотрел на своё воинство: пообтрепались все. Дани он с подданных уже давно не берёт. Да и с кого брать? Данников татары разогнали, большинство ушли далеко на север, от греха подальше. А города погорели. Нет у Александра Ивановича ни княжества, ни подданных. Эх-х-х!..

Подъехали Семён Андреевич, Василий Шумахов, Евтей Ломов, Андрей Кавырша. А вот и сын Даниил. Позади него, прячась за спину молодого князя, Демьян Шумахов. Немного поодаль Дорофей Космачов и Севастьян Хитрых о чём-то промеж собой разговаривают.

— Пора отправляться, княже, — посоветовал Александру Ивановичу старый боярин. — Светает.

— Да вижу, Семён Андреевич, что светает, — кивнул князь. — Только вот, думаю, тебе надобно остаться. Опытный воевода в Дубке нужен.

— Александр Иванович, я нужнее в походе буду. Мудрость старика вам не помешает.

— Да это понятно, но выдержишь ли? Годы-то берут своё.

— Берут, но ещё не взяли! — возразил Семён Андреевич. — Да и не так воевода я, как твой советник. А город оставь на бывалого воина.

— Ну что ж, — пожал плечами князь. — Шумахов!

Демьян дёрнулся и уже хотел было крикнуть: «Слушаю!», но его остановил князь Даниил.

— Куда прёшь! — шикнул. — Тоже мне воевода! Отца твоего кличут.

И правда, Василий Шумахов выехал из строя боярского:

— Слушаю, княже!

— Сразу предупреждаю — не возражать, останешься здесь воеводой. Береги город.

— Да как же так, Александр Иванович!.. — начал было канючить Василий, но князь сердито сверкнул очами.

— Вам что, слово моё уже не указ? А в поле и без твоего мечей хватит. Один Демьян и за тебя, и за себя, и ещё за троих отвоюет. Правда, Демьян? — поискал глазами молодого витязя князь. — Ну, куда спрятался? Аль опять к атаману Кунаму сбежал? Иди-ка сюда!

Демьян подъехал.

— Вишь, какой боец! Десятерых стоит, — одобрительно кивнул Александр. — Он этих татар вчера уже бил. Ну да ладно... — Князь повернулся к деревянной церкви, прочитал про себя «Отче наш», перекрестился. Как когда-то и брат его Святослав, вспомнил замученного татарами Бату-хана в Шервинском лесу могучего русского витязя, несгибаемого воина князя Василька Константиновича Ростовского и повторил как молитву слова князя-мученика: «О тёмное царство татарское, не разлучить тебе меня с Христом моим. Он предал нас в ваши скверные руки, любя нас и даруя нам жизнь вечную. Но есть Бог, и тёмное царство погибнет. Когда исполнится мера беззакония его, взыщет Он кровь верных Своих...»

Из церкви вышел протоиерей Максим, благословил рать на подвиг во имя спасения Отчизны. Князь дёрнул поводья, и, покорный воле хозяина, Молодец помчал своего седока навстречу неизвестности. Проскакав несколько поприщ, дружина встретила разведчиков, которые доложили о местонахождении татар и о странном их поведении. Басурмане не кинулись, как обычно в таких случаях, за разведчиками в погоню, а лишь припугнули и воротились восвояси.

— Хитрят, — усмехнулся Александр. — Хотят выманить в степь и там разбить, но мы на эту уловку не поймаемся. Демьян!

— Слушаю, княже!

— Как против татар действовал Кунам?

— Заманил в лес и устроил засаду.

— Молодец Кунам! Теперь небось татарва в леса не суётся. Где он сидит, кроме тебя кто знает?

— Евтей Ломов и Силай.

Князь крикнул:

— Евтей! Подъедь сюда. Дуй-ка к атаману Кунаму и попроси его выставить своих людей с тылу татар. Создадим хотя бы видимость их окружения. Они в таком положении обычно теряются, а потерявший уверенность враг слабее становится.

— А если Кунам меня не послушается?

— Послушается, — заверил князь. — Не такой он человек, чтоб избегать битвы. К тому же он предлагал мне свои услуги. Кто заманивал татар в лес?

— Демьян.

— Ну вот и у меня будет зазывалой! — рассмеялся князь, и Демьян засиял в улыбке, поняв, что больше не в опале.

— Всё сделаю, как велишь, Александр Иванович! — заверил он.

— Евтей! — повернулся князь к Ломову. — Бери пару ребят и скачи к атаману! Скажешь, мол, князю Липецкому помощь нужна! А ты, Демьян, бери Андрея Лузгина и ещё двоих и давайте к татарскому лагерю. Потанцуйте там на расстоянии полёта стрелы, но смотрите не попадитесь! Езжай!

— Слушаю, Александр Иванович! — Демьян подскакал к Лузгину: — Андрюха! Князь приказал нам в гости к татарам наведаться. Зови Семёна-рудокопа и Елизара Хваткина. Семён уже от татарвы удирал, удерёт и ещё раз!.. — И вскоре четвёрка отчаянных голов мчалась к вражескому лагерю.

Солнце уже поднялось высоко над горизонтом. На небе стали собираться облака, и ветер, дувший с севера, изменил направление и потянул с запада, не так жгуче овевая лица всадников.

— Эй! Не отставай! — прижавшись к холке своего резвого жеребца, крикнул приятелям Демьян. Ребята так увлеклись гонкой, что чуть не влетели в татарский лагерь, Демьян едва успел развернуть коня. Развернулись и остальные, но и татары не дремали: стремительной змеёй воздух прорезал аркан, и Семён полетел в снег. Враги окружили его, пустили по стреле в убегающих липчан, но догонять не стали.

Не видя погони, молодые витязи остановили коней. Демьян был в отчаяньи.

— Что делать, ребята? — чуть не плакал он. — Надо выручать Сёмку.

— А как его выручишь? — пожал плечами Лузгин.

— Не знаю!.. — И вдруг Демьян вытянул коня плетью и поскакал назад к татарскому лагерю.

— Куда, чумовой?! — крикнул Андрей и ринулся за ним. Елизар — следом.

Татары не ожидали от липчан такой прыти, однако мгновенно сориентировались и подстрелили коней смельчаков. Потом скрутили их, связали в цепочку и потащили в лагерь.

Харалдай приказал завести пленных в его юрту и, к удивлению парней, произнёс на чистом русском:

— Ну? Попались, голубчики?

Пленники стояли молча, опустив головы.

— А князь Александр небось ждёт не дождётся, когда его соколы снова наведут нас на засаду, да?

Демьян усмехнулся, сообразив, что татарский командир ещё не знает, что воевал не с князем Липецким, а шайкой разбойников.

— Ухмыляешься? — вплотную подошёл к Демьяну Харалдай. — Другой на моём месте сразу отправил бы вас на плаху, но я погожу. Вы мне живые нужны. Ты, я смотрю, знатный воин, и я тебя пока оставлю у себя гостем, а вот этого юнца отправлю к князю Александру. Как тебя зовут, вьюноша?

— Семён...

— Ну так вот, Семён. Поедешь к князю и скажешь ему, что, мол, татарский воевода желает мира и хочет встретиться и переговорить с глазу на глаз. И передай, что мир я предлагаю не из-за поражения, а лишь потому, что хочу помочь вашему князю уничтожить этого мерзавца Олега Воргольского, который и меня предал. Я уже послал в Орду посланника с вестью о предательстве Олега и думаю, что хан Телебуга нас поддержит. Эй! Хасан! Развяжи им руки! — приказал Харалдай. — Вот этому, — указал пальцем на Семёна, — дай коня, и пускай возвращается к своим. А этих троих в тюремный шатёр. Покормите их да охраняйте как следует. Сбегут — шкуры поснимаю!..

Семён как на крыльях летел на монгольском скакуне в лагерь князя Александра. Ему всё не верилось, что и на этот раз удалось избежать лютой смерти.

Выслушав сбивчивый рассказ Семёна, князь надолго задумался.

«А может, и стоит принять предложение татар и с их помощью расправиться со злейшим врагом? Вообще-то занятно, тем более что я их об этом не просил. Надо с Семёном Андреевичем как следует всё обмозговать. Думаю, он одобрит временный союз с татарами. Олег сам привёл их сюда, вот и поделом ему!..»

Князь махнул Семёну рукой:

— Иди и позови старшего боярина.

— А как же Демьян? — напомнил Семён.

— Иди-иди...

— А вдруг западня? — внимательно выслушав князя, задумался боярин. — Да и сомневаюсь я, чтоб Олег Воргольский предал своего хозяина. По-моему, они хотят тебя заманить и уничтожить. Хотя... а вдруг татары на сей раз не лгут?

— Риск, конечно, есть, — почесал затылок Александр. — Да уж больно соблазнительно одним ударом покончить с врагом нашим лютым. А без татар мы с ним навряд ли справимся. Отказывать же...

— А мы им сразу отказывать не будем. Давай я поеду на встречу с этим Харалдаем. Если меня и убьют — невелика потеря будет. А впрочем, убивать меня им нет резону. На кой я татарам?

Александр поморщился:

— Может, и прав ты, боярин, однако дело ли князя за чужие спины прятаться?

— А что дело князя — опрометчиво переть на рожон? Тебе положено дружину водить на брань, а не переговоры вести с какими-то тысячниками. И потом, ежели погибнешь, кто возглавит княжество и дружину?

— Мой сын! — не задумываясь, ответил Александр Иванович.

— Князь Даниил вельми молод, горяч и неопытен. В наше тяжкое время не осилить ему бремени власти, — покачал головой Семён Андреевич. — Его ещё самого за ручку водить надо.

Князь Александр снова задумался. Наконец молвил:

— Пожалуй, опять ты прав, боярин. Поезжай. Коли татары с честными намерениями, то Бог нам в помощь. Поговори с этим басурманом, может, какой толк и выйдет.

Семён Андреевич взял с собой десяток дружинников и поскакал в направлении татарского лагеря. Князь же с дружиной снялся с места и ушёл обратно в Дубок.

Харалдай, выехав навстречу русскому отряду, сразу же заметил подвох.

— А что, Александр испугался? — усмехнулся он.

— А ты его знаешь? — удивился боярин. — Может, я Александр?

— Не знаю, — покачал головой Харалдай. — Но слышал, что он не так стар годами, как стоящий передо мной уважаемый воевода. Ведь воевода ты и боярин?

— Да, — смутился Семён Андреевич. — Но не будет же князь по каждому пустяку бегать сам. Вот он и поручил мне вести с тобой, тысячник, переговоры. Я ясно изъясняюсь?

— Вполне, — кивнул Харалдай. — С тысячником, значит, князь говорить не желает. Может, ему темника подавай или самого Великого хана?

— Может быть, — не моргнул глазом боярин. — Однако будет у нас разговор или нет? Если будет, всё, что ты, командир татарского воинства, сейчас скажешь, я господину нашему постараюсь передать слово в слово.

— Ладно, — согласился Харалдай. — Слушай. Ничтожный князь Олег Воргольский меня предал, и я хочу предложить князю Александру совместными усилиями покончить с этим злодеем.

— А потом предложишь кому-нибудь покончить и с князем Александром? — пристально посмотрел на тысячника боярин.

— Нет, воевода, ты неверно обо мне думаешь.

— А как я должен думать? — повысил голос боярин. — Я долгую жизнь прожил и насмотрелся досыта на вашего брата-татарина. Хотя, не скрою, ты от них отличаешься. Иль ты не татарин?.. Кстати, где это научился так по-русски болтать?

— Ну, то история длинная. Если договоримся, я её расскажу. А пока ответь прямо, без обиняков: принимаешь моё предложение? Коли нет — скрестим оружие, и пусть оно нас рассудит!

— Да погоди, не кипятись! — стал успокаивать горячего тысячника боярин. — Вот ты хочешь, чтоб я те на слово верил. А почему я должон верить? Докажи, что Олег Воргольский предал тебя! И между прочим, ты уже проявил коварство, взяв в плен наших отроков, а ещё раньше предав лютой смерти рудокопов. Чем они-то вам навредили? Нечего сказать?

— Ну почему же? — пожал плечами Харалдай. — Трое полонянников живы и здоровы, хотя идёт война и они, как я понимаю, к нам ехали не лук чистить, а опять заманить в ловушку. Мы только убитыми потеряли триста человек, не считая раненых, и мне доложили, что один из этих троих и завёл нас в засаду. Я могу с него содрать шкуру, зажарить на костре, как барана, но пока этого не сделал по той причине, что хочу договориться по-доброму. Хотя это и рискованно для меня: не знаю, одобрит ли мои действия Великий хан. Теперь о рудокопах. Да, они замучены в нашем лагере, но кем? Вашим русским князем Олегом Воргольским. За это бессмысленное зверство я ударил его, и он сбежал. И по его вине мы попали в засаду. Он трус и подлец!

— Опять только слова, тысячник! — воскликнул Семён Андреевич. — Чем ты докажешь, что Олег сбежал?

— Чем? А я допущу вас в лагерь. Смотрите везде, и если найдёте князя, я — лжец. Если нет, то доложите о том своему князю, и завтра я буду ждать его на этом же месте для окончательного разговора.

— Ну ладно... Хотя спрятать, конечно, и князя можно так, что ни один пёс не сыщет!

— Где можно? — раздражённо дёрнул щекой Харалдай. — Он что, иголка? Лагерь — как на ладони. В юртах и шатрах вы найдёте своих полонянников, которых я намерен вместе с вами отправить домой, и шестерых холопов князя Воргольского, которых я тоже хочу отпустить. Можете сами спросить их, где Олег.

— Та-а-ак, ладно... Силай! — позвал боярин дружинника.

— Слушаю, Семён Андреевич, — подъехал Силай.

— Возьми Пантелеймона и Кирилла — они воргольские — и поищите в стане князя Олега. Да, и поспрашивайте пленных ворголят, где их князь.

— Ну? Договорились? — усмехнулся Харалдай.

— Договорились.

— Вот и ладно. — И — по-татарски: — Тургэн, проводи этих урусутов в наш лагерь, пускай ищут свою иголку в стогу сена.

Тургэн что-то ответил тысячнику, махнул рукой Силаю и, поднимая за собой снежную пыль, пустил коня в галоп.

— А ты и впрямь не похож на своих собратьев, — посмотрел в глаза собеседнику Семён Андреевич.

Харалдай улыбнулся:

— Мне двадцать пять лет, двадцать из которых я прожил на Руси. Мой отец баскачил во Владимире, и я хоть и смутно, но помню Александра Невского, этого действительно великого человека. Я жил среди русов, я играл с русскими детьми, я знаю Русь и её многострадальный народ. И мне искренне жаль этот великий народ...

— Ты говоришь, что любишь русский народ, а сам идёшь на него войною! Жечь города, отнимать добро, свободу и жизнь людей!

Харалдай помрачнел:

— Я воин и иду на Русь не самовольно, а по приказу своего повелителя, хана Золотой Орды. И кстати, не сам иду, ваш, русский князь Олег Воргольский ведёт меня. И в коварстве ты, боярин, зря всех татар огулом обвиняешь. Иные русские по подлости намного превзойдут любого татарина. И у тебя, боярин, нет доказательств нашего особого коварства.

Семён Андреевич вспыхнул.

— Да вы едва ступили на чужую землю и сразу показали такую жестокость, которой ранее свет не видывал, против своих же, степняков-половцев.

— Ты это о чём?

— А о том, что когда в 6732 году от сотворения мира Чингисхановы воеводы Субедей и Джэбэ вышли из Персии на Кавказ, то встретили упорное сопротивление объединённых войск алан и половцев и не могли их победить. Тогда татары подкупили половцев, и те ушли. Субедей же разбил алан, а потом, нарушив договор, разгромил и половцев, забрав у них даже сверх того, что им было заплачено за измену аланам.

— И в чём Субедей-бахадур был не прав?

— Он нарушил договор.

— А половцы не нарушили свой договор с аланами, предав за жёлтые побрякушки своих союзников, точно так же, как Иуда предал Христа за тридцать серебреников? Как сейчас предаёт и вас и нас Олег Воргольский! Как ранее предал своих соплеменников князь Глеб Рязанский. Поверь, я с болью в сердце говорю об этом. И ответь мне, русский боярин, какой участи заслуживает предатель? Только смерти! Так что Субедей-бахадур был тысячу раз прав. И не стоит тебе меня опасаться, тем более что я — христианин.

— Христианин?.. — открыл рот Семён Андреевич. — Православный?

— Нет, не православный, а несторианин из племени кераитов[4], одной из ветвей монгольского народа, — пояснил Харалдай. — У меня в отряде есть ещё найманы, онгуты — почти все христиане-несториане, и к православным мы относимся хоть и без особой любви, но с уважением. Смотри! — Харалдай обнажил свою грудь и показал Семёну Андреевичу нательный крестик. И добавил: — В моём войске есть ещё и магометане, и монголы-язычники, однако их меньшинство. Когда я жил на Руси, то любил посещать русские храмы и даже хотел окреститься в православие, но отец не позволил и отправил в Орду. А в Орде много несториан, и я принял их веру. Но в Орде сейчас засилье басурманских проповедников. После гибели сына Бату-хана, несторианина Сартака, все последующие ханы, начиная с Беркая, склонялись к магометанству. Христиан стали преследовать, а для Руси это опасно... — Вздохнул: — Да и для Орды тоже.

— Да-а-а... — протянул боярин. — Озадачил ты меня, тысячник... Однако холодно. Тяжело на морозе стоять. Когда ж они возвратятся? А, вон они! Ну что? — обратился Семён Андреевич к Ломову.

— Князя Олега мы не нашли, — стал рассказывать Евтей. — Есть там шесть человек из Воргола. С ними говорили Пантелеймон с Кириллом, и воргольцы утверждают, что Олег сбежал ещё до боя. Видели мы и Демьяна с остальными. Все живы-здоровы. И ещё. Воргольские полонянники говорят, что наших рудокопов действительно извёл Олег. Он у них допытывался о местонахождении князя Александра, но те ничего не сказали и были замучены до смерти его палачом.

— Олег палача за собой возит? — удивился Семён Андреевич.

— Возит, — кивнул Харалдай.

— Воевода, — повернулся боярин к Харалдаю, — ты обещал наших людей выпустить.

— И выпушу, — заверил тысячник. — Тургэн! Липецких сюда!..

Вскоре Демьян с товарищами стояли пред очами Семёна Андреевича.

— Опять как несмышлёныш к врагам в лапы попался! — проворчал боярин. — И сам в омут, и ребят потянул! Ничего тебе доверить нельзя! Обратно в кузню захотел?

— Я исправлюсь... — словно мальчишка опустил голову Демьян.

— Ладно, мы поехали, — махнул рукой боярин тысячнику. — Если ты действительно добрый человек, то до встречи!..

Когда Семён Андреевич рассказал о своей беседе с Харалдаем, князь Александр Иванович задумался. Как быть? Верить, не верить — хоть на ромашке гадай. Если тысячник искренен, то, глядишь, и поможет замириться с Ордой. А что, придёт в Липецкое княжество баскачить христианин Харалдай, и возродятся тогда города Липец, Воронеж и Онуз... Но вдруг ловушка?..

— Так что решил, княже? — вывел Александра Ивановича из задумчивости боярин.

— Надо ехать к Харалдаю, — махнул рукой тот. — Ежели не вернусь, князь Даниил пускай не вступает с татарами в бой — бесполезно, а уходит на север. Тут больше делать нечего будет...

Князь собрал ближних бояр и объявил свою волю. Просил в случае его гибели не бросать Даниила, а вместе поступить на службу к какому-нибудь уважаемому князю.

— Мы все готовы умереть за землю Черлёного Яра! — вскочил взволнованный Даниил.

— Сядь, сынок. Не пристало князю горячиться, — улыбнулся Александр. — Умереть успеем. Жить надо и бороться за жизнь.

— А сам так рискуешь! — нахмурил брови Даниил.

— Мой риск оправдан возможностью возрождения княжества. Да и с чего ты взял, что я на верную смерть иду? Не всё мечом решается. Толковый разговор с толковым собеседником может больше пользы принести. — Александр встал. — Все по домам, и я пойду отдыхать. Завтра со мной поедут Кавырша и десять дружинников. Андрей!

— Слушаю, княже.

— Подбери проворных и смелых людей, и чтобы утром были готовы. Ты, Семён Андреевич, ежели что, не оставь без своих мудрых советов князя Даниила... А ты, — повернулся к сыну, — не обижайся. Ты ещё молод и зелен... Коли не вернусь, на рожон не лезь. С татарами всё равно не справишься, а людей загубишь. Во всём слушайся Семёна Андреевича, он тебе будет и отцом, и мудрым советником.

И Александр крепко обнял сына.

После трудного дня князь лёг рано. Неизвестность грядущего страшила его, но страх этот был вызван не столько мыслью о смерти, сколько сознанием того, что, погибнув, он не сможет отомстить за смерть брата, не сможет возродить Липецкое княжество и спасти народ Черлёного Яра от врагов. И только князь задремал, как в постельной послышались шаги.

— Кто там? — с тревогой спросил Александр Иванович.

Тишина — и лишь чёрная тень скользнула по кровати. Кто-то осторожно прошёл к слюдяному окну и выглянул через него наружу. Александр Иванович метнулся к двери, ведущей в соседнюю палату, освещённую факелом. Скрип петель привлёк внимание незваного гостя, и он резко повернулся, сверкая красными словно угли глазами. Александр Иванович выбежал из постельной, схватил факел и вернулся обратно, но в комнате уже никого не было, лишь мёртвая тишина давила на уши. Князь осмотрел все закоулки, перекрестился на образа и прошептал:

— Что же это было? Неужто Смерть приходила?..

Он отнёс факел, снова лёг и задумался.

«А может, не ехать на встречу с татарами? Нехорошее это знамение... Хотя, коли то Смерть, она всё равно меня забрать должна, независимо ни от чего. От судьбы не уйдёшь и не спрячешься ни за чьей широкой спиной...»

На князя напала сонливость, но едва сомкнул веки — увидел Святослава. Тот хмур и суров. Не на брата смотрит, а куда-то поверх головы Александра. А там небо чёрное, а тучи ещё чернее и так низко плывут, что чуть не касаются темени Святослава. И вдруг...

«Ты зачем поручил князя Даниила заботам боярина Семёна? — заговорил гулким, словно из подземелья, голосом Святослав. — Смерти захотел? Не Смерть к тебе приходила только что, а я, чтобы предупредить. Помнишь, когда я передал тебе боярина, то сам скоро погиб. Дурной знак то. Но я-то оставил княжество в надёжных руках. А на кого ты оставишь?..»

— На Даниила! — прошептал потрясённый Александр.

«Не-хо-ро-шо... Не-хо-ро-шо...» — подымаясь ввысь, далёким эхом прогудел Святослав.

— Куда ты, брат?! — закричал Александр.

«Он к предкам, он к предкам!..» — зарокотал кто-то невидимый из-за облаков.

И вдруг...

«Я дойду до последнего моря, и тогда вся Вселенная окажется под моею рукой!» — прогремело из поднебесья.

— Чингисхан!.. — застонал князь Александр и проснулся. Полная луна смотрела через окно прямо в глаза. В постельной было видно как днём. Скоро князь опять задремал и — снова виденье. Ярко-зелёное поле, усыпанное цветами, по которому на огромном белом коне скачет великан-витязь. И — голос, подобный грому:

«Эй, князь! Я — князь Александр Невский. Ты, говорят, хочешь поклониться поганым?»

— Но ты же сам кланялся царю Батыге! — обиделся Александр. — И не кланяться я собираюсь, а еду на переговоры!

«На переговоры?.. — прогудел призрак. — На переговоры и я ездил к Батыге. На переговоры иди!..» — И исчез.

Александр Иванович открыл глаза. Светало, с улицы доносился топот копыт коней и крики людей.

— Проспал?! — вскочил с постели князь и закричал: — Бездельники! Почему не разбудили?!

В дверь заглянул холоп:

— Семён Андреевич не велел. Сказал: «Пускай князь поспит, ему предстоит трудный день».

Александр быстро оделся, помолился Богу, позавтракал и вышел на крыльцо. Его ждали дружинники во главе с Андреем Кавыршей. Перед отбытием отец Максим благословил князя и воинов.

Тысячник Харалдай со свитой уже собирались уезжать с условленного места, когда увидели русских: высоких как на подбор, белокурых, светлоглазых витязей и красивого, статного, хотя и не по годам убелённого сединами князя.

— Приветствую тебя, князь Липецкий! — торжественно поднял правую руку Харалдай.

— Здрав будь и ты, воевода Харалдай, — приветливо ответил князь. — Весьма наслышан о достоинствах твоих и рад буду выслушать уже из твоих уст, богатырь, речи благородные. Хочу я изведать мысли твои настоящие, а не чужим языком воспроизведённые. Ты уж не обижайся, воевода, но мы все говорим иногда не то, о чём думаем.

— Да мысли мои, князь, сродни делам моим, — прищурился Харалдай. — И нет ничего благостней для истинного христианина, чем жить в дружбе и верности с такими же христианами, как он сам.

— Добро глаголит брат мой во Христе, — удерживая своего могучего жеребца, удовлетворённо кивнул Александр. — Но что же хочет предложить воевода для меньшего пролития крови христианской?

— Ты уже, наверное, знаешь, князь, что меня предал Олег Воргольский, — нахмурился Харалдай. — И поэтому я предлагаю объединить наши усилия, чтобы покончить с этим выродком раз и навсегда.

— А потом и со мною? — пристально посмотрел на тысячника князь. — Извини, но уж я-то ваши повадки знаю.

— Слышал я подобное от твоего боярина, — спокойно сказал Харалдай. — И я и тебе, князь, напомню, что являюсь христианином, целую крест и могу в вашем православном храме перед иконой Спасителя и Пресвятой Богородицы поклясться в верности своих слов.

В моём отряде, повторяю, много христиан. Есть, правда, и язычники, и буддисты, и магометане, но никто из них не нарушит данного мной слова. Я всё сказал. Выбирай, князь, войну или мир. Если выберешь войну, приходи завтра сюда с дружиной сражаться. Если мир, то будем вместе действовать против супостата Олега.

— Хорошо. Надеюсь, что ты искренен, тысячник, — улыбнулся Александр. — Только не пойму вот, как вы, татарские воины, здесь без грабежа обитать собираетесь? Вам же кормиться надо.

— Твоё княжество мы грабить не будем, не бойся, — заверил Харалдай. — Сегодня же, если договоримся, мои бахадуры уйдут под Воргол. Пускай их кормит князь Олег! — И громко рассмеялся: — Он нас в гости звал, он пусть и угощает!

— Так ты здесь никак кочевать собрался?

— Нет, князь. Я отправил в Орду послание. Недели через три гонец привезёт ответ хана. Если Телебуга мой план одобрит, начнём действовать.

— А если не одобрит?

Харалдай пожал плечами:

— А не одобрит, приеду к тебе в гости. Сходим в баню, в церковь...

— В баню? — вытаращил глаза князь, знавший неприязнь татар к русской бане.

— Но я же говорил, что долго жил на Руси.

— А-а-а... Ну-ну.

— Так вот. Попаримся, помолимся, а после решим, что и как делать.

Солнце уже стояло в вышине зимнего небосвода, когда князь и тысячник закончили беседу. Мороз сдал, ветер почти стих, дышалось легко и свободно.

— Сегодня я снимаюсь и ухожу под Воргол, — поглядывая в сторону деревьев, напомнил Харалдай. — Но из леса за нами всё время следят какие-то люди. Мои бахадуры пытались их поймать, но они неуловимы как духи!

— А-а-а! — засмеялся князь и повернулся к Кавырше. — Это Ломов со своими дружками службу справляет. Пошли кого-нибудь передать, чтоб домой возвращались. А Кунаму пускай велят пропустить татар через его владения в Воргол беспрепятственно.

И скоро Харалдай ушёл в Воргольское княжество. Князь же Александр Липецкий продолжил готовиться к войне с князем Воргольским и Рыльским.

— А нет ли у вас ещё одного добра молодца — для нашей подруги Любаши? — озорно поглядывая на Кирилла, спросила Надежда.

— А у вас что, своих женихов не хватает? — удивился Кирилл.

— Своих-то хватает, да больно мелковаты! — рассмеялась Надежда. — Своих мы особо и не замечаем. Со стороны интереснее вьюноши бывают!

А Пантелеймон с Верой сидели тихо, как мыши. Пантелеймон боялся даже прикоснуться к Вере, словно опасался спугнуть красивую птицу, которая может улететь навсегда за тридевять земель. Да и сама Вера, не в пример своей бойкой подруге, была девушкой спокойной и степенной. Высокий сильный голубоглазый парень ей вроде и нравился, но больно уж робок и застенчив.

Подошла Любаша.

— Чего это вы молчите? — спросила.

— Да так... — пожала плечами Вера. — Разговор не клеится. Пантелеймоша воды в рот набрал.

А парню эти слова — что ножом по сердцу. Беспомощно посмотрел на Любашу, точно ища поддержки, а та вдруг вспыхнула и опустила глаза.

Вот ведь как иногда бывает: влюбится юноша в девушку, не получая взаимности, а другая в это же время страдает о нём...

Так, втроём, продолжая молчать, молодые люди побрели к дому Веры. А возле калитки Вера быстро попрощалась и упорхнула. Пантелеймон же чуть не заплакал.

— Ну не убивайся ты, Пантюша! — стала успокаивать парня Люба.

— Эх, да ты-то что понимаешь?! — Пантелеймон вскочил на коня и ускакал, не дожидаясь Кирилла.

А Люба сквозь слёзы посмотрела ему вслед, кусая губы, промолвила с обидой:

— Дурак ты, Пантелеймоша, истинный дурак! — И тоже пошла домой.

Её догнали весёлые и счастливые Кирилл с Надеждой.

— Любаш! — обняла подругу Надежда. — Что невесела? А где Веруха с Пантюхой?

— Веруха домой ушла, а Пантюха ускакал.

— Поругались, что ль? — растерялся Кирилл.

— Не знаю... — вздохнула Люба.

— Так... ладно, девки, до свиданья! — кивнул Кирилл. — Поеду, а то как бы он глупостей не натворил.

Девчата остались одни.

— Бедный Пантелеймон... — вдруг неожиданно для Надежды грустно вздохнула Люба.

— Почему это?! — изумлённо глянула на подругу Надежда.

— По Верке сохнет, а она его не любит.

Надежда только раскрыла рот и развела руками...

Кирилл догнал Пантелеймона уже возле Дубка. И тут, как снег на голову, — Демьян.

— От невест ворочаетесь?

— От них, — кивнул Кирилл.

— Взяли б меня как-нибудь с собой! — не то в шутку, не то всерьёз попросил Демьян.

— Да хоть завтра, — с готовностью согласился Кирилл.

— А свободные девчата-то имеются? — прищурил свои угольные глаза Шумахов.

— Имеются. Сколь душе угодно...

Этой же ночью Василий Шумахов отправил всех троих в дозор. Промотавшись до утра, дружинники вернулись и завалились спать. Проснувшись вечером, Демьян помчался будить Пантелеймона и Кирилла.

— А я в Ярославы не поеду, — заявил вдруг Пантелеймон.

— Это почему же? — уставился на него Кирилл.

— А что без толку ездить? — Голос Пантелеймона потух. — Видать, такая красавица не для меня...

— А чё, и впрямь так красива? — ухмыльнулся Демьян.

Пантелеймон побледнел и подумал: «А ну как этот черномазый уведёт Веру?» — и вроде как нехотя проворчал:

— Ладно, едем...

В те морозные святочные дни вся молодёжь в Ярославах была на улице. Беспрестанно жгли костры — грели души умерших пращуров. Веселье царило в селе. Вовремя, ох вовремя примчались из Дубка три лихих всадника.

— Так-так, и где ж те красавицы, о которых мои дружки толковали? — ловко спрыгнув с коня, ухмыльнулся Демьян.

— А вот они мы — Вера, Надежда, Любовь! — прищурилась озорная Надежда.

— Да и впрямь хороши!.. — И Демьян уставился горячим бесцеремонным взглядом на Веру.

— Эй! — потянула его за рукав Надежда. — Не туда смотришь, наша Вера занятая. А вот Люба — как раз для тебя.

— Люба так Люба! — не растерялся Демьян, однако, заведя разговор с Любовью, нет-нет да косился на Веру.

И на ту появление Демьяна явно произвело впечатление. У бедного Пантелеймона ни с того ни с сего вдруг развязался язык: он что-то говорил и говорил любимой, а её лучистые глаза искали Демьяна.

Люба сразу заметила это и, чтобы не терзать душу Пантелеймона, предложила Шумахову прогуляться по морозцу. Через минуту тот уже забыл про Веру и увлечённо беседовал с новой подругой. Он не умолкал ни на миг и изрядно хвастал, особенно о своих воинских подвигах. И вдруг — вспомнил Марию и сник.

— Эй, ты что это замолчал, соколик? — улыбнулась Люба.

Демьян скрипнул зубами:

— Жену вспомнил...

— Жену?! И где же она? В Дубке осталась?

— Нет... не в Дубке... — потупился парень. — Воргольские изверги и татары замучили...

Люба вздрогнула:

— Она погибла?

— Да.

— Прости...

Разговор дальше не клеился, и молодые люди, пройдясь немного, вернулись к остальным. Но и здесь особого веселья не было. Вера уже ушла домой, а Пантелеймон понуро сидел на коне. И только Надежда с Кириллом в стороне ото всех ворковали как голубки.

— Ну что ж, — вздохнул Демьян. — Прощай, Любаша! Может, ещё встретимся... Пантюха, ты чё такой смурной? Поехали домой?

— Поехали, — процедил Пантелеймон.

— А Кирилл?

— Он дорогу найдёт...

До самого Дубка Демьян с Пантелеймоном ехали молча. Первым, уже почти у города, не выдержал Демьян:

— Ты, Пантей, зря дуешься. Я не виноват, что Верка тебя не любит. А мне она не нужна — запомни это. Я ни с кем жить не смогу, как с Машей жил, будь то даже царевна царьградская. Я Машу любил, люблю и буду любить до самого конца своего. Ненавижу я твоего бывшего князя Олега и не успокоюсь, пока не убью его!

— Что ты мне его лепишь! — зло огрызнулся Пантелеймон. — Я ему без году неделю служил, а теперь подданный Александра Липецкого.

— Ну ладно-ладно, не обижайся, сорвалось!

— А я вот щас те как дам — «сорвалось»!..

И — быть бы драке, но из темноты послышался оклик:

— Стой! Кто едет?

— Свои! — рыкнул Пантелеймон.

— Кто свои?

— Ты что, болван, князя Александра дружинников не признаешь?! — подал голос и Демьян.

— А ты не лайся, черномазый! — не остался в долгу сторож. — Тебя, смоляной, уже давно Семён Андреевич с отцом ищут. Пошто без спросу уехал?

— Не твово ума дело! — Демьян изо всей силы огрел плетью коня и пронёсся мимо разинувших рты сторожей.

Его действительно повсюду искали и не могли понять, куда он запропастился. Подумали даже, что опять в шайку Кунама подался.

— В дозор срочный идти, а тебя, молокососа, днём с огнём не найдёшь! — встретил сына бранью Василий Шумахов. — Быстро доспех надевай, а то уедем и опять перед князем за тайную отлучку ответ держать будешь!

— Да я так, налегке...

— А если на врага напоремся?

— Щит возьму.

— Хоть шелом-то одень!

— Да на кой он мне?

— Ну ладно, мальчишка! Поехали! — скомандовал Василий, и отряд дозорных поскакал к Ворголу разведать, там ли татары Харалдая и не замышляют ли они чего. И если будут замечены действия Харалдая против воргольского князя, Василий должен вступить с тысячником в переговоры. Таков был приказ князя.

Когда Рвач сбежал от своих спасителей и неожиданно появился в Ворголе, то сперва против них и братьев Севастьяна Хитрых предпринимать ничего не стал, пока однажды, ближе к полудню, не вернулся князь Олег. Князь сразу же приказал запереть ворота на крепкие запоры, усилил охрану стен детинца и стал ждать противника. Воргольский люд не понял причины этих воинственных приготовлений и какого врага следует ожидать у своего порога. Решили, что князю не удалось договориться в Орде и он, не получив оттуда помощи, боится нападения липецкой дружины. Однако всё оказалось хуже. Беда угрожала не от липчан, а от войска татарского. А татар воргольцы боялись пуще нечисти.

И вот со стен сторожа увидели разъезды татарской конницы. Князь Олег созвал Думу: всех бояр, воевод и в том числе Рвача с Игнатом Хитрых. Шёл долгий разговор об обороне города. Поделился своими соображениями и Игнат.

— Я, княже, думаю, — приглаживая русую бороду, проговорил он, — что надо усилить сторожу. Татары уже близко, и в детинец надо пропустить посадский люд...

— А с ним вместе и твоих братцев-предателей Севастьяна и Афанасия, чтоб нанесли нам удар в спину? — перебил Игната до того тихо сидевший Рвач. — Княже! Прикажи связать этого негодяя!

— Ты что плетёшь, боярин? — сурово посмотрел на Рвача Олег.

— А ничего я не плету, Олег Ростиславич! — наливаясь гневом, повысил голос Рвач. — Его братья в дружине Александра Липецкого служат. Севастьян ещё к Святославу перебежал, а Афоня недавно переметнулся.

— Откудова известно? — выпучил глаза князь. — Мне Ростислав говорил, что Севастьян попал к татарам в плен и хану ихнему служит. Да он недавно был тут с татарином...

— Да-а-а, был! — весь дрожа от злобы, рыкнул Рвач. — И я тоже был! В плену у Алексашки-разбойника и видел сидящего на почётном месте Севастьяна!

— Не слушай его, княже! — вскочил Игнат. — То-то, смотрю, его не было. Ползал, сука, к своим, а теперь опять явился раздоры делать!

— Замолчи, гад! — гаркнул Рвач.

— Сам молчи, собака липецкая! — Игнат выхватил меч. — Не верь ему, Олег Ростиславич! Кабы б он был у липчан в плену, разве вырвался бы оттудова? Их Дёжкин ему сразу башку бы свернул!

— Да он и свернул! — ещё пуще заревел Рвач. — Но не добил! А я отлежался, отживел и ушёл от погони!

— Это со свёрнутой-то башкой? — ехидно осведомился Игнат. — И вы верите ему?! Да если б он действительно Дёжкину в лапы попал, не сидел бы сейчас перед нами!

— Замолчите оба! — вонзил остриё меча в пол князь. — Эй! Гридни! До конца разбирательства обоих в тёмную! Отберите у них оружие!..

— Княже! Да за что же меня, твово верного слугу, в тёмную?! — завопил Рвач.

Игнат сдал оружие молча. А Олег, на всякий случай, приказал взять под стражу и брата Игната Козьму. А в придачу он послал под видом нищего оборванца в Дубок лазутчика, о существовании которого не знали даже княгиня и княжата. Это был преданный лично князю человек из Рыльска, не раз выполнявший его сложные поручения при дворе хана Золотой Орды.

И вскоре этот посланец принёс из Дубка известия, подтверждавшие правоту Рвача. Предатель был выпущен на свободу, а братья Хитрых остались в подземелье. Однако перед угрозой осады Воргола князь Олег отложил казнь. Не до кровавых потех на лобном месте, когда своя жизнь в опасности.

Василий Шумахов с десятком дружинников добрался по густому лесу до окрестностей Воргола. Тайными тропами незаметно для глаз татарских провёл туда липчан Севастьян Хитрых.

— Кругом гарь и копоть, — вздохнул Василий. — Ордынцы жгут селенья Воргольского княжества.

— Посмотри, посмотри — посад горит! — указывая палицей в сторону пламенеющего пригорода, заволновался Севастьян. — Там же мои родичи живут, дети Козьмы! Как бы их не побили или в полон не забрали.

— Да успокойся, — попытался утешить его Василий. — Давно небось в детинец ушли. — И добавил: — Знать, правду сказал Харалдай нашему князю: разоряет он владенья Олега. Выходит, нам надо открыться Харалдаю и узнать о его планах. Коль татары жгут посад, значит, готовятся к штурму. Наверное, хан разрешил Харалдаю уничтожить Воргольское княжество.

— Но там же братья! — почти простонал Севастьян.

— А мы тут зачем? — с укоризной посмотрел на него Василий. — Если в живых застанем — выручим.

— Вот-вот: если застанем...

— Так и мы погибнуть можем, — пожал плечами Василий. — На то она и ратная доля. Ладно, хватит ныть! Надо хорошенько продумать, как проскочить к Харалдаю, чтоб татары с перепугу нас не перестреляли. Что по этому поводу соображаешь?

Севастьян буркнул:

— А что тут соображать? Надо посылать Демьяна.

— Почему Демьяна? — недовольно нахмурился Василий.

— Да потому, что он был у татар в плену и его наверняка запомнили в лицо. Он выедет один, а в одного татары стрелять не станут, постараются взять живым. А взяв, угадают и отправят к Харалдаю.

— Ну, не знаю. Не очень мне это нравится, — поморщился Василий. — Хотя, с другой стороны, действительно, кроме Демьяна, на такое дело послать некого. Ладно... Дёмка! — крикнул Василий.

— Что, батя? — приблизился Демьян.

— Тебе одному придётся съездить к Харалдаю.

— Зачем?

— Скажешь, что мы просим его о переговорах.

— А допустят меня к нему?

— Допустят. Одёжа на тебе не военная. Меч тоже оставь тут, показывай, что с миром идёшь. Господь милостив — поможет. Только не суетись, а то подстрелят как куропатку.

— Я понял, батя.

— Ну, езжай. С Богом! — перекрестил Василий сына.

Демьян выехал из леса и сразу же был замечен татарским разъездом и окружён. Убедившись, что русский безоружен, его сопроводили к юрте Харалдая и после доклада ввели в юрту.

— Я — посланец князя Александра Липецкого, — сдержанно поклонился Демьян.

— Вижу, что посланец, — невозмутимо ответил Харалдай. — Ты один?

— Нет, не один.

— А где остальные? Или ты главный?

Демьян чуть замялся:

— Н-нет, не главный... А остальные в лесу.

— Так зови их. Говорить будем.

Вскоре перед Харалдаем предстали Василий Шумахов и Севастьян Хитрых.

— Вот что, боярин Василий, — начал Харалдай. — Не одобрил наш план разгрома Олега Воргольского Великий хан Телебуга. Более того, он ждёт меня в Сарае вместе с князем Александром.

— Князь Александр не давал мне полномочий вести такие переговоры, — покачал головой Шумахов. — Я ему передам твоё предложение, но не думаю, что он согласится добровольно идти на погибель. Князь Александр — воин и предпочтёт умереть в ратной схватке с врагами Отечества, чем сложить голову под топором вашего палача.

— Я буду его защищать! — вспыхнул Харалдай. — Я сам готов умереть, но не дать его в обиду!

— Невелика потеря для нас гибель татарского воеводы! — дерзко усмехнулся Василий. — А гибель князя Александра — беда и горе для княжества, липецкого народа и всего Черлёного Яра.

— Та-а-ак, ладно... — встал и прошёлся, разминая затёкшие ноги, Харалдай. — Похоже, ты, боярин Василий, не тот человек, который может решить наш с князем Александром вопрос. Ну ладно... Тургэн!

— Слушаю!

— Остаёшься за старшего, а я еду в гости к Александру Липецкому. Без меня никаких вылазок против Воргола не предпринимать. Берите что осталось в посаде и окрестных сёлах. Понял?

— Так мы уже всё в округе забрали! — посетовал Тургэн.

— Продвиньтесь подальше, но смотрите, в соседние княжества не лезьте.

— Я понял, командир, не полезем...

И Харалдай в сопровождении десятка бахадуров отправился в Дубок.

Князь Александр встретил татарского тысячника с почтением, чему немало подивились дружина и народ. А некоторые шептались: «Не сдаётся ли татарам наш князь?»

Но ещё больше удивились люди тому, что князь повёл степного гостя в баню. Татарин парился, как русский, — с густым паром, с веником и холодным квасом. И совсем уж раскрыли все рты от изумления, когда увидели Харалдая, идущего в церковь.

«Вот это да-а-а!.. Татарин-то крещёный!..»

А после бани и церкви Харалдая позвали на княжеский пир. Правда, не таким он был пышным, как прежде, без многолюдства и особого веселья, но всё равно — пир есть пир.

Отговорив здравицы и опустошив немало кружек вина заморского, которого, несмотря на бедность, уже и в Дубке было припасено в достаточном количестве, начали беседу.

— Александр Иванович, — промолвил Харалдай. — Великий хан запретил разгром Воргольского княжества, но я думаю, что он не принял ещё окончательного решения и потому приглашает нас...

— Чтобы содрать с меня шкуру? — усмехнулся князь.

— Погоди, Александр Иванович, — покачал головой Харалдай. — Мы постараемся уговорить хана пойти на Олега. Против этого негодяя накопилось столько обвинений, что хан не устоит перед их очевидностью.

— Однако он может поручить тебе уничтожить Олега и без моей поддержки, а меня оставит в Сарае, учинит суд и казнит... У ханов Золотой Орды князья Липецкие всегда не в чести были.

— Ты неправ, — спокойно возразил Харалдай. — Неужто тебе не известно, что ханы предпочитают, чтоб русские князья резали друг друга сами, а татарское войско, якобы посланное для поддержки одного из князей, в это время занималось исключительно грабежами. Но я, князь, один из немногих татарских воевод, которые к русским относятся с уважением, и мне претит, что мои соотечественники, не без помощи ваших же князей, разоряют Русь. Хотя вы сами — сами! — чаще сражаетесь между собой, нежели с нами. Мудрым правителем был Бату-хан, который установил забирать у русских десятину, а остальное оставлять, чтобы вы могли жить, накапливать богатства и снова часть из них отдавать нам.

Александр Иванович насупил брови:

— Ты, Харалдай, татарин и оправдываешь своих. А если разобраться, то почему мы должны платить вам дань? Наш народ работает в поте лица, создавая богатства, а вы, не работая, их у нас забираете. Разве это справедливо?

Харалдай невесело улыбнулся:

— О какой справедливости в наш кровавый век ты, князь, говоришь? Да вы сами так в глотки соседям вгрызаетесь, что мы только удивляемся вашему зверству, подлости и неразумности. А дань мы с вас получаем по праву победителя. Почему вы так плохо обороняли свои дома? Почему, когда Бату-хан шёл с огнём и мечом по Руси, ваши князья, как глупые бараны, сидели каждый в своём городе-овчарне, дожидаясь нападения волка? Ведь если бы Юрий Владимирский, объединившись с Ярославом Новгородским, Михаилом Черниговским и Даниилом Киевским и Галицким, пришли на подмогу Юрию Рязанскому, то такой беды на Руси бы не было. Лиса зайца задирает не потому, что ей это нравится, а потому, что есть хочет. Татарам тоже хотелось есть, и они пошли на Русь. Но кабы князья ваши забыли личные обиды и повернули свои объединённые полки против войск Бату-хана, то не известно ещё, кто кому дань платил бы. Ведь побеждали же русские под началом Святослава Игоревича Киевского могучих хазар. Я читал ваши летописи. Святослав Игоревич был под стать и Чингисхану, и Бату-хану, и самому Александру Македонскому. А теперь обмельчали ваши князья, раздробили Русь, разметали в клочья по полям и лесам, по живому телу разорвали! Даже Александр Невский, и тот не поделил власть с братьями. Тогда Великими князьями Владимирскими были сначала Михаил, а потом Андрей Суздальский. Но Александр, этот действительно великий витязь, разгромивший шведов и немцев, не устоял перед соблазном при помощи нашей конницы прибрать к рукам не только Новгород, а ещё и стольный Владимир. Наслал он Неврюеву рать на русскую землю, разорил её, а зачем? Не мог, что ли, с братом Андреем поладить?

— Да я смотрю, Харалдай, ты и впрямь за Русь радеешь, — потеплел взгляд князя Липецкого. — Но то, что ты предлагаешь, я принять не могу. Телебуга обязательно захочет покончить со мной.

— Не бойся...

— А я и не боюсь! — перебил Александр. — Я уже своё отбоялся и прекрасно понимаю, что гибель моя неминуема, однако не могу уйти из этого мира, не отомстив воргольскому иуде за его злодеянья.

— А как же заповедь Христа о прощении?

— Не всё прощать можно. Я бы простил Олегу личную обиду, но он намеревается уничтожить народ липецкий. А я князь. Или, по-твоему, я должен бросить на произвол судьбы Богом вверенный мне народ? Господь к этому никогда не призывал, а борьба за Отечество есть истинно святое дело. Не ради животного мщения иду я на Олега Воргольского, но ради спасения княжества.

— Но одни вы с этим вепрем не сладите, а сейчас у тебя имеется благоприятный момент помириться с Ордой, хотя бы на время. Олег и нас предал, а татары предателей ох как не любят. Я уверен, что сумею убедить хана Телебугу не трогать тебя.

— Ну вот и поезжай и убеждай! — проворчал Александр.

Харалдай вздохнул:

— Боюсь, если один в Орду поеду, то обратно жди уже не тысячника-христианина, а темника-бесермена. Хан пошлёт на вас такую рать, которая ни перед чем не остановится, и тогда поход Неврюя покажется лёгкой забавой. Спалят не только ваши города и веси, но и все леса повыжгут, все нивы в пустыню превратят — и не останется тут места не только для человека, но и для зверя. Беду ты накличешь на Черлёный Яр, великую беду!

— Хорошо, я с боярами посоветуюсь, — кивнул Александр, и пир потёк далее — с льющимся рекой вином заморским, мёдом сногсшибательным, закусками разнообразными. Да-а, даже в такую страшную годину, когда враг в горло вцепился и не отпускает, не может, ну не может русский человек без забав и утех. Некоторые бояре упились, как говорится, вусмерть и рухнули под стол. Одних выволакивали на свежий морозный воздух, чтоб очухались, других отправляли домой, а третьи так под столом и остались.

Наутро все собрались снова. Головы трещали, но, опохмелившись, бояре долго спорили, гадали, рядили и, наконец, решили отпустить князя Александра в Орду, а с ним послать Василия и Демьяна Шумаховых, Андрея Кавыршу, Дорофея Космачова и Евтея Ломова.

Однако князь возразил:

— Дорофей с Евтеем пускай дома сидят. Поездка в Орду опасна — в случае беды Даниил останется без биричей и советников. Они, как и Семён Андреевич, будут при молодом князе. А брать или не брать Демьяна, пускай думает Василий: хочет он или не хочет сына посольским делам обучать.

На том и порешили.

Выйдя на улицу, Василий послал было гридня отыскать Демьяна, но потом вспомнил, что тот завернул зачем-то по пути из-под Воргола в Ярославы.

— Ладно, без него обойдёмся, — махнул рукой.

А Демьян, когда возвращались из-под Воргола, попросился у отца на ночку в Ярославы. Василий позволил, но предупредил шалопая:

— Ты там недолго, вдруг занадобишься.

Демьян, голова бесшабашная, решил наведаться к Любови, да встретил Веру, и...

— Ах ты, красавица! — соскочив с коня, схватил девушку в охапку и крепко поцеловал.

Вера обомлела, ноги её подкосились, и она бессильно повисла на руках наглого парня. Сладкая истома навалилась вдруг как тяжёлое душное облако, и девушка простонала:

— Ох, Дёмушка, отпусти, люди увидят!..

Демьян ухмыльнулся:

— И што?

— Ничего!

Вера выскользнула из объятий Демьяна — и ахнула: недобрым взглядом на неё смотрела... Люба. Смотрела, смотрела — и, внезапно вспыхнув, резко повернулась и пошла прочь.

— Господи, да ты что! — всхлипнула Вера.

— А что?! — удивился Демьян.

— Люба нас видела!

— Ну видела и видела. Что с того?

— Как что? Ты ж ещё недавно с ней ходил!

— Подумаешь — ходил! — усмехнулся Демьян. — Я ей не муж. Вчера ходил, а нонче не хожу.

— Так ты с ней просто так?..

— Да, просто.

— И со мной — «просто»?

— Да не, ты — дело другое... А ну, пойдём-ка в лес, погуляем...

Возвращались из леса оба чернее ночи.

Вера плакала, и горькие слёзы ручьём струились из её глаз.

— Что ж ты наделал, кобель забеглый?! Как мне теперь на людей смотреть? Как замуж выходить и что я матушке с батюшкой скажу?..

— А я тя насильно не тащил! — отрезал Демьян. — Чай, не маленькая, соображаешь, что к чему!

— Да я ж подумала, что ты любишь меня! — глянула на него Вера покрасневшими от рыданий глазами.

— Вот ещё! — вдруг зло скрипнул зубами Демьян. — Учти: я никого не любил и уже не полюблю, кроме моей Маши!

— Так ты женат?! — вскрикнула Вера и наотмашь ударила парня по щеке, а потом как безумная, спотыкаясь и утопая в снегу, побежала прочь.

— Эй, да постой! — крикнул ей вслед Демьян. Он хотел объяснить, что был женат, да жена померла, и он вполне может снова жениться, а она, Вера, очень даже ему подходит, но... Но Вера уже скрылась за деревьями, и он не стал догонять её. Постоял-постоял, махнул рукой, отвязал привязанного неподалёку к кусту коня, прыгнул в седло и поскакал в Дубок. Однако по пути передумал и свернул к устью Красивой Мечи: решил проведать друзей из шайки атамана Кунама.

А растрёпанную и зарёванную Веру встретила у околицы Люба. Вера кинулась ей на грудь и задрожала, затряслась всем телом.

— Господи, да что случилось, подруга?! — перепугалась Люба, а Вера жалобно, с подвываньем заголосила.

— Милая, ну успокойся, — гладя по голове, стала утешать её Люба. — Это он, да? Он надругался над тобой?

— Всё! Всё! Погибла я!.. — захлёбывалась слезами Вера.

Люба всплеснула руками:

— И ничего не погибла! Пантелеймон же любит тебя до смерти!

— Да пропади они все пропадом!.. — рыдала Вера. — Все они черти окаянные, злыдни проклятые, кобели ненасытные! Как мне домой показаться?! Батя вожжами запорет! Голубушка, милая, куда теперь деваться?..

— Так! — решительно заявила Люба. — Пошли ко мне.

— Да ты что?!

— В баню пошли. Там и выспишься, и посвежеешь.

— А батя с матушкой искать будут?

— Не будут, до вечера ещё далеко. Я сеструху Аннушку отправлю предупредить ваших, что ты у меня. А ночью домой вернёшься, ляжешь — родители ничего и не заметят...

В бане Вера легла на полку и сразу уснула. Люба притащила из избы подушку, одеяло, укрыла подругу потеплее, прилегла рядом и тоже задремала.

Настал вечер. Прискакали на гулянье Пантелеймон с Кириллом, пришла Надежда, а Веры с Любой нет.

— Да где ж они? — удивился Кирилл.

— Не знаю, — растерянно пожала плечами Надежда. — Я у Веры была, матушка сказала, что она у Любаши, а Любашины родители толкуют, что обе гулять пошли. Днём-то их возле леса видели... Может, беда какая стряслась?

— Ох, да какая там беда! — побледнел Пантелеймон. — Не хочет Вера меня видеть, вот и прячется, а Любка ей помогает!

— Нет, ну погоди... — неуверенно протянула Надежда. — А вдруг и впрямь что случилось?..

— Хватит тебе, Надька, чепуху молоть! — Пантелеймон прыгнул в седло. — С меня довольно! Всем привет. Прощай, Надюха! Прощай и первая моя любовь! Больше я сюда ни ногой!

Пантелеймон вытянул плёткой коня — и был таков...

Признаки приближающейся весны уже давали о себе знать. Солнце всё выше поднималось над горизонтом и грело всё сильнее. Пора было отправляться в Орду, и в один из таких ясных, светлых дней князь Александр Липецкий с малой дружиной прибыл в лагерь тысячника Харалдая.

Харалдай был в приподнятом настроении, да и Александр не унывал. Как в старые времена, ещё при жизни брата, он вроде бы беззаботно улыбался, хотя при этом заметил:

— Ох, не к добру наше веселье.

— Почему? — удивился Харалдай. — Веселие — знак удачи.

— А говоришь, о русских всё знаешь, — пожал плечами князь. — Ведь народная примета утверждает, что если человек весел, то скоро ему плакать придётся.

— Не будем мы плакать, князь, не приучены, — посерьёзнел тысячник. — И цели своей всё равно достигнем.

— В Сарай до распутицы бы добраться, — посерьёзнел и князь.

— Хорошо бы. Весна ранняя, реки вскроются, а в степи весну встречать скверно. Надо ехать, — кивнул Харалдай.

Перед уходом от Воргола князь и тысячник проехали вдоль стен детинца. Харалдай, погрозив саблей, громко крикнул:

— Мы ещё вернёмся, безбожный Олег!..

Осада была снята, и жители Воргола вздохнули с облегчением. Князь Олег по этому случаю собрал воевод и бояр.

— Враг ушёл, но... враг и остался, — многозначительно поднял он палец. А бояре заметили, что князь впервые назвал врагами татар. — Вы, конечно, видели, что и Александр был вместе с Харалдаем. Мне думается, Харалдай ушёл отсюда навсегда, поэтому, немного поднакопив сил, летом мы одним ударом сможем, наконец, уничтожить логово липецких ублюдков в Дубке. Мы покончим с нашими злейшими врагами раз и навсегда и убьём последнего из их князей — Даниила.

— Отец, а не рано ли ты хоронишь князей Липецких? — не по летам здраво рассудил княжич Ростислав. — Александр ещё в силе, да и с Даниилом не так-то легко будет совладать.

Кому другому Олег таких слов не простил бы, но сына он любил и потому довольно мягко сказал:

— Ты ещё молод и неопытен, Ростислав, а я мудр и знаю Великого хана. Он ни за что не выпустит разбойника Александра из Сарая и, уж будьте уверены, устроит ему самую ужасную казнь. А с Данилой справиться не составит труда. Он зелен в княжеских делах, и даже этот вор Кунам его не спасёт. Да и с самим Кунамом пора кончать. Хватит ему шастать по лесам и лугам нашего княжества!

— Но у нас и в Ворголе враги, — зло буркнул Рвач.

— Не встревай! — сверкнул очами Олег. — Тебе кто позволил перебивать господина? Место своё забыл?

— Нет-нет, — втянул голову в плечи Рвач. — Я просто хотел, княже, напомнить про предателей Хитрых. Да и с другими супостатами не мешало бы рассчитаться.

— Кого имеешь в виду?

— Родителей Пантелеймона и Кирилла.

— Но они ж тебе жизнь спасли! — удивился даже Олег. — Ох, ну ты и кровопийца, боярин!

— Я не кровопийца, Олег Ростиславич, — раболепно поклонился Рвач, — а верный страж твоей власти. И я так рассуждаю: если кто предал свово князя, то должен перед ним и перед Богом ответить. А коли сам не может, то пускай родственники за него отвечают. Надо родителей Пантюхи и Кирюхи привезть в Воргол на суд. А сынки пущай попробуют отцов выручить. И ежели они в Воргол приедут, то Савелия с Матвеем будет можно, пожалуй, и отпустить.

Олег кивнул:

— Разумно. И про Козьму с Игнатом ты верно сказал, только впредь не перебивай князя. Их мы нынче же казним. Какую казнь придумать? Ты, боярин, вельми горазд на кровавые выдумки!

«Сам такой», — сердито подумал Рвач, а вслух сказал:

— Надобно им косточки кузнечными кувалдами порушить и раскалёнными щипцами мясо с живых сорвать.

— Ну что ж, сделаем, — согласился князь. — Зовите палача...

Вечерело. Вместе с клонившимся к горизонту солнцем опускался на землю и мороз. Возле лобного места столпился народ. Многие плакали, ведь у братьев Хитрых в Ворголе было немало родственников. Жёны и дети осуждённых тоже были здесь.

Показался Олег Воргольский и Рыльский с княжескими знаками власти и сел в кресло, повёрнутое в сторону лобного места. По бокам его и сзади встали вооружённые гридни, а чуть поодаль — ближние бояре, и среди них Рвач.

Вывели братьев Хитрых. За время пребывания в тёмной они успели обрасти грязью и завшиветь, одежда обтрепалась. Громко зачитали приговор княжеского суда, который приписывал Козьме и Игнату преступления, в которых они и их братья якобы были замешаны. Приговор привёл толпу в ужас. Воргольцы ещё не знали такой казни, которая должна была свершиться над Хитрых.

— Козя, да за что ж тебя так? — в голос зарыдала жена Козьмы и упала без чувств. Дети Козьмы и Игната истошно закричали. Козьма, гремя цепями, кинулся было на родные голоса, но стража грубо оттолкнула его.

И вдруг жена Игната, выхватив из-под зипуна сверкающий булатной сталью нож, отчаянно бросилась к князю. Но один из гридней, недолго думая, ударил её мечом по голове. Женщина рухнула замертво. Толпа ахнула и попятилась.

Приступили к казни. Начали с Игната, который всё смотрел куда-то вдаль, словно надеясь на помощь Севастьяна и Афанасия. Палач сорвал с Игната одежду и поставил его на колени. Подошёл священник и прочитал молитву. Игнат, истово крестясь и глядя в небо, повторял её. Потом палач достал из углей горящего костра раскалённые щипцы и, прислонив их к спине несчастного, вырвал кусок мяса. От воплей Игната обезумел и Козьма. Он яростно бросился на помощь брату. С цепями на руках Козьма с удесятерённой силой сумел раскидать опешивших стражников, однако палач не растерялся: схватив молоток, одним ударом раскроил ему череп, и Козьма, даже не охнув, упал на помост.

Жена его, пришедшая было в сознание, снова впала в беспамятство, а палач продолжил своё кровавое дело: совал щипцы в огонь, раскалял их докрасна и вырывал из тела Игната куски плоти. В морозном воздухе стоял запах жареного мяса.

Видя, что Игнат ни на что не реагирует, палач взял молоток и начал дробить его кости. Но Игнат уже не ощущал боли, и напрасно пытались отлить его ледяной водой: душа покидала тело. Олег нахмурился и приказал обезглавить преступника...

Когда возвратились в хоромы, князь спросил Рвача:

— Ну что, доволен?

— Доволен-то доволен, — осторожно промолвил Рвач, — но надо ещё и этих, из Чернолеса, сюда доставить. По вине их сыновей меня чуть не угробили в Дубке. Да, ведь ты же, княже, не знаешь, что Пантелеймон с Кириллом повинны в смерти твоего верного слуги Ефима...

— Поймать! — отрывисто гаркнул Олег.

— Не горячись, княже! — покачал головой Рвач. — Где ж их ловить-то? Да они и сами к нам придут. Узнают, что родители у нас, и придут.

— Так берите стариков немедля!

Рвач и остальные бояре опрометью выскочили из палаты, оставив с Олегом княжича и Ермолая.

Рвач со своими холопами и десятком княжеских дружинников как снег на голову явился в Чернолес.

— Здравствуй, ну вот я и вернулся, — с недоброй улыбкой приветствовал он Матвея.

— Доброго здравия, Ефим Матвеевич, — почуяв неладное, осторожно кивнул Матвей. — Что хотел?

— Одевайся, в гости ко мне с Савелием поедете.

— Да я как-то в гости не собирался, — всё ещё не до конца осознавая смысл слов боярина, промолвил Матвей. — Много дел дома. Как-нибудь в другой раз...

— Слушай, ты не понял! — холодно улыбнулся Рвач. — Вас не я приглашаю. Вас приглашает сам князь Воргольский и Рыльский, а он редко смердам такую честь оказывает. Считайте, повезло.

— Да ты что, Ефим Матвеевич? Да не поеду я! — попытался всё же отказаться старик.

— Ефим Матвеич, куда Матюшу забираешь? — вытирая о передник мокрые руки, вмешалась в разговор вышедшая из кухонной Варвара. — Он ведь никуда не собирался...

— Не собирался, да князь собирает, — ухмыльнулся предатель. — Одевайся, Матвей, живо! Не дожидай, пока силой потянут!

— Да что он плохого тебе сделал, чёрт окаянный! — запричитала Варвара. — Он же тебя от лютой смерти спас!

— Спас, чтоб потом сдать разбойнику Александру на посрамление и расправу? — ощерился Рвач.

— Какому такому Александру? — не поняла Варвара. — Не знаем мы никакого Александра! Ты что, Ефим Матвеевич, нас в разбойники записал? Отъелся на наших харчах, а теперь и спасителей съесть норовишь!

— Но-но, полегче! — угрожающе шагнул к женщине Рвач. — Ты меня куском не попрекай! А ну, ребята, волоките его в сани! — скомандовал, указывая пальцем на Матвея.

— Не отдам Матюшу! — заголосила Варвара. — Господи, да за что ж это нам такое наказанье?! Не трожьте мужика! Он ни в чём не виноват!

— Оттащите бабу! — зло рыкнул Рвач. — Держите её в доме, пока не увезём этого татя. Вяжите его!..

— Креста на тебе нету! — продолжал кричать, уже на улице, Матвей. — Ведь я ж за тобой как за дитём ухаживал! Что же это, Савелий, получается? — увидел он тоже связанного друга. — Мы его, считай, мёртвого выходили, а он в благодарность нас на княжеский суд везти вздумал! А в чём наша вина? В чём?!

— Замолчи ты! — Рвач толкнул Матвея в спину, и тот упал в сугроб, расцарапав до крови лицо о ледяную корку. — В сани их! — заорал на холопов. — И привязать там, как овец!..

— Верно нам Чернавка говорила... — с запоздалым сожалением вздыхал по дороге Савелий. — Тёмный это человек! Змеюку подколодную пригрели на груди. Не надо было нам его брать!

— На всё Божья воля... — уронил слезу Матвей.

Уже в сырой и вонючей темнице от сидевших там узников Матвей с Савелием узнали о жестокости князя Олега.

— Нас всех ждёт лютая смерть, — донёсся чей-то дрожащий голос из мрака. — А вас посадили, чтоб выманить сюда сынов ваших, которые теперя князю Александру служат, и коли это удастся, казнят и вас, и их тоже.

— Откудова знаешь?!

— Да уж знаю. Я боярина Рвача холоп, я много знаю, за то и сам сюды попал...

— Что же делать, Савелий? — заволновался Матвей. — Нельзя допустить, чтоб Пантюха с Кирюхой влипли! Надо бежать!

— А как? — хмыкнул Савелий.

— Пока не знаю...

В тёмной засветился огонь.

— Эй! Которые тут из Чернолеса? На выход!..

Пантелеймон с Кириллом из Ярослав возвратились поздно. Их встретил бледный Семён-рудокоп.

— Все с ног сбились, вас разыскивают. Семён Андреевич кличет, говорит, что ваших отцов Рвач увёз в Воргол, а князь Олег хочет их на вас обменять!

Кирилл мрачно взглянул на друга:

— Ведь говорили же им, уходить надо. Нет, упёрлись, как... И что теперь делать?

— Сдаваться, — не колеблясь ни мига, молвил Пантелеймон.

— Ладно. Горячку пока пороть не будем, — вздохнул Кирилл. — Поехали к Семёну Андреевичу, может, что и придумаем.

— Беда пришла, ребята, — прямо с порога чуть не виновато заговорил Семён Андреевич. — Князь Олег жаждет вашей крови...

— А матушек он тоже забрал? — перебил Кирилл.

— Не знаю.

— Если нет, то их надо увезти из Чернолеса в безопасное место! — заволновался Пантелеймон. — Мы, Семён Андреевич, поедем...

— Погоди! — осадил его боярин. — В Чернолес уже уехали мои люди. Надо думать, как вызволить из плена ваших отцов. Я сейчас к князю Даниилу, будем советоваться.

Князь Даниил, расстроенный известием о казни братьев Хитрых и пленении родителей Пантелеймона и Кирилла, хотел было трубить общий сбор и выступать против супостата, однако Семён Андреевич и Севастьян Хитрых его остановили. Последний предложил снарядить небольшой отряд человек в тридцать, чтобы, появившись у стен Воргола, вызвать на переговоры князя Олега или Рвача и предложить им выкуп за отцов дружинников.

— Хотя это вряд ли удастся, — почесал бороду Севастьян, — но попытаться можно. Я сам готов идти под Воргол.

— Хорошо, — согласился Даниил. — Но будь осторожней, не поймайся на какую-нибудь уловку Олега. И береги людей.

— Я понял, княже, буду начеку...

Не за горами уже была распутица. С запада подул тёплый ветер. Снег всё рыхлел и рыхлел. Севастьян, увидев стены Воргола, остановил отряд и подозвал Пантелеймона с Кириллом.

— Нужно объехать вокруг города. Может, как-нибудь удастся проникнуть за стены и освободить ваших отцов. Ну-ка разведайте, да на рожон не лезьте и смотрите не попадитесь. С Богом!..

Однако, как ни осторожничали парни, сторожа на стенах детинца их не только увидели, но и угадали.

— Ефим Матвеевич! — прибежал один к Рвачу. — Там сыновья стариков из Чернолеса, аки тати, вдоль стен ползают!

— На брюхе? — удивился Рвач.

— Нет, на конях.

— На конях? Так они могут ускользнуть! — заволновался Рвач. — Надо их как-то сюда заманить... Ага, вот как! Савелия с Матвеем на стену, быстро!..

Толкая взашей, из тёмной вывели Савелия и Матвея и потащили к детинцу.

— Чего они от нас хотят? — растерянно спросил Савелий Матвея.

— Чего хотим? — осклабился Рвач. — А вот чего. Тут ваши щенки поблизости шастают, и вы со стены щас позовёте их в гости.

— Не бывать тому! — закричал Матвей. — Июда! Искриёт! Ты сдохнешь самой поганой смертью! Ты есть гад ползу...

— А ну-ка, Мирон, — перебил Матвея Рвач. — Всыпь этому поганцу пару длинников, а посля и к сынкам пойдём... Эй! Молокососы! — заорал во всю глотку со стены Рвач. — Вот они, ваши псы-отцы! Посмотрите на них!

Ребята, вздрогнув, глянули на стену и обомлели. Пантелеймон всхлипнул:

— Господи, Кирюха, что же делать?! Погубят их супостаты!..

Но Кирилл не успел ответить. Матвей с Савелием неожиданно и для сыновей, и для своих мучителей, связанные, кинулись вниз со стены.

— Стреляй! Стреляй! Убегут! — яростно завопил Рвач.

Полетели десятки стрел, и многие достигли цели. Пантелеймон с Кириллом бросились было на помощь старикам, но град стрел встретил и их, и дружинники отступили. И тут Рвач понял свою оплошность. Ошибкой было стрелять в беглецов. Надо было подпустить к ним сыновей, а уж потом... А теперь Пантелеймон с Кириллом скрылись в лесу. Погоню снаряжать не стали, опасаясь засады.

— Сдохли без толку, тати проклятые! — выругался Рвач, глядя на трупы своих недавних спасителей. — Что теперь князь скажет?

И опасения его оправдались. Олег был взбешён. Как безумный метался он по палате и несколько раз врезал Рвачу по его мясистой роже, до крови расквасив нос. Рвач после каждого удара утирался белым платком и молчал. Молчал до тех пор, пока князь не схватил татарскую саблю. Увидев в руках Олега смертоносное оружие, Рвач взвыл и рухнул на колени, моля о пощаде.

— Не губи, княже, свово верного пса! Я всё исправлю! Я приведу на твой суд этих выродков!

— Как исправишь, собака липецкая? Где их матери?

— Дома. Привезти?

— У тебя дома?

— Нет! У себя!

— Вот пень безмозглый! — ещё пуще рассвирепел Олег. — Думаешь, они всё ещё там сидят, тебя дожидаючи? Езжай и без матерей этих негодяев не возвращайся! Как хочешь выманывай их из Дубка, но чтоб тута были! Два дня тебе сроку!

— За два, боюсь, не управлюсь, княже... — робко подал голос Рвач.

— Управляйся! И убирайся, пока я те голову не срубил! — замахнулся саблей князь. Глаза его сверкали такой яростью, что у предателя от ужаса застыла в жилах кровь, и он быстроногим оленем выскочил из палаты.

Вбежав в свой терем, приказал первому же встречному холопу:

— Собирай людей военных! В поход выступаем!

— В какой поход? — опешил холоп.

— Молчать! — взревел Рвач. — Собирай, говорят! Десять человек, кто со мной в Чернолес ездил!..

Отряд выступил в Чернолес в тот же день. Рвач с замиранием сердца открыл знакомую калитку Матвеева двора, и... взгляд его упал на заколоченные крестом двери и окна. Двери и окна Савельевой избы также были забиты. Рвач похолодел — в Дубок не сунешься, там верная гибель. Однако и возвращаться к Олегу смертельно опасно. Мелькнула мысль о бегстве в Ногайскую орду к Ахмату, но вдруг его там нет? Кто тогда приютит отверженного всеми беглеца? Может, податься к Самуилу в Сарай? А примет ли его Самуил? И если примет, то кем? Холопом? Но он не привык ходить в холопах!..

А мысль работала, работала... И вдруг Рвач вспомнил одну деталь своего невольного путешествия в Дубок под брюхом Пантелеймонова коня.

— В Ярославах, кажись, он повстречал девку, Которая запала ему в душу... — пошевелил губами Рвач. — Так-так... А если её выкрасть? Слободу никто не охраняет. Выследим его зазнобу, и Пантелеймон наверняка примчится её спасать... Шумат! — громко крикнул Рвач.

— Что надо, хозяин?

— Иди сюда, меря курносый! Ты хорошо места здешние знаешь?

— Да вроде, — пожал плечами Шумат.

— А Ярославы знаешь?

— Конечно, знаю. А что надо-то?

— Что надо?.. — будто бы задумался Рвач. — Да девка одна мне нужна, дюже красивая девка. В полюбовницы хочу взять, да вот не знаю, как зовут и где её там искать. Поехали в Ярославы, только осторожно, чтоб никто нас не увидал. Тайными тропами провести туда сможешь?

— Смогу, хозяин...

К Ярославам подъехали вечером. Уже опустились сумерки, и тёмное безоблачное небо глядело на землю тысячами звёздных глаз. Над горизонтом всплывала красная луна. В воздухе чувствовалось лёгкое дыхание весны. В центре слободы слышался гомон и смех молодёжи. Во дворах заливались лаем злые собаки.

— Та-а-ак, Шумат, а ну-ка прикроем рожи и пойдём на гульбище. Наверняка та девка щас там. Ежели я её угадаю, то спрошу дорогу на Пронск, а после сразу уйду в лес, а ты проследишь, где живёт. Ну а потом обмозгуем, что делать дальше.

— А нас никто здесь не знает? — слегка заколебался Шумат.

— Ярославские не знают. Знают только Пантелеймон с Кириллом. Так что, ежели они там, — подождём другого случая...

Прикинувшись странниками, Шумат с Рвачом пошли на разведку, но, обойдя гульбище, нужной девушки не нашли. На их счастье Пантелеймона с Кириллом в Ярославах не было, а местная молодёжь, увлечённая забавами, не обращала на странных незнакомцев никакого внимания. Разочарованный неудачей Рвач направился было к лесу, где ждали верные холопы, но его остановили тихие голоса девушек возле одной из изб. Рвач открыл калитку плетня, подошёл к девушкам и обомлел: перед ним сидела та, которую он искал. На мгновенье замешкавшись, Рвач произнёс заготовленную фразу:

— Красавицы милые, покажите нам дорогу на Пронск, а то мы заплутались.

— На Пронск? — переспросила Любаша. — Погоди, Вер, я сейчас. — Девушка встала, прошла к калитке и, указав дорогу, вернулась назад. Рвач с Шуматом пошли в указанном направлении, и вдруг мимо них промчались два всадника. Рвач аж присел от испуга: это были Пантелеймон с Кириллом.

— Быстро, уходим! — заторопился. — Они, псы!..

— Я тоже их угадал, — шепнул Шумат.

Лишь достигнув леса, «странники» остановились перевести дух. Рвач прислушался.

— Кажись, тихо. Ну, видал девку, которую надо взять?

— Это та, что дорогу показала?

— Да не, вторая.

— А та тоже хороша-а-а! — протянул холоп.

— Да на кой ляд она мне сдалась? — разозлился Рвач. — Мне нужна, которая на лавке сидела. Её видел?

— Видел, хозяин, видел.

— В другой раз угадаешь?

— Угадаю, угадаю.

— Ладно, пошли к своим.

Вернувшись к остальным, Рвач скомандовал:

— Все на конь! Поехали отсюдова, пока не попались к Александру в лапы. Молодку мы выследили, а теперь рванём в пределы своего княжества, в Медвежий Липяг. Там есть две избушки с древними стариками, где переночуем, а завтра с утра пораньше Шумат с Яруском вернутся в Ярославы и поймают эту девку. Наверняка она пойдёт за водой. Вы её схватите, свяжете и доставите ко мне. Понял? — посмотрел Рвач на Шумата.

— Понял, хозяин, всё понял.

— Смотри не перепутай девок! Шкуру сдеру!..

По пути к Медвежьему Липягу отряд ночью несколько раз сбивался с дороги. И только под утро доехали до места.

Хозяева встретили пришельцев без особой радости.

— Опять эти... хуже татарина, — процедил беззубым ртом старик.

— Ты чё сказал? — прищурился Рвач.

— Я говорю — гостям завсегда рады! — перепугался дед.

Разместившись кое-как на соломенном полу, холопы сразу уснули.

— А вам, похоже, спать уже не придётся, — подозвал Шумата и Яруска Рвач. — Возвращайтесь в Ярославы. Привезёте девку — щедро награжу.

— Её Верой зовут? — уточнил Шумат.

— Да вроде так подруга называла. Ну всё, с Богом...

Холопы осторожно подобрались к проруби на Вязовке, откуда ярославцы брали воду для домашних нужд. Много баб уже приходили к проруби, некоторые даже по нескольку раз, но Веры всё не было.

— А может, она и не появится седни тута? — засомневался Яруск.

— Должна, — отрезал Шумат. — Нюхом чую, награда, которую Ефим Матвеевич пообещал, будет наша.

— Ага, подставляй карман шире! — ухмыльнулся Яруск. — Батогами он нас наградит! Или ещё пуще, дыбой.

Шумат поморщился:

— Слушай, уж тебе ль на него обижаться... — И вдруг замер: — Тихо! — присел за кустом ещё ниже. — Вон, видишь девку?

— Ну вижу. Она, што ли?

— Подруга её.

— Так может, спросим про эту Веру?

— Совсем сдурел! — зашипел Шумат. — Она меня авчерась видала, а мы ведь будто в Пронск шли. Сразу заподозрит неладное, тревогу поднимет.

— Так что же делать?

— Ждать. Раз эта притопала, значит, и наша скоро объявится.

Но Шумат ошибся. Вера пришла только к вечеру, и не одна.

— Слышь, Яруск, — раздвинул ветки покрывшегося инеем куста Шумат. — Кажись, Верка с той подругой идут. Но две девки нам не нужны. Чё думаешь?

— А чё тут думать? — хмыкнул Яруск. — Нужную схватим, а другую по башке глушанем.

— Убьём?!

— Да не, зачем убивать? Палкой по затылку — и были таковы. А она опосля оклемается. Только спешить надо, а то как бы кто ещё не припёрся.

— Ладно, — согласился Шумат. — А где палку взять?

— Тут же лес!

— Да некогда. Пока палку проищем, они воды наберут и уйдут.

— Тогда Веру эту схватим, а другую оставим, пускай сидит.

— Ну, совсем ополоумел, дубина! Да она такой хай поднимет, что не сносить нам голов. Ты вот что. Когда подойдут к проруби, выскакивай, хватай белобрысую и кидай поперёк своего седла, а я оглушу вторую ножнами.

— Смотри не убей! Девка хорошая, жалко.

— Не беспокойся, погнали!..

Шумат прыгнул на коня, за ним Яруск, и не успели девушки опомниться, как Любаша, сбитая не ножнами (Шумат промахнулся), а конём, упала и, ударившись головой об лёд, потеряла сознание. А Яруск, наклонившись, схватил Веру и, перевалив её через седло, погнал коня на полном скаку. Пока Любаша опомнилась и добрела до первых домов слободы, похитителей и след простыл.

— Кого ты привёз?! — прямо с порога закричал на Рвача князь Олег. — На кой чёрт мне эта девка? Пантелеймон не дурак, чтоб клюнуть на такую дохлую наживку!

— Да милка то его... — стал робко пояснять Рвач.

— Таких милок у мужиков что грязи! — ещё пуще разгневался Олег. — От Воргола до Рыльска в ряд не уложишь! Говорят тебе, дубина, не девка гулящая тут нужна, а мать!

— Олег Ростиславич! — взмолился Рвач. — Благодетель ты наш единственный, давай испытаем! Вот увидишь, приползёт Пантелеймошка на брюхе и будет умолять освободить его ненаглядную. Любит он её! Княже, давай испытаем!

— Ну, смотри, пёс, — после некоторого раздумья процедил Олег. — Ежели Пантелеймон не явится, самого на плаху. Ты знаешь, я шутить не люблю да и не умею. Самсон тогда за других пострадал, а ты за свою провинность на казнь пойдёшь. Всем вам, липецким, доверия нет!

Слова князя Рвачу как нож в сердце. Он впервые ощутимо почувствовал ненадёжность своего пристанища в Ворголе — но обратного пути уже не было... Олег заметил страх предателя и осклабился:

— Ладно, не дёргайся, Ефим Матвеич, пошутил я. Ты мне ещё нужен, так что можешь не беспокоиться за свою шкуру, но крайней мере, на ближайшее время. Иди домой и поразмысли, как сообщить Пантелеймону о пленении его зазнобы.

Рвач взбодрился. Он давно уже всё обмозговал и кинулся целовать Олегу руки, приговаривая:

— Княже, княже! Я всё уже продумал! Я расставлю такую ловушку, из которой он никак не выберется!

— Ну ладно, ладно, действуй...

Рвач галопом выбежал из княжеских хором. Надо спешить доказать князю, что он стоящий слуга.

— Шумат, Шумат! — взбегая на своё крыльцо, заорал.

Явился Шумат.

— Бери Яруска и немедля в Дубок! — приказал Рвач. — Найдите там Пантелеймона и передайте, что Веру в Ворголе ждёт из-за него поруганье и лютая смерть.

— Да он же прибьёт нас! Он же нас знает! Надо незнакомого...

Рвач на минуту задумался.

— А, вот кого возьми, — встрепенулся Рвач, — Прокопа Малого. Его Пантелеймон точно не знает.

— А сумеет он сделать всё, как надо? — усомнился Шумат.

— Сумеет, парень смышлёный.

Шумат почесал затылок:

— Однако уже распутица, боярин. Реки вскрываются — может, подождём?

Рвач побледнел от злости.

— Нельзя ждать! Князь гневался. На вот гривны, — протянул он холопу деньги. — А сделаешь дело — вообще озолочу...

И вскоре Шумат, Яруск и Прокоп, разбрызгивая копытами коней грязь, уже мчались к восточным воротам Воргольского детинца. Шумат впереди, а его товарищи чуть сзади.

Добирались до Дубка действительно очень тяжело: грязь, снежница, непролазные болота и топи, разлившиеся реки. Даже пересыхающие летом небольшие речушки и те весной становились для путников серьёзной преградой. При переправе через Пальну конь Шумата поскользнулся, сломал ногу и, барахтаясь в воде, чуть не утопил всадника. Шумат еле успел выдернуть ноги из стремян и выплыл к берегу. А конь бился с отчаянным ржанием, пока не захлебнулся и не пошёл ко дну.

Шумат стоял на берегу весь мокрый и в слезах.

— Надо развести костёр и обсушиться, — тронул его за рукав Яруск. — А то совсем закоченеешь.

— Разведи... — безвольно кивнул Шумат.

— Ты разденься, — предложил Прокоп, — и одёжу выжмем. Дрожишь как лист на ветру...

Шумат понуро сидел у костра.

— Как же мне теперь? Нам бы какое-нибудь сельцо отыскать, нового коня в нём добыть. Не пешком же мне в Дубок идти.

— Найдём сельцо, Шуматушка, найдём, — подбрасывая в огонь дрова, кивал Яруск. — Ты грейся пока, грейся...

Уже почти стемнело, когда Рвачовы холопы снова двинулись в путь. На своё счастье, вскоре они набрели на глухую, но довольно зажиточную деревушку. Гостеприимные селяне позволили им переночевать на сеновале. Ночи были уже не такими холодными, и поэтому спать в сене было очень приятно. А утром один из смердов согласился продать лошадь, и, довольные, путники поехали дальше. Но Шумату явно не везло: и нового коня едва не погубил дважды — при переправе через речки Семенек и Красивую Мечу. Однако обошлось, и, чуть не доехав до Дубка, они ещё раз переночевали в маленьком сельце, а утром направились к городку.

Решили, что Шумат останется в лесу, а Прокоп с Яруском пойдут в Дубок. Яруск угадает Пантелеймона, а Прокоп поведает тому о случившемся с Верой.

Искать Пантелеймона пришлось долго, пока совсем неожиданно он сам не появился из-за угла церкви и чуть не наехал на Яруска. Тот успел отвернуться и остался незамеченным. Пантелеймон проехал ещё шагов двести и остановился возле богатого деревянного дома. Яруск же побежал к Прокопу — наступил его черёд действовать. Прохаживаясь возле указанного Яруском дома, Прокоп дождался появления Пантелеймона, подошёл к нему и шепнул на ухо:

— Рвач забрал в Воргол твою Верку.

Пантелеймон замер. Потом схватил Прокопку за шиворот, тряхнул и процедил сквозь зубы:

— А ты почём знаешь, сучий потрох? Тебя Рвач подослал?

— Да никто меня не подсылал! — испугался Прокоп и... ляпнул: — Мне пообещали заплатить, если передам тебе эту весть, вот я и передал!

— А ну пойдём! — потянул Пантелеймон Прокопа, да так сильно сдавил ворот его зипуна, что у парня перехватило горло и он захрипел.

Яруск остолбенел. А тут ещё к Пантелеймону подошли три дюжих дружинника:

— Что стряслось, Пантюха?

— Да вот гада воргольского поймал!..

Услышав эти слова, Яруск опрометью кинулся в лес к Шумату:

— Бежим отсюда!

— А Прокоп?

— Прокопу уже не поможешь! Уносим ноги, пока он на дыбе про нас не наболтал!..

Чтобы сбить со следа погоню, лазутчики пошли другой дорогой и, блуждая окольными путями, через три дня, измученные, вернулись в Воргол. Узнав о пленении Прокопа, Рвач притворно пожалел его, но на деле был рад, страшно рад.

— Пантелеймон придёт, обязательно придёт, — потирал он руки. — И сам придёт, и дружка за собой притащит...

А расстроенный Пантелеймон с помощью дружинников заволок Прокопа в избу Семёна Андреевича и, рассказав старому боярину о случившемся, выбежал на улицу и прыгнул в седло.

— Пантюха, стой! Это западня! — завопил Семён Андреевич, но Пантелеймон его не слышал. Он уже знал от Любаши о исчезновении Веры, но думал, что её украли татары и отправили в Орду. Пантелеймон ждал Кирилла, который уехал по поручению князя, чтобы вместе рвануть в Орду, но, узнав, что Вера в Ворголе, не медля поскакал туда один. Горячий и наивный, он не думал, что Рвач уже расставил там свои силки и... И не успел опомниться, как очутился сначала в подвале Рвача, а потом, на коленях, в хоромах князя Олега.

— Ну что, голубчик, попался? — злорадно хихикнул князь. — По ненаглядной своей соскучился? И где же это она? Вера, да? Вера! — закричал он. — Ты где? — И, паясничая, полез под лавку. — Да где ж она, а, Ефим Матвеич?

— А в тёмной, — ухмыльнулся Рвач. — По колено в воде и грязи.

— Отпустите её! — побледнел Пантелеймон.

— Ага, — кивнул князь. — Прям щас и отпустим. Сюда девку!..

Привели Веру, в цепях, грязную и нечёсаную, в изодранном платье.

— Во! — хмыкнул Олег. — А она хоть и в грязи, а хороша! У тя, парень, губа не дура! Выручать, значит, её примчался, да? Ну и зря. Она ж тебе, балбес, изменила. Вот ребята мои её попробовали и сказали, что была уже с кем-то до них. Так-то, брат! — И Олег с Рвачом захохотали.

— Брешете, нехристи! — взревел Пантелеймон. — А ну отпустите её!..

— Пантюша, милый! — заголосила вдруг, залившись слезами, Вера. — Зачем ты приехал? Убьют они тебя! Мне одно пропадать, а ты!..

— Во! — удивился Олег. — Да почему ж это пропадать? А ну, Ермолай, зови кузнеца. Пускай раскуёт её — и, Бога ради, на все четыре стороны!

— Княже, княже! — зашептал осторожный Рвач. — Нельзя её отпускать!

— Это почему же? — пожал плечами Олег. — Нам она боле не нужна, да и никому она теперь такая не нужна. Она теперь всем без надобности. Раскуйте.

— За ворота вывести? — спросил Ермолай.

— Зачем за ворота? — снова ухмыльнулся Олег. — Пущай в детинце переночует. За воротами хлябь и слякоть, медведи в лесу. Да притом завтра казнить Пантелеймона будем, что ж её лишать удовольствия? Пусть посмотрит, как у любимого косточки затрещат.

— Я одна никуда не пойду! — всхлипнула Вера. Её толкали взашей, но она упиралась и жалобно молила: — Княже, отпусти Пантелеймона! Отпусти!

— Да как же я его отпущу, милая, ежели он предал меня и повинен в смерти моих людей? — шутовски развёл руками Олег. — Сказано — пошла прочь!

— Вера! Не унижайся! — отчаянно крикнул Пантелеймон. — Иди с Богом и за меня не волнуйся!

Девушку вытолкали из палаты.

— Прощай, родная! — Пантелеймон попытался освободиться от пут, но они намертво захлестнули его тело. Поняв тщетность своих усилий, выругался: — Сволочи! Вы ещё поплатитесь за свои злодеянья! Как свиньи визжать будете, когда вас по приказу князя Александра на дыбе длинником отхлестают! Кровью харкать будете!..

— Уберите его! — взревел Олег. — Вон подлеца! Во-о-он! — И князь стал избивать беззащитного пленника. — В тёмную! А завтра на площади сварить заживо в кипятке!

Здоровенные гридни схватили Пантелеймона и потащили из княжеской палаты. Разбитая голова, оставляя за собой кровавый след, билась об пол.

— Заживо! В кипятке! — продолжал вопить Олег.

— Не надо в кипятке, княже, — подал голос Рвач.

— Это почему же?

— Слишком лёгкая смерть, мучиться будет недолго. Надо его как Игната Хитрых. Чтоб кости трещали и извивался и вопил от боли.

— Ох и здоров ты, Матвеич, на всякие изуверства, — покачал головой князь. — Ладно, так и сделаем...

Утро казни выдалось по-весеннему тёплым. И многим даже не верилось, что в это ясное утро должен погибнуть молодой, здоровый, полный сил русский витязь. Ему бы с мечом в руках защищать землю родимую, народ православный от степных поработителей, но страшные муки ждут его. И не татары будут мучить, а свои же, русские люди. Но хуже татар холуи эти продажные. Из-за таких вот князей, как Олег Воргольский, а ещё ранее Юрий Владимирский, и было порабощено наше Отечество. Сколько горя и страданий принесли раздоры княжеские, навлёкшие на Русь татарское иго проклятое!..

Утро раннее, утро весеннее. Птички поют и радуются солнышку, а в Ворголе новая казнь готовится. Народ хмурится, волнуется, недовольство проявляет. Устал он от казней, ропщет. Но не замечает гнева людского Олег. Народ — быдло, как он смеет роптать на князя?

Пантелеймона вывели из тёмной. Кровь от вчерашних побоев запеклась на хмуром лице.

— Пантюша, милый, держись! — запричитала из толпы Вера.

Пантелеймон, не видя её, прошептал:

— Держусь, родная, держусь...

— Заткните ей глотку! — рыкнул десятнику Савве князь. — И уберите подале!

Гридни кинулись к девушке, заломили руки и потащили прочь от лобного места.

— Поди скажи, чтоб скорей начинали, — толкнул Олег Савву. Тот убежал, а князь насупился: почему заволновались люди? Может, в толпе лазутчики Александра? Может, они замышляют освободить пленника?..

Олег вскочил:

— Что медлите? Палач, начинай!

Гридни заволокли Пантелеймона на помост, и палач сорвал с него одежду. Кувалда с силой опустилась на правую ступню юноши, и раздался хруст костей. Пантелеймон не проронил ни звука. К своему несчастью, он даже не потерял сознания, лишь лицо страшно побледнело и покрылось густым потом. Ещё удар, и ещё... Мутнеющим взором он искал в толпе Веру. Очередной удар — и мученик рухнул на помост. А князь Олег... А князь Олег вдруг испуганно вскрикнул и приказал отрубить ему голову, а сам бегом припустил в свои хоромы. Голову же Пантелеймона кто-то подобрал и унёс...

Больше суток Вера пролежала в беспамятстве. В княжеском тереме про неё забыли, но простые люди, которые подобрали её, хотя и с сомнениями, всё же надеялись, что девушка выживет. Очнувшись, она не сразу вспомнила, что произошло, а когда вспомнила — точно окаменела: не проронила ни слезинки, не издала ни стона, и ни одного чувства в ней не осталось, кроме ненависти.

— Люди добрые, можно я ещё немного у вас побуду? — еле слышно произнесла Вера запёкшимися, непослушными губами.

— Да конечно, милая, конечно, побудь! — закивала хозяйка...

В природе уже вовсю властвовала весна. Распустилась черёмуха, разнося по округе пьянящий медовый аромат. Безмолвие тёмных ночей разрывали дивные соловьиные трели. Вера выходила по вечерам на улицу, но весенние запахи и трели мало занимали её. Она поглядывала то на княжеский терем, то в сторону усадьбы Рвача и мучительно, до головной боли думала, как отомстить извергам за свою сломанную жизнь, за Пантелеймона, запоздалая, горькая нежность к которому день и ночь жгла её душу.

Просидев до темноты, Вера каждый раз возвращалась домой, так ничего и не придумав. Но вот однажды к ней подошли...

— Кто тут? — вздрогнула Вера.

— Не пугайся, красавица! — Рядом стояла древняя старуха. — Хочу я тебя утешить...

— Ты кто? — испугалась девушка.

— Друг, — таинственно улыбнулась незнакомка. — Зовут меня Чернавкой, в крещении Анастасией. Я знала Пантелеймона и тоже скорблю о нём. Мы с ним из одного села, а сейчас я у княгини Авдотьи в знахарках, вошла в доверие. Могу и тебя к ней прислугой устроить.

— Но меня же и князь Олег знает, и боярин Рвач, — напряглась Вера.

— Князь тя раз только видел, грязную да оборванную, — пожала плечами Чернавка. — Он и не угадает. А Рвач... Рвач на женскую половину не ходит. Ну а когда начнёшь служить, по ходу сообразишь, как отомстить за себя и за Пантелеймона. Согласна?

— Согласна-согласна! — поспешно ответила Вера. — Я-то уж и не знала, горемычная, что делать. Думала, может, встретить где князя с ножом и зарезать?

— Да кто же тебя до него с ножом допустит? — усмехнулась Чернавка. — Князей воргольских хитростью надо брать. Да ещё... любовью...

— Как любовью?! — оторопела Вера.

— Хи-хи-хи, — тихо засмеялась Чернавка. — Не знаешь, как можно любовью витязя аль вьюношу погубить? Ты ведь уже не девка?

— Нет, — потупилась Вера.

— Ну так тебе и терять нечего. Окрути в первый черёд их старшего сына, Ростислава. Ты хороша, статна, белогруда. Да княжонок за тобой побежит, только помани. Завтра поговорю с княгиней — она тебя непременно возьмёт. Вот тогда и виляй хвостом перед Ростиславом, а когда клюнет, увлеки его за город, а там дубковские витязи поджидать будут. Поняла?

— Поняла. Как не понять, бабулька Анастасия!

— Не зови меня Анастасией, — перебила старуха. — Хоть и приятно мне моё христианское имя, но привыкла к другому. И все так кличут.

— Ладно, Чер... Ой! Не могу!

— Ну, называй как знаешь, — махнула рукой Чернавка.

— Больно мне, бабушка, горько, душа разрывается на кусочки, — вздохнула Вера. — Грудь ломит и горло сдавливает. Хочу выплакаться, а слёз нету, кончились. Как я виновата перед Пантелеймоном! — И залилась слезами.

— Ну вот слёзы и появились, — погладила девушку по голове Чернавка. — А говорила, нету. Есть они у тебя, родимая, есть. Поплачь, милая, поплачь, полегчает. Но завтра, смотри, их не показывай. Княгиня печальных не любит, может и прогнать.

— Анастасия! Я их сама убью! — вытирая глаза, затрепетала Вера. — Я их ненавижу! Никогда не прощу их злодеяний! Сама княжича зарежу!..

— Но-но, не горячись! — нахмурилась Чернавка. — Всему своё время. Будь хладнокровна, не делай ничего, прежде сто раз не обдумавши. И не один Ростислав нам нужен, а вся княжеская семья. Ну попытаешься ты, неразумная, княжича зарезать, а сможешь? Вдруг рука задрожит, когда в очи ему глянешь? И себя, и всё дело погубишь! Иди в дом и выспись. Завтра я за тобой зайду.

Чернавка была свидетельницей кровавых событий в Ворголе. Когда забрали Савелия с Матвеем, она не выдержала и пришла в город, надеясь, что всё кончится благополучно. Когда же мужики погибли, старуха была потрясена и поклялась отомстить за смерть односельчан. Искусная знахарка и ведунья, она вошла в доверие к княгине Авдотье и от неё узнала об опасности, нависшей над Кириллом и Пантелеймоном. Поспешила в Дубок, чтобы предупредить парней, да опоздала — Пантелеймон уже умчался в Воргол.

— Сказнят его там, — сказала она Семёну Андреевичу. — Ловушка это, западня.

— А где Кирилл? — спросил боярин у Севастьяна.

— Ещё в дозоре.

— Воротится — ко мне немедля.

— А что с моими братьями, Игнатом и Козьмой Хитрых? Про них что слышно? — повернулся Севастьян к Чернавке.

Та помрачнела:

— Предал и их лютой смерти князь-ирод.

— Ах, аспид поганый! — По щекам Севастьяна потекли слёзы. — Ведь говорил же бестолковым, что уходить из Воргола надо! Не послушались... Семён Андреевич, я у князя Даниила дружину попрошу. Надо спалить это осиное гнездо!

— А ну угомонись! — стукнул кулаком по столу старый боярин. — Не у тебя одного горе. Весь Черлёный Яр костьми липецких людей усеян, вся земля кровью и слезами залита. Возьми себя в руки, боярин! Сейчас к князю вместе сходим, посоветуемся и примем разумное решение. Успокойся! Ты не отрок малый!

— Не могу, это ж я виноват в их погибели!

— Жизнь виновата, Севастьян! — тяжело вздохнул Семён Андреевич. — Стало быть, так было Богу угодно... А ты, бабушка, пока потрапезуй. Эй, Марфа! — позвал Семён Андреевич.

— Да мне бы в Воргол поскорей, — насупилась Чернавка. — Может, ещё помешаю казни Пантелеймона.

— Ты потрапезуй, а мы к князю за советом сходим и сразу вернёмся.

На улице послышался топот копыт, и к крыльцу подъехал всадник. Семён Андреевич выглянул в приоткрытое окно.

— А вот и Кирилл приехал! Ему пока ничего не говорите...

— Здравствуй, боярин, — тяжело дыша, поклонился Семёну Андреевичу Кирилл. — Здравы будьте, люди добрые.

— Здрав будь и ты, витязь. Пойдём-ка с нами к князю Даниилу.

Кирилл побледнел:

— Что случилось? Зачем Чернавка тут?

— Пойдём-пойдём, скоро узнаешь...

Даниил упражнялся в рубке на татарских саблях. Семён Андреевич вошёл и поклонился:

— Неотложное дело, князь.

Даниил Александрович бросил саблю на деревянный настил и утёр пот.

— Ну что ж, пойдём в палаты, там поговорим.

Разговор был недолгим. Выслушав Семёна Андреевича, князь прошёлся вдоль стола и молвил:

— Больших военных действий против воргольского супостата до прибытия батюшки из Орды предпринимать мы не будем... — Помолчал. — Но вылазку устроить можем. Кто поведёт людей под Воргол?

— Я! — вскочил Севастьян.

— Хорошо, — кивнул князь. — Бери дюжину добрых дружинников и действуй.

Чернавка уже заждалась, когда Семён Андреевич с Севастьяном вернулись.

— Сделаем вылазку прямо в детинец! — кричал Хитрых. — Я сам придушу этого гада!

— Ты как мальчишка! — рассердился Семён Андреевич. — Только людей зря погубишь. Давай-ка послушаем, что бабушка скажет.

— Что я скажу? — прищурилась старуха. — Я скажу, что на месте разберёмся. Пантелеймон и Вера в опасности, их спасать надо. Я вхожа в хоромы князя, так что поехали, а там посмотрим. Верхом я не могу, телегу дайте. Может, ещё успеем с бедой справиться.

— Умная ты женщина, — одобрительно посмотрел на Чернавку Семён Андреевич. — Присмотри уж там за этими сорвиголовами. Кого берёшь, Севастьян?

— Брата Афанасия, Демьяна Шумахова, Кирилла, ну и ещё человек восемь найду.

— Ладно, — кивнул боярин. — С Богом...

Но, как ни торопились в Воргол липчане, всё-таки опоздали. Чернавка же, узнав о казни Пантелеймона, нашла Веру...

Самуил одним из первых в Сарае услышал о прибытии в Орду князя Александра Липецкого. Поведали ему и о добрых отношениях князя с тысячником Харалдаем. Поэтому он поспешил к Телебуге и с помощью лжи и клеветы сумел убедить хана арестовать князя Липецкого и подбивал его к аресту Харалдая, ссылаясь на беспричинный якобы переход тысячника от Олега Воргольского к Александру. Однако с Харалдаем у Самуила не выгорело: хан учитывал влияние многочисленных родственников тысячника в войсках и перед угрозой столкновения с Ногаем не хотел наживать себе лишних врагов. Да он даже из осторожности решил не сразу арестовать Александра, а сперва принять князя и выслушать. Но одного, без Харалдая, дабы Александр не получил в лице того сильного защитника.

После обязательных церемоний очищения огнём и дымом князь Александр предстал пред ханом. И что скажет мятежный князь в своё оправдание? Какие слова подберёт, чтобы доказать владыке полувселенной свою невиновность перед ним? Очернит покойного брата Святослава: мол, это он начал войну с татарами?

— А почему ты не испугался, всё-таки пришёл ко мне, князёк? — как всегда глядя в разные стороны раскосыми глазами, через толмача спросил Великий хан. — Да нет, не пришёл, а приполз на брюхе. Как там у вас говорят: плетью обуха не перешибёшь? Твой брат хотел русской плетью татарский обух перешибить, и ты после его позорной смерти решил его дело продолжить. Чем оправдаешься, князь Александр? — изобразил на лице подобие улыбки Телебуга. — Как ты посмел убить неприкосновенных бахадуров моей державы? Что молчишь? Где-то ты языком трепать горазд, а тут дар речи потерял? Нечего сказать в оправдание?

— Ну почему же! — сдерживая гнев, промолвил князь. — Не мы ведь войну начали...

— А я не спрашиваю, кто начал! — перебил Телебуга. — Война для Руси закончилась десятилетия назад, когда наш славный покоритель вселенной джихангир Бату-хан приступом взял вашу столицу Киев. Отвечай: как ты посмел убивать славных воинов Золотой Орды?

— Мы убивали людей темника Ногая, врага твоего, о Великий хан. Нечестивец Ахмат не тобою был послан в Черлёный Яр баскачить, а изменником Ногаем. Вот и получается, что били мы незаконного баскака.

— Кто незаконный, а кто законный, решать мне! — взвился хан. — А мурза Адыл?! Зачем ты ограбил и убил мурзу Адыл а? Взять его! В колоды!

Несколько сильных нукеров вмиг скрутили князю Александру руки, выволокли наружу, заковали в колоды и отправили в тюремную юрту. О случившемся скоро узнал Харалдай. Однако горячиться он не стал, а, дождавшись приёма у Телебуги и поприветствовав повелителя, постепенно подвёл разговор к главному.

— Олег Воргольский предал нас и ещё не раз предаст, — поведав хану о случившемся в походе, гневно заключил Харалдай. — От него для Золотой Орды исходит гораздо большая опасность, чем от князей Липецких.

Тон тысячника не особенно понравился хану, однако как ни крути, а предательство Олега было налицо. Его, конечно, можно раздавить и без помощи липецкого князя, но тогда придётся посылать дополнительно ещё несколько сотен конницы, а в данной ситуации, когда ежеминутно ощущалась опасность со стороны Ногая, делать этого не хотелось бы. Телебуга желал расправиться и с князем Александром за его непокорность, и с Олегом Воргольским за предательство, но, бесспорно, самая большая опасность грозила со стороны Ногая...

И хан ухмыльнулся:

— Я, конечно, погорячился, приказав заковать князя Александра. Распорядись, Харалдай, чтоб его отпустили. Иди и уничтожь Олега, а потом Александр пусть вернётся ко мне — я дам ему ярлык на княжение. Пускай восстанавливает свой город и исправно платит нам дань. Иди, тысячник, и без головы Олега не возвращайся. Людей, что у тебя есть, я думаю, хватит.

— Да можно бы ещё сотни две бахадуров прибавить, — протянул Харалдай.

— Ну-ну-ну! — замахал руками хан. — Что такое Олег Воргольский? Прыщ на ровном месте! И князь Александр тебе поможет. Хотя можешь взять десятка два карачу. Иди!

Харалдай выбежал от хана почти счастливый. Главное — Александр будет свободен, а уж с Олегом они справятся.

...Александр же, тело которого уже почти онемело в тесных колодах, да ещё вдобавок больно кусались огромные злые мухи, был на грани отчаяния.

— И зачем только я послушался этого коварного татарина! — шептал он. — Лучше бы мне погибнуть в бою!..

И в этот миг в тюремную юрту влетел Харалдай.

— А, лёгок на помин, проклятый! — зло рыкнул Александр. — На смерть мою полюбоваться пришёл?

— Рано помирать собрался, князь! — Харалдай велел нукерам сбить с шеи и рук узника колоды и пояснил: — Нам ещё с Олегом Воргольским разделаться надо.

— Что ты сказал?! — не поверил своим ушам Александр.

— Что слышал, — усмехнулся Харалдай. — Великий хан приказал нам побить Олега...

— Едем! — рванулся к выходу князь, но Харалдай остановил его:

— Да погоди ты! Надо же людей собрать, подготовиться. Выступим завтра.

— Не хочу ждать до завтра! — огрызнулся князь. — Нагостился ужо по самое некуда! — ткнул пальцем в натёртую колодами шею.

Но тысячник был непоколебим.

— Сегодня мы не готовы. Потерпи до утра.

Александр помолчал и наконец нехотя буркнул:

— Ладно, — и вышел из юрты. Снова остановился и повернулся к Харалдаю: — В степи будем вместе держаться, Половецким шляхом пойдём. А у Воронежа разделимся: ты — на Воргол, а я — в Дубок, своих поднимать. Ты осаду готовь, а тут и я подоспею, понял?

— Да понял, понял! — весело хлопнул князя по плечу Харалдай.

Ехали долго. Степь после весеннего половодья уже благоухала. На зелёных просторах пасся скот, полевые птицы выбирали места для гнёзд. Особенно усердствовали жаворонки. Они парили и рассыпали в голубом небе свои переливчатые серебристые трели, и князь Александр, покачиваясь в седле, вздохнул:

— Весело поют... — Зябко передёрнул плечами. — Слышь, весной что-то и помирать неохота.

— А зимой или летом охота? — фыркнул Харалдай. — Да и разве может человек вообще желать смерти?

Князь ответил не сразу.

— Иногда может... — Но тут же поспешно добавил: — Не слушай меня, тысячник! Не должен православный желать себе смерти, грех это великий! Бог жизнь нам дал, Бог её и возьмёт, когда время придёт. А пока живы, надо бороться и за свою и за жизни других православных!

— А князя Олега тоже? — хитро прищурился татарин.

— Олег Воргольский — клятвопреступник! — жёстко отрезал Александр. — Всевышний ведает, что не мы со Святославом войну начали, мы только отвечаем смертью на смерть, проливая кровь врагов за кровь соотечественников. И беда Руси в том, что в наши дни не осталось князей великих, зато негодяев полно! Раньше-то — вспомни! Вещий Олег воевал Византию, щит к воротам Царьграда прибил. И Игоря гречане боялись. А Святослав Игоревич, вообще, такой наводил ужас на врагов, разгромил Хазарию, воевал болгар и тех же греков. Владимир, Креститель Руси, Ярослав Мудрый, Владимир Мономах, Андрей Боголюбский, Всеволод Большое Гнездо и, наконец, Александр Невский! Что не имя, то великий русский подвиг! А сейчас? Тьфу! — плюнул Александр. — Измельчали князья, передрались между собой, навели на русскую землю пога... — И осёкся.

Однако Харалдай вроде бы ничего не заметил, только бросил негромко:

— Продолжай, князь, продолжай.

— Нет, ну а что продолжать?! — вспыхнул Александр. — Ты посмотри на этих братоборцев, Андрея Городецкого и Дмитрия Переславского. Что они унаследовали от отца своего, Александра Ярославина Невского? Ничего! Сеют раздоры, льют кровь! Неволя для Руси, цепи для народа! Олег Воргольский, о чём он думает?

— О собственном благополучии, — пожал плечами Харалдай.

— Да разве же благополучие предательством достигается? Кабы не подлость Олегова, мы бы с ним вместе супротив вас встали!

— И вместе давно бы погибли, — отрубил Харалдай. — Когда русские князья режутся меж собой, Великий хан не особо вмешивается — ни к чему, сами друг друга бьёте. Но стоит вам объединиться, как тут же Русь наводнят такие полчища — один пепел останется. Упустили вы время, упустили. Разве ты этого, Александр Иванович, не понимаешь?

— Ну, знать, судьба наша предрешена, — горько вздохнул князь.

— Да погоди, Александр Иванович, — улыбнулся тысячник. — Вот победим супостата Олега, и тебе вернут твоё княжество.

— Или убьют в Орде, я ведь ей тоже лютый враг!

Харалдай поморщился:

— Но не безумец же хан Телебуга! Зачем ему уничтожать твоё княжество? Ему выгоднее с вас по-прежнему десятинную дань брать. На русской земле должен быть русский хозяин, но... преданный хану Золотой Орды...

Долго ли, коротко ли ехали, но наконец достигли леса. Степь кончалась. Менялась и погода: заморосил мелкий дождик.

— Русь, земля моя начинается! — натянул поводья Александр. С повлажневшими глазами он спрыгнул с коня, и грязные брызги полетели в разные стороны.

Князь упал на землю и зарыдал: — Родная моя! Думал, уж больше тебя не увижу!.. — Встал на колени, снял шелом и, трижды перекрестившись, прошептал: — Любимый мой Черлёный Яр! Клянусь: не пожалею я живота своего, как не жалели мои пращуры, мой любимый брат, ради твоего спасения и процветания! О Господи! Дай мне силы защитить мою землю, мой народ православный, детей, жён, стариков! Господи! Помоги в кровавой войне с татарскими полчищами и врагами внутренними! Царица Небесная, Милосердная, Матерь Божия, заступись за сынов православных!..

Потом Александр Иванович поднялся, точно встрепенувшись, по-молодецки прыгнул в седло, и конь, повинуясь воле хозяина, помчал его вперёд.

Завернули на пепелище липецкого детинца. Посетили могилы предков. Особые почести воздали памяти Святослава Липецкого. Заехали также и в Поройскую пустынь, которая после сожжения постепенно восстанавливалась. Монахи и вольные строители приветствовали князя, новый игумен монастыря Максим обнял его со словами:

— Не надеялся уж увидеть тебя, княже. Разные слухи из Орды доходили, и больше печальные. Время жестокое настало, как в наказание нам от Господа Бога нашего, — перекрестился он, — за грехи. Заполонили захватчики всю Землю Русскую. Вон, гляжу, и ты с ними приехал.

Князь виновато опустил голову:

— Эти крещёные, отче...

И вдруг из-за леса показался всадник на гнедом коне.

— Это инок Серафим из Дубка скачет! — заволновался игумен. — Что-то, видать, там стряслось!

— Слава Господу, и князь Александр Иванович тута! — спрыгнув с коня, тяжело дыша, заговорил инок. — Беда в Дубке! Ярослав Романович Пронский напал на город! Говорит, что это его земля, а князья Липецкие незаконно ею владеют! Князь Пронский потребовал от князя Даниила сдачи Дубка, но князь Даниил отказался, и сейчас там брань идёт!

— Вот же незадача! — ударил Александр кнутовищем по голенищу сапога и покачал головой: — Невелика у меня дружина, но делать нечего...

— Эй, ты что приуныл, князь? — подошёл Харалдай. — Да вместе мы запросто прогоним Ярослава!

Но Александр задумался. Олег Воргольский и Ярослав Пронский, выходит, заодно? И стоит ли ввязываться в драку с Ярославом? Не повлечёт ли это за собой осложнения отношений с его могущественным братом Константином Романовичем Рязанским?..

— Ты что молчишь, князь? — загорячился Харалдай. — Только прикажи, и Ярослав надолго забудет сюда дорогу!

Отбросив колебания, Александр прыгнул в седло:

— Вперёд! На выручку князю Даниилу!..

Дубок горел. В пролом в стене уже ворвались первые воины Ярослава Пронского, но неожиданный удар с тылу ошеломил нападавших. Увидев же татарскую конницу, дружина Ярослава в панике кинулась с поля брани. Сам князь был столь напуган, что, не предприняв и попытки сопротивления, спешно покинул холм, с которого руководил боем, и, увлекая за собой конную свиту, в ужасе бежал от стен Дубка, минуя даже свой Пронск. Такой страх навсегда поселился в душах князей Рязанских и Пронских после ужасной гибели в Орде их отца: с князя Романа Рязанского, по приказу хана Менгу-Тимура, с живого содрали кожу.

Лишь в поприще за городом Ярослав опомнился и остановился. Но перед тем как вернуться в Пронск, он послал вперёд лазутчиков, боясь не только татар, но и князей Липецких, этих самых воинственных отпрысков князя Олега Черниговского. Ярослав-то думал, что Александр погиб в Орде, и потому хотел безнаказанно овладеть возрождённым липчанами Дубком.

— Как же он уцелел?! — недоумевал князь, подстёгивая уставшего коня. — Эй, Трифон!

— Что, княже? — подскакал стремянный.

— Ты ж говорил, что царь Телебуга заковал Александра в колоды и приказал казнить!

— Говорил, Ярослав Романыч, — подтвердил стремянный. — Наш человек видел, как его вели по улицам Сарая в деревянных колодах. Но почему он на свободе, я не знаю. Вишь, княже: вместе с Александром татары. Видать, они его и освободили. Может, это ногайцы? Может, Ногай в Орде победил?

— Всё может быть, — вздохнул князь Пронский. — Тогда не миновать нам беды... Так, Трифон, бери несколько ребят и дуй обратно в Дубок. Только осторожней! Проследи за Александром и татарами. Посмотри, что они дальше делать намерены. А мы пока людей собирать будем для защиты Пронска. Что нам теперь Дубок? Как бы свой родовой город не потерять...

А тем временем князь Александр вдруг остановил сечу и дал возможность нежданным противникам, к их великому изумлению, покинуть поле брани. И воины Ярослава, бросая тяжёлый доспех, без оглядки драпанули домой.

— Князь, что делаешь?! — возмутился Харалдай. — Это же враги твои, зачем отпускаешь?

— Не враги мне русские люди, — покачал головой Александр. — И с Ярославом мы ещё подружимся. Один у нас враг... — И умолк.

Харалдай пристально посмотрел на Александра Ивановича, но ничего не сказал.

Князь устало вошёл в свои покои и прилёг отдохнуть. Сон уже одолевал его — и внезапно пред глазами явился, весь окровавленный, простой русский воин. Он что-то громко говорил, но князь не понял ничего, кроме одного лишь слова, протяжного и жалобного: «Больно!..» И — о ужас! — голова воина оторвалась вдруг от туловища и, наливаясь кровью, полетела в сторону князя. Александр Иванович в страхе пытался закрыть лицо руками, но они не слушались. А голова всё ближе и ближе, всё шире и шире разевает рот, словно стремясь проглотить его...

Князь вскрикнул и очнулся. Всё его тело покрылось такой испариной, будто только что в бане побывал. Однако в покоях стояла тишина. В слюдяное оконце просовывало свои лучики ласковое солнышко.

— Что сон сей означает? — пробормотал князь. — Окровавленный воин — это русский народ, и я буду повинен в его бедах? Не должен я был ехать в Орду. Зачем привёл татар? Снова проливать русскую кровь, и я им в этом деле буду помощником? Но Олег Воргольский... А что Олег? Чем я лучше его?.. — Князь застонал.

Дверь скрипнула, и в покои заглянул испуганный холоп.

— Что надо? — буркнул князь.

— Уж больно тяжко ты, Александр Иванович, стонешь. Может, нездоровится? Может, знахаря позвать?

— Не надо знахаря. — Князь сел на постели. — Зови лучше Семёна Андреевича, Василия Шумахова и Севастьяна Хитрых.

— А Семёна Андреевича в Дубке нету. Он сейчас под Ворголом, за князем Олегом следит.

— Тогда кликни тех двоих и ещё князя Даниила.

Первыми пришли Шумахов и Хитрых.

— Та-а-ак... — почесал бороду Александр Иванович. — Я вот зачем вас позвал. Сомненья меня берут: правильно ли мы делаем, что ввязались в войну с Олегом Воргольским? Да ещё татары нам помогают, а мне их помощь словно кость в горле. Не хочу я прослыть убийцею своих единокровных братьев, православных русичей!

— Но ведь не мы брань эту начали! — буркнул Василий.

Александр поморщился:

— Я понимаю вину Олега, но при чём тут простые воргольские люди? Ведь в первую очередь пострадают они. Татары жаждут крови и поживы. Они, конечно, помогут нам разгромить супостата, а потом что? Грабить и убивать начнут мирных смердов, посадских ремесленников, сотнями брать в полон, чтобы продать на галеры фряжским католикам!..

В палату вошёл князь Даниил. Поклонился и тихо сел на лавку с краю.

— Не хочу я больше русскую кровь проливать! Досыта уже нахлебался. Что скажете, бояре? — закончил Александр.

Первым заговорил Шумахов:

— Так ты думаешь, Александр Иванович, что, ежели мы оставим Олега в покое, он угомонится? Олега совесть не мучит, а он по горло в русской крови. Если прекратим войну, Олег подумает, что мы его боимся. Нет, княже, раненого зверя лучше добить, чем оставить в живых, потому что он во сто крат опасней здорового. Нельзя нам на полпути останавливаться. Да и что ты скажешь татарам? Они же на нас набросятся!

— Ты неправ, княже, — подал голос и Севастьян.

— И этот туда же!

— Василий верно сказал, — упрямо мотнул головой Севастьян. — Татары нас не послушаются, и как только ты сообщишь им своё решение, в нас полетят стрелы.

— А мы их уничтожим! — не сдавался Александр.

Севастьян всплеснул руками:

— Ах, если бы всё было так просто, княже. Допустим, мы сумеем их разгромить, и что тогда?

— Ну, тогда уже Олег Воргольский поедет в Орду, приведёт войско, и татары камня на камне не оставят в Черлёном Яре до самой Рязани, а не насытившись тут, и до стольного Владимира дойдут, опять всю Русь полонят! — проворчал Василий.

— Эх, устал я, друзья... — тяжело вздохнул Александр. — Уж быстрей бы всё это кончилось...

За дверью послышался шум, и в палату влетел Андрей Кавырша:

— Мужайся, княже, недобрую весть я принёс!

Александр побледнел:

— Не тяни кота за хвост! Говори немедля, что стряслось!

— Семёна Андреевича схватили и казнили в Ворголе, — пробормотал Андрей. — А нам голову его подбросил какой-то человек. Мы его не успели поймать, шустрым оказался.

— Где она? — вскочил с места князь.

— Мы не посмели... — пробормотал Кавырша и крикнул: — Евтей! Неси сюда!

Ломов, сам белый как смерть, внёс в палату сизую, с запёкшейся у основания черепа кровью голову Семёна Андреевича.

Все с ужасом уставились на неё.

— Чур меня! — закрестился князь. — Царица Небесная, Милосердная! Очисти души наши от всякой скверны! Господи! Прости беззакония наши! Свят-свят-свят!

Спаси, сохрани и помилуй! — А потом, плохо соображая, спросил: — А тело где?

— Чур меня! — закрестился и тихо пробормотал и Андрей.

В голосе князя зазвучал металл.

— Собирайте дружину и татар! Выступаем сейчас! На кол воргольского выродка! На кол! Унесите голову! Евтей! Голову Семёна Андреевича в церковь. Да пускай подождут отпевать, пока тело не привезём!..

Все ушли, с князем остался лишь Севастьян Хитрых.

— Что творит изверг, нечисть антихристова!.. — всё не мог успокоиться князь. — Как он посмел казнить моего главного советника и друга, а, Севастьян? Да для него любой кары мало!

— Ну вот, а ты хотел его простить! — укорил князя боярин.

— Да не его, Севушка, не его! Невинных людей русских мне жалко. Да видать, прав Василий: раненого зверя нужно добивать. Где Харалдай?

— Сейчас придёт.

Скрипнула дверь, и в палату вошли Василий с Харалдаем.

— Твои воины готовы к брани? — спросил князь татарина.

— Мои бахадуры всегда готовы! — гордо отчеканил тысячник.

— Грабить наш народ? — буркнул Александр.

— Мы пришли к тебе на помощь, князь! — оскорбился Харалдай. — И не заслуживаем упрёков! Тем более что мы тебе нужнее, чем ты нам!

Князь смутился:

— Ну ладно, ладно... Прости, худо мне.

Тысячник кивнул:

— Вижу. Только ты же князь, а не баба. — И пошёл к двери. — Труби сбор, мы будем за воротами.

Александр сокрушённо покачал головой:

— Злой татарин, хоть и крещёный. Коли затаит обиду, не дай Бог, ещё припомнит. Ну да ладно, чему быть, того не миновать. Симон!

— Что, Александр Иванович? — вбежав в палату, поклонился лекарь. — Аль нездоровится?

— Да что-то душит меня, — пожаловался князь. — А болеть некогда, в поход идти надобно.

— Сейчас, Александр Иванович, подлечим, — стал наливать в кружку заранее приготовленное снадобье Симон. — На, пей, полегчает.

Князь выпил и, сморщившись, передёрнулся:

— Горькая!

— Зато полезная, Александр Иванович.

— Ладно, скажи там, чтоб готовили моё снаряжение. Да, и в церкви ж помолиться надобно.

— Я распоряжусь, — поклонился Симон.

— Ну иди.

«Зачем-то ещё я намедни звал Севастьяна Хитрых? — подумал князь Александр, выйдя за порог. — Что-то важное хотел ведь сказать... Слаба последнее время у меня память...»

— Ах да, вспомнил! — воскликнул. — Севастьян!

— Слушаю, княже.

— Бери своего брата Афанасия и ещё несколько человек. Дёмку Шумахова возьми — он шустрый малый — да скачите вперёд войска нашего и предупреждайте смердов, чтоб укрывались подале и не попадались татарам на глаза. Пущай бросают всё и бегут скорее в лес.

— Так добро попадёт татарам, — возразил Севастьян.

— Леший с ним, с добром! Лишь бы люди целы остались, а добро наживут. Скачите быстро, да будьте осторожны, не попадитесь Олегу в лапы.

— Ладно, Александр Иванович, мы мигом! — прыгнул на коня Севастьян.

— Ах, нехорошо получается, — снова покачал головой князь. — Смерды сев закончили, посевы всходят, а мы их потопчем — и чем весь год жить будем? Харалдаю-то до этого дела нет, ему бы только кровь пролить. Нет, все они, татары, одинаковы...

После молебна в церкви князь Александр выступил в поход. Вскоре весть о приближении липчан дошла до Олега Воргольского. Он сначала хотел бежать в Рыльск, но бояре отговорили.

— Рать у Александра небольшая, — успокаивал его Рвач. — Даст Бог — справимся. А коли не справимся, позовём на подмогу Ногая.

— Совсем спятил? — со страхом уставился на Рвача Олег. — Как это — Ногая?! А Телебуга?

— А Телебуге скоро конец, — пояснил Рвач. — Мои люди из Орды донесли, что Телебугу с запада Ногай теснит, а с востока на него надвигается царевич Тохта. Говорят, вельми силён этот царевич, так что не до нас сейчас ордынцам. Повторяю: посылай бирича к Ногаю.

— А кого послать?

— Ермолая.

— Ты что, без лекаря меня оставить хочешь?

Рвач усмехнулся:

— Он не только лекарь, но и лучший исполнитель твоих заданий. Не устоим перед Александром — и лекарь не понадобится.

— А другого кого нельзя? — неуверенно проговорил Олег.

— Дюже важное дело, — вздохнул Рвач. — Окромя Ермолая никому не под силу.

— А ты?

— А что я? — не понял Рвач.

— А ты разве хуже Ермолая? — лукаво прищурился Олег. — Ты, по-моему, ещё хитрей и изворотливей.

— Так тут не изворотливость нужна, а чутье собачье!

— Голову мне не дури, Ефим Матвеевич! Уж твой-то нюх я знаю. У пса слабее.

Рвач хотел что-то возразить, но князь резко оборвал его:

— Поедешь, и не отпирайся! У меня на байки времени нету. Так что поспеши со сборами. Когда Алексашка Воргол окружит, отсюда мышь не выберется. А уж с тобой-то липчане церемониться не будут. Они не забыли, как ты с ихних бояр шкуры сдирал. Возьмут да и с тебя сдерут, на сапоги. Я думаю, Александру мягко будет в таких сапожках. Всё! Собирай посольство, да даров бери поболе. Задабривай Ногая, задабривай его ближних. Может, Самуил там, да и баскак Ахмат. Упроси их, ради всего святого, чтоб помогли.

Рвач тяжело поднялся с лавки. На душе у него лежал камень.

— И гляди не попадись Алексашкиным лазутчикам, — предупредил князь.

— Они донской стезей не ходят, — проворчал Рвач.

— А ты донской дорогой идти собрался?

— А какой же ещё?

— На Курск иди, на Рыльск. Ногай там.

Рвач покачал головой:

— Мои люди вернулись с Кривого Бора...

— Какие это опять твои люди? — вскинулся Олег.

— Да холопы мои в дозор ходили.

Олег побагровел:

— А ты почему без моей воли кого-то в дозор посылаешь?! Ты что — князь?

— Так я ж за ради блага... — замялся Рвач.

— Ладно, некогда щас, а потом разберёмся, — пообещал Олег. — Так что твои люди на Дону разведали?.. Эй, а может, они и в моих хоромах, как тати, всё высматривают да выслеживают?

Рвач совсем смешался:

— Ну что ты, Олег Ростиславич!

— Гляди, пёс! — погрозил князь пальцем. — А то велю твой поганый язык вырвать и бельмы повыковыривать. Даром, что они у тя глубоко запрятаны — щипцами достанем!

— Да Олег Ростиславич! — затрясся Рвач. — Да рази ж я посмею супротив своего владыки что замыслить...

— Ежели супротив прежнего владыки, Святослава, посмел, — рассудил Олег, — то почему бы и противу меня крамолу не затеять?

— Ну, то другое дело, — стал оправдываться Рвач. — Святослав был сущим разбойником...

— А вдруг через час ты и меня разбойником сочтёшь и начнёшь ратиться?

— Так ведь не я ж объявляю князей разбойниками, — вздохнул Рвач.

— Да? А кто?

— Царь татарский.

— Ну допустим, он меня и объявит, — не унимался Олег. — И ты, паскуда, в таком случае воевать против меня будешь?

— Да Олег Ростиславич! — рухнул на колени Рвач. — Да неужто же ты не видишь, что я предан тебе как собака?! Я же тебе пятки готов лизать! — потянулся он слюнявым ртом к сапогам князя.

— Ну-ну, оставь! — брезгливо оттолкнул боярина Олег. — Подымайся и говори по делу.

Рвач встал:

— Я и говорю, что Ногай недалече. Его передовые отряды на реке Ведуге видели, а шатёр свой он поставил в верховьях Оскола. Там вовсю орудует!

— Что значит — орудует? — прошипел Олег.

— Ну грабит!

— Татары не могут грабить, — с нажимом поправил князь. — Они могут брать своё, коли... успеют. Но ежели они в верховьях Оскола, тебе надо идти вдоль Сосны на Тускарь.

— Да ведь Ногай не стоит на месте.

— А не собирается ли и он напасть на Воргол? — похолодел вдруг Олег.

— Зачем ему Воргол? — пожал плечами Рвач. — Ему Сарай нужен, вот он с севера и заходит. Сперва Дон перейдёт, потом Битюг — и на Хопёр. А там и на Сарай напрямки. Так что, пока мы беседуем, Ногай уже к Дону приближается.

— Ладно, убедил, — кивнул князь. — Собирайся. Моли Ногая о помощи, а коли до самого не допустят, какого-нибудь мурзу-курзу уговаривай. А лучше Ахмата или Самуила. Вот же хитрый чёрт! То у Ногая, то у Телебуги. И всем нужен, и всем мил... Иди же! С Богом!

Собрав своих людей, Рвач выехал на Тешевский шлях и углубился в лес. И вовремя: через час все окрестные дороги были уже перекрыты татарской конницей, которая сразу стала хозяйничать на воргольской земле. И Олегово посольство чувствовало на затылке холодок опасности. Рвачу казалось, что татары вот-вот настигнут его и по приказу князя Липецкого разорвут в клочья. Он подстегнул коня и испуганно скомандовал:

— Поспешайте! Поспешайте, дармоеды!

Отряд прибавил ходу.

Конная и пешая рать князя Александра Липецкого и конница Харалдая плотным кольцом окружили Воргол. Скоро загорелся обезлюдевший посад. Жители частью успели укрыться в дремучем лесу, а частью уйти в город, решив отстоять его или умереть вместе с остальными воргольцами. Но нападавшие не спешили штурмовать стены, лишь вступали в мелкие стычки со смельчаками, выезжавшими за ворота поиграть со смертью. Воргол казался неприступным. Он стоял на правом берегу, на крутом, обрывистом в некоторых местах мысу, почти в устье одноимённой реки. Крепостные стены из вековых дубов на твёрдом основании из массивного камня, добываемого по берегам Быстрой Сосны, примыкающий к стенам земляной вал и глубокий ров...

— Этот кремник неприступен! — со знанием дела заявил Харалдай. — И как это его так легко взял недавно Ахмат, ума не приложу.

— Тогда Воргол был укреплён хуже, — пояснил Александр. — К тому же трусливый князь Олег убежал в Орду и защищать город было некому: за князем и вся дружина разбежалась. А сейчас Олегу деваться некуда, и обороняться он будет, как затравленный зверь.

— Да-а-а, плохи наши дела, — приуныл татарский тысячник.

— Почему же плохи? — возразил князь Липецкий. — Как посад догорит, с его пологой стороны и пойдём на приступ.

— Зимой надо брать Воргол, зимой! — с досадой махнул рукой Харалдай.

— А чем бы я до зимы вас кормить стал? — зло зыркнул на него князь. — У меня и самого небогато с пропитанием, а тут ещё твоя орава!

— Мои воины и без тебя прокормятся! — рассердился и Харалдай.

— Прокормятся! Так, что во всём Черлёном Яре до самой Рязани живой души не останется! Вон, смотри, что делают! — указал князь в сторону горящего посада. Видимо, случайно оставшаяся в нём женщина, спасаясь от огня, выбежала на луг и попала в руки татарских воинов. Она визжала и отбивалась. — Прикажи, чтоб отпустили бабу, а то велю своим гридням примерно наказать извергов, воюющих разве что с женщинами!

Харалдай скрипнул зубами.

— Остынь, князь. Не хватало ещё нам между собой сцепиться! — Он что-то сказал одному из нукеров, и тот ускакал. Тысячник же надменно предупредил: — После взятия Воргола мои воины три дня будут его грабить. Это их законное право, и ты не посмеешь им мешать.

Александр промолчал.

...Вечерело. Огонь на посаде всё не унимался, и густые клубы дыма плотной пеленой застилали небо.

— По всем дорогам расставить дозоры! — приказал Василию Шумахову князь. — А ты, Севастьян, смотри за воротами, на случай ночной вылазки ворголят.

Александр остановил свой взор на Харалдае. Он уже полностью оправился от ордынской встряски и ощущал себя хозяином положения. Тысячник почувствовал это, но на рожон не полез. Только медленно протянул:

— И я расставлю свои дозоры.

— А зачем? — прищурился Александр. — Не подумай, что я вам не доверяю, но твои люди в темноте не отличат воргольских воинов от липецких.

— Так ты своими дозорами и моих бахадуров охранять собираешься? — вспыхнул Харалдай. — Это похоже на плен, а я твоим пленником быть не хочу!

— Ладно, не кипятись, — пожал плечами Александр. — Что предлагаешь?

— Выставить совместные дозоры. Пополам напополам.

— А командовать кто будет?

— Командует пускай твой человек.

— Василий Шумахов годится?

— Годится. Он по-татарски разумеет, пускай командует...

Опытный Василий распределил несколько дозоров по дорогам, ведущим к воротам Воргола. Сторожить северный выход из города было поручено Севастьяну Хитрых с двумя русскими и тремя татарскими воинами. Из русских с ним были брат Афанасий и Кирилл, ненавидевший князя Олега за убийство отца и Пантелеймона лютой ненавистью. Севастьян попросил у Харалдая самых отчаянных воинов, которые вдобавок ещё и говорили бы по-русски. Харалдай дал, однако он не знал о тайном замысле боярина: уничтожить князя Олега, но спасти родной город. Поделиться же с тысячником этим планом Хитрых, естественно, не мог: как ни верти, в жилах того текла кровь падкого на грабежи и насилие кочевника, и даже принятие христианства не могло победить этого древнего могучего зова степняцкой крови.

И вот дозорные расположились напротив северных ворот Воргола.

— Ну что, молодец, попытаем счастья? — тихо спросил у Кирилла Севастьян.

У парня загорелись глаза.

— А как? Все стены охраняют, наших в Ворголе нету...

— Почему нету? — вмешался Афанасий. — Баба моя тама!

— А разве её не убили?! — удивился Кирилл.

— Не, братухиных жёнок побили, а мою не тронули.

— А почему?

— Откуда я знаю.

— Ну а доверять-то ей можно?

— Баба надёжная, — обиделся Афанасий.

— Так! — повертел головой Севастьян. — Тогда надо думать, как в город проникнуть.

— А чего тут думать? — раззадорился Афанасий. — Полезли через Гатькину сторону. Я там часто лазил, даже во время Ахматовой рати спасались с женой. Оттуда до моего дома рукой подать. А уж после будем кумекать, как от Олега окаянного избавиться.

— Я там тоже когда-то лазил, — подтвердил Севастьян. — И впрямь укромное местечко. Но вдруг сейчас сильную охрану поставили? И потом. Допустим, нам повезёт и мы проникнем в город. Но... Слушай, но почему же твоя жена жива осталась, а другие погибли?

— Она что, виновата? — обиделся Афоня.

— Кто знает, — протянул Севастьян, пристально всматриваясь в темноту. — Не продалась ли княжеским холопам? Я хорошо знаю его лисью натуру. Мстителен и хитёр, побил и братьев наших, и наших жён, а вот твою оставил в покое. Не кажется тебе это странным?

— Нет, не кажется! — уже разозлился Афанасий. — Ты князю враг, а я кто такой? Простой мужик. На кой ляд я ему нужон? Он про меня небось сроду не знал и знать не хотел!

— Слушайте, — поморщился Кирилл. — Скоро светать будет, принимай решение, командир. Я думаю, кто не рискует, тот не побеждает.

— Верно гутаришь, — кивнул Севастьян. — Что ж, на всё Божья воля. Кому в огне сгореть, тот не утонет. Вот только с татарами что делать будем?

— С собой возьмём! — не задумываясь, предложил Афанасий. — Нам там, — показал пальцем на стену крепости, — каждый воин сгодится. Тем более такие воины, как татары.

— А ворота? — спохватился Кирилл. — Кто их без нас охранять будет? А ну как ворголята утром вылазку сделают? — Ч-чёрт! — поскрёб бороду Севастьян. — Действительно, негоже бросать дозор... Афоня! Лети-ка во весь опор и разыщи Василия Шумахова. Он где-то неподалёку должон разъезды проверять...

Вскоре Афанасий вернулся с Шумаховым. Задумка Севастьяна и тому пришлась по душе, только вот что скажет князь? Дёмке-то за своеволие уже доставалось, а теперь и он сам...

— Слушайте, а где Демьян? — спросил Василий.

Хитрых пожал плечами:

— Не видал. По-моему, в дружине его нету.

— Опять, стервец, что-нибудь учудил! — рассердился Шумахов. — Всё б ему на рожон лезть! — Помолчал. — Да и нас, ребята, князь за самовольство по головке не погладит.

— Победителей не судят! — отрезал Севастьян.

Шумахов хмыкнул:

— Ну, вы ещё не победители... Ладно, валяйте, а то солнце скоро взойдёт. С Богом! А на ворота я других людей поставлю...

Смельчаки быстро преодолели заграждения Гатькиной стороны воргольского детинца и оказались прямо во дворе дома Афанасия.

— Что-то слишком легко мы начали, — боясь сглазить удачу, покачал головой Севастьян. — Как бы потом туго не пришлось!

— Ничего, братушка, — успокоил его не склонный к раздумьям Афанасий. — Самое трудное позади, теперь дело за малым — убить князя Олега и предложить воргольским жителям сдаться.

— Твоими бы, Афоня, устами да мёд пить. «За малым» ! — с досадой глянул на безмятежное лицо брата Севастьян. — Лучше сходи домой да узнай, на месте ли жена. Интересно, как она тебя встретит? Может, уже нового мужика завела?

Афанасий побледнел:

— Не говори напраслины, брат! Ещё ничего не знаешь, а обвиняешь человека во всех смертных грехах!

— Ладно-ладно, не дёргайся, иди...

Афанасий подкрался к избе и постучал. Никто не ответил. Постучал ещё раз, и наконец из-за двери послышалось:

— Кто там?

— Я это, жёнка, открой!

Не сразу, но дверь всё же открылась. Афанасий кинулся обнимать жену, однако та была словно и не рада, вела себя сдержанно. Севастьян это сразу приметил, но промолчал.

— Ой, сколько вас! — воскликнула хозяйка. — Такую ораву я и не размещу.

— Да что ты говоришь, Мутя? — растерялся Афанасий. — Изба большая. Мы всего ночь добудем, а завтра уйдём.

— Тогда я щас! — покрывая платком голову, заторопилась Мутя. — К соседке сбегаю, мёду принесу.

— А ну сядь! — шикнул на неё Севастьян. — За каким это мёдом собралась?

— Так вас ведь угощать надо! — заволновалась хозяйка.

— Не надо нам мёду, — отрезал Севастьян. — Иди-ка спать, и ты, Афоня, с ней. Поди, соскучился по жене...

— Что-то ты, деверёк, зараспоряжался! — подбоченилась Мутя. — Совсем в лесу с липецкими разбойниками одичал!

— Афанасий, уйми её! — сквозь зубы процедил Севастьян. — Да гляди в оба, а то продаст нас ни за понюх табаку...

— А ну пошли, курва! — Афанасий схватил Мутю за волосы и потащил в смежную горницу.

Женщина завизжала, стараясь освободиться.

— Брось, больно!

— Умолкни, сучье племя! — Афанасий попытался зажать ей рот ладонью, но Мутя изо всей силы оттолкнула мужа и завопила:

— Ка-ра-у-ул!.. По-мо-ги-те!.. У-у-би-ва-ют!..

Рассвирепевший Афанасий двинул её кулаком в подбородок. Женщина, лязгнув зубами, рухнула на пол без чувств.

— Чего она орёт? — вбежал в горницу Севастьян.

— Уже не орёт! — ухмыльнулся Афоня.

— Да ты не прибил её часом?

— А кто знает.

— На всякий случай свяжи да рот тряпкой заткни, — велел Севастьян. — А то очухается и опять заорёт. А я проверю, не взбудоражила ли она своим криком соседей. Если набегут, нам крышка...

И Мутин крик действительно был услышан. Уже светало, звёзды, сонно помаргивая, исчезали с небосклона, и в утреннем полумраке выскользнувшие во двор Севастьян с Кириллом увидели три тёмные фигуры — похоже, воргольских сторожей.

— Мужики, кажись, где-то тут баба орала, — сказал один.

— Да не тут, подале, — возразил второй.

— Чаво? — разинул рот третий ворголец.

— Совсем глухой?! — рассердился первый сторож. — Баба караул кричала!

— Ну кричала и кричала! — загоготал третий. — Небось шустряк какой облапошил!

— Заткнись, дурень! — второй. — Ну что, Митяй, не слыхать боле?

— Не, не слыхать. Можа, почудилось?

— Да можа, и почудилось. Ладно, идём дале...

Сторожа прошли мимо затаившихся за кустом липчан, и те облегчённо вздохнули.

— Пронесло, — шепнул Севастьян и скомандовал: — А теперь спать. Хоть чуток вздремнуть надо, чтоб днём рука не дрожала, когда тетиву натягивать будем.

Легли вповалку кто где и уснули сразу как убитые. Петухи уже заливались вовсю, когда Севастьян растолкал товарищей и пошёл в соседнюю горницу будить Афанасия. Татары же проснулись раньше него самого.

Афанасий громко храпел на лавке, а на полу лежала со связанными руками Мутя. Севастьян разбудил брата, и тот испуганно схватился за меч:

— Что, тревога?

— Да нет, пока тихо, — успокоил боярин. — Но вставать пора, скоро князь поедет... Слышь, Афонь, ты бы этой суке и ноги спутал, — кивнул на Мутю.

— Брось, — усмехнулся Афанасий. — Я ей потом ещё так врезал — к вечеру не очухается.

— Ну смотри, — пожал плечами Севастьян. — Коли сбежит, нам худо придётся.

Лазутчики выскользнули из избы и спрятались в густых раскидистых кустах.

— Так, — посмотрел на подчинённых Севастьян. — При опасности князь именно этой дорогой ездит на стены. Всем залечь, приготовить луки и стрелы. Эй! — уставился на одного из татар.

Тот спросил:

— Чево нада, баярин?

— Хорошо стреляешь?

— Не плох, баярин.

— Князя Олега знаешь?

— Плох, баярин.

— Я покажу его тебе. Целься в шею, чтоб наверняка.

— Ладна, баярин, — бесстрастно кивнул воин.

Однако Олег не спешил на городские стены. Он видел, что со штурмом не торопятся, и позвал Ермолая узнать последние новости. Но новостей не было, и Олег стал собираться.

— Ефим погиб, — вздыхал он, надевая кольчугу. — Теперь, кроме тебя, мне и опереться не на кого. Рвачу я не доверяю. Князя Святослава предал и меня предаст запросто. Ты бы подобрал надёжных людишек, Ермолай!

— Да я уж, Олег Ростиславич, и сам об том думал, — отвечал лекарь. — Вот выдержим осаду, и займусь этим делом, есть люди на примете. Буня, например. Или Ворон...

— Во-во! — кивнул князь. — Зови их, зови! — Перекрестился: — Ну, с Богом...

Солнце уже приближалось к вышине подернутого бурой гарью неба, воздух был затхлым и удушливым. Князь Олег легко запрыгнул в седло, оглядел дружину и тронул бока лошади шпорами.

— Откудова начнём? — спросил воеводу Митяя.

— Да с Гагькиной стороны и начнём, — пожал плечами воевода. — Там поспокойней, а на Луговой наверняка жарко будет.

— Правильно, Митяй, — шмыгая носом и покашливая, согласился князь. — Ермолай, что-то у меня в горле першит, а?

— Простыл, княже. Тебе б полежать, горький настой из трав принять.

— Да когда ж лежать-то? — посетовал Олег. — Вишь, какая беда грянула! Где уж тут отдыхать!..

Беседуя с Ермолаем, находящийся сегодня, вопреки обыкновению, в добром расположении духа князь Олег свернул в проулок, ведущий к Гатькиной стороне, где и поджидал его со своими людьми Севастьян в засаде во дворе Афанасия Хитрых...

Но в планы липчан вмешалась неугомонная Мутя. Она давно пришла в себя и, когда Севастьян предлагал Афоне связать ей и ноги, лишь притворялась беспамятной. Когда же ненавистные братья вышли из избы, Мутя стала распутывать руки. Почему вообще она повела себя так? Да просто недалёкая и забитая баба была по-собачьи преданна своему князю, а мужа, перебежавшего к врагам-липчанам, возненавидела. Она сразу поняла, что эти люди хотят убить князя, и всю ночь лихорадочно думала, как им помешать.

Но руки были связаны крепко; в тщетных попытках освободиться Мутя растёрла их до крови — и без толку. Слёзы бессильной ярости и боли выступили на глазах... и вдруг с улицы донёсся какой-то шум.

— Князь... князь едет... — прошептала женщина. — Убьют, убьют ведь отца нашего нехристи окаянные!.. — И, с трудом поднявшись, она ударом ноги распахнула дверь и выбежала во двор.

Выбежала — и остолбенела. Шесть пришельцев с луками наизготовку пригнулись в кустах, а к избе уже приближалась группа всадников, в одном из которых Мутя узнала князя. И...

— Княже! Княже! Спасайся! Тебя убить хотят!.. — завизжала Мутя и, подбежав к уже прицелившемуся коренастому татарину, что было мочи толкнула его всем телом и упала сама. Стрела полетела в землю.

— Ах, сука!.. — Афанасий схватил жену за волосы. — Всё испортила, падаль!..

А князь Олег, окружённый плотным кольцом дружинников, уже завернул за угол улицы. Остальные воины бросились к избе Афанасия, но их атака была остановлена меткими стрелами Севастьяна, Кирилла и татар. Афоня же был нанят другим делом.

— Я тя, сука, живьём закопаю! — орал он, молотя руками и ногами Мутю, которая уже не шевелилась.

— Брось её! — рыкнул Севастьян. — Вороги наседают!

Афанасий оставил наконец окровавленную Мутю и схватил лук, но натиск воргольцев неожиданно прекратился. Олег не захотел больше терять воинов перед схваткой с основными силами противника.

— Довольно на этих силы тратить! — приказал он. — Не упускайте из виду, а после битвы мы их как крыс переловим. Все на стены! Ермолай! Бери людей, сколь нужно, и следи за разбойниками...

Олег добрался до стен. В стане врага царило оживление как перед боем, но и воргольцы были готовы: разогрета в котлах смола, выставлены в бойницы острые пики, вытащены из ножен мечи.

— А где Севастьян? — спросил вдруг у Василия Александр Иванович.

Шумахов замялся, и князь истолковал это по-своему:

— Что глаза отвёл? Неужто предал?!

Василий побледнел:

— Да ты что, княже?! Как можно так думать!

— Но где ж он?

— В Ворголе, — буркнул Василий. — Князя Олега убить решил...

— Так вон же Олег на стене, живёхонек! Где ж тогда Севастьян?

Шумахов вздохнул:

— Не знаю... За время, что они там, Олега десять раз убить можно. Вдруг погибли...

— Ладно! — рубанул воздух рукой Александр. — Будем надеяться на лучшее. Зови князя Даниила, Харалдая, Ломова, Кавыршу и всех остальных. Обсудим штурм.

Молодой князь, татарский тысячник, бояре и воеводы собрались на берегу Воргола.

— Посад сгорел, — заявил князь. — Теперь мы обложим супостата со всех сторон. Пора начинать.

— Стенобитных машин маловато, — покачал головой Дорофей. — Только два токмача.

— Конечно, маловато, — согласился Александр. — Но больше взять негде. Значит, надо определить самое уязвимое место в детинце, чтоб метать туда камни и направить основной удар дружины. У кого какие соображения?

— Мне кажется, эти стены везде крепки, — заговорил князь Даниил, — и потому я предлагаю искать не изъяны в крепости, а удобное место для установки токмачей, чтобы вражеские стрелы до них не доставали, а они били бы в стену непрерывно, пока не сделают пролом для нашей дружины и конницы татарской.

— Весьма разумно, — похвалил молодого князя отец. — А есть тут такие места?

— Есть, княже, есть! — закивал Дорофей. — Да вот прямо где мы стоим. А доберёмся до стены — и вперёд!

— Первыми мои бахадуры пойдут! — заявил Харалдай.

— Нет, тысячник, — возразил Александр. — Не дело конницы по стенам лазить, тут пешая дружина нужна.

— Хочешь лишить моих воинов лучшей добычи? — ощерился Харалдай.

— Так мы сюда не за добычей пришли, — посуровел и князь, — а отомстить врагу нашему общему Олегу за его злодеянья!

— Моим воинам нет дела до наших с ним распрей! — стоял на своём Харалдай. — Им добыча нужна, чтобы есть и пить, украсить юрты серебром и златом, одеть своих жён в шелка и захватить полон...

Харалдай не договорил, потому что у стен Воргола послышался шум. Из ворот выскочил небольшой отряд смельчаков, и князь Александр скрипнул зубами:

— Доболтались! Они первыми начали...

Все бросились по местам, но воргольцы, благоразумно не отдаляясь от ворот, выпустили, скорее для куражу, чем для пользы, по нескольку стрел и вмиг вернулись восвояси. И штурм начался без какой-то предварительной подготовки.

Подскакав к кремнику, татары спешились и с воплями «хурра!» полезли на стены. Не захотели отставать и русские дружинники.

Однако защитники Воргола не дрогнули, оборонялись упорно и умело. Длинными шестами они сталкивали со стен лестницы нападавших, рубили мечами и кололи копьями тех, кто всё-таки взбирался на стены, на суетящихся у подножия крепости врагов лили горячую смолу и кипяток. Попадавшие под такую струю с рёвом кидались прочь, а некоторые корчились в предсмертных муках и затихали. Убитых и раненых среди нападавших с каждой минутой всё прибавлялось.

Засевшие в Афанасьевом дворе лазутчики наконец поняли, что воргольцам пока не до них. Они слышали шум боя и теперь лихорадочно думали, что предпринять.

Мутя зашевелилась. Афанасий зло выругался:

— Очухалась, стерва! — И замахнулся на жену, но в воздухе пропела стрела и задела его плечо.

Зажав ранку, Афоня осел и, стиснув зубы, шепнул:

— Сева, глянь, не лезут ли прихвостни Олеговы?

Севастьян осторожно высунул голову из-за камня.

— Нет. — Вздохнул: — Слушайте, сколь мы будем тут сидеть? До ворот шагов триста. Ударим по нашим сторожам — да рванём к воротам. Даст Бог, сумеем открыть и впустить своих. Там ведь уже сеча вовсю.

— Верно, брат! — воскликнул Афанасий. — Не ждать же, пока нас здесь перережут.

— Мечи и сабли наголо! — скомандовал Севастьян. — Ну! Вперёд!..

Воргольцы, не ожидая от врагов такой прыти, растерялись и дрогнули. А Севастьян с товарищами вырвались из окружения и побежали к воротам. Но там тоже была охрана, и мечи и сабли лазутчиков с лязгом скрестились с оружием защитников крепости. Острая пика пронзила грудь одного из татар; падали на землю, заливаясь кровью, и воргольцы. Афанасий, улучив момент, протиснулся к воротам и попытался их открыть... Увы, засов оказался снабжён мудрёной защёлкой и не поддавался. Храбрецы стали в круг, ощетинясь смертоносным железом, но, сражённый стрелой, рухнул второй татарин. И вдруг...

— Назад! Все назад! — раздался сверху, со стены, голос князя Олега, и воргольские дружинники попятились. Но кто-то из них последним ударом успел ранить старшего Хитрых в живот. Заливаясь кровью, боярин опустился на одно колено.

— Ну что, Севастьян! — с усмешкой проговорил князь. — Ты здесь, чтобы опять попроситься ко мне на службу? Тогда зачем как тать через забор лез, когда есть ворота? Я бы славно тебя встретил, накормил, напоил...

Севастьян, бледнея от боли, шепнул товарищам:

— Нас сейчас забросают стрелами... Молитесь, братья, молитесь! — И первым начал: — Отче наш, иже еси на небесех...

И тут полетели стрелы. Неожиданно князь Олег закричал:

— Стойте! Стойте! Оставьте хоть одного для казни!.. — Но было поздно: у ворот лежали шесть бездыханных тел.

Олег долго молчал. Потом шевельнул губами:

— Ермолай!

— Да, княже?

— Мне нужны головы.

— Какие головы? — не понял Ермолай.

— Дурак! Их головы! — взорвался князь.

— Зачем?.. — остолбенел лекарь.

— Затем! — огрызнулся Олег. — Щи буду варить! Вот пентюх! На пики их насадите да на стену. Пущай Александр Иванович полюбуется на своих шпионов!

— А татар?.. — испуганно пробормотал Ермолай. — Татарские головы тоже на стену?

— Совсем рехнулся! — оскалился Олег. — Татар дюже злить ни к чему. Они и без того злые. Понял?

— Понял... — опустил глаза Ермолай.

Первый натиск липчан и степняков воргольцы отбили, и наступило временное затишье. Но вдруг...

— Эй! — раздался зычный крик со стены. — Где ваш князь?

— Чево надо? — загомонили внизу.

— Князь Олег загадку ему загадать велел! Отгадает али нет?

И над стенами вознеслись насаженные на пики человеческие головы.

— Что это?.. — побледнел Александр.

— Князь спрашивает, что это такое! — заорал самый горластый липецкий дружинник.

На стенах грянул громкий смех.

— Знать, не угадал! А то головы ваших татей ночных, братанов Хитрых и Кирюхи, которые попались в чужом хлеву. Вот мы и решили: пущай их бошки на пиках поторчат, зверью лесному и вам, разбойники, на острастку!

Князь Александр выхватил меч.

— Бесчестный Олег поплатится за это! — Обернулся к воинам: — Вперёд! Раздавим змеиное гнездо!.. — И, увлекая за собой дружину, первым оказался у стен. Бросился к лестнице, но путь ему преградил Василий Шумахов:

— Не княжеское дело, Александр Иванович, лазить по лестницам! Вот возьмём город — и ты войдёшь в него как победитель, первым, через ворота...

Однако воргольцы оборонялись стойко, успеха у липчан всё не было.

— Харалдай! — взревел князь и, когда тысячник подъехал, свирепо спросил: — Почему твои хвалёные бахадуры так плохо воюют?!

Татарин пожал плечами:

— А кто станет сражаться насмерть задаром?

— Город ваш на три дня! — скрипнул зубами Александр. — И пускай от него камня на камне не останется! Смерть псу Олегу! Смерть всем, кто за него!..

Однако успех в тот день праздновали воргольцы. Они опять отбили атакующих, и воинство князя Липецкого отошло на исходные позиции, для отдыха и подготовки к новому штурму.

Демьян, тяжело переживавший гибель Веры, поблудив по лесам, снова нашёл приют в шайке Кунама.

— Опять к нам! — радостно обнимая его, пробасил Тяпка. — А мы в поход собираемся. Пойдёшь?

— Куда?

— На татар! — весело оскалился разбойник.

— Чудно, — покачал головой Дёмка. — Обычно они на нас нападают, а тут наоборот.

— Это вам с князьями — татарскими подмегочниками чудно слышать такое, — подошёл Кунам. — А для нас дело привычное. Мы налетаем на их кочевья, забираем добро, жёнок для утехи, а самих убиваем. Так что не только им нас грабить, понял?

— А князь не заругается?

— Может, ему мамка не велит? — рассмеялся Рус, однако Кунам сердито зыркнул на него:

— А князь и не узнает! Погуляем в Диком Поле и домой с добычей вернёмся, а заодно и девок ихних пощупаем. Хотя мне, старику, грех об том гутарить, но грехи в Поройской пустыни отмолим. Так согласен?

— Согласен! — отбросил последние сомнения Демьян.

— Вот и молодец! — одобрительно хлопнул его по плечу Кунам и пошёл к коновязи. — Уже отправляемся.

— Вовремя ты приехал, — ухмыльнулся Тяпка. — Ещё б чуток — и ищи ветра в поле. Всё, по коням, щас рожок загутарит.

И действительно, прохрипел рожок, и отряд лесных сорвиголов тронулся в путь.

— А мы на Сарай пойдём? — тихо спросил у Руса Демьян.

— Какой Сарай! — захохотал тот. — В устье Воронежа появилась орда Ногая, вот там и разгуляемся. Разобьём один юрт и утащим всё, что можно утащить, благо лес рядом. А потом новый набег учиним. Зря ваши князья нас разбойниками называют, — посерьёзнел Рус. — Мы владенья ни липецких, ни пронских, ни новосильских, ни карачевских князей не грабим, громим только обозы заклятого врага нашего Олега Воргольского.

Но смердов и его не трогаем, потому как сами из них и знаем, что смерд — кормилец наш общий! У татар же, бывает, и русский полон отбиваем. А с девками ихними побалуемся и...

— Отпускаете? — спросил Демьян.

Разбойник внимательно посмотрел на него:

— He-а, убиваем!

— За что?

— За то, что татарки. Чем меньше татар, тем русским легче...

Отряд продвигался вдоль берега Дона. Миновал Тешев монастырь.

— Может, заглянем помолиться? — предложил атаману Тяпка.

— Проехали, — буркнул Кунам. — Назад вертаться нельзя — беды не оберёмся. На обратном пути.

— Обратный путь Половецким шляхом будет, — вздохнул Тяпка. — Тогда на Поройскую пустынь выйдем...

— Умолкни! — рявкнул атаман. — Меня Кузьма-пустынник благословил. Нам бы до Кривого Бора засветло добраться.

— Хотя б до Ольшанки к ночи доехать, — засомневался Рус. — Вишь, солнышко уже садится...

Глубокой ночью добрался отряд до Кривого Бора, а чуть только забрезжил на востоке рассвет, все были уже на ногах. Двигаясь вдоль Дона, достигли устья Воронежа. Попоили коней. Переплыв Воронеж и немного проехав лесом, отряд Кунама вышел на простор.

— Где будем добычу искать? Татар что-то не видать, — вглядываясь в степную даль, спросил Демьян.

— Найдём! — заверил Тяпка. — Не ныне, так завтра найдём.

— Всё, будя лясы точить, давай спешиваться! — спрыгнул с коня атаман. — Тяпка! Бери Демьяна, для навыку, ещё кого-нибудь — и айда в поле! Поищите татар, но бучу не затевайте, выследите только. А потом попробуем взять пару кочевий кряду — и в лес уйдём. После разберёмся, что к чему. Ну, с Богом! — перекрестил сына атаман.

На землю уже опускалась ночь, когда разведчики увидели вдалеке костры степняков.

— Вон они! — резко остановил коня Тяпка. — Жрать готовят. Скоро спать лягут.

— А давайте их сонных накроем! — предложил Демьян.

Тяпка покачал головой:

— А потом что?

— Думаешь, догонят?

— А думаешь, не догонят? Ты с ними не состязался вперегонки? И не советую.

— Да как же, убегал... — пробормотал Демьян.

— И не поймали?

Дёмка смутился:

— Поймали...

— Ну вот. Нет, нам надо запомнить место, а уж опосля...

— Место? Возле южной оконечности усманской луки мы, — уверенно сказал третий разбойник, по кличке Сова (за круглые большие глаза). — Вон, видишь, вода блестит в Усманке?

— Ну, ты и правда сова, — ухмыльнулся Тяпка. — И впрямь вода. Тут мы ещё ни разу татар не грабили, всё больше в верховьях Воронежа, на Челновой, на Цне. Отсюдова родом, што ль?

— Да не, не отсюдова. Я с Ведуги, что на правой стороне Дона. А тута мы с батей бывали.

— А как же к Кунаму попал? — поинтересовался Демьян.

— Татары житья не давали. Кажный год нас выжигали, а мы прятались. А однажды только я один успел спрятаться — всех остальных в полон увели: батю, матушку, двух сестрёнок и трёх братов.

— И чего же вы ждали? — удивился Демьян. — Почему раньше не сбёгли на север, хотя бы в Липец?

— А кто его знает? — тяжело вздохнул Сова. — Места у нас дюже хорошие. Ведуга красивая, рыбы много, земли много... Да и князья не доставали. А в Липец... Что Липец? Ведь и там татары всё пожгли. Где от них спрячешься? Они вон и до Рязани, и до Володимира доходят, даже до Великого Новгорода дотянулись. Нигде от них не спасёшься. Разве что далеко на севере, где лета никогда не бывает; вот туда татары, говорят, не добираются. Но там и без них житьё не сахар. Ежели круглый год снег и мороз, где ж тогда хлебушка взять?

— Там сохатых много, — похвастался своей осведомлённостью Демьян. — Мяса много...

Проехали ещё чуть, и Сова замер:

— Стойте! Вон огонь! Татары!

— Ну и глазаст! — снова подивился Тяпка. — Я будто звёздочку малую вижу.

— Не звёздочка то, а костёр, — пояснил Сова. — На Усманке, где мы недавно были, только повыше.

— Недалеко от этих мест я когда-то воевал с татарами, ещё при князе Святославе Ивановиче Липецком, царствие ему небесное, — перекрестился Демьян. — Мы тоже были на Усманке, но, наверно, с другой стороны.

— А вон ещё костёр, — указал пальцем Сова. — И вон...

— Что-то слишком близко они друг от друга расположились, — усомнился Тяпка. — Где же им скот выпасать?

— Небось близкие родичи, — предположил Демьян. — Вместе-то и обороняться, и грабить легче.

Тяпка приказал:

— Всё, хватит, поехали назад, и как бы теперь на их дозоры не нарваться.

— А мы Усманку перейдём и по той стороне поскачем, — предложил Сова.

Скоро всадники остановились на берегу небольшой речушки. Перешли её и густым намётом поехали в обратный путь. Ближе к лагерю опять вернулись на свой берег, пустили коней шагом.

— И всё-таки не понимаю, как можно без хлеба жить, — ни с того ни с сего покачал головой Сова.

— Ты об чем? — не врубился Тяпка.

— Да об северных людях. Хлеба нет, лета нет... Как же жить без хлеба и без лета?!

Демьян пожал плечами:

— Живут, однако.

— И не замерзают?

— Они в оленьи шкуры одеваются, — пояснил Демьян. — Шубы себе из оленьих шкур шьют.

— А ты откудова знаешь? Ты там был?

— Мне один новгородец рассказывал.

— А можа, он брехал!..

— Кто брехал? — выехал из темноты навстречу лазутчикам Кунам. — Вас за поприще слышно! Не привели часом за собой татар?

— Не-е... — невольно оглянулся Демьян. — Да понимаешь, Сова не верит, что на Севере, где нету лета, люди живут и что питаются они только мясом...

— А ну замолчи! — перебил атаман. — О деле говорите!

— Два юрта мы нашли, — похлопывая коня по морде, словно благодаря за службу, ухмыльнулся Тяпка. — Можно брать хоть сейчас.

— К рассвету управимся?

— Должны! Они ж сонные. И недалеко...

— Ладно, — кивнул Кунам. — Глотарь! Кликай людей!..

Быстрые на подъём разбойнички за считанные минуты были готовы к выступлению. Атаман скомандовал трогаться, и Тяпка с Демьяном и Совой повели отряд.

К первому юрту подошли без шума. Быстро перебили мужчин, захватили полон, добычу, коней и овец. Почти так же легко расправились со вторым юртом и, довольные, уже при свете дня скрылись в лесу.

Демьян заарканил молоденькую татарку.

«И таких красавиц они убивают!» — подумал.

Женщина была небольшого росточка, очень ладная и крепкая, словно орешек. Скуластое личико, нежные, по-детски припухлые губы, тонкий прямой носик, небольшие чёрные, бархатные глаза, густые будто мех соболя брови, почти сросшиеся у переносицы.

— Ну и девка! Отдай её мне, Демьян! — уставился на полонянку Тяпка.

Татарка, прикрывая лицо, испуганно юркнула за спину Демьяна.

— А ну не балуй! — крикнул Кунам. — Это Дёмкина добыча!

— Батя! Да она мне нравится! — пробасил Тяпка.

— Я те в обчей добыче не батя! — вытянул кнутом сына по спине атаман. — Пёс паршивый! Забыл старинный завет гостеприимства? Демьян — наш дорогой гость! Даже если б девку не он добыл, а ты, я отдал бы её ему! — И ещё раз прошёлся по плечам парня кнут.

— Прости, атаман! — падая на колени, взмолился Тяпка.

— То-то же, негодник! — сворачивая кнут, погрозил пальцем Кунам. — Гля, скока этих девок! Выбирай любую! Пошёл прочь!

Тяпка вскочил и, втянув голову в плечи, поспешил скрыться с глаз отца. Он выбрал себе другую смазливую татарку и, ухватив за волосы, потащил в лес — подальше от посторонних очей. А Демьян легко, как котёнка, поднял свою пленницу и... тоже понёс в лес.

Татарка крепко прижалась к груди Демьяна и дрожала всем телом как осенний лист.

— Ну не трясись, не трясись, я тя не обижу, — успокаивающе говорил Демьян, не уверенный, понимает она или нет. Хотя, наверное, ласку понимают без слов.

Оглядевшись кругом, парень поставил женщину на ноги. Снял зипун, постелил на мягкую траву. Татарка покорно опустилась на колени и от стыда закрыла лицо руками. Демьян отнял её руки, наклонился и поцеловал в губы.

— Как зовут тебя, красавица?

Женщина испуганно открыла глаза.

— Не понимаешь? — почесал затылок Дёмка. — Ну вот меня Демьяном зовут, — ударил ладонью в свою грудь.

— Дэманом, — повторила татарка.

— Демьян! Поняла?

— Дэмян, — произнесла более верно.

— Ну вот видишь, какая смышлёная! — похвалил пленницу Шумахов. — А тебя?

— А тэбя?

Шумахов засмеялся:

— Да не повторяй ты за мной! Вот незадача... Я — Демьян! — снова ткнул себя в грудь. — А ты? — ткнул её.

И, кажется, поняла.

— Бултумай, — проговорила несмело.

— Бултумай? — кивнул Демьян. — Ясно — Маша!

— Базмаш? — вопросительно взглянула на него пленница. Потом покачала головой и твёрдо сказала: — Бултумай!

— Вот настырная! — мягко пожурил её Демьян. — Ну ладно, будь по-твоему, Бултумай! — И, потянувшись к ней, стал раздевать. Обнажил упругую грудь, жарко поцеловал и... провалился в почти беспамятство. Опомнился только, когда его окликнули.

— Дёмка, атаман зовёт! — услышал голос Руса.

— Щас! — Демьян сунул татарке одежду: — Одевайся. Меня атаман требует...

— Мы в новый набег, — уже сидя на коне, сказал Кунам. — Собирайся скорей.

— Я не поеду, — буркнул Демьян.

Кунам вспыхнул. Неповиновение своих людей он пресекал быстро и сурово, однако на Демьяна его власть не распространялась. И Кунам лишь хмуро спросил:

— Почему?

— А куда я Машку дену?

— Кого?! — удивился атаман.

— Ну её вот, — показал на татарку Демьян.

— Да хоть куда. Хоть в расход!

— Что-о? — заслонил собой полонянку парень. — Она моя!

— Чудак! — фыркнул Кунам. — Да кто ж её отнимает? Не хочешь ехать — не надо, только от второго захода ничего не получишь.

— А мне и от первого, кроме неё, ничего не надо! — прижал к себе женщину Демьян.

— Околдовала татарка, — сочувственно промолвил атаман. — Ну тогда оставайся с обозом, будешь за старшого. Или тебе и этим заниматься некогда? — Кунам засмеялся, вызвав тем всеобщий хохот.

— Некогда! — обозлился Демьян.

— Ладно, — пожал плечами Кунам. — Продолжай, стал быть, любоваться своей косоглазой. А за старшого останешься ты, Рус. Я тебе свою долю добычи отдам.

Рус сердито засопел, но перечить отцу не посмел.

Разбойники ускакали, а Демьян... Демьян словно сошёл с ума. Не отходил от татарки, будто привязанный, ловил каждый её взгляд, каждый жест. И не только её красота, а и трогательная, хрупкая беззащитность совсем покорили парня. И, невзирая на внешнее несходство, Бултумай очень напоминала Демьяну Марию.

— Машенька, родная, — шептал витязь. — Ты вернулась ко мне, только в ином обличье и некрещёной. Ну ничего, я упрошу отца Максима окрестить тебя, и тогда мы повенчаемся...

Да и Бултумай точно забыла недавнее горе и гибель сородичей, ласково обнимала русского воина и что-то нежно мурлыкала себе под нос, повторяя:

— Дэмян, Дэмян...

— Милуешься?

Дёмка вздрогнул и оглянулся. Рядом стоял Рус.

— Да-а, — покачал головой Рус. — Дело у вас и впрямь сурьезное, какой уж тут поход! — Замялся. — Ты это...

Я чё сказать-то хотел...

— Ну говори, чё хотел, — улыбнулся Демьян.

— Да ты на братца мово не дюже обижайся. Тяпка он хоть и с дурью, но малый добрый.

— А я и не обижаюсь! — рассмеялся Демьян. — Все вы тут добрые, только в лесу малость поодичали.

— Эх-х! — заломив шапку, озорно уставился Рус на Бултумай. — Правда, ну и баба! Я отродясь такой не видал. Вот все говорят, что татарки не больно-то хороши, а эта...

— Ну будя, будя! — перебил приятеля Демьян. — Неча пялиться! Я, брат, окрестить её хочу, а посля обвенчаться.

— Во даёт! — разинул рот Рус. — Ну, пропал парень...

К вечеру следующего дня, с шумом и гамом, в лагерь возвратилась Кунамова ватага. Привели новый полон, коней, овец, навезли барахла, и до ночи из-за близлежащих кустов слышались крики и плач насилуемых пленниц. Демьян ни на шаг не отпускал от себя Бултумай, и атаман наконец не выдержал — расхохотался.

— Ты с ней и на воинский совет таскаться будешь? Да оставь её где-нибудь.

— Ну уж нет, — возразил Демьян. — Вместе нам с Марией как-то спокойнее. А на совете она не помешает и тайны никакой не выдаст, потому как речи не знает нашей.

— Ты, я гляжу, ей уже и имя православное дал! — удивился Кунам и перевёл разговор на другое: — Слушай, а у нас не только татарские девки в плену, но и русские изменники. — Атаман повернулся от костра в темноту и махнул рукой.

— Рвач!.. — оторопел Демьян. — Это ж предатель и злейший враг наш... — Забыв про Бултумай, бросился к Рвачу. — Да его задушить мало! Его разодрать между деревьями пополам мало!..

— Погодь, парень! — загородил собой пленника Кунам.

— Да что ж годить-то?! — едва не заплакал Демьян.

— Сядь, кому говорят, да держи свою зазнобу покрепче, а то ребятки уже облизываются. Послушай, там ещё татары...

— К лешему татар! — орал Демьян. — Я давно добираюсь до этого выродка! Это он повинен в гибели нашего князя Святослава! Атаман, отдай мне его!..

— Да отдам, отдам! — разозлился Кунам. — Ты выслушать можешь?

К Дёмке подбежала татарка, испуганно прижалась к груди. Он обмяк и послушно позволил ей отвести себя от костра.

— То-то, — облегчённо выдохнул атаман и, помолчав, сказал: — Мы ведь, понимаешь, и хотели прибить его там, на месте, у мурзы поганого, у которого он гостевал. Но только я замахнулся саблей, а он как заревёт: мол, не убивайте, я русский и вам пригожусь! Я опустил саблю и приказал связать его и пока не трогать. А по дороге спрашиваю: «Чем же ты мне, боров, пригодишься? Человечину я не ем, не соблазнишь, хоть ты и жирный. А больше на что можешь сгодиться?» А он и отвечает: «Твоим друзьям туго!» — «Каким друзьям? — удивляюсь. — Мои друзья вроде со мной!» — «А князь Липецкий тебе не друг разве? — скулит. — Он щас без толку Воргол осаждает, потому что не знает слабых мест в воргольском кремнике. А я знаю и могу показать». Во как, понял?

— Князь Александр сражается, а я тут прохлаждаюсь! — схватился за голову Демьян.

— Не, ну ты ж не ведал, — развёл руками Кунам. — Не суетись, подсобим мы князю. Слушай, а что этот пёс у татар делал? Небось подбивал Ногая Русь воевать?

— Ты что в Орде делал, гад? — скрипнул зубами Демьян. — Говори, сука!

— Я... это... выполнял задание князя Олега... — пробормотал Рвач.

— Какое задание?

— Ну... это... чтоб Ногай подсобил...

— Новый набег на Русь выпрашивал у него?! Атаман! — побледнел Демьян. — Вот что он делал в Орде! Этот пёс время волынит, смерть свою оттягивает! Ох и хитёр, змей! Он был уже у нас, в руках у палача, но отживел гад, уполз. Он и от вас замыслил уйти! Рвач — убийца князя Святослава, и его место на макушке дерева. Казнить его! Разодрать между деревьев!..

— Казнить! Казнить! — загомонили разбойники.

Кунам поднял руку. За ним было последнее слово.

Рвач — даже при свете костра было видно — задрожал всем телом. Атаман подождал, пока толпа успокоится, и спросил:

— Ты правду сказал, Демьян?

— Всё, как есть, без утайки! — горячо ответил Шумахов. — Рвач — злейший враг липецкому народу, прихвостень супостата Олега и убийца нашего славного князя Святослава!

— Я не убивал! Не убивал! — рухнул на колени Рвач и на четвереньках пополз к атаману.

— Ты подослал наймита, а это даже подлее, чем если б убил сам! — выкрикнул Демьян.

— Я не виноват!.. Я не виноват!.. — бормотал Рвач, хватая за ноги Кунама. — Это Олег Воргольский во всём виноват!..

— Пшёл прочь! — пнул предателя в лицо атаман и повернулся к разбойникам: — Вздёрнуть его, как Демьян сказал!..

Через десять минут на верхушках двух елей раскачивались две окровавленные половины тела воргольского боярина. Разбойники спешно снимали лагерь, торопясь на помощь князю Александру.

— Татарок побить! — приказал Кунам. — Обоз готовить к отправке домой.

— Зачем их убивать? — неожиданно вступился за полонянок Демьян. — Невелика доблесть для мужчин!

— Убить их надо хотя бы затем, чтоб не рожали врагов наших! Каждая татарка родит несколько будущих воинов, которые, когда вырастут, начнут грабить русские селенья!

— Этим ты ига на нашей земле не остановишь, — возразил Демьян. — И не с бабами сражаться надо, а в честном бою заставлять врага бояться нас и считаться с нами! Да и не по-христиански это!

Кунам усмехнулся:

— Ну, ты прямо как князь заговорил! И что предлагаешь? Отпустить?

— Отпустить, — твёрдо промолвил Шумахов. — Это будет и по-христиански, и по-русски!

Атаман долго молча смотрел на молодого витязя, наконец усмехнулся:

— Ну ладно, будь по-твоему... — И в сторону: — Тяпка! Ослобони полонянок!

— Чё?! — разинул рот Тяпка.

— Ничё! Пущай идут на все четыре стороны. — И подмигнул: — Так надо. Военная хитрость.

Некоторое время всадники держались рядом с обозом, но телеги тащились медленно, и нетерпеливый Демьян взмолился:

— Атаман! Бросаем обоз! Наши там бьются, а мы...

Кунам кивнул:

— Угу. Пора. — И старшему обоза: — Езжайте правым берегом Воронежа, лесом, прямо в Поройскую пустынь. А там уже и до нашего, — ухмыльнулся, — дома рукой подать. Мы же поскачем к Тешеву монастырю, перейдём Дон — и на Воргол. — Повернулся к Демьяну: — Слышь, ты бы свою Машку в обозе оставил. Не боись, ребята не тронут. А уж после Воргола окрестим её и вас обвенчаем. В пекло-то брать девку опасно.

Дёмка вздохнул. Он понимал, что атаман прав, оглянулся на Бултумай и... и замотал головой:

— Не! Не могу я её оставить, да она и сама от меня ни на шаг. Нет, мы вместе.

— Дело твоё, — пожал плечами Кунам.

На ночёвку отряд стал в Тешевом лесу близ монастыря. Было время вечерней службы в честь Святой Троицы-Пятидесятницы. Разбойники вошли в храм и присоединились к молящимся монахам, а потом исповедовались и причастились. После этого они покинули монастырь, чтобы отдохнуть перед предстоящим жарким днём.

Кунам же позвал сыновей Тяпку и Руса, Демьяна и разбойника по кличке Козёл (звали его так за быстроту и прыгучесть). С Демьяном пришла и татарка. Кунам посмотрел на неё, хмыкнул, но промолчал.

— Если князю наша помощь ещё нужна, — сказал он, — то мы сразу вступим в бой, конечно же, оценив обстановку. Крепость Воргола сильна своими стенами, и липецкая дружина небось вокруг неё мечется, проливая много напрасной крови. Кто из вас кремник хорошо знает?

— Я там был, и меня там чуть не казнили, — подал голос Демьян.

— И где же в кремнике самое слабое место? Мы — люди лесные, в чаще или степи биться привычны, а вот что с крепостью делать, ума не приложу!

— Я знаю, что делать! — сверкая глазами, вскочил Рус. — Заберёмся на стену быстро и неожиданно и... и без лестниц!

— Во даёт! — поморщился Тяпка. — Как это — без лестниц?

— А так! — отмахнулся от старшего брата Рус. — Как кошки, цепляясь за брёвна, — вот как! Атаман! Самый сильный из наших людей станет у основания стены, а ему на плечи — другой, потом третий... И так достанем до верхушки. И первым затеет бой на стене Козёл, он дюже проворный. За ним — остальные, ну а тогда уж и дружинники князя с лестницами пущай подсобляют. Только надо найти в кремнике самое низкое место.

— Самая низкая стена со стороны реки. Кремник там низкий, да берег крутой, — сообщил Демьян.

— Но один-то человек станет? — спросил Рус.

— Станет, — кивнул Демьян.

— Ну, ты, Рус, у нас просто воевода! — одобрительно похлопал по плечу сына атаман. — Раз там берег обрывистый и невозможно поставить лестницу, значит, и атаки оттудова воргольцы не ждут. Коли мы первыми ворвёмся в Воргол, на всякий случай предупреждаю: князь Олег мой. Я сам должен убить его!

— А понравится ли это Александру Ивановичу? — покачал головой Рус. — Ежели князь погибнет от руки простого...

— Ладно! — помрачнел Кунам. — Там видно будет. А теперь всем отдыхать...

Едва забрезжил рассвет, ватага Кунама была уже на ногах, готовясь к выступлению. Шумела лесная братия, ржали лошади. И вот зычный возглас атамана:

— На ко-о-онь!..

Когда разбойники перешли вброд Сосну и пошли намётом левым её берегом прямо на Воргол, было уже светло. Ещё издали услышали они набат церковных колоколов и жутковатый гул боя.

— Воргол держится! — крикнул Демьяну атаман. — Передай по тревожной цепочке, чтоб все были готовы, как условились.

Со стороны Воргола потянуло ветром, и густо запахло гарью. Слышны были крики атакующих, ржание лошадей, вопли раненых.

— Воргол, похоже, горит! — прижимаясь к холке коня, прокричал Кунам Демьяну. — Поспешим! С нами Бог!..

Воргол действительно горел, но все попытки липчан взять его были безуспешны. Осаждающие суетились под стенами, ставили лестницы, ползли по ним, однако защитники города вновь и вновь опрокидывали их вниз. Люди с воплями падали, мёртвые оставались на земле, покалеченные корчились от боли, легкораненые вскакивали и отбегали в сторону, давая дорогу новым наступающим. В некоторых местах на головы атакующих лили смолу и кипяток, и рёв многих глоток оглашал окрестности.

— Где та стена? — на скаку спросил Шумахова атаман.

— Вон там, южнее! — указал кнутовищем Дёмка. — Быстрее!..

Князь Александр, заметив появление незнакомых всадников, сперва было заволновался, думая, что откуда-то Олегу пришла помощь. Но он вдруг узнал молодого Шумахова и понял, кто эти люди.

А новые ратники стремительно подскакали к южной стене Воргола, спешились и на глазах изумлённых липчан и татар, становясь на плечи друг другу, стали карабкаться наверх. И вот они уже завязали бой на стене кремника, тесня его защитников. Многие дружинники князя последовали их примеру, и, стремясь сбросить врага со стен, воргольцы невольно оголили другие участки крепости. Теперь липчане и татары с помощью штурмовых лестниц уже беспрепятственно влезали на стены, и сражение перекинулось на улицы Воргола. Загорались всё новые и новые деревянные строения, но тушить их было уже некому.

— Князь! Надо прорываться из города! — подбежал к Олегу бледный как смерть Ермолай.

Олег сам дрожал от страха.

— А как? Нас сразу схватят!

— Собирай вокруг себя конную дружину, а я прикажу открыть восточные ворота, — скомандовал совершенно растерявшемуся князю Ермолай. — Там нападающих меньше, даст Бог, прорвёмся!

Князю подвели коня, и несколько десятков дружинников, окружив его плотным кольцом, двинулись к восточным воротам. Но этот манёвр заметил Кунам и крикнул соратникам:

— Коня мне! Душегуб уходит!..

Разбойники вихрем налетели на отступающий отряд князя, и завязалась кровавая схватка.

— Тяпка! Олег мой! — рубя врагов направо и налево, прохрипел Кунам. — Куда поперёд батьки лезешь, щенок?!

Тяпка придержал коня, пропуская вперёд атамана, но ничуть не ослабляя своего воинственного натиска. Каждый удар его меча попадал точно в цель — не зря его прозвали Тяпкой, рубакой парень был отменным.

Кунам тем временем всё глубже вклинивался в ряды отступающих, пока не оказался лицом к лицу с Олегом. Воргольский владыка был испуган и растерян. Руки его не слушались, и он лишь вяло махал булавой, не нанося противнику никакого ущерба. Олег сразу угадал Кунама, и в страшном облике атамана ему почудилась сама смерть. Над его головой взметнулась сабля, Олег весь затрясся и... И под саблю атамана неожиданно бросился Ермолай. Силён был Кунам, и быть бы князю разрубленным напополам, но Ермолай заслонил его собой, успев только крикнуть:

— Беги, князь! Беги!..

Олег рванулся к отворенным уже воротам с такой прытью, что едва не вывалился из седла.

— Уйдёт, гад! — завопил Демьян, но не тут-то было. Откуда ни возьмись молнией вылетела на небольшой гнедой кобыле, которую дал ей Кунам, Бултумай и, догоняя Олега, стремительно бросила аркан, резким рывком выбив его из седла.

Воргольский владыка грянулся оземь, однако тут же вскочил и выхватил меч. Демьян спрыгнул с коня, но его остановил грозный окрик Кунама:

— Назад!

Атаман тоже спешился и с саблей в руке пошёл на князя. Олег, бледный от ужаса, тем не менее замахнулся тяжёлым мечом на Кунама, но тот, изогнувшись с кошачьей ловкостью, сделал длинный выпад и вонзил острый клинок в грудь врага.

Олег зашатался и рухнул ничком. Кунам перевернул его на спину: князь не дышал.

— Прямо в сердце! — крякнул подъехавший Тяпка.

Кругом трещал огонь, победители уже начали грабить город, слышен был визг насилуемых баб.

Подскакали Александр с Харалдаем. Князь долго смотрел на неподвижное тело своего родственника. Потом повернулся к Кунаму:

— Ты?

— Я, княже, — поклонился атаман.

— Хорош казак! — одобрительно прищёлкнул языком Харалдай, но Александр мрачно покосился на него и направил коня к княжескому терему.

— Василий! — приказал старшему Шумахову. — Найди княгиню Авдотью. Нельзя допустить, чтоб эти черти, — указал плетью на снующих туда-сюда татар, — над ней надругались.

— Да вон она, княже! — воскликнул Василий. — Вон, среди полонянников!

Князь, поравнявшись с толпой связанных женщин, соскочил с коня. Спешились и Василий с гриднями. Князь вырвал у одного шашку и, оттолкнув татарина, перерезал верёвки, которыми были связаны руки Авдотьи.

— Харалдай! — взревел. — Где он? А ты, княгиня, не беспокойся, я тебя в обиду не дам!

И женщина, на которую за последнее время свалилось столько бед, благодарно обняла князя и громко зарыдала.

А татарские воины, сопровождавшие полон, заволновались: стали что-то сердито кричать и хвататься за сабли.

— Чево они лопочут? — спросил Александр у Василия.

Тот пожал плечами:

— Полон, говорят, в бою взяли, рискуя жизнью, и никто им теперь не указ, они хозяева. А ежели, говорят, какая из рабынь князю приглянулась, то пускай покупает!

— Ах, подлецы! — стиснул рукоять шашки Александр. — Чёрта с два они у меня получат хоть одного русского человека! Да где же тысячник?!

— Здесь я, — подъехал сзади Харалдай. — Зачем звал, князь?

— Сойди с коня, разговор есть.

— Какой ещё разговор?

— Мы же вроде договорились, что твои воины русский полон брать не будут?

— Однако полон такая же добыча, как кони, бараны, серебряные гривны и драгоценности! — напрягся Харалдай.

— И ещё называешь себя христианином?! — вспыхнул Александр. — Да ты самый настоящий бесермен!

Ноздри Харалдая гневно раздулись.

— Слушай, мне надоели твои упрёки! Ты тоже называешь себя христианином, а глянь сколько православных порубал! — повёл он рукой вокруг.

— Я убиваю только врагов, сильных, вооружённых мужчин! — скрипнул зубами князь. — А безоружных, тем более баб, стариков и детей, трогать вам не позволю! И в рабство угонять не дам!

Услышав последние слова Александра, Авдотья и остальные пленники снова заголосили.

— А если я их не отпущу?

— Не отпустишь добром — отберём силой!

— А ты меня, князь, не пугай! Я тебя не боюсь! — отрезал тысячник. — Мои бахадуры, не сомневайся, справились бы с твоей дружиной, но я пока ещё верен своему слову — в этом походе помогать тебе. Пока, ладно, будь по-твоему: я отпущу полон, однако лично тебе это на пользу не пойдёт!

— О своей личной пользе я не беспокоюсь. А беззащитный люд в обиду не дам!

Харалдай долго молчал. Наконец вздохнул:

— Ты слишком благороден, князь. Слишком прямодушен. Как бы тебе эти благородство и прямота боком не вышли, до несчастья не довели.

— От несчастий никто не может заслониться, — развёл руками князь. — А вот перед Богом и перед своей совестью нам всем отвечать придётся.

Харалдай распорядился освободить пленных, а Александру сказал:

— И всё-таки ты неправ. На всякой войне берут полон, а ты отнял у нас законную добычу.

— Хватит с вас и награбленного добра, — возразил князь. — А с полоном одна морока.

— Ладно, я ухожу. Мне тут больше делать нечего.

— Постой! Отпразднуем победу!

— Нет, как бы чего дурного не вышло. Мои бахадуры возмущены и могут взбунтоваться! А резни с твоими людьми я не хочу. Нам лучше побыстрее в Орду вернуться.

— Ну, как знаешь, дело твоё, — согласился князь. — Может, ты и прав.

И Харалдай, сухо простившись с недавним союзником, сел на коня и во главе своих воинов покинул Воргол. Но по дороге в Орду татары всё-таки захватили в плен несколько десятков зазевавшихся и случайно оказавшихся на их пути липчан. Кстати, Харалдай ещё в Ворголе узнал, что у одного русского витязя имеется татарская полонянка, и хотел возвратить её, но та наотрез отказалась. Тогда раздосадованный тысячник решил взять её силой, но, увидев ощетинившихся пиками русских воинов, передумал.

Когда татары скрылись из виду, князь Александр собрал на площади сожжённого города липчан и воргольцев и сказал:

— Люди! Вот стоим мы здесь, недавние враги, — а тот, кто затаил злобу, вероятно, и сейчас нас врагами считает, — но не мы начинали войну, хотя нам её пришлось заканчивать. Много крови пролилось в этой междоусобице, но я хочу её прекратить. Для этого потребуются большие жертвы... Нет, не людские, — поспешно добавил князь, заслыша ропот воргольцев. — Казнить никого не будем, а кто виновен, тому перед Богом отчитываться. Мы больше не хотим крови, но... — Князь помолчал. — Но я решил, что Ворголу боле не быть! — В толпе снова зашумели. — Тихо! Я не всё сказал! Так вот, городу Ворголу и Воргольскому княжеству больше не бывать...

— А где же нам жить, княже? — растерянно крикнул молодой ворголец.

— Повторяю: я не всё ещё сказал! — поднял вверх руку Александр. — Княгиня Авдотья пускай едет в Рыльск, там её родовое княжество. Ежели пожелает, может, царь татарский ярлык ей даст на Рыльское княжение. И ежели кто из бояр, или слуг её, или других людей пожелает остаться с княгиней, дорога в Рыльск им тоже не заказана. А тем, кто хочет тута остаться, я предлагаю возродить Ёлец. Там фундамент от старой постройки, сожжённой ещё ханом Батыем, лежит, на нём можно снова возвести кремник. А князем у вас я думаю посадить своего сына Даниила...

— Как ещё на это ордынский царь посмотрит! — раздался из толпы злой голос.

— Не перебивать! — Василий Шумахов погрозил кулаком: — Я вам пошумлю! — Толпа притихла.

— Немного погодя я съезжу в Орду, — продолжил Александр, — и попрошу ярлык себе на Липецкое княжение, а князю Даниилу — на Елецкое. Так что смотрите сами и каждый выбирайте свою стезю. Но решайте быстрей: завтра княгиня Авдотья уедет из Воргола, а мне надо возвращаться в Липец и отстраивать его заново.

Снова послышался шум: все удивлённо уставились на средних лет женщину, когда-то, видать, красивую, но преждевременно состарившуюся. За ней, озираясь как испуганный зверёк, семенил отрок.

— Севастьяниха! — шептались люди. — Севастьяниха...

Господи! Да где ж ты до сих пор была-то? — всхлипнула княгиня Авдотья.

— Ты кто такая? — удивлённо спросил женщину князь.

— Я, княже, вдова убиенного, царствие ему небесное, боярина твово Севастьяна Хитрых, — перекрестилась женщина.

Боярина Севастьяна?.. — остолбенел князь. — А он мне про тебя и не говорил...

Не говорил, чтоб не обременять тебя, княже, лишними заботами. Для него всего важнее было благополучие Отечества, а уж потом всё остальное, и я к этому привыкла. А судьба таких, как мой муж, всегда переменчива. Вот он в боярах у князей Воргольских ходил...

— И в благодарность предал своего господина! — не удержалась Авдотья.

Женщина поморщилась:

— О том господине, княгиня, не хочется и вспоминать. Он покойник сейчас, а про покойников или хорошее говорят, или ничего. И ты грех на душу берёшь, когда непотребно говоришь о Севастьяне. Твоего же супруга народ деяния знает, и Господь не оставит его дела без внимания. Так что не тебе меня укорять, княгиня...

— Но где же была ты всё это время, боярыня? — спросил князь.

— У добрых людей. Когда муж понял, что раскрыт перед Олегом Воргольским, он услал меня к знакомым в лес, на реку Свишню...

— А это сынок твой? Как его зовут? Да и саму как звать-величать?

— Меня Марфой, а сына Афанасием...

— Как младшего брата Севастьяна? А ведь и моего внука тоже Афанасием кличут. Ладно, Афанасий, быть тебе боярином в Ельце, у князя Даниила Елецкого, если, конечно, на это княжение сможем добыть ярлык у царя Телебуги. А ты, Авдотья, собирайся. Твои бояре уже готовы в путь. Вот вам кони, вот повозки. Что есть, всё твоё, чего нету — не обессудь: татары забрали.

— Да вы и сами не промах! — усмехнулась княгиня. — Не отстали от басурман в грабеже.

Князь Липецкий промолчал, хотя и мог бы вспомнить, что князь Олег не гнушался грабежами в Липецком княжестве, а липчане, между прочим, взяли только на прокорм коням и малость себе на пропитание — не помирать же с голоду. Но князь ничего не сказал, лишь велел Василию Шумахову:

— Возьми людей да проводи княгиню, чтоб до самого Рыльска не чинили ей зла, хотя, может быть, черниговские или новгород-северские князья и вступят в спор за Рыльский удел. Или брянские, а то и киевские. А я всё-таки, прежде чем в Липец ехать, в Дубок загляну. Там в честь победы пир устроим. И ты, Василий, проводи княгиню и возвращайся в Дубок — ты тоже отдых заслужил. Передохнем недельку-другую, Господу Богу помолимся, а уж потом в Липец. В Поройской пустыни получим благословение отца Максима и начнём отстраивать наш город. Стены поставим, терема, а там и в Сарай за ярлыком съездим — и может, Бог даст, всё образуется, наладится...

Бояре и часть воргольской дружины вместе с княгиней Авдотьей выехали из города, направляясь к берегу Быстрой Сосны — к дороге на Курск и Рыльск. Когда они скрылись из виду, к князю Александру подошёл Кунам и смущённо спросил:

— Дозволишь, княже, слово молвить?

— Говори, атаман, слушаю.

— Да собрался я восвояси, хочу откланяться. — И, сняв шапку, поклонился до земли.

— Погоди-погоди! — воскликнул князь. — Но я же ещё не отблагодарил тебя за помощь великую...

— А и не к чему, княже, — покачал головой Кунам. — Не ради благодарности али корысти шёл я сюда, а чтоб отомстить супостату окаянному за судьбу мою поломанную да долю душегубскую, на которую он меня толкнул.

— Всё равно, — возразил Александр. — Уехать успеешь. Послушай. Здесь, на пепелище, какая может быть гульба, тут впору тризну справлять. А вот в Дубке погулять можно. Поедем с нами в Дубок, там и попируем вволю.

— Да что ты, княже! — глянул устало Кунам. — Негоже разбойникам с князьями одни пляски плясать. Нам князьям пореже на глаза попадаться надо.

— Неправда! — вспыхнул Александр. — И не разбойник ты, а, как сказал Харалдай, — казак, мститель. Ты мстил Олегу Воргольскому да татарам... Я, атаман, много про тебя думал. Попервам, не скрою, мы со Святославом Ивановичем и впрямь хотели тебя поймать и как татя повесить. Но потом... Короче, я предлагаю тебе вступить в мою дружину и начать новую жизнь. Что скажешь? Согласен?

Кунам промедлил лишь миг и... отрицательно замотал головой.

— Нет, княже, не согласен. Я уже привык к своей жизни и начинать новую... Нет, пока есть силы держать саблю в руках...

— Но против кого держать саблю-то? — воскликнул Александр. — Олега же нет!

— А татары? — прищурился Кунам. — Это вам, князьям, с ними ладить надобно, но у меня с ними ладу не будет. А как станут силы оставлять, уйду в монастырь, грехи отмаливать и готовиться к встрече с Всевышним.

Александр долго молчал. Потом усмехнулся:

— Ну хоть на пир-то в Дубок приедешь?

— Навряд, — твёрдо проговорил Кунам.

— Ладно, как хочешь, — вздохнул Александр Иванович. — Прощай, атаман!

— Прощай и ты, князь. Не поминай лихом...

— Совсем, Дёмка, сдурел! — гневно отчитывал сына Василий Шумахов. — Русских девок, што ль, мало? На кой ляд те сдалась эта татарка?! К тому ж не крещена и по-нашему ни бельмеса!

— Отец Максим её окрестит, — упрямо буркнул Демьян. — А потом обвенчаемся. И по-русски она уже кое-что понимает.

— Да брось, сынок! — скривился Василий. — Ну зачем нашей семье татары?

Демьян ухмыльнулся:

— Бать, а забыл, что твой отец касог?

Шумахов-старший на миг потерял дар речи. Возмутился:

— Не, ну сравнил!.. Касоги это... касоги! Они завсегда с русскими близко жили. Татарка-то тебе на что?!

— Она, батя, мне Марию покойную напоминает, — вздохнул Демьян. — Да и люблю я её.

На этот раз Василий молчал долго. Потом усмехнулся:

— Эт точно! Вылитая Мария... Ну ладно, парень, коли так...

Обрадованный Демьян рухнул на колени:

— Благослови, батя!

— Ещё чего! — оборвал сына Василий. — Басурманку благословлять! Вот окрестишь, тогда и приходите.

— Понял! — Демьян вскочил и побежал к Бултумай. Где словами, а где на пальцах объяснил ей суть дела и посадил на конька привычной девушке монгольской породы, сам прыгнул на муромского жеребца, и они поскакали в Поройскую пустынь.

Игумен Максим внимательно выслушал Демьяна, оглядел его суженую и спросил:

— А она хоть смысл таинства-то поймёт?

— Она уже кое-что понимает, — заверил Дёмка. — Моя Машка сообразительная.

— Ты ей и имя уже дал? Скор, однако! Магометанка али язычница?

— А кто её знает!

— Да захочет ли христианкой стать? — продолжал допытываться игумен.

— Захочет! — махнул рукой Демьян. И крикнул: — Маш, подь сюда! Ты хочешь стать христианкой?

— Хочешь! Хочешь! — торопливо закивала Бултумай.

Отец Максим вздохнул:

— Она оглашённая, рано ещё...

— Ради Христа, окрести, отче! — взмолился Демьян.

Игумен внимательно поглядел в глаза парня, словно всматриваясь в его душу, покачал головой.

— Ну, ладно... — И, махнув рукой, чтоб следовали за ним, пошёл в церковь.

После обряда крещения татарка как-то даже преобразилась, повеселела. Улыбался, глядя на неё, и Демьян.

— Теперь надо венчаться, — провожая их, напомнил игумен. — Хватит прелюбодейством заниматься. А с христианкой прелюбодействовать — двойной грех.

— Как батюшка благословит, так сразу и под венец, — пообещал Демьян.

И он не стал откладывать дело в долгий ящик. Мать, Анна, с младшим сыном Маркияном подалась куда-то на север, и пока сыскать её было невозможно. Знали, что брат Анны, Устин, обосновался где-то под Пронском или в самом Пронске, но остальные родичи Шумаховых ушли, как говорили люди, аж в Москву или Тверь, а потому и просить благословения с материнской стороны было не у кого. Получив его от отца, Демьян обвенчался и хотел сразу — тут уж не до свадьбы — ехать в Пронск, чтобы оставить там молодую жену на попечительство дяди Устина. Однако Мария покинуть мужа отказалась наотрез и осталась с ним, делить все горести и радости походной жизни.

По пути в Дубок мысли князя Александра приняли иное направление, и он подумал, что, может, зря затевает празднество.

«Над кем победа? Над своими же, русскими, — покачиваясь в седле, вздыхал князь. — Ладно, день-два побудем в Дубке — и в Липец. Соскучился я по нему...»

Василий Шумахов подоспел вовремя: в небольшом деревянном тереме князя рассаживались бояре, воеводы и дружинники. Стол был накрыт довольно скромно. Не лилось рекою вино — обошлись брагою да мёдом. В мисках свинина и малость рыбы. В верховьях Дона рыба водилась, но ловить её было особо некому: дружина в походе, а смерды, рыбаки, охотники в разброде.

— Василий, иди сюда, — позвал растерявшегося в дверях бирича Александр. — Здесь, рядом с князем Даниилом Елецким, садись. — Но, заметив, что рядом с молодым князем сидит не менее почтенный воевода — Дорофей, дабы не обижать того, шепнул своему соседу слева Кавырше: — Подвинься, Андрюха, мне с Василием потолковать надобно.

Когда все уселись, князь предложил выпить за поруганную Отчизну и скорейшее освобождение её от ярма иноземных поработителей. Он первым опрокинул ковш с мёдом, передёрнул плечами и стал закусывать. Через минуту наклонился к Шумахову:

— Слышь, Василий? Я полагаю, задерживаться нам в Дубке не след.

— Правильно, княже, не след, — закивал, уплетая свинину за обе щеки, верный бирич.

— Вот завтра же в Липец и поедем. Нечего тута рассиживаться, надо город отстраивать. А тебе особое задание. Скачи в Орду, найди в Сарае знакомых мурз, темников и тысячников. Может, и Харалдай уже там будет. Узнай их настроение, проведай о замыслах царя ордынского, об его положении, ну и вообще обо всём и дай мне знать. С тобой Андрей поедет. Слышь, Андрей? В Орду с Василием поедешь.

— Ага, — кивнул Кавырша. — А ещё кто? Может, Евтей Ломов? Он малый ушлый, в разведке не раз бывал. А его двойнёвый брат Константин, царствие небесное, с Дорофеем аж в лагерь Ахмата ходил. Я думаю, Евтей в таком деле очень пригодится.

— Верно мыслишь, Андрюха, — согласился Василий. — Дай нам, княже, Евтея, и мы ныне же отправимся в Орду.

— Зачем же ныне? — удивился князь. — Завтра все вместе отсюда уедем. Князь Даниил со своими людьми пусть Елец восстанавливает да ворголят на Воргол не пущает, а мы будем Липец отстраивать. Вы же сразу вперёд, на Половецкий шлях, — и в Орду. Берите добра всякого поболе, навьючивайте коней... Василий, ты, может, ещё и Демьяна возьмёшь? Да, кстати, а где он?

— Женился и новой своей женою любуется, — усмехнулся Шумахов.

— Вот как? А я и не знал. А что ж на свадьбу-то не позвали?

— Да никакой свадьбы и не было.

— Это почему?

— Некогда сейчас свадьбы играть, да и не по душе мне его жена, — нахмурился бирич.

— Что так?

— А так. Надо ж! В моей семье татарка появилась!

— Погоди-погоди, это не та ли, что заарканила Олега Воргольского?

— Она.

— Так это же хорошо!

— Что хорошо?

— Что у Дёмки жена татарка.

— Ничего тут хорошего, княже! — Василий аж бросил недоеденный кусок говядины на стол. — Ему что, наших девок мало?

— Ну, брат, — покрутил головой князь, — любовь не разбирает, татарского роду-племени баба или русского, немчинка какая или хазарка! Да и не об том сейчас речь. Вот и бери его в Орду.

— А татарку куда девать?

— Никуда её не надо девать, тоже бери.

— Зачем?! — обомлел Шумахов.

— Затем. Она хоть и от Ногая, но там всё равно своя. Лучше вас ихнюю жизнь ведает, много чего узнать сможет. А в Липец вести слать будете.

Василий взмолился:

— Княже! Ты лучше отправь Дёмку служить елецкому князю. Там он полезней будет, а может, со временем и биричем станет, как я у тебя. К тому же баба его теперь крещёная и венчанная. Прибьют её татары как изменницу!

Князь задумался. Слова Василия резонны, и Даниилу нужны верные липецкие люди, нельзя же оставлять его в окружении коренных воргольцев... Но всё-таки покачал головой:

— С Даниилом будут Дорофей Космачов и воевода из местных, Афанасий Хитрых. А Демьян со своей татаркой...

— Да убьют её там, княже! — вскочил Василий. — И с Дёмки заодно шкуру спустят родичи али бывший муж, коли объявится! Неужель тебе их не жалко?!

На этот раз князь молчал долго и наконец со вздохом кивнул:

— Будь по-твоему. Данила, — повернулся к сыну. — Вот ещё помощника тебе даю.

— И кого же? — заинтересовался Даниил.

— Демьяна Шумахова. Биричем его сделаешь.

— Больно буйный для бирича. Безрассудный и рьяный, — покачал головой Даниил.

— Зато смелый и решительный. Сам-то давно... рассудным стал? — усмехнулся Александр Иванович.

Молодой князь вспыхнул:

— Ну и где он сейчас?

— С женой ласкается.

— А почему не на пиру?

— Не знаю. Сам потом разыщешь...

Гусляры заиграли и запели грустную песнь о князе Игоре Новгород-Северском, о его битве с половцами и верной жене его Ярославне, томящейся в княжеском тереме, в славном граде Путивле в ожидании своего ясна сокола, удалого витязя.

Гости притихли, прислушиваясь к песне. Некоторые плакали, вспоминая прошлое время, нетатарское. Правда, мало уже оставалось тех, кто помнил то время сильной и могучей Золотой Руси.

Пиршество закончилось глубокой ночью. Раньше всех ушли с гулянья Василий Шумахов, Андрей Кавырша и Евтей Ломов. Они собрали в дорогу поклажу с подарками для мурз и, может быть, для самого хана. Прощаться с князем Василий не стал: отдыхал Александр Иванович. Послы в сопровождении десятка дружинников двинулись на юг. Сразу свернув с дороги, идущей вдоль Дона, направились менее лесной, а потому и более оживлённой, прямо на Липец. К вечеру попали в Поройскую пустынь. Монахи ещё занимались делами, и княжеских посланников тепло встретил игумен Максим. Он разместил гостей на ночлег, перед тем попотчевав их скудной монастырской пищей. Василий в знак благодарности хотел пожертвовать святым отцам на монастырь какую-нибудь дорогую вещицу.

— Что ты, что ты! — замахал руками игумен, отталкивая от себя золотое украшение с каменьями драгоценными. — Золото в обители ни к чему, лучше употребите его на благородное дело спасения княжества Липецкого.

— Так ведь и обитель обустраивать надо, — возразил Василий. — Считайте, что это князь пожертвовал на обустройство пустыни.

— Убери, боярин, убери от греха подальше! — строго сказал игумен. — Золото развращает человека, и монашеской братии оно совершенно не нужно. Везите это творенье дьявола к неверным татарам, чтоб они не ходили на нас, не трогали нашу многострадальную землю. Вам восстанавливать столицу княжества надобно, а обитель молитвами вон уж сколь живёт и жить будет, пока свет солнца греет землю, пока трудятся на ней дети Божии. Мы сами, без этого бесовского золота, обустроим монастырь... Ну да ладно, что это я разговорился! — спохватился игумен. — Вам отдыхать надобно и рано в дорогу отправляться...

Посланники князя Александра легли спать, а с первыми петухами поднялись и снова двинулись в путь. Вышли к Матыре и долго ехали вдоль берега. Потом свернули в могучий сосновый лес — и вот он, Половецкий шлях, ведущий в Золотую Орду.

Утро было пасмурным, с пронизывающим, не по-летнему холодным ветром. Путники ёжились, зябли. Лес заканчивался, сменяясь перелесками. Липчане не чувствовали опасности, не могли даже предположить, что она рядом, и потому появление татар было неожиданным. Со свистом и улюлюканьем выскочили те из-за кустов, но видавшие виды русичи мгновенно выхватили оружие. Четыре дружинника, как и было уговорено заранее, приняли удар на себя, а остальные, с поклажей, ринулись обратно в лес. Четверо храбрецов пали, но задержали врагов, хотя и ненадолго. Правда, деревья мешали преследователям, однако они всё же медленно, но верно настигали липчан.

И тогда Андрей Кавырша крикнул:

— Василий! Уходите, я их задержу! — И с двумя воинами преградил дорогу татарам. Три удара копьями — три вражеских всадника полетели из седел на землю. В ход пошли шашки, и яростный, злой отпор липчан остановил татар, дав время Шумахову и остальным уйти от погони. Вместе с вьючными лошадьми они перешли Матыру и скрылись в чаще, следуя строго на восток.

А Андрей и два его сотоварища пали от стрел и сабель ногайцев. Да, это был ногайский разъезд: непокорный темник кочевал уже на липецкой земле и, узнав, что какой-то дерзкий отряд русских уничтожает его юрты, приказал усилить их охрану. Вот на такой разъезд и напоролись Василий Шумахов со спутниками.

Теперь, чтобы попасть в Сарай, им пришлось сделать изрядный крюк: сначала пошли на Польной Воронеж, затем достигли реки Челновой, потом добрались до Цны. Переправились через неё, углубились в мордовские леса, куда татары нос почти никогда не совали, повернули на юго-восток и уже без приключений добрались до Сарая.

А в Золотой Орде всё была замятия. Между бывшими союзниками Ногаем и Телебугой отношения обострились как никогда. Могущественный темник обложил Орду подковой, угрожая Сараю и с севера, и с запада, и с юга. А тут ещё с востока надвигался Чингизид из улуса Джучи Тохта-гу-хан — прямой наследник золотоордынского престола, сын Менгу-Тимура, правнук покорителя Руси, основателя могущественной Золотой Орды Бату-хана. Внук великого завоевателя Европы Тудан-Менгу и ещё один правнук его, Телебуга, неуютно чувствовали себя на золотоордынском троне. Да к тому же в их дела вмешивались извечные враги Джучидов Гуюкиды. Ведь ещё в пору нашествия на Русь и похода к Последнему морю постоянно враждовали между собой двоюродные братья Бату-хан и Гуюк-хан. По возвращении из далёкого похода Гуюк-хан успел захватить власть в Каракоруме. И Бату-хан, не желая кровопролития внутри Монгольской империи, добровольно ушёл в свой Улус Джучи и создал там новое государство под названием Золотая Орда, заставив повиноваться себе истерзанную Русь. И оказался тут в весьма выгодном положении. Государство его располагалось на стыке Европы и Азии. Под контролем у него оказались все торговые пути и все текущие по ним богатства. Да и Русь платила богатую дань. Золотая Орда процветала, тогда как сама Монголия хирела. Вот и кинулись Гуюкиды на новый, жирный и лакомый кусок.

Враждовали соперники жестоко, и близкая победа, не без помощи Ногая, улыбалась, видимо, Тохте. Телебуга сидел в Сарае как загнанный и раненый зверь, боясь уже всех и вся. Знакомые Василию мурзы брали от него подарки и не советовали появляться в Сарае князю Александру. Тот был у Ногая в опале, а лишний раз ссориться с могущественным темником хан Телебуга не хотел.

— Ещё и хазарин Самуил подбивает его к расправе над князем Александром, — сообщил мурза Рахим. — Шныряет, как крыса, то к Ногаю, то обратно.

— А где сейчас Харалдай? — поинтересовался Василий.

— Кочует где-то между устьями Хопра и Медведицы.

— Но там же Ногай близко? — удивился Василий.

— Хан не захотел видеть Харалдая здесь, — пояснил Рахим. — По всему, недоволен результатами его похода на Воргол. К тому же Самуил совсем опутал хана своими интригами, Телебуга стал раздражительным, никого из мурз к себе не допускает.

— А вы бы убили его! — пожал плечами Василий.

— Тише! — испугался мурза. — Что ты несёшь? Тут в каждом углу висят уши Самуила, он всю Орду купил. Если до него дойдёт хоть одно наше слово, не сносить нам голов!

— Но мне-то что делать? Посоветуй, мурза.

Рахим понизил голос:

— Ты вот что. Не мешкая посылай кого-то из подручных назад в Липец. Пускай князь Александр повременит с поездкой в Орду, пока не уляжется вся эта замятия. Недоброе задумал против него хан.

— Ладно... — озабоченно проговорил Василий и поднялся. — Ну, бывай, спасибо за совет.

Мурза, с улыбкой рассматривая серебряное с изумрудами ожерелье, не вставая, лишь кивнул головой.

Бирич задумчиво пошёл к коню.

— Чем озабочен, Василий? — услышал он, вздрогнул и оглянулся.

— А, это ты, Евтюха! Поехали, дома всё обсудим.

— Ну поехали.

— Плохи наши дела! — не раздеваясь, сел на лавку в своей избе Шумахов. — Плохи дела князя Александра и всего Липецкого княжества... — Помолчал и вздохнул: — Собирайся, Евтей, обратно в Липец. Беда надвигается, князя нашего казнить хотят. Пока не поздно, бери Антона и Андриана и скачите во весь опор, предупредите его, чтоб не совался в Орду. Исполнишь?

— Исполню! — кивнул Евтей. — Но как же вы тута с Аникеем останетесь?

— Мне ехать нельзя, — пояснил Василий, — надо следить за делами ордынскими. Но, думаю, вдвоём справимся. Эх, жаль Андрюху!.. А может, он живой? Он и не из таких переделок выбирался. Хотя навряд ли... Эх, Андрюха-Андрюха! Но некогда горе-горевать, все под Богом ходим. Давай, Ломов, жми во весь опор. Пускай князь дома ждёт. Тохта может ханом стать, а у него вроде в войске наш добрый знакомец баскак Содном. Спеши, Евтюха, спеши!..

Князь Александр прибыл в Поройскую пустынь на другой день после пира. Встретился с игуменом Максимом, поговорили о будущем Черлёного Яра. Потом, перейдя речушку Поройку, двинулся к липецкому пепелищу. Рядом с князем ехал его новый тиун Арсений, родич казнённого татарами боярина Космача.

— Эх, отдал всех лучших ребят Даниилу в Елец, а сам чуть не один остался! — сетовал князь. — И Дорофея отдал, и Демьяна, и других... Арсений! Что делать будем? С чего начнём?

— Сначала люд собрать надобно, — степенно ответил тиун и показал в сторону пепелища: — Весь этот хлам уберём, всё расчистим, выметем, заготовим брёвна, камни и будем строить новый город.

— Как думаешь, Арсений, — спросил князь, — на старой основе лучше город ставить или на новой?

— А зачем новое городить, княже? Старое основание крепкое, на нём и стены возведём. Только повыше да покруче сделаем, да ворота с хитростью, и тогда кремник будет неприступным для врага.

— С какой это хитростью? — заинтересовался князь. — Что за хитрость такая?

— Ворота с хитростью — это одно, княже. А у меня есть ещё задумка стены в два ряда ставить! Затрат на строительство, конечно, будет больше, но зато надёжный кремник получится. Сначала поставим на старом основании кремник — такой же, как прежде. А потом отступим вовнутрь шагов на десять — с внешней стороны не получится, места нету — и построим вторую стену, чуть повыше первой... — Тиун начертил на земле палкой два квадрата. — Посмотри, княже: при нападении враг будет стремиться пробить вот эту внешнюю стену, и мы, конечно, будем оборонять её. Ежели выдержим — хорошо, а не выдержим...

— То враг упрётся во вторую, так? — перебил князь.

— Так, Александр Иванович, — кивнул Арсений. — И тут будет двойная выгода. Коли враги проломят внешнюю стену или ворота и ворвутся через этот пролом, то попадут в западню, и мы их будем бить уже с двух сторон, внутренней и внешней. Снаружи противник будет напирать, и в западне начнётся страшная мялка: они станут давить друг друга и гибнуть, а мы им в том поможем — камнями, стрелами, копьями, смолой, кипятком...

— А если возьмут внешнюю стену? Ведь тогда уже будут бить нас из укрытий оттуда.

— То не особо опасно, — заявил Арсений. — Внешняя стена будет ниже внутренней, и мы окажемся на высоте, а с высоты всегда легче сражаться. Да и посуди сам, княже: атаковать они будут, чтоб городом завладеть, но, взяв внешнюю стену, в город не проникнут. Для этого им нужно будет спуститься с неё. В результате враги окажутся в той же ловушке, и мы будем легко бить их. Кроме того, полностью овладеть внешней стеной им вряд ли удастся. Те из наших, что там останутся, будут нам помогать, и враг окажется между двух огней.

— Но ведь, взяв внешнюю стену, он может разобрать её?

— Ну и пусть разбирает, — хмыкнул Арсений. — Пусть бросает оружие, выламывает брёвна и кидает своим же на головы...

— Да ты, Арсений, просто прирождённый воевода! — восхитился Александр. — Делай, как задумал, даю тебе полную волю...

И началась работа по восстановлению разрушенного града Липеца. Князь Александр бросил клич по всей округе, чтобы возвращались на прежние места люди липецкие, воронежские и онузские. Правда, Воронеж и Онуз решили пока не восстанавливать.

Мастера дел железных почти под открытым небом ставили плавильни и плавили руду, кузнецы, чуть прикрыв досками свои горны, ковали железо. И гончары откуда-то из лесу выползли, стали месить глину и лепить посуду. Смерды на лошадях начали возить строительный лес, добывать камень. В общем, закипела работа, повеселели люди, зазубоскалили. Лелеет слух стук топоров, ругань мастеров и то ласковый и мягкий, то басистый, гулкий звон православных колоколов.

— Подымай, подымай бревно повыше! — кричит Арсений мастеру-древельщику. — Не задирай, кому говорят!..

Обросшие, замшелые, выбрались из берложного места и Гаврюха с Мироном, пришли на клич князя помогать строить город. В строительном мастерстве они особо не разумели, но работу подсобную, иногда непосильно-тяжёлую, выполняли с превеликим удовольствием. И вот дали им кобылёнку захудалую со скрипучей подводой и приказали рубить лес и возить к новостройке. Подвод собралось много, они сновали туда-сюда, из леса — в лес. Гаврюха с Мироном забрались в чащу, на дальнюю делянку, почти к самому Дикому Полю. И сами-то одичали от лесной, глушинной жизни, отвыкли от работы нормальной, а тут сразу с азартом рубить лес кинулись. Правда, потом подустали, притомились. Присели, развязали узелки со скудной пищей. Был у них на двоих кусок ржаного хлеба и дикий чеснок, недалеко в овражке тёк ручеёк чистой ключевой воды. Набрали её в деревянную ладейку, которую всегда держал при себе Мирон.

«Ты богатей, Мирон», — не уставал повторять Гаврюха, глядя на эту ладейку. Сказал так и на сей раз.

«Чем же это я богат? — обычно отвечал другу Мирон, ответил так и на сей раз. — Вшами?»

— Ладейкой. А у меня вот и той нету.

— Ну, в этой посуде узор небольшой, — усмехнулся Мирон. Помолчал и уже в который раз завёл: — Когда прятались от татар в лесу, как-то без дела сидел, взял кусок липы да и выстругал. Липка мягкая, легко далась, вот и без горя теперь: пью из этой ладейки не только воду...

— А чего же ещё?

— Бражку, — снова усмехнулся Мирон. С хрустом откусил от сухаря, кинул в рот очищенный зубец чеснока и, жуя, предложил: — А ты себе сделай такую же. Дело-то простое, только липка нужна и вострый ножик. Тогда и ты станешь богатым человеком.

— Да теперя не до ладейки, — вздохнул Гаврюха. — Кремник делать надобно. Вот отстроимся, тогда...

Но он не договорил. Послышался треск сучьев, и перед глазами ошеломлённых дровосеков как из-под земли выросли татары. Мирон поперхнулся крошками и закашлялся, Гаврюха в ужасе открыл рот и вытаращил глаза. Один татарин махнул снизу вверх кнутовищем: подымайтесь, мол. На теле Мирона холодными мурашками высыпал страх, а у Гаврюхи даже слёзы навернулись.

— Попались, Миронушка, теперя конец... — дрожащим голосом прошептал он, испуганно глазея на татар. — Не убежать...

Мирон, который никак не мог откашляться, поднялся вслед за Гаврюхой. Тот же татарин развернул кнут и огрел Мирона. От хлёсткого удара у несчастного вместе со слюной выскочили из горла все крошки, и кашель прекратился. Опасаясь нового удара, он прижался к Гаврюхе, который трясся как осенний лист на ветру.

— Сказнят, как пигь дать, сказнят...

— Пошоль! — крикнул татарин и опоясал кнутом уже обоих сразу.

Бедняги побежали трусцой. Правда, бежать пришлось недолго. Выскочив из леса, они заметили шагах в трёхстах красивую юрту, вокруг которой туда-сюда сновали всадники. Пока дошли до юрты, лесорубы получили с десяток ударов по спине кнутом. В юрту их затолкали пинками.

— Чево делить лес ходиль? — спросил, видать, знатный, лоснящийся от жира татарин.

— А-а-а... мы... мы... — мычал Гаврюха.

— Дрова заготавливали, — ответил уже свыкшийся с мыслью о неминуемой гибели Мирон. — Дрова на топку... К зиме... Зима на носу...

— Врёшь, шакаль! — крикнул жирный татарин и, встав, врезал со всего маху плетью по спине Мирона. — Строевая лес рубиль! Чего строиль собраль?

— А-а-а! — завизжал Гаврюха и... вдруг выпалил: — Липец строить хотим!

— Ты что, Гаврей, брешешь?! — обомлел Мирон. — Избу делать будем!.. — И вцепился Гавриле в горло.

— Сядь, шакаль! — с яростью начал стегать Мирона татарин. К нему на подмогу подбежали два нукера и стали отрывать Мирона от напарника. Но поздно: когда Мирона оттащили, Гаврюха был уже мёртв. Выпученные глаза его закатились под лоб, голова безжизненно упала на плечо.

Татары что-то залопотали между собой, часто повторяя слово «Липец». Потом один выбежал на улицу, и вскоре послышался топот копыт нескольких коней. Жирный татарин что-то крикнул, Мирона схватили за шиворот и выволокли на улицу. Привязали к седлу коня и на длинных ремнях потащили к лесу, а там зацепили за ребро железным крюком и подвесили к сосне. Не скоро случайные прохожие обнаружили труп и похоронили его.

А Ахмат пришёл в ярость...

Ахмат пришёл в ярость, узнав, что к Ногаю примчался вестник с границы Липецкого княжества и поведал, что там строят новую крепость. Однако Ногай спокойно отреагировал на это известие: полностью поглощённый борьбой с зазнавшимся Телебугой, темник был крайне зол на хана, который, забыв о том, кто посадил его на золотоордынский трон, уже не признавал своего могущественного покровителя. Телебуга забыл, как ещё совсем недавно ползал у ног Ногая, моля о помощи в своей борьбе за Сарай. Темник думал тогда, что, лишив власти Тудан-Менгу, приобретёт в Телебуге правителя, который всегда будет заглядывать ему в рот, однако Телебуга оказался не из благодарных. К слову, Тудан-Менгу тоже когда-то был посажен на трон Ногаем. Да-а, сильно рисковал Ногай, замыслив недоброе против законного правителя Золотой Орды, могущественного Джучида Менгу-'Гимура, которого одолел хитростью, лестью, ловкостью, коварством и , ядом. Сына же старого хана, Тохту, загнали тогда далеко в степь за Итиль, и казалось, что для Ногая отныне открылись все врата рая. Не тут-то было. И Тудан-Менгу, и Телебуга, возгордясь, один за другим отвернулись от того, кому были обязаны властью.

— Тохта-гу-хан... — произнёс Ногай и подумал о том, что хотя и есть с царевичем определённая договорённость, но он чрезвычайно опасен. Однако и недоумка Телебугу терпеть уже нет сил...

Из забытья Ногая вывел шум на улице, и он приказал нукеру посмотреть, что там происходит.

— Ахмат Бухарский приехал, просит принять! — доложил посыльный.

— Что ему надо?

— Узнать? — испугался нукер.

— Сразу надо узнавать! — оскалился Ногай, и нукер рухнул на колени. Ногай помедлил немного и сказал: — Встань и позови сюда этого проходимца...

Темник указал рукой на ковёр, и бывший баскак сел.

— Что надо? — спросил Ногай.

— Князь Александр Липецкий затевает на границе твоих владений строительство крепости, чтобы угрожать тебе, о всемогущий!

— Чем же он может мне угрожать? — усмехнулся Ногай.

— Непокорностью и набегами, — чуть раздражённо ответил Ахмат. — Он уже начал грабить и убивать твоих подданных, и ты, всемогущий, знаешь, что этим летом он разорил два юрта, побил много бахадуров и опозорил их жён.

По мере того как всё красноречивее живописал Ахмат ужасы, которыми грозит Александр Липецкий, Ногай багровел всё сильнее и сильнее, пока совершенно не вышел из терпения и крикнул:

— Хватит! У меня и без твоего князя от забот голова болит!

— Но это тоже твои заботы, повелитель, — смело возразил Ахмат. — Нам такой сосед, как Александр, не нужен...

— Ладно! — остановил его темник. — Что предлагаешь?

— Пока князь Александр не отстроился, его надо уничтожить.

— А где он строит новый город, известно? — буркнул Ногай.

— Пока нет, но скоро узнаем.

— От кого?

— Говорят, Александр после разорения Воргола воспрял духом и начал строиться, как будто ты ему ярлык на княжение дал, — увёл разговор в сторону Ахмат. — Ты давал ему ярлык на липецкое княжение?

— Нет.

— Вот видишь, самовольничает! Потому я и предлагаю: пока он ещё сидит на первых брёвнах...

— Откуда знаешь, что на первых, а не построился уже?

— Я чую, что строительство только начинается...

— Ты шаман? — усмехнулся Ногай. — Никто ничего не видел, а ты уже чуешь?

— Скоро узнаем всё точно, — твёрдо пообещал Ахмат. — Я верных людей туда послал. Надо непременно раздавить этого непокорного раба!

— Хватит болтать! — резко оборвал Ахмата Ногай. — Если князь Александр сидит хотя бы на первом бревне, бери тысячу бахадуров, убей шакала и сожги всё, что он для строительства крепости заготовил. Действительно, я не потерплю у себя под носом никакого Липецкого княжества. И вообще, здесь татарская земля, а белые рабы пускай уходят за Дон, подальше с глаз моих. Мои данники должны жить не ближе Пронска и Новосиля.

— Для уничтожения этой собаки тысячи бахадуров мало, — осторожно возразил Ахмат.

— Бери полторы! — отрезал Ногай. — Только не упусти самого князя. Чтоб его голова была тут на шесте, понял?

— Постараюсь, о всемогущий! — почтительно поклонился Ахмат. — Можно собираться?

— Собирайся и без головы князя не возвращайся!

— Разобьюсь, а отыщу его! — пообещал Ахмат и стиснул кулаки: — Я на этих князей Липецких ох как зол!..

Молнией налетели татары на строителей. Липчане стали обороняться топорами, колами, брёвнами, камнями, рогатинами, но силы были неравны.

— Бей! — кричал Ахмат, размахивая саблей и поражая ею почти беззащитных смердов.

Князь Александр, без доспехов, с лёгким оружием и с небольшой, тоже легковооружённой дружиной, был в это время в лесу. Услышал шум, крики и ржание коней со стороны строящегося города.

— Что случилось? — насторожился князь. — Драку, что ли, они там затеяли?

— Беда, княже! — весь окровавленный, с рассечённой саблей щекой, прискакал и упал с коня один из строителей. — Татары... — И испустил дух, уставив потускневшие глаза в небо.

Набатно загудел главный колокол Успенской церкви, точно крича о смертельной опасности.

— На конь! Вперёд! — вскочил в седло князь Липецкий и поскакал к городищу. Туда, на гул набата, уже спешили разошедшиеся по округе на работы дружинники. Не подготовленные к рати, они сразу вступали в бой с превосходящими силами татарской конницы. И хотя им удалось внести замешательство в ряды врага и ценой своих жизней спасти некоторых беспощадно избиваемых строителей, переломить ход сражения дружинники не сумели.

Князь Александр был в первых рядах. Ахмат заметил его и, пробившись сквозь ряды воинов, выехал на личный поединок против князя. Александр вызов принял. Долго звенели клинки противников, и схватка вождей на время заставила всех остальных остановиться и с замиранием сердца следить за исходом поединка. Уступающий князю в росте и тем более сражающийся на монгольском коне, Ахмат всё время встречал удары князя снизу и, отражая их то саблей, то щитом, пытался в свою очередь уколоть противника. Но Александр, нападая, не забывал и про оборону. Не имея щита, он ловко уклонялся от выпадов Ахмата и шашкой отводил его оружие в сторону. Кони ржали, становились на дыбы, били друг друга копытами, как бы помогая своим седокам. Поединщики кружились на месте, разъезжались, а потом снова сходились на смертельную схватку. И вот, сблизившись с Ахматом в очередной раз, князь Александр вложил в свой удар столько силы, что кожаный щит Ахмата лопнул и остриё шашки князя поразило врага в лицо. Брызнула кровь, Ахмат взревел и рухнул с коня. Но в этот момент какой-то татарский воин пустил стрелу в Александра. Князь покачнулся в седле, но упасть не успел — его подхватили дружинники и устремились к лесу. Татары же окружили остальных липчан, и мало кому удалось вырваться из кровавого кольца. Побоище закончилось. Оставшихся в живых русских витязей связали.

И Ахмат остался жив. Лекарь обработал его рану, и он скоро очнулся. Оглядев одним глазом своих воинов, бывший баскак приказал поднять его. Долго смотрел на убитых и раненых, на пленных, на брёвна, уложенные в стену города и наваленные кругом.

— Где князь? — прищурил он уцелевший глаз.

— Убит, господин, — ответил один из нукеров.

— А где тело?

— Увезли урусутские нукеры.

— Тогда откуда же известно, что убит?

— Его увезли со стрелой в левой стороне груди. Навряд ли от такой раны оправится...

Ахмат побледнел от резкой боли. Тихо спросил:

— Погоню послали?

— Послали.

Однако погоня вернулась ни с чем. Липчане, петляя по лесу, сумели оторваться от преследователей. Они остановились в глухой кленовой чаще у реки Самовец, сняли с коня бесчувственного князя и положили на траву Симон осмотрел рану.

— Худо дело! — поднял он глаза на дружинников. — Принесите воды, да почище. Тут на берегу должны быть ключи, берите воду от самого источника.

Пока бегали за водой, Симон озабоченно думал, как вынуть стрелу. Тиун Арсений командовал остатками дружины. Позаботившись в первую очередь о безопасности, он далеко по кругу расставил дозоры, чтобы не допустить внезапного нападения татар.

Симон достал из сумки, всегда находящейся при нём, лекарственные отвары, мази, перевязочный материал. Принесли воды, и лекарь осторожно обрезал ножом вышедшее из спины князя остриё стрелы. Подозвал несколько человек и велел удерживать раненого в сидячем положении. Набрал в обе руки зловонной мази и приказал самому сильному дружиннику:

— А сейчас, Завидон, ты резко выдернешь стрелу.

Витязь побледнел:

— Не могу!

— Дёргай! — гаркнул Симон.

И Завидон, не помня себя, рванул окровавленное древко из груди князя, а Симон мгновенно начал растирать рану. От боли Александр на миг открыл глаза, но тут же снова потерял сознание.

— Умирает! — завопили дружинники.

— Заткнитесь, бабы рязанские! — рявкнул Симон, продолжая втирать мазь в рану. — Прочь отсюдова!

Но никто не отошёл, все стояли в оцепенении. И тут прискакал дозорный и доложил, что поблизости рыщет небольшой татарский отряд.

— Оставаться нельзя! — заявил Арсений. — Увозить князя надо!

— Куда увозить? — нахмурился лекарь. — Он кровью изойдёт от тряски. Уводите татар.

— Завидон! — крикнул тиун. — Бери пяток ребят и действуйте!

Смельчаки ускакали и буквально в нескольких сотнях шагов наткнулись на татар и увлекли их за собой. Увы, в той отчаянной гонке, в игре со смертью погибли трое дружинников, но двое оставшихся увели врагов далеко от Самовца, к Матыре.

Князь не приходил в себя, но ему явно стало легче: дышал он ровно. Однако оставаться здесь было слишком опасно, и решили смастерить носилки, какие когда-то делали для раненого князя Святослава, и привязать их между двух коней.

— А куда уходить-то? — почесал затылок Симон. — До Ельца далеко, до Дубка ещё дальше.

— Пойдём вверх по левому берегу Воронежа, — предложил Арсений. — А там в каком-нибудь селе остановимся до выздоровления князя.

На том и порешили.

У Ахмата горело всё лицо. Глаз вытек. Но мучительнее физической боли была снедавшая его душевная тревога.

— Ногай мне второй глаз прикажет выколоть! — рычал он на нукеров. — Где Александр?

— Нет его, как сквозь землю провалился! — испуганно разводили руками те.

Ахмат на миг умолк и вдруг заявил:

— Разорите стены!

— Какие стены? — недоумённо переспросил один сотник.

— Которые начали строить липецкие разбойники! — указал пальцем на уложенные по основанию кремника брёвна Ахмат. — Сложите эти дрова в кучу, соберите всех, и раненых и здоровых, — кивнул на полон, — свяжите друг с другом, бросьте на брёвна и подожгите!

И татары кинулись исполнять приказ командира. Долго собирали брёвна и доски в кучу, за день не управились, и только к вечеру второго дня площадка из строевого леса была готова. На неё стали загонять пленных. Одни шли смиренно, шепча молитвы, другие упирались, и их грубо тащили волоком. Воздух огласился воплями и рыданиями. Один отрок каким-то чудом сумел освободиться от пут и попытался убежать, но его настигла петля аркана. Ремень сдавил горло, и несчастный со всего маху упал, гулко ударившись головой о брёвна. Отрок хотел освободить шею от ремня, с силой раздвинув его, но петля снова захлестнулась и перехватила дыхание. Однако юноша не потерял сознания, и когда его поволокли по брёвнам к остальным несчастным, упирался, оглядывался, ища жалобными глазами заступу, в ужасе твердя:

— За что меня? Я не хочу-у-у! Я жить хочу!

Но никто не пришёл ему на помощь. Ждать помощи было неоткуда.

А потом...

А потом огромный костёр из брёвен и людских тел был подожжён, и долго-долго окрестный лес оглашали крики и стоны сгораемых заживо людей, а весь воздух пропитался жутким запахом горелой человеческой плоти. Потом пожар перекинулся на лес, и Ахмат приказал собирать добычу, грузить её на вьючных лошадей и уходить прочь. Липец снова был уничтожен, не успев даже поднять головы.

И жители близлежащих сел и деревень, узнав о трагедии на липецкой новостройке, в панике бежали прочь из этих смертельно опасных мест подальше, на север. Бежали, чтобы никогда уже не вернуться...

Князь Александр поправлялся. Усилиями Симона через два дня он пришёл в себя, а на пятый день поднялся с постели.

— Не дадут они нам распрямиться, — печально качал он головой. — Не дадут... Особливо Ногай зол, Телебуга-то вроде и более-менее ничего... — Вздохнул: — Нет, как ни верти, а надо в Сарай ехать, царю кланяться.

— А примет ли нас после всего Телебуга? — вздохнул и Арсений.

— Должен принять. Он мне ещё в прошлый раз сказал: мол, разделаешься с Олегом и приезжай за ярлыком на княжение. Да, надо ещё и Даниилу ярлык на елецкое княжение попросить. Иди, Арсений, собирай кладь.

— Какую кладь, княже! На Липеце всё сгорело.

— Да-а, говорят, пожар сильный там был, много народу сгинуло. Ну тогда, пока я лежу, езжай в Дубок и потукай там. Всё бери на подарки хану.

Арсений вышел, в избе остался один Симон. Запахло свежим хлебом. Лекарь потянул носом.

— Может, поесть принести, княже? Вкусно пахнет! Хозяйка караваев напекла, щей наварила, каши с салом...

— Не хочу я ничего, — молвил князь. — Тоска душу гложет. Грех, видать, на мне тяжкий. Господи, прости все прегрешения, вольныя и невольныя!.. — усердно закрестился Александр.

— Да какие на тебе грехи, княже! — попытался утешить его Симон. — Ты ведь добрый господин.

— Стало быть, есть, коли Бог наказывает... Да, а как там Поройская пустынь, устояла?

— До пустыни они не дошли, а вот Успенскую церковь спалили. Не пожалел бесермен проклятый святого места.

— А протопоп Серапион и другие? — встрепенулся князь. — Живы?

— Какое там живы. Отцы за каждую пядь церковной земли насмерть стояли и все погибли. И отец Серапион погиб...

Александр снова лёг, отвернулся к стене и тихо, словно ребёнок, заплакал.

В комнату вошла хозяйка избы, держа в руках глиняную миску с парящими щами и краюху тёплого пшеничного хлеба.

— Поешь, княже, горячих щец, — ласково предложила. Посмотрела на глотающего слюну лекаря и добавила: — Сейчас и тебе, Симон Андреевич, принесу, а потом кашей вас попотчую.

— Спасибо, — поблагодарил лекарь.

— Да не хочу я, сказал же! — не отворачиваясь от стены, буркнул князь.

— Грех обижать православных, Александр Иванович, — покачал головой Симон. — От души ведь, от чистого сердца предлагают.

— Ладно-ладно, спасибо, — вытирая глаза, привстал на постели князь. — Поем, пожалуй. Больно уж вкусно пахнет...

Прошла ещё неделя, и князь Александр уже твёрдо стоял на ногах. Арсений привёз добро, которое нашёл в Дубке и строящемся Ельце.

— Мало, — взглянув на привезённое, сказал князь. — Таким убожеством мы в Орде не откупимся. Хан жаден до злата и серебра, а где взять? Но делать нечего, чем богаты — тем и рады. Поехали.

— А не погодить ли ещё? — спросил Симон. — Ты не совсем здоров, а дорога дальняя, опасная.

Александр Иванович пожал плечами:

— Путь нелёгок — не спорю, но чего годить? От Василия никаких вестей, значит, в Орде тихо и нас там ждут. Коли промедлим, Телебуга подумает, что я не желаю с ним встречаться. Завтра же выступаем. Но поедем не Половецким шляхом, а мордовскими лесами. Там нас Ногай не достанет...

Утро выдалось тихим и ласковым. Красный диск солнца, предвещая погожий день, поднялся из-за горизонта, и лишь тонкая полоска облаков перерезала пополам большой огненный шар. Дружина князя Липецкого перешла Воронеж недалеко от устья Становой Рясы и направилась дремучими лиственными и сосновыми лесами в сторону реки Иловой, Алёшина, Турмасовки и Лесного Воронежа, обходя кружным путём кочевья Ногая. Попали аж на левый берег далёкой Суры. При переправе через Медведицу конь Александра сломал ногу и забарахтался в воде, придавив и чуть не утопив седока. Князя еле вытащили из-под коня, и он вдобавок разбередил ещё не совсем зажившую рану. Через час у князя поднялся жар, его уложили в повозку и поехали медленнее. Симон снова стал колдовать над больным, натирать его мазями и давать отвары и горькие настои из трав.

Ехали долго. Даже когда приехали в Сарай, Александр был ещё в забытьи. Встречая гостей, Василий Шумахов страшно удивился.

— А где Ломов? — спросил он, растерянно хлопая глазами.

— Это тебе лучше знать, — пожал плечами Симон.

— Так я же послал его предупредить вас об опасности! — заволновался Василий.

— Какой опасности?

— Князя убить в Орде хотят! Царь Телебуга на него дюже зол. А хазарин Самуил ещё подначивает!

Симон похолодел:

— И что теперь делать? Бежать? А князь болен!

— Вот горе-то! Вот горе! — заметался по избе Василий. — И хан наверняка уже знает, что вы здесь, небось и Самуил уже во дворце! Вот беда!.. И где же вы с Ломовым разминулись? Ведь я давно его послал!

— Не видели мы его. А Липец опять Ногай сжёг...

На улице послышался топот конских копыт, и через минуту в дверь постучали.

— Всё!.. За князем пришли... — Шумахов бессильно опустился на лавку. Александр по-прежнему был в беспамятстве, и спрятать его было уже невозможно. — Отоприте, — вяло проговорил Василий. — Может, смилуются, не тронут больного.

Арсений дрожащими руками отодвинул засов, и в горницу ворвались татары.

— Князь болен, не троньте его! — воскликнул Василий и получил саблей плашмя по голове.

Бирич упал, а татары схватили бесчувственного Александра и поволокли к порогу. И тут у Арсения вдруг пропал всякий страх: выхватив меч, он бросился на врагов. На подмогу ему с шашкой наголо поспешил и Симон. Но что они могли сделать вдвоём?..

Через полчаса в посольскую избу прибежал Аникей и увидел жуткую картину: на полу три убитых татарина и бездыханные тела Арсения и Симона, плавающие в своей собственной и вражеской крови. Князя в избе не было.

— Аникей... — В углу зашевелился Василий Шумахов. Голова его была разбита. — Аникей! Беги! Скачи в Елец к князю Даниилу... Передай, что Александр Иванович в смертельной опасности... — И Василий снова потерял сознание.

Перепуганный насмерть Аникей выбежал на двор, прыгнул в седло и исступлённо погнал коня к Половецкому шляху...

Часа через два Василий очнулся. В избе только тела Симона и Арсения, трупов татар уже не было. На ватных ногах вышел во двор — ни одной лошади у коновязи.

— Что делать?.. Что делать?.. — застонал он и внезапно услышал:

— Васыл! Што с табой, Васыл?!

Это был знакомый татарин из несториан. Он посочувствовал Шумахову.

— Эх, Васыл! Чем памочь?

— Дай коня, — попросил бирич. — Я потом верну...

Он ехал по тёмным улицам Сарая, повторяя сквозь зубы:

— Что делать?.. Что делать?.. — И вдруг встрепенулся: — Харалдай! Надо найти Харалдая! Он вроде на Хопре... — И Василий, пришпорив коня, поскакал прочь из города.

Переправился, где поуже, через Итиль и, ориентируясь по звёздам, поскакал по степи.

«А согласится ли Харалдай вступиться за князя? — думал Василий. — Они ведь часто ругались. А татары злопамятные, зловредные...»

Долго, долго ехал Василий, дни сменялись ночами, пока перед его взором не заблестела гладь вроде знакомой реки.

— Хопёр, кажись... — пробормотал. И... увидел несколько татарских всадников.

Кто они? Но даже если и ногайцы, выхода уже не было, и Шумахов, дёрнув поводья, помчался навстречу всадникам. Татары явно опешили: русич не ринулся прочь, а поспешил к ним.

— О! Васыл! — услышал вдруг Шумахов. — Какой судба, Васыл?!

И бирич несказанно обрадовался, увидев знакомые лица воинов Харалдая. Даже обнял десятника Малта.

— А где Харалдай? — спросил сразу же.

— Тута, рядом, — ответил десятник и добавил: — Едем.

— А что это за река? Хопёр?

— Не! Бузулук!

— Вон вы где щас! — удивился Василий.

За разговором не заметили, как приехали на место. Харалдай встретил Шумахова довольно холодно. Узнав причину визита липецкого бирича, поморщился:

— Доигрался князь. Помощь ему теперь занадобилась, а то ведь и смотреть на меня не хотел!

Василий вспыхнул, но всё же сдержался и спокойно ответил:

— Давай не поминать старое. Мы же христиане, и Господь наш заповедовал любить ближних. Князь Александр твой брат во Христе, и он в беде — помоги ему!

Тысячник молчал, поглаживая мурлыкающую у него на коленях кошку.

«И откуда тут кошка?» — подумал Василий, а вслух повторил:

— Помоги, воевода, тебя царь ордынский послушается.

— Помоги-помоги! — передразнил Василия Харалдай. — Как я помогу, когда сам недавно от хана живым еле ушёл? Надежды, что он остыл, мало. А коли даже и остыл, так его опять Самуил подогреет. Знаешь такого?

— Как не знать? — вздохнул Шумахов. — И что же делать?

— Чёрт! — отшвырнув кошку, резко поднялся тысячник. — Тут хорошенько подумать надо. Я понимаю, что князя нельзя бросать в беде, но и ты, Василий, пойми, что я далеко не всемогущ. Вход во дворец мне заказан, и не самоубийца же я, в конце-то концов... — И вдруг...

— Выкараст! — предложил стоявший рядом сотник Мараачы. — Охран рэзаль, юрта ходыль, коназ Искандер забыраль!

— Это дело слишком опасное... — Харалдай покачал головой. — Ладно, утро вечера мудренее. Подумаем. А сейчас давайте сюда барана, вино. Немного погуляем, а там, глядишь, что-нибудь да придумаем...

Аникей добрался до Ельца весь измученный. Четвёртого коня он загнал ещё утром, при переправе через Сосну, и дальше шёл пешком, шатаясь и падая. В полдень его заметил один из строителей Ельца и, указывая топором, крикнул:

— Гля, Илья, пьяный, што ль?

Аникея подняли уже возле стены строящегося детинца.

— Князя Даниила зовите... — прошептал он и потерял сознание.

— Что стряслось?! — прибежал князь Елецкий.

Аникея растолкали, и он с трудом разлепил спёкшиеся губы:

— Беда, княже! Александра Ивановича взяли в колоды! Василий Шумахов приказал мне сообщить тебе... — Глаза Аникея снова сомкнулись от неимоверной усталости.

— Силая, Дорофея, Афанасия Хитрых, Севастьяниху и Демьяна Шумахова ко мне! — распорядился Даниил, и вскоре все собрались в новых княжеских хоромах, ещё пахнущих свежей сосной и краской.

— Князь Александр в беде! — поведал им Даниил. — Демьян! Поднимай дружину!

Шумахов мгновенно исчез.

— Ты что, княже, задумал? — недоумённо посмотрел на Даниила боярин Дорофей.

— Отца выручать.

— А как?

— Нападём и освободим...

— На Сарай?! — всплеснул руками Дорофей. — Да ты что, князь! Растопчут как муравьёв! И сами сгинем, и дружину положим, и Александра Ивановича погубим. Да мы до Сарая и не дойдём: в степи Ногай настигнет, его конные бестии ещё на Половецком шляху перехватят и раздавят в своих клещах. Или же Телебуга порешит на подступах к Сараю. Остынь, княже! И вообще, слухи идут, что Телебуга последние дни доживает. Ногай отсюда давит, а с востока к ордынской столице хан Тохта подступается. Говорят, он царём у татар станет, а князя Александра, видать, уже не спасти...

На улице загудел набатный колокол, и от его первого удара все вздрогнули. Даниил побледнел:

— И всё равно я отца в беде не брошу, даже если это будет стоить мне жизни! Дорофей, я принял окончательное решение: отдаю своего малолетнего сына княжича Афанасия на твоё, Афанасия Хитрых и Марфы Андреевны попечительство. И если я погибну, прошу вас всех: добейтесь в Орде ярлыка на елецкое княжение для Афанасия. Решено! — Князь встал и пошёл к двери. — Или я спасу отца, или сам погибну, третьего не дано...

Дружина была уже в сборе, когда Даниил вышел на крыльцо терема. Он осмотрел строй воинов и глянул на толпу горожан:

— Братья мои, ельчане! Мы недолго были вместе, но успели узнать друг друга и понять. Мы хотим жить в мире со всеми, строить свой город, свои дома, но враги не дают нам покоя! Только что я узнал о новом злодеянии татар. Они родителя моего, князя Александра Липецкого, посадили на цепь в подземелье и хотят зверски казнить. Я не могу отсиживаться здесь и потому иду на Сарай. Понимаю, что возможностей спасти князя мало, но надо попытаться. Не обессудьте, что покидаю вас в столь неподходящий час, час нелёгкого возрождения Елецкого княжества. Ведь не на пир веду я свою дружину, а наверно, на смерть. И коли уж не миновать мне гибели, прошу вас всех: не оставьте малолетнего князя Афанасия. Он вырастет и будет вам заступой, добрым и справедливым господином. Благослови, отец Никита, — повернулся князь к протопопу только что построенной Воскресенской церкви. — И будь духовником моего сына Афанасия...

Отец Никита благословил князя и дружину на подвиг, и Даниил сошёл с крыльца. Сел на коня, высокий, стройный, голубоглазый, белый лицом. И толпа вдруг взвыла, точно чуя беду.

И у Даниила дрогнуло сердце, когда ему поднесли сына. Князь Елецкий взял его на руки, прижал к себе, поцеловал и заплакал.

— Прощай, сынок! Может, хоть у тебя будет счастливое княжение!

Он отдал сына Марфе Хитрых, тронул поводья коня и, не оглядываясь, покинул со своими воинами город. Дружина перешла вброд Быструю Сосну, углубилась в чащу и лесными извилистыми тропами через Черниговку направилась в сторону сожжённого Липеца.

Князя догнал Демьян, и Даниил вдруг спросил:

— Слушай, а она что, всегда с тобой?

— Кто? — не понял Демьян.

— Да жена твоя.

— А-а-а... всегда, — с гордостью оглянулся на Марию Шумахов и понизил голос: — Я чего хотел предложить, княже. А не позвать ли нам в поход казаков?

— Кого? — удивился Даниил.

— Да ребят друга моего, атамана Кунама. Они часто гоняют татар, знают их повадки и всегда бьют поганых. Такая подмога будет очень полезна.

— А пойдут?

— Попробую уговорить. Я знаю, где их искать, а вы подождите нас недалеко от Липеца, на берегу Воронежа.

Даниил кивнул:

— Ладно, езжай.

— Маш, за мной! — крикнул Демьян и, свернув налево, скрылся в лесной чаще. Мария — за ним.

Родной Липец встретил князя Даниила свежим пепелищем. Всё сгорело дотла, даже лес выгорел далеко вокруг.

— А вот тут жгли пленных, — показал чудом спасшийся от ужасной гибели мужичонка.

Повсюду, издавая трупный запах, лежали полуразложившиеся тела. Среди них были и священники Успенской церкви.

— Хоть и некогда нам, но нужно похоронить православных! — приказал князь. — Тут и Демьяна подождём с его разбойниками.

— А где попа взять? — спросил Силай. — Нельзя ведь хоронить без отпевания...

И вдруг из леса показались два человека в чёрных рясах. Они подошли к князю Елецкому, и один сказал:

— Бог в помощь, витязь прекрасный!

— Спаси и вас Бог, святые отцы, — ответил князь. — Вас нам и впрямь сам Господь послал. Хотели предать погибших земле, но как же без отпевания?

— А мы их уже хороним, — пояснили монахи. — И отпеваем.

— Но откудова вы? — удивился князь.

— Из Тешева монастыря. Как узнали о великой беде в Липеце — тут погибли и наши братья, — так сразу пришли. Скоро придут ещё и братья из Поройской пустыни. Вместе спорее будет.

— И этих тоже хороните? — указал князь перстом на труп татарина.

— И этих, а как же? — пожал плечами монах. — Их свои, басурмане, не похоронили, но мы же не басурмане! Правда, татар хороним отдельно.

— Значит, мы вовремя, — кивнул князь. — Вместе быстро управимся...

Пока отпевали и закапывали погибших, прибыл отряд Кунама. Довольный Демьян аж сиял. Его чёрные кудри трепались на ветру, а рядом, как прилипла, скакала жена, татарка с христианским именем Мария.

Отдав последние почести павшим, пополнившаяся казаками Кунама дружина князя Даниила Елецкого вышла на Половецкий шлях и двинулась к Дикому Полю.

Разноголосица птичьего пения подбадривала русских витязей. Шелестели деревья, нашёптывая им что-то сокровенное, родное и вливая в усталые души новые силы.

Перешли реку Байгору. Князь Даниил остановил дружину, объехал её, осмотрел оружие и приказал:

— Держаться всем вместе, словно кремник! Если случится принять бой — нападать разом, не отставая и не опережая! Действовать смело и напористо! В походе расслабиться, но быть начеку! А сейчас рысь-сь-ю! За мной! Вперёд!..

Колонна тронулась. Загудела земля под копытами боевых коней. Ещё не склонила голову перед завоевателем Южная, Липецкая и Воронежская Русь. Русский народ Черлёного Яра...

Василий Шумахов проснулся, чувствуя себя так легко, как будто и не было вчера тяжёлой боли в голове. Солнце поднялось уже высоко над горизонтом и слепило глаза, а вокруг вовсю гудело кочевье. Блеяли овцы, ревели верблюды, собаки кружили вокруг овечьих стад, безукоризненно выполняя свои обязанности.

Вдалеке послышался топот конских копыт и лай собак. Это табунщики гнали с пастбищ коней.

— Значит, сегодня выступим! — обрадовался Василий и поспешил к юрте Харалдая.

А тысячник держался за голову и стонал:

— Ой, болит! Ой, тяжко мне!

— Что случилося, славный бахадур? — удивился Василий. — Аль нездоровится? Аль простыл?

— Да какое там простыл! Ой! Вчера, уж после твоего ухода, удумал полечить голову вином, да не рассчитал. А сейчас... Ой! Череп просто раскалывается! Брысь! — Отпихнул Харалдай ластившуюся к нему ночную девку. — Не до тебя!

— Да ты, гляжу, и блудом занимаешься? — усмехнулся Василий.

— А ты не занимаешься? — раздражённо буркнул тысячник.

— Нет! — отрезал Шумахов.

Харалдай внимательно посмотрел на него воспалёнными глазами, точно хотел что-то сказать, но снова застонал:

— Ой-ой! Чем же башку полечить?

— Слушай, нам ехать надо, — посерьёзнел Шумахов, и тысячник болезненно поморщился:

— Да послал я за конями, послал! Сейчас пригонят, и будем собираться.

Харалдай походил ещё взад-вперёд по юрте, а потом махнул рукой и, схватив с полки глиняный кувшин, стал жадно пить, пока кувшин не опустел. Утёр губы и с наслаждением протянул:

— О-о-ох!..

— Вино? — поинтересовался Василий.

— Сдурел? Какое вино? — возмутился татарин и сел на ковёр, закрыв глаза. Через пару минут открыл, заулыбался и облегчённо пробормотал: — Проходит! Хороший кумыс, крепкий!..

В юрту вбежал сотник Кезинер и доложил, что воины к походу готовы.

— Хорошо, иди, я сейчас, — ответил тысячник. — И ты тоже иди, — указал на дверь Василию.

Солнце уже припекало изрядно. В воздухе стояла пыль, поднятая конями. Василий еле нашёл в табуне своего скакуна. Вернее, конь угадал его. Завидя Василия, гнедой красавец встал на дыбы и заржал. Умный конь успел за эти дни привыкнуть к своему новому хозяину. Василий подошёл к гнедому, похлопал по холке, повёл к юртам и оседлал. Конь стоял как вкопанный, пока Василий садился на него. Но лишь всадник дёрнул поводья, гнедой мгновенно тронулся с места.

А вот и лихой тысячник показался. Осадил своего скакуна рядом с Василием и задорно крикнул:

— Ну, славный витязь, на святое дело с Богом!

И оба всадника, слегка подпрыгивая в сёдлах, помчались вперёд, обгоняя не очень торопившихся татарских воинов.

Князь Александр открыл глаза и не сразу сообразил, где находится. Но, увидев татар, всё понял. Да, его крепко охраняли, а за состоянием его здоровья зорко следили татарские знахари. По настоянию Самуила Телебуга принял к пленнику особые меры предосторожности: до хазарина дошли вести о движении к Сараю какой-то русской дружины и о непонятных перемещениях юрта неблагонадёжного Харалдая.

«Что это значит? — напряжённо думал Самуил. — Русь покорена... Что же означает этот дерзкий поход?..»

Князя Липецкого охраняли серьёзно: сотня отборных бахадуров постоянно находилась неподалёку от тюрьмы да два десятка охраны рядом с пленным. Едва Александр пришёл в чувство, на него надели деревянные колоды. Князь понял, что участь его решена, и стал молиться, готовясь к мучительной смерти.

А к Телебуге пришёл Самуил и после церемониала приветствия Великого хана, едва они остались одни, сообщил:

— Тысячник Харалдай покинул свои кочевья на берегах Бузулука и движется в сторону Сарая.

Телебуга побагровел:

— Взбунтовался?!

— Похоже на то. Ведь он дружен с князем Александром.

— А где Ногай?

— Ногай от нас ещё далеко, но из степи дошли слухи, что какая-то русская дружина миновала его и тоже устремилась к Сараю.

— На соединение с Харалдаем?

— Не знаю. Но в донесениях про ту дружину, я думаю, больше вымысла, чем правды. Какой безумец рискнёт напасть на Золотую Орду?

— А про Харалдая правда?

— Как то ни прискорбно, повелитель.

— А откуда тебе это известно?

— В отряде Харалдая есть мои люди, и они передают мне обо всём, что делает этот неверный шакал!

Телебуга задумался. Потом встрепенулся и приказал:

— В случае попытки освобождения князя сразу же зарезать! По какой дороге идёт Харалдай?

— Пока вдоль левого берега Бузулука, а потом, наверное, у устья Терсы перейдёт Медведицу — и на Сарай.

— Вышли ему навстречу две тысячи всадников! — велел хан, с каждой минутой всё больше свирепея. — Загнать его в Медведицу и там утопить! А русские как идут?

— Не знаю, но дозоры выставлены, и, если они появятся, Великий хан тотчас же будет об этом оповещён.

Выйдя на Терсу в устье Елани, Харалдай остановил своё воинство. Пасмурнело. Дневной зной сменила вечерняя прохлада. Все спешились, на конях остались только дозорные во главе с сотником Мараачы.

— Просмотри всю Терсу до самого впадения в Медведицу, — сказал ему Харалдай. — Особенно внимательно лесистые места. Как бы нам на засаду не нарваться.

— Слушаюсь! — Дозорные ускакали.

Василий подошёл к реке и пристально поглядел вдаль. За его спиной шумно вздохнул Харалдай.

— Всё голова болит? — поинтересовался Шумахов.

— Нет, — пожал плечами Харалдай. — А что?

— Да так... Если не болит, то должна быть ясной.

— Ну? Не тяни шакала за хвост, укусит. Говори!

— Не поспеем мы вовремя, так едучи.

— А ты хочешь коней загнать и свалиться перед Телебугой без сил? Может, нас уже тумен возле Медведицы поджидает!

— Откудова Телебуга о нашем движении узнает? — удивился Шумахов.

— Ты, Василий, хоть и долго в Орде жил, а ума не набрался. У Телебуги и Самуила, будь он неладен, глаза и уши везде.

— Ну а как же мы вызволим князя, коли им о нас всё известно?

— Не знаю, — пожал плечами тысячник. — Я уже посылал в Сарай своих лазутчиков...

— А почему мне не сказал?! — рассердился Василий.

— Это мои самые преданные люди, и о них я молчу.

— Ну ладно, молчи. Когда поговорим?

— Да тихо ты! Тут люди Самуила шныряют. Потом...

Зной разморил Василия, и он уснул и спал так крепко, что разбудили его только ночью и позвали к Харалдаю. Тысячник был один и заговорил шёпотом:

— Князь охраняется. Все броды через Итиль перекрыты. Ни хитростью, ни коварством вызволить его невозможно: надёжнейшие сторожа — не проведёшь, не перехитришь. Да и как через Итиль перейти? Стоял бы Сарай на правом берегу, а то ведь почти на Ахтубе. Нам надо не известный Самуиловым нюхачам и слухачам брод найти. И освобождать князя нужно неожиданно, навалившись всей тысячей сразу. Если получится, мы его немедля переправим на Итиль к новгородским ушкуйникам.

— К кому-к кому? — удивился Василий.

— Ну, даёшь! А ещё русский! — рассмеялся Харалдай. — Это же речные разбойники из Великого Новгорода. Про город такой тоже не знаешь?

— Знаю! — обиделся Василий. — Ты про разбойников говори.

— А что про них говорить? Спускаются вниз по течению Итиля на ладьях-ушкуях от Калязина, Углича либо от самого Булгара, грабят все прибрежные поселения. Их даже в Сарае боятся.

— И хан такое терпит?!

— А что он с ними сделает? Конница на широкой реке бессильна, а воевать на воде мы, брат, не умеем.

— Выходит, ушкуйники — те же казаки?

— Выходит. Только казаки в степях да перелесках, а эти с реки бьют. Так вот, мои люди с ними договорились, и они сейчас близ Сарая шныряют. Да вообще-то они недавно тут появились, потому ты и не слыхал.

— И ты нашего князя хочешь этим душегубам отдать?! — побледнел Шумахов.

— А по-иному не получится, — покачал головой тысячник. — Если вызволим Александра, нам надо сразу уходить на восток, к Тохта-гу-хану. А как уходить с больным-то? Ушкуйники будут близко, в Ахтубу войдут и, едва услышат, что в Сарае замятия, причалят к берегу. Коли всё будет удачно, мы передадим им князя, а сами рванём в степь.

— Слушай, тысячник... — Василий помолчал. — А почему ты так легко согласился пойти против самого Великого хана?

— Не доверяешь? — сверкнул глазами Харалдай.

— Понять хочу, — вздохнул Шумахов. — А вдруг нам конец...

— А от Телебуги мне так и так конец! — резко отчеканил Харалдай. — Чуть раньше или чуть позже — какая разница? Мне, Васька, к Тохте прибиваться надо, и нашим походом я, может, милость его приобрету. Понял?

— Понял, — кивнул Шумахов. — Тогда... Знаешь, у меня тоже уши есть. Разве твои лазутчики ничего подозрительного по дороге не обнаружили?

Харалдай чуть замялся:

— Ну-у... Ну слышали в устье Терсы при переправе конский топот и голоса. Но там не больше сотни всадников, их мы в случае чего уничтожим одним махом. Погоди, скоро дозор возвратится, тогда и ясно будет, что там, на берегу Медведицы...

Заалел рассвет, и в шатёр заглянул нукер:

— Дозор вернулся, господин!

— Зови, — приказал Харалдай.

Вошёл сотник Мараачы, доложил:

— Терса по обоим берегам свободна. Только в устье возле леса какие-то всадники.

Харалдай с Василием переглянулись.

— Какие всадники? — повысил голос тысячник. — И сколько их?

— Не разглядели, — сокрушённо развёл руками сотник. — Там близко не подойти, а ввязываться в бой ты не велел.

— Да это понятно, — поморщился Харалдай. — Ну а вдруг большая засада? Несколько тысяч, а?

Мараачы замотал головой:

— Какие тысячи, господин?! По шуму — сотни две, не больше.

— Ладно, иди, — приказал Харалдай. — Там рассвело?

— Рассвело, господин...

— Надо было Кезинера послать, — проворчал Харалдай. — А этот — размазня... — И встал.

— Авось пронесёт? — неуверенно проговорил Василий.

— Вот-вот! — фыркнул тысячник. — Из-за этих ваших «авось» да «небось» вас и бьют почём зря! А у нас таких глупых слов нет. Мы чётко исполняем приказы командиров и потому владеем половиной мира. Ладно, иди собирайся, скоро выступаем...

Восток уже горел вовсю, когда Харалдаево воинство двинулось в путь. С шага перешли на рысь, к полудню приблизились к устью Терсы.

Харалдай послал вперёд сотню Кезинера. Разведчики скоро возвратились и сообщили, что в лесу стоит конница, но немного. Что за конница — неизвестно.

— Неужели нельзя было кого-то схватить и привезти сюда? Мы бы у пленного быстро дознались об их намерениях! — сердито вспылил Харалдай.

— Да как схватить-то, если они носа из леса не показывают? Они только из-за деревьев стрелы пускают, а в лес мы не пошли, опасно! И вообще, я не уверен, что это татары. Уж очень странно ведут себя!

— Он, вишь ты, не уверен, — с издёвкой взглянул на сотника Харалдай. — Ну и что делать? — повернулся к Василию. — Атаковать?

— Давай попробуем.

— Да что ж вы сегодня все как варёные? — совсем вышел из себя Харалдай. — Вас шакал покусал или злые духи околдовали?!

Татары угрюмо молчали: им вовсе не хотелось проливать свою кровь за каких-то русских.

— Так атакуем? — снова спросил Харалдай.

— Давай, — опять пожал плечами Василий.

— А если едва начнём через Медведицу переправляться, враги нам в спину ударят?! — чуть не взвизгнул Харалдай.

— Давай выходыль вныз на правый берег Медведыца, — спокойно и рассудительно заговорил по-русски Мараачы. — Там и переправляйса будем. Там я зналь хорошая брод. И так будем зналь намерены та коныца. Если она хотить нас бить переправа, то там не можут укрыть леса. Там нету леса. Она вся буде на виду, и тогда она отказаться своя попытка.

— Верно, Мараачы, — уже спокойнее согласился с сотником Харалдай. — Поворачиваем на юг!

Повернули. Однако... Однако это, видимо, не устраивало сидевшего в засаде противника. Из леса выскочили сотни две всадников и с ходу неожиданно врубились в хвост Харалдаева воинства, где находился Кезинер со своими людьми. Опытный сотник сразу развернулся и принял бой. С десяток воинов с обеих сторон попадали с коней сражёнными. К Кезинеру присоединились ещё несколько сотен, стараясь окружить врага. Однако вопреки обычной тактике заманивания нападавшие не отступили, а позволили себя окружить. И тут Харалдай понял, что против него действует многочисленная рать, основные силы которой находятся в засаде и только и ждут, когда его тысяча по уши завязнет в этой мясорубке, чтобы, окружив, разгромить её. И едва он скомандовал отступление, как из леса вырвались конные полчища. Уходить поздно, нужно было срочно перестраиваться в линию и бросать окружённых. Бегство же означало полное поражение и неминуемую гибель. Воинство Харалдая развернулось навстречу противнику, укрывая свои фланги в лесу, и приняло бой. На время положение было выправлено, однако ханская конница нескончаемым потоком всё выходила из леса, и Харалдай рыкнул:

— Да их тут тысячи две, если не больше! Не выдержим!..

Перейдя Байгору, дружина князя Даниила Елецкого углубилась в степь. По пути русские смельчаки разгромили несколько случайно встреченных отрядов из Ногайской орды, пытавшихся остановить их, и слухи о набеге каких-то сумасшедших урусутов дошли наконец до Ногая.

— Чего они хотят? — спросил темник прискакавшего из степи вестника.

— Неизвестно! — ответил тот.

— А в каком направлении движутся?

— В сторону Сарая!

Ногай задумался. Его уже немолодое, коричневое, всё в морщинах лицо сморщилось ещё больше. Он долго сидел молча, а потом повернулся к советнику:

— Кто бы это, по-твоему, мог быть, и что ему нужно?

Советник прищурился:

— В Сарае Телебуга посадил в колоды князя Александра Липецкого...

— Ну и что? Думаешь, липецкая дружина идёт выручать своего князя?

— Вполне возможно. От этих разбойников всего можно ожидать.

— Да-а-а... — покачал головой Ногай. — Вот же достались соседи... Это они нападают на наши кочевья?

— А кто ещё, — кивнул советник. — Их надо остановить и разгромить.

— Не надо, — медленно сказал вдруг Ногай. — Пропустите и не чините им зла.

— Но... — попытался возразить советник, и Ногай вспыхнул:

— Что — «но»?! Тупая башка! Зачем я держу тебя, если ты не можешь сообразить самого простого?!

Советник в страхе рухнул на колени и стал целовать руку Ногая. Темник зло оттолкнул его:

— Прекрати! — Чуть поостыв, добавил: — Иди, Вагиз. Иди и распорядись, чтобы русским не чинили никаких препятствий. Если их цель Сарай, то они найдут там свою погибель, но и ослабят этого наглеца Телебугу. Я разберусь с сарайским прохвостом, а потом сровняю с землёй Липецкое княжество. Твой брат Ахмат сожжёт их города, сёла, монастыри и церкви, где они молятся своему богу, а глупые монахи пишут никому не нужные летописи, прославляя ничтожных русских князей!..

Услышав своё имя, в шатёр заглянул Ахмат:

— Я здесь, повелитель...

Ногай свирепо уставился на него:

— Что ты хотел?

Ахмат смешался:

— Я... я думал... Я хотел вызваться уничтожить этих русских...

— И ты такой же дурак, как твой брат! — рявкнул Ногай. — Я же сказал — не трогать! Пошёл вон!.. — В лицо Ахмата полетел серебряный кубок. — Пошли вон оба, безмозглые бараны! Ну и мерзость породил достопочтенный Темир!..

Братья как очумелые бросились из юрты.

— Не мог предупредить, что Ногай в гневе! — шипел Ахмат.

— А кто тебя звал?! — огрызался Вагиз.

— Уйди с глаз моих, собака!

Ахмат прыгнул на коня и ускакал в степь.

— Сам собака! — проворчал Вагиз.

Чудеса, да и только! Дружина князя Даниила шла по степи и не встречала на пути больше ни одного татарина. Будто вымерли.

Степь донская, раздольная. Много рек и речушек, которые преодолевали легко, только на Хопре малость задержались: река широкая. Но переправились и через Хопёр, выбрались на берег и расположились лагерем на открытой местности — вся округа просматривалась на несколько поприщ вперёд. Однако осторожный Даниил приказал выставить дозоры.

— В степи ни души, к чему бы это? — спросил у Кунама князь.

Атаман прожевал кусок солонины, кивнул:

— Сам диву даюсь. Что-то тут не так, но что?..

— Да перепугалась татарва и разбежалась без оглядки! — махнул рукой Демьян.

Кунам усмехнулся, налил себе квасу, выпил и вытер усы:

— А ты бабу свою спроси, боится она тебя али нет.

— Это ты про что?! — вспыхнул Демьян.

— А про то, что я вот, к примеру, не припомню случая, чтоб татары русских испугались и уклонились от схватки. Нет, что-то тут не так, хитрит Ногай.

Кунам прожевал ещё кусок, приложился к корчаге.

— Но где-нибудь его хитрость проявится, хотя... Хотя владенья Ногая мы, похоже, уже проскочили. Тут уж небось Телебуга заправляет.

— Гадай, не гадай, ничего не выгадаешь, — заключил князь. — Сворачиваем трапезу и едем.

И снова дружина двинулась по степи. Ехали долго, вдоль берегов речек, названий которых не знали. В такую даль даже кунамовцы сроду не заглядывали. И вдруг впереди показалось облако пыли. Дружина остановилась.

— Что это? — пробормотал князь. — Что там происходит?

— Вот, по всему, и западня Ногая или Телебуги, — процедил Кунам. — Дальше не пройдём, застава...

— На заставу не похоже, — возразил князь Даниил. — Господи, да там бой!

— Точно! — кивнул Кунам. — Слышите конский храп и крики? Но кто с кем воюет?

— Так вот почему Ногай отцепился! — воскликнул Демьян. — Ему не до нас, поди, с Телебугой схлестнулся.

— Надо бы разведать, — повернулся Кунам к князю.

— А кого послать? С нашими белыми рожами... — посетовал Демьян.

— Это у тебя-то рожа белая? — усмехнулся Рус.

— Да у нас же татарка есть! — хлопнул себя по лбу атаман. — Её и пошлём.

— Я Машку одну не пущу! — заявил Демьян.

— Ну и езжайте вдвоём. За ихнего сойдёшь, — усмехнулся князь.

— Я по-татарски не знаю!

— А ты молчи, — посоветовал князь. — Но разведать, что там творится, необходимо, понял?

— Понял, княже, сделаем...

Демьян махнул рукой, и они с Марией, поднимая пыль, поскакали вперёд. Они мчались во весь опор, пока не подъехали на опасное расстояние. И действительно, сражались между собой татары, но Мария не узнавала их. Хотя одно она знала точно: будучи сама из Ногайской орды, заявила, что ногайцев здесь нет.

— Хан воюй, — кратко сказала Мария. — Нагай нет.

— А с кем же рать? — удивился Демьян.

— Не знай!

Дёмка поскрёб затылок:

— Чёрт, как же на ту сторону заглянуть?

— Лес, — бросила Мария.

— Молодец, Машка! — обрадовался Демьян. — Верно! Обойдём эту свору лесом и выйдем в затылок супостату Телебуги. Вперёд!

Лазутчики быстро доскакали до леса. Он был низкорослым, кустарниковым, без трои и дорог. Ветки беспощадно хлестали по лицам, раздирая их в кровь. Вот и поляна. Показались спины татарских воинов...

— Это же Харалдаева дружина! — обомлел Демьян. — Слушай, Машка... Так это, выходит... наши?.. Но где же сам Харалдай? — пытался отыскать в круговерти боя тысячника Демьян.

— Вон! — крикнула Мария и вихрем помчалась сзади татарского строя. Демьян — за ней.

— Вон! — снова прокричала Мария, указывая на одного из сражавшихся и остановила коня.

— Точно он! — обрадовался Демьян. — Эй, да басурман его забивает!.. — Налетев сбоку, Дёмка со всей силы ударил ордынца мечом, разрубив его едва ли не до седла. А Харалдай, не обратив внимания на своего спасителя, снова кинулся в сечу.

Дёмка даже обиделся.

— Харалдай!

Тот не слышал. Кругом стоял невообразимый шум: ржание коней, лязг металла, дикие крики и стоны людей.

— Харалдай! — что было мочи гаркнул Демьян, и тысячник оглянулся:

— Ты?.. — Подскакал: — Откуда?!

— Оттуда! — ощерился Дёмка. — Приказывай, что делать!

— А что ты со своей бабой сделаешь? Ханских раза в два больше, чем нас. Все тут поляжем! — обречённо махнул рукой Харалдай.

— С нами дружина князя Елецкого! — ухмыльнулся Демьян.

— Какого князя? — не понял Харалдай. — Хотя какая разница! Хоть лешего! Где она?

— Недалече, на той стороне, — показал Демьян.

— Так что ж ты стоишь, как истукан? — заорал тысячник. — Нас вот-вот раздавят в лепёшку! Быстрей гони к своим и бейте им в спину!..

И Демьян, впервые забыв про жену, опрометью помчался обратно. Мария — следом.

...Ханская конница вот-вот должна была смять Харалдаеву тысячу. Натянутая до предела тетива вот-вот лопнет. Харалдай уже охрип, подбадривая своих бахадуров и суля подмогу, — всё бесполезно. Нет, сражались они отчаянно, но то было отчаянье обречённых — о какой помощи он кричит, думали воины, наверное, сошёл с ума. И вдруг...

Что это? Что с врагами? Они с испуганными воплями поворачивают строй и падают, валятся с седел под ударами неведомых союзников... Русские!.. Так вот какую подмогу имел в виду Харалдай. Точно с небес послали им спасенье кому Аллах, кому Христос, кому Сульдэ[5]. Враг в панике метался в кольце окружения, но бой был недолгим: много воинов Телебуги пали на поле брани, но большинству удалось бежать и по берегу Медведицы уйти в степь...

А победители, русские и татары, радостно обнимались. Василий Шумахов обомлел, увидев среди дружинников сына с невесткой. Но долго отдыхать не пришлось.

— Надо переправляться через Медведицу и быстрым маршем двигаться на Сарай, — сказал Даниилу Харалдай. — Пока Телебуга не опомнился и не убил князя Александра.

Даниил удивился осведомлённости тысячника, однако виду не подал, согласно кивнул и направил коня к реке...

В Сарай прискакал первый вестник поражения.

— Харалдай на Иловле! — вопил он.

Разгневанный Телебуга приказал сломать воину хребет. Затем ещё одному. И ещё, и ещё... Однако, по мере увеличения их числа, Самуил посоветовал хану не сокращать количество собственных воинов, а готовиться к отражению набега бунтаря, который к тому же, по словам беглецов, усилился дружиной какого-то русского князя.

— Зачем всем хребты ломать? — спросил разъярённого хана Самуил. — От их смерти мало проку. Лучше думай, что делать. Эх, давно я тебе говорил: пора кончать с этими христианами! Татарское христианство противоестественно, а Харалдай в Орде, как заразная болезнь. Так, глядишь, всех склонит к своей вере, а сам ханом захочет стать. Русских рабов освободит и с их помощью править будет.

— Не допущу! — затрясся в ярости Телебуга. — На кол его! На кол!

— Правильно! — закивал Самуил. — И князя Александра тоже на кол!

— Не на кол! — бесился хан. — Немедля срубить ему голову и на пику!.. В поход на изменников! Собирай войско, я сам его поведу! Я раздавлю их! Чего ждёте, бездельники?! Вперёд! — заорал Телебуга на своих военачальников, и те бросились срочно собирать находящихся в Сарае воинов.

— На бродах через Итиль Харалдая подкараулим? — спросил Самуил.

— Нет! Пускай переправляется, я его к Ахтубе прижму! — скрипнул зубами хан.

А несколько нукеров ворвались в темницу князя Александра.

«Всё, конец... — понял князь. — Дай, Господи, силы стерпеть муки!..»

Но ему была уготована быстрая смерть.

Один из палачей схватил Александра за волосы и ударом сабли отсёк голову. Через час голову князя насадили на пику, и всадник, взявший в руки этот страшный штандарт, поскакал впереди ханского войска, выступившего навстречу Харалдаю.

Остатки отряда Кунама вместе с уцелевшими татарами из тысячи Харалдая и липецкими и елецкими дружинниками, чудом вырвавшимися из окружения, ринулись на север. Проехав полпоприща, атаман приказал остановиться и оглянулся. Погони не было. К нему подъехали Кезинер, Аникей, Рус, Тяпка и Силай.

— Нашим памоч думала? — спросил татарский сотник.

— Им уже никто не поможет, — вздохнул Силай.

Кунам скрипнул зубами:

— Сколько нас осталось?

— Да с сотню, — пожал плечами Тяпка.

— Да-а-а, — покачал головой Кунам. — Не густо... Но что же с князем Даниилом?

— Его, раненого, а может, и убитого — не разглядел, увезли с поля боя, — снова подал голос Тяпка.

— Кто и куда?

— Шумаховы, а куда — не знаю.

— Понятно... Ладно, — махнул рукой атаман. — Какие из нас теперь вояки? Самим бы уйти невредимыми. На нас сейчас вся степь охотиться будет, как на бешеных волков. Куда идти? На север? На запад? Да ещё Волгу переплыть надо. Где броды, Кезинер, знаешь?

— Знал, но не тута. Далше... Север... Блызко.

Вскоре нашли брод и перешли Волгу.

— А теперь куда? — снова повернулся к Кезинеру атаман. — На запад?

— Запад? — переспросил Кезинер. — Пагон блызко. Тама Медведыц река.

— Да-да! — согласился атаман. — Погоня уже, наверное, близко. Если татары настигнут нас на переправе, то конец! А если на север идти, какие там реки?

— Тама блызко Карамыш, небалшой река, — пояснил Кезинер.

— А дальше?

— А далше Медведыц узкый, начал.

— Ладно, некогда рассусоливать, — заторопился Кунам. — Поехали на север!

Как и предполагал Кезинер, Карамыш беглецы преодолели легко и, не останавливаясь, устремились на север. Но усталость брала своё. Кони выбивались из сил, и Кунам видел, что недолго и загнать их. И если не отдохнуть, то первый же встречный татарский отряд разобьёт их наголову. Но где остановиться? Кругом степь, всё видать на целое поприще. Нужен лес, обязательно нужен лес. Только там можно будет хоть немного передохнуть.

Кунам придержал коня, дожидаясь отставшего Кезинера.

— Будет на нашем пути лес? — тяжело дыша, спросил татарина.

— Нада спат?

— Да, нужен отдых, иначе лошадей загубим! — И только Кунам договорил, как под одним всадником рухнул конь. Отряд остановился.

— Вот видишь! — встревожился атаман. — Где же лес?

— Лес ест... блызко.

— Кто упал? — крикнул Кунам.

— Липецкий дружинник, — отозвался Тяпка.

— Дайте ему запасного коня!

— Да мало их у нас, на всех не хватит, — почесал голову Тяпка.

— Так что же теперь — людей бросать?!

— Эх, вот бы на какой-нибудь юрт набрести, — размечтался Тяпка. — Мы б табун у татар отбили!

— Нам бы сейчас Бог дал просто ноги отсюда унести! — грозно глянул на сына Кунам. — А ты — табун! Пустая у тебя голова, сынок, совсем пустая!

Тяпка смущённо юркнул за спины товарищей.

Кони чуть отдохнули, и атаман прыгнул в седло.

— Веди нас к лесу, Кезинер.

Скоро и впрямь показался довольно обширный зелёный массив. Беглецы двигались по нему, пока не нашли большую поляну. Расседлали коней и пустили их попастись.

День клонился к закату. Запах лесной свежести, ароматы цветов и ласкающие слух разноголосые трели птиц разморили измученных воинов. Все начали засыпать.

— Дозор нужна, — предупредил атамана Кезинер.

— Какой дозор? Ложись и спи! — Кунам, зевнув, уткнулся лицом в траву и сразу же захрапел.

Но Кезинер не лёг, он сам возглавил пеший дозор из своих татар. А Кунам проспал до полуночи. Разбудила его лёгкая прохлада.

— Кезинер, ты где? — тревожно всматриваясь в темноту, позвал атаман.

Однако было тихо. Косой месяц невозмутимо глядел свысока, звёзды подмаргивали атаману. Тишина и безмятежный храп воинов. Значит, все живы. Значит, всё спокойно. В сонной мгле виднелись мирно жующие траву кони.

— Но где же всё-таки Кезинер? — прошептал Кунам. — Не сбежал ли к своим? — закралось в голову недоверие к сотнику.

Он поднялся, прошёлся по поляне. Под кустами вповалку спали его беспечные ребята. Похоже, надоело им бояться, да и жизнь уже не так дорога: кругом смерть, кровь, пепел... Устали все. Ах, как устали!..

«Пора ехать, — думал Кунам. — Но где Кезинер?..» Он вошёл в лес и почти сразу же наткнулся на человека с саблей в руке. Выхватил свою и... услышав негромкий гортанный возглас, опустил.

— Кезинер?.. Ты что тут делаешь?!

— Ты дозор не ставила, моя люды караул, — бесстрастно пожал плечами сотник.

— Ехать нора, — вздохнул атаман. — Хоть и темно, но ты дорогу знаешь — поехали.

— Подымай люды, — согласился Кезинер.

Как растревоженный сонный улей загудела поляна. Воины быстро вскакивали, искали коней, седлали их и готовились в поход. Из леса выехали на рассвете. Тишина и роса на траве обещали солнечный день. Впереди скакали Кунам, Кезинер, Тяпка и Рус. За ними Силай, Аникей и все остальные.

И вдруг Кунам резко осадил коня — из-за огромного кургана навстречу им выплывала конная лава. Шагах в ста вся степь была усеяна, как тараканами, конницей. Первым скакал могучий всадник и, смеясь, орал что-то по-татарски.

— Ну всё, не уйти... — прошептал Кунам. — Кто они?

— Нагай! — буркнул Кезинер.

— А этот чего вопит?

— Хвалыт, что одын нас в полон взяйл.

— Ах, сучье вымя! — выругался Кунам, подстегнул коня и намётом кинулся на наглеца. И вся сотня бросилась в смертельную схватку.

Кунаму действительно попался сильный противник. И то ли годы уже брали своё, то ли татарин был очень искусным воином, но одолеть его атаман никак не мог. Выбиваясь из сил, он продолжал сражаться, и вся его сотня, уже рассеянная по степи, отчаянно билась, но таяла на глазах.

«Остарел,— мелькнуло в голове атамана. — Конец мне...» — И сокрушительный удар татарского богатыря свалил его с лошади. Первым заметил гибель Кунама Тяпка. Неимоверным выпадом он заколол своего противника и кинулся на убийцу отца. Боль, отчаяние и злоба всецело овладели им, и через несколько мгновений татарин, обливаясь кровью, рухнул с коня.

— Кучнее держитесь, кучнее! — заорал оставшимся воинам Тяпка. — Рус! Я прикрою, поднимай тело атамана! Кезинер! Аникей! Пробивайтесь ко мне! Ну, взял, Рус?

— Взял!

— Ребята! Окружайте Руса! Пробиваемся! Пробиваемся! Кучнее!..

Татары, мешая друг другу, пытались остановить смельчаков, но те, прорубая себе дорогу, выскочили на простор и стали отрываться от преследователей. Тяжелее всех было Русу. Конь его под двойной ношей выбивался из сил.

— Брос! — крикнул Кезинер. — Он не жив!

— Заткнись, татарская морда! — заорал Тяпка. — Рус, не бросай! Мы батю по-православному похороним!..

— Конь не сдюжит! — прохрипел Рус.

— Я щас! — крикнул Тяпка, заметив, что неподалёку скачет кобыла без седока. Он ловко поймал её за уздечку и поравнялся с братом. — Перекидывай атамана на седло! Я поддержу!

Рус перебросил тело отца на свежую лошадь, а Тяпка, перехлестнув ремнём, привязал Кунама к седлу. Проскочив глубокую балку, беглецы увидели, что погоня отстала. Судя по всему, ногайцы не сочли нужным преследовать жалкую кучку уцелевших врагов.

— Что за река впереди? — спросил, перейдя на лёгкий галоп, Тяпка Кезинера.

— Я говорыл — Медведыц. Перейты река и лево. Там укройся балшой лес. Потом Хопор, снова лес и Воронэж...

Медведица была неширока, и когда беглецы вступили в лес, то наконец-то перевели дух.

— Отдыхаем недолго, в прошлую ночь выспались, — предупредил Тяпка. — Рус, давай атамана снимем, пускай тоже... отдохнёт...

— Эх, батя, батя! — заплакал Рус.

— Некогда ныть! Отдыхай! Скоро снова в путь. Сколько нас осталось? — спросил Тяпка. — И где Аникей?

— Убили Аникея, — сев на траву, вздохнул Силай. — А осталось нас девять...

...Храбрецы долго добирались к Воронежу. А вот и заветный берег любимой Матыры...

— Дома мы, Силай! Дома, Тяпка! — не скрывая слёз, кричал Рус.

Однако Тяпка был суров.

— Отец портится — не довезём! — хмурясь, сказал он. — Сразу в Поройскую пустынь поехали. Там отцы-монахи отпоют его — и двинем в свои места, в верховья Дона-батюшки...

Через некоторое время, когда Ногай покончил с Телебугой и в Сарай-Берке воцарился Тохта-хан, злобный темник возвратился в воронежские дубравы и выбил из них последние, едва теплящиеся ещё остатки русской жизни. Пустынным стал на многие столетия весь юг Черлёного Яра — земля, покрытая трупами, пеплом, впоследствии забытая и неузнаваемая потомками.

Никто уже не помнил о славном прошлом здешнего народа. Лишь звёзды глядели с высоты на безжизненные воронежские леса и светили тихим ясным светом над могилами героев, да неутомимый месяц посматривал по ночам на обильно политую кровью землю Липецкого княжества.

Поросли бурьяном и новым лесом руины былых городов. Затянуло паутиною память о героическом княжестве, как будто и не было его. Как будто русская жизнь была только возле Киева, Новгорода, Суздаля, Владимира, Ростова Великого и Москвы, возле Рязани и даже Пронска.

Но были ещё и Липец, и Воронеж, и Онуз. Тяжела оказалась судьба их жителей в период монгольского завоевания. Большинство побили, остальные, спасаясь, ушли на север. И расплодилось тут зверьё вместо людей, и не трогали его охотники — некому было трогать. После Ахматова побоища несколько веков не ступала здесь нога оседлого русского человека.

А через сто лет после описанных событий, в 1389 году, в этих местах побывал митрополит Московский Пимен. И вот что он писал, путешествуя по Дону.

«Мы же в воскресенье... сели на суда, поплыли рекою Доном вниз. Было же это путешествие печально и уныло, была всюду пустыня, не было видно там ничего: ни града, ни села; если и были в древности грады красивые и выдававшиеся по красоте селения, теперь только пусто всё и невесело. Нигде не было видно людей, только пустыня великая и зверей множество: козы, лоси, волки, лисицы, выдры, медведи, бобры, птицы, орлы, гуси, лебеди, журавли и прочее. И всюду была пустыня великая. Во второй же день речного плавания проехали мы две реки, Мечу и Сосну, на третий же день проехали острую Луку. На четвёртый же день проехали Кривой Бор; а на шестой же день прибыли к устью Воронежа реки.

На следующий же день, в воскресенье, в память святого чудотворца Николы (9 мая 1389 года), приехал к нам князь Юрий Елецкий (потомок Михаила Черниговского) со своими боярами и со многими людьми. Послал к нам вестника и князь Великий Олег Иванович Рязанский. Он же исполнил повеление и воздал нам честь...»

Когда татарские всадники, размахивая в бессильной злобе саблями, скрылись в туманной дымке на далёком берегу Ахтубы, ушкуйники, чтобы перевести дыхание, замедлили работу вёслами.

— Фу ты, еле ушли, — стряхивая пот со лба, молвил Порфирий и сел на лавку возле борта ушкуя. — Сушите вёсла, ребята, отдохните чуток и дальше наверх пойдём.

Козьма, второй человек в ватаге после Порфирия, поплевав на палец, повертел им по сторонам и предложил:

— Ветер сильней подул с юга, можно и парус кинуть.

— Пожалуй, киньте, — согласился Порфирий, а сам опустил голову и задумался.

Раздался громкий хлопок. Белая с цветастыми узорами парусина напузырилась и потянула ладью без весельной подмоги.

— Живой? — указывая перстом на Даниила, присел на корточки возле Порфирия Козьма.

— Что? — очнувшись, дёрнулся Порфирий. — Кто живой?

— Да вон энтот, князь он там али кто?

— А-а-а... Да, князь. Позови знахаря Прошку, пущай глянет. Должно быть, живой.

Худощавый, шустрый и вертлявый Прохор засуетился, наливая в ладони какую-то жидкость и натирая ею тело больного.

— Эй, Порфирий, по косе конница тащится! — удивился Козьма.

— Сильно мы к берегу склонили, выворачивай на середину, а то ишь, погоню устроила татарва! — резко поднялся с лавки Порфирий. — Видать, и впрямь знатного человека мы спасли. Небось до нутра достал он татар, коль они так злобствуют.

— А вот весло им в глотку и нас и князя заполучить! — выругался Козьма. — На-кась, выкусь!

— Откуда же он? — спросил кто-то.

Порфирий пожал плечами:

— Из какого-то Липеца, князь Александр... Да безумец он просто! — махнул рукой.

— Почему безумец?

— Да разве ж в степи с татарами совладаешь? С воды их достать можно, а со степи... Отчаянный человек.

— Допекли, видно, басурмане, — поднял голову Прохор.

— Ну, живой? — спросил Порфирий.

— Живой, — деловито кивнул знахарь. — У него сабельная рана в груди, и голова разбита. Но кости целы, руда течь перестала, сердце стучит. Он сильный, выдюжит.

— А где же этот Липец? — поинтересовался Козьма. — Куды нам его везти?

— Да наверное, на реке Липице, — глубокомысленно заметил Прохор.

— Какой Липице! — хмыкнул Порфирий. — Там Юрьев-Польской[6] стоит, а не Липец.

— А вот и нет! — не сдавался Прохор. — Юрьев-Польской на реке Колокше. Я там был.

— И я там был и никакого Липеца не видал! — доказывал Порфирий. — А когда договаривался его принять, мне сказали, что князь с какого-то Воронежу. С Дону, короче, вот он откудова!

— Ого-го, — покачал головой Козьма. — Да это тот, что близ Дикого Поля Воронеж? Слыхал. Князья тамошние черниговского роду.

— Черниговского али рязанского, нам всё одно, — отрезал Порфирий. — Главное, он русский князь... Всё, хватит спорить! Ты, Козьма, смотри внимательней за берегом, а ты, Прошка, за больным приглядывай. Очнётся, сам расскажет...

Уходящее за горизонт солнце окаймило серебром и золотом западную сторону небосвода. Яркие краски заката, отражаясь в рябом зеркале Волги, назойливо лезли в глаза и веселили души ушкуйников.

— Свежесть-то какая! Радость какая! — в истоме воскликнул Порфирий. — А, братцы?..

Ушкуйники — речные разбойники, которые, смекнув о слабости татарской на водном пространстве, стали ею пользоваться. Неуязвимые на обширной глади Волги, они внезапно нападали на прибрежные татарские селенья и кочевья, грабили их и, безнаказанные, уходили. В то время это была единственная возможность тревожить татар, давать понять, что и они могут быть биты. Ханы Золотой Орды требовали от русских князей урезонить ушкуйников, но то ли князья не хотели этого делать, то ли и в самом деле не могли, — они сквозь пальцы смотрели на бесчинства разбойников.

Порфирий, мужик богатырского роста и сложения, наводил ужас на татар. Да и все его соратники-новгородцы были под стать своему вожаку и в удали, и в силе. Вольнолюбивые, свободные, они уничтожали грабителей, убийц своих соплеменников, выручали из татарской неволи попавших в беду русичей. Ну и грабили, конечно. Вот и сейчас, насытившиеся разбоем и одновременно гордые, что на этот раз даже спасли аж князя русского, возвращались ушкуйники домой.

Как из ямы вырвалось сознание Даниила. Где-то рядом слышались незнакомые голоса, доносилась протяжная, щемящая душу песня. Дощатый настил, на котором лежал князь, почему-то качало, и слышался плеск воды. Солнце стояло в зените и обнимало тёплыми, ласковыми лучами, однако оно же и назойливо лезло в глаза, вызывая ломоту в и так больной голове. А от этой ужасной качки просто тошнило!..

Даниил не мог понять, где он. Хотел повернуть голову, оглядеться — и не смог, лишь застонал от новой боли. И солнце пропало вдруг, а вместо него заполыхала огненная удушливая головешка, которая ударила по лицу... Потом головешка исчезла, и вместо неё появился оскал с дышащей жаром пастью жуткого чудища. Ужас объял больного, и он снова очнулся. Над ним склонился человек с лопатистой бородой.

— Князь Александр очухался! — услышал Даниил раскатистый бас.

— Отец жив? — еле пошевелил он губами.

— Чево-то лопочет? — послышался другой голос.

— Да не пойму. Что ты сказал? — ещё ниже наклонился бородач.

— Мой отец... жив?.. — прошептал Даниил.

— Жив-жив. Знамо, жив! — торопливо закивал бородатый и, опять повернувшись к кому-то, буркнул: — Про отца бормочет. Эй, мил человек, а кто твой отец?

Но князь его снова не слышал. В его сознании теперь горела степь, и языки огня касались лица Даниила. Он хотел бежать, но не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. И так всё страшно, и так всё больно... И вдруг... И вдруг пламя исчезло, а но выгоревшей степи помчались кони, а потом... Потом степь оказалась не степью, а морем, которое бушевало и плескалось, но по нему неудержимо неслась татарская лава. А впереди скакал важный татарин, и на острие копья он нёс окровавленную голову князя Александра. Татарин что-то крикнул, махнул копьём и швырнул голову в Даниила. «Отплывай от берега! — кричала голова. И она всё не падала, а летала и кричала, только почему-то чужим голосом: — Греби дальше от берега!.. На плёс греби!.. Уходи на середину!..» Потом послышался сильный удар, треск дерева и истошный вопль:

— В борт попал раскосый!

— Не пробил? — испуганно спросил другой человек.

— Кажись, нет. Уходи, уходи, налегай! Шибче! Шибче!..

Потом что-то шлёпнуло по воде.

— Во, видал? Уже не достаёт! — возбуждённо заметил первый. — Кажись, ушли. Ну что, зайцы косые? Кишка тонка достать ушкуйников! А вот хрен вам в рожу!..

Даниил открыл глаза. Вокруг суетились люди, на него они не обращали никакого внимания. Князя замутило, и он простонал:

— Пи-и-ить...

Но стон был таким тихим и слабым, что его никто не услышал.

«Как больно, как тяжко, — мелькнуло в голове Даниила. — Где я? И что это за люди?..»

— Пи-и-ить...

На этот раз его услышал Порфирий и гаркнул во всю глотку:

— Прохор, окаянная душа! Ты пошто князя на солнцепёке бросил?

— Так я ж помогал отбиваться, — стал оправдываться знахарь.

— Без тебя с татарвой сладим! — не унимался Порфирий. — За больным гляди! Почему навеса нету? Ты его зажарить собрался? Ежели с ним что случится, я тя самого на костре поджарю!

Порфирий толкнул Прохора в спину и ушёл, а знахарь ещё с кем-то сделали матерчатый навес над князем, принесли воды и попоили страдальца. Даниилу стало легче. Он вздохнул:

— Я где?

— У нас, — ухмыльнулся Прохор.

— А вы кто? Друзья?

— Друзья, друзья. А ты князь?

— Князь...

— Александр?

— Что? — не понял Даниил.

— Я спрашиваю, ты князь Александр?

— Нет...

Прохор вытаращил глаза:

— А кто же?!

— Князь Даниил Елецкий...

— Во, а кто ж тогда князь Александр?

— Мой отец... — прошептал Даниил и, дёрнувшись, от резкой боли снова потерял сознание.

Долго плыли вверх по Волге ушкуйники. Даниил до сих пор был на грани жизни и смерти. Он то приходил в сознание, то опять впадал в забытье, однако в моменты прозрения вспоминал о своих злоключениях и рассказывал о них своим спасителям. И когда благополучно миновали булгарский город Биляр и вошли в пределы Руси, когда вёсла коснулись своей, русской волжской воды, Даниилу стало легче. Его начал лечить воздух Родины...

Но хотя вокруг уже была Русь, ушкуйники продолжали проявлять осторожность.

— До Нижнего недалече, — озабоченно проговорил Порфирий. — А кто сейчас во Владимире князем — Дмитрий Переславский али Андрей Городецкий, а можа, Данила Московский?

— Да нам-то какая разница? — пожал плечами Козьма.

— А такая! — строго глянул на него старшой. — Ежели Дмитрий, то нам итить сподобней, тута Городецкого владенья. Но ежели Андрей, то туго придётся: ему татары уже небось донесли о наших подвигах и непременно потребуют споймать нас. И в Нижнем наверняка уже поперёк Волги какая-нибудь засада имеется. Андрей будет из пупа лезть, чтоб угодить татарскому хану, словить нас и отправить в Сарай вместе с князем этим, как его...

— Елецким, — подсказал Козьма.

— Во-во, Елецким...

— В Кстов починок заглянуть надоть, — предложил Прохор.

— Заглянем, — согласился Порфирий, вглядываясь вдаль. — Козя, давай бери челнок и сходи в Кстов. Повидай наших, расспроси, что и как. Там Никодим уже должон знать, что в голове у Андрея Городецкого сидит. А мы пока тута на Волге побарахтаемся.

На воду спустили двухместную лодочку, на которой Козьма с ушкуйником по имени Фома уплыли в разведку.

С берега потянул ветерок и возмутил гладь Волги. Вспенившиеся волны с возмущением ударили в борт ушкуя, и он закачался, запрыгал. Намаявшись так, ладья успокоилась. Но не успокоились ушкуйники. Проводив на берег Козьму, они с волнением стали ждать его возвращения.

Внешне спокоен был лишь князь Даниил. Он явно шёл на поправку и уже привык к водным качелям. А сейчас — то ли свежий ветер придал силы, то ли они и так уже возвращались в тело, но впервые за время странствия князь попросился встать. Прохор помог ему, и Даниил присел возле борта, опершись локтями на дощатый выступ.

«И куда ж мне теперь? — думал Даниил. — Липец уже не восстановить, в Ельце показываться нельзя. Да и цел ли Елец-то? Небось ногайцы спалили всё сплошняком до самой Тулы и Рязани. А жив ли сынок, кровинушка моя, Афонюшка?..»

Тоска взяла душу князя, горло перехватила печаль, дышать стало трудно, и из глаз полились слёзы. Хотел их стереть, но не смог: слаб ещё, беспомощен. Так и сидел, всхлипывая и шмыгая носом.

— Что, князь, думки затерзали? — раздался за спиной голос Порфирия.

Даниил вздрогнул, тяжко вздохнул:

— Всё я потерял, Порфирий, всё!.. Княжество татары сожгли, людей побили... Куда мне теперь? Слыхал я ваш разговор. Князь Андрей Городецкий меня продаст, князь Дмитрий Переславский — продаст. Все меня продадут, да и вам я обуза. Уж лучше утопите меня или заколите, как вепря, и в воду бросьте, только татарам не отдавайте! Прошу тебя, Порфирий!..

— Да ты что, князь! — замахал руками вожак ушкуйников. — Мы за тебя не только татарину, любому глотку перегрызём. Козьма щас узнает на берегу, что да как, вернётся, а потом мы переправим тебя в Новгород Великий. В монастыре отлежишься, а дале как хоть. Хошь с нами по Волге гуляй, хошь домой иди. Конём снабдим, поможем, ежели надо — с тобой поедем. Коли там всё тихо, княжество своё возродишь, а не дадут татары — к нам вернёшься. Мы завсегда рады будем. В Новгороде Великом жить станешь...

— Спаси тебя, Порфирий, Христос... — прошептал Даниил. — Я поправлюсь и в долгу не останусь...

— Ладно-ладно, князь. Не трать силы попусту, они ещё пригодятся. Ложись, поспи. Ещё неизвестно, как нам в Новгород пробираться придётся, посуху али по воде. Ложись... — Порфирий помог Даниилу лечь и ушёл.

Томились ушкуйники, Козьму дожидаючись. Вот и восток заиграл, первыми красноватыми лучами забрезжил. Скоро утро, а Козьмы всё нет и нет.

«Не схвачен ли татарами или людьми Андрея Городецкого? — думал Порфирий. — Недобер час, нагрянут на ладьях на нас басурмане — не отобьёмся. А может, ещё кого послать, чтоб осторожно осмотрел враждебный берег?.. Да нет, Козьму так просто не взять, не дастся он в руки супостатам... А вдруг всё-таки взяли? Что тогда? Ладно, подожду ещё чуток, там видно будет...»

Восток с каждой минутой всё краснел и золотился, разгребая черноту по краю, а потом и по всему небосводу, пряча под пробивающуюся голубизну сонливые звёзды.

Порфирию уже совсем невтерпёж. Заходил взад-вперёд по ладье, споткнулся обо что-то и заорал:

— Варфоломей!

— Што надо, батька? — подбежал молодой рыжеволосый ушкуйник.

— Почему беспорядок? — ещё пуще взревел Порфирий. — За борт захотел? Всякую дрянь разбросали, пройти нельзя! Убрать!

— Слушаюсь! — кинулся наводить порядок Варфоломей.

— Ипат! — позвал другого подчинённого Порфирий.

— Я!

— Как думаешь, почему так долго Козьмы нету?

— Да всяко может быть, батька, — пожал плечами Ипат. — Я уж и сам размышляю, не беда ль приключилась? Козьма на ход быстёр, а тут...

— Собирайся! — сурово зыркнул на него атаман. — Бери Савватея, спускайте другой челнок — и к берегу. Да не сразу вылезайте, присмотритесь, чтоб не попасться супостатам.

— Будет сделано, батька! — Ипат побежал к корме за Савватеем.

Вскоре из-за перистых облаков на горизонте выглянуло солнышко и несуетливо, медленно, но верно стало выбираться из своей ночлежки на небосвод.

— А вона Козьма плывёт! — закричал вдруг Прохор.

— Где? — вскинулся Порфирий. — Не вижу!

— Да вон же! — тыкал пальцем в мутную даль знахарь. — Вон точка! Это чёлн... Козьма...

И правда, вскоре в редком летнем утреннем тумане прояснился челнок. Фома грёб, а Козьма сидел подбоченясь и что-то увлечённо товарищу рассказывал. И Фома то и дело бросал грести, заливисто хохоча.

— Вот скоты беззаботные! — выругался Порфирий. — Тут места себе не находишь, думаешь, их в живых давно нету, а они веселятся, как девки на Ивана Купалу!

Поднимались лазутчики на борт ушкуя тоже не спеша, ухмыляясь и щерясь.

— С чего веселье? — строго спросил Порфирий.

— Да это я Фоме рассказывал, как однажды с тремя татарками сразу в голопуза играл, а Фома не верит и гогочет как жеребец, — пояснил Козьма.

— Ты что мелешь! — гаркнул атаман.

— Да точно, батька, так всё и было! — обиделся Козьма. — Вспомни, как три года назад мы взяли много татарских баб, а под Биляром... наслаждались. Вот тогда я и...

— В морду хочешь? — взвился Порфирий. — Тебя зачем посылали?

Козьма побледнел, а Фома, хихикая, улизнул от греха подальше.

— Да нормально всё, — пробормотал Козьма.

— Что Никодим сказал? Кто во Владимире княжит?

— Я говорю, всё хорошо. Кто князь — не понять: то ли один, то ли другой, а то ли и третий.

— Где Андрей Городецкий?

— Он не то в Новгороде Великом, не то в Переславле с братом Дмитрием замиряется, а может, опять в Орду подался, ярлык на Великое княжение у хана клянчить. Короче, им не до нас, путь по Волге свободен, можем плыть хоть сейчас.

— А что татары? — Порфирий смотрел исподлобья. — Они же у нас на виду всё время носились и не давали на берег ступить. Где этот отряд?

— Никодим видел какой-то небольшой отряд, который умчался на север. Но он нам не страшен. По словам Никодима, эти татары из Сарая. А в Орде опять замятия, Ногай все пути к Сараю перекрыл. Так что этих татар никто и слушать не будет. Да и некому слушать: передрались Александровичи за стол Владимирский, а нам то на руку.

— Кому это — нам? — процедил Порфирий.

— Ну, ушкуйникам... — несмело проговорил Козьма.

— Нам хорошо — Руси плохо! — отрезал атаман. — Ладно, пора трогаться. Ипата с Савватеем дождёмся и плывём к Нижнему...

Солнце медленно поднималось по небосводу, сбрасывая красноту и наряжаясь в белый цвет. И так реденький, клочковатый туман совсем растворился в потеплевшем воздухе, окончательно ушли на дневной покой звёзды.

Порфирий, несмотря на заверения Козьмы в безопасности пути, велел проявлять осторожность. А для прикрытия главной ладьи, с князем, он приказал другим ушкуям идти вперёд, «протаптывать дорогу». Ушкуи имели вид купеческих судов, и властям было почти невозможно доказать, что товар ушкуйников приобретён разбойным путём. Однако на ладье Порфирия находился раненый князь, что при встрече с татарами наверняка стало бы причиной для её разгрома. Вот почему Порфирий и укрылся за другими судами.

— В случае чего их первыми проверят, а мы будем знать об опасности, — сказал он. — Тише гребите, тише...

И правда, ушедшие вперёд ушкуи были не просто остановлены — на них кто-то напал. Издалека слышался шум, крики. Видать, нешуточная там заварилась свара.

— Ах ты сука! — врезал Козьме по скуле Порфирий. — Значит, говоришь, нормально всё?!

— Да не я то! — взвыл Козьма. — Это Никодим!..

— А не продался ли он татарам? — прищурился атаман. — Замечал я, что он хороводы стал водить с какими-то подозрительными людишками!

— Да что ты, что ты! — побелел Козьма. — Никодим не продажный, я ему верю!

— А я не верю! — оскалился Порфирий. — Видал, как наших ребят шматают! Что делать? Не пройти нам Нижний без досмотра, а досмотрят, обнаружат князя, и тогда всем голов не сносить.

— А давай его у Никодима в Кстове спрячем, — неожиданно предложил Козьма.

— Да ты совсем уже рехнулся! — затопал йогами атаман. — На Никодима никакой надёжи нету, а ты собираешься у него князя прятать?! Да он тут же сдаст его татарам! Слушай, а может, вы с этим поганцем заодно?

— Мы все заодно! — огрызнулся Козьма. — А Никодим не имеет с татарами дел. Ты и меня подозреваешь, а мы столько лет делили вместе и радости и беды! Как ты мог на меня так подумать?

— А как я должен думать, коли ты предлагаешь отдать князя на растерзанье волкам! — орал Порфирий. — Ты или предатель, или доверчивый дурак!

Козьма долго молчал. Потом судорожно сжал кулаки:

— Узнаю, что Никодим продался, собственными руками задушу!

Атаман зло усмехнулся:

— Это после разбираться будем. А сейчас что делать? Вперёд путь закрыт...

— Есть путь, о котором Никодим наверняка не подумает, — вмешался Фома.

— Говори! — приказал Порфирий.

— Через Керженец, левый приток Волги.

— Через Керженец?! Да там же тупик!

— А что делать? — развёл руками Фома. — Войдём в Керженец, дойдём до истока, оставим там ушкуй и посуху до Узола...

— До какого Узола?! — снова загорячился Порфирий. — Через Узол в Городец попадём, а в Городце нас засада ещё злее, чем в Нижнем, ждёт!

— На Оку пробиться бы, — заметил Козьма. — А там по Клязьме, по Тезе — и опять на Волгу выйдем.

— Вот недоумок! — Порфирий уже охрип. — Как ты на Оку выберешься? На Оку, балда, опять же через Нижний идти надо!

— А-а-а... — раскрыл рот Козьма.

— Вот те и «а»! — передразнил Порфирий и повернулся к Фоме: — А ты в чём-то прав. Вернёмся к устью Керженца, только от его истока пойдём не на Узол, а посуху в Юрьев-Повольский. Там у купца Трофима часть товара оставим, возьмём у него ушкуй — и в родной Новгород...

Ушкуйники повернули ладью обратно, к устью Керженца, и к полудню второго дня добрались до истока речки без приключений: Керженец течёт по дикому, дремучему лесу, сюда не то что татары, а и люди исконных языков почти не заглядывают.

Таёжный, заколдованный, страшный лес был населён лишь зверьём, и только у самого истока Керженца лежала небольшая слободка, населённая помесью славян и финнов. Заброшенные миром жители той слободы, впрочем, особо не бедствовали. Вдали от татарского глаза и княжеских усобиц они жили за счёт богатых даров природы, охотой и рыбной ловлей. Заглядывали иногда сюда новгородские купцы, но слобожан не обижали: забирали у них пушнину, мёд, а взамен давали оружие, ткани, посуду. Фома знал про слободу понаслышке, как и Порфирий. И ушкуйники с некоторой опаской поглядывали на местных.

— Здравы будете, селяне! — сойдя с ладьи и озираясь по сторонам, поприветствовал собравшихся на берегу Порфирий.

— Здрав будь и ты, заезжий молодец! — ответил один из стариков. — С чем пожаловали в нашу глухомань?

— С добром, — заверил Порфирий. — Хотим обменять свой товар на ваш.

— А что можете предложить, и что вам надобно?

— Вам мы хотим дать ладью, а у вас взять лошадей с телегами.

— А на кой нам такая большая? — резонно заметил другой, дремучий на вид, но вполне сообразительный старик. — Такая огромная ладья нам без надобности.

Порфирий хмыкнул: и впрямь, на кой ляд на Керженце ушкуй?

Однако местный народ оказался покладистым и согласился посторожить ушкуй, а самих ушкуйников с их добром за часть товара перевезти на телегах в Юрьев-Повольский.

— И больного оставьте тут, — предложил охотник с не то именем, не то кличкой Олень. — До Юрьева его не довезти, уж больно слаб. А мы его поднимем на ноги, он у нас быстро понравится.

И тут Порфирия осенило.

— А и правда, может, останешься? — повернулся он к вынесенному на берег князю Даниилу. — И нам не придётся тащить товар на лошадях Бог знает куда. Вернёмся прежним путём на ушкуе на Волгу и без тебя в Новгород Великий смело поплывём.

— А потом... заберёте?.. — От волнения у Даниила пересохло в горле.

— Непременно! — обнадёжил Порфирий. — Выздоравливай, княже, у добрых людей... Вы не дадите нашего друга в обиду? — пристально посмотрел он в глаза Оленю.

— Не дадим, — заверил тот.

— Не дадим! Не дадим! Как можно гостя в обиду дать! — загалдели остальные.

На том и порешили. Князя Даниила перенесли в избу Оленя, а ушкуйники уплыли восвояси.

Солнце красовалось на самой вершине небесного купола, когда ушкуй достиг окрестностей Нижнего Новгорода. Плыли вдоль крепостной стены кремля с предельной осторожностью. Гребцы, изнурённые солнцепёком и постоянным напряжением, озирались по сторонам. Атаман, уповая на южный ветер, приказал поднять паруса. Свободные от вёсел ушкуйники были начеку. Особенно почему-то волновался Козьма: то краснел, то бледнел, испуганно вертя головой.

Это насторожило Порфирия, и он подозвал Прохора:

— Смотри за Козьмой, Прошка. Что-то он мне не нравится.

Знахарь кивнул:

— Мне тоже.

— Если нас будут проверять, глаз с него не спускай. Главное, чтоб не шепнул кому о местонахождении князя. Головой отвечаешь.

— И за Фомой надо приглянуть, — заметил Прохор. — Они вместе на берегу были.

— Этого позови ко мне, — велел атаман.

Явился Фома:

— Звал, Порфирий Пантелеич?

Атаман вздрогнул:

— Звал. Возле меня будь, не отходи ни на шаг. Понял?

— Понял, атаман, понял!.. — Фома вздохнул: — Кажись, досмотра не будет, скоро к устью Оки подойдём.

— Может быть, может быть... — рассеянно протянул Порфирий.

Уже почти миновали стену кремля, как неожиданно, споро работая вёслами, наперерез ушкую выплыл десяток челнов с вооружёнными людьми. На передней лодке в полный рост стоял нижегородский воевода и кричал:

— Опусти парус и остановись, купец!

— Что будем делать? — подбежал к Порфирию Прохор.

— Спустить парус! Сушить вёсла! — скомандовал Порфирий и — Прохору: — Подчиняться, вот что будем делать. Иди на своё место, да не забудь о нашем уговоре.

— Понял, атаман, иду...

На ушкуй поднялись люди из Нижнего, с ними несколько татар. Воевода, поправляя на поясе меч, рявкнул:

— Кто купец, подь сюды!

Порфирий, дёрнув за рукав Фому, — за мной, мол, — подошёл к воеводе со словами:

— Я купец Порфирий Пантелеев.

— Откуда путь держишь и куда?

— Из Дербента в Новгород Великий с товаром.

— А не тать ли ты часом? — прищурился воевода. — Вон татары бают, что видали тебя у берега Сарай-Беркая, где была резня с липецкими разбойниками, и что у тебя на борту раненый князь — разбойник Даниил.

— Мы мирные купцы, воевода, — ничуть не смутившись, заговорил Порфирий. — Ничего плохого не делали и никакого князя у нас нету. Купеческие ладьи все одинаковые, немудрено и ошибиться. Может, кто-то и промышляет разбоем, только не мы. И нет, говорю, у нас никакого князя.

— Ребяты, — повернулся воевода к своим людям. — Сыскать князя!

Начался повальный обыск. Нижегородцы переворачивали всё, что попадалось под руку. Заглядывали под лавки, парусину, тюки с добром. Прохор же не спускал глаз с Козьмы, а тот, заметив это, заволновался ещё сильней, забегал глазами. К нему, будто невзначай, подошёл человек, показавшийся Прохору знакомым.

«Где-то я его видел», — подумал знахарь.

А Козьма растерялся, отвернулся от подошедшего и засеменил к корме ушкуя. Нижегородец за ним, и Прохор тоже.

— Што пристал, как орепей! — вспыхнул Козьма.

— А што?

— Чё ходишь за мной?

— Где хочу, там и хожу. Этот тоже вон ходит, — кивнул Прошка на нижегородца. — Ему чего надо?

— А ты сам спроси! — огрызнулся Козьма.

Смекалистый нижегородец прошёл вдоль борта, остановился и завертел головой, словно кого-то выискивая. Прохору показалось, что Фому, но Фома не мог оторваться от Порфирия.

— Ах, собаки... — прошептал Прохор. — Ничего у вас, аспидов, не получится!..

Время шло. К воеводе подбегали соглядатаи и докладывали, что ничего подозрительного на ушкуе не обнаружено. Однако воевода продолжал повторять:

— Ищите, ищите! Тута он, тута!

Но наконец и сам, видимо, понял, что искать бесполезно, и гаркнул на Порфирия:

— Где князь?

— Да какой князь?! — удивился Порфирий.

— Сам знаешь какой, поганец!

— Ты меня с кем-то путаешь, воевода, — покачал головой Порфирий. — Я купец, а не боярин, и с князьями не якшаюсь!

— На дыбу бы тебя, купец! — засверкали глаза у воеводы.

— А попробуй! — Атаман обнажил меч. Мгновенно ощетинились оружием и его соратники. Однако кровопролитие предотвратил тот человек, который пытался перешептаться с Козьмой. Он махнул рукой и крикнул:

— Не трогай их, воевода! Нету у них князя. Это мирный купец.

Воевода скрипнул зубами и велел своим людям покинуть ушкуй. Но тот, подозрительный, проходя мимо Козьмы, как показалось Прохору, что-то тихо сказал ему.

«Ладно, — подумал Прохор. — С Козьмой мы разберёмся, пущай только эти молодцы уйдут...»

«Молодцы» ушли, а ушкуйники поплыли дальше.

Ох, как тяжко вдалеке от Родины, ох, как тяжко! Гложет душу тоска дремучая, выедает сердце поедом волчьим. Особливо трудно тем, кто попал в неволю татарскую, на галеры фряжские или в Персию. Непосильный труд и издевательства делают своё чёрное дело, но не это самое страшное: выносливы русичи, к труду вельми приспособлены. Главное же — тоскуют они по Родине, по ночам маются, вспоминая поля и леса любимой сторонушки, голубые реки и озёра, сень зелёных берёзок и сосенок, кудрявых лип и дубов могучих...

Но бывает и так, что попадает человек и не в плен, и в среду знакомую: есть вокруг берёзки, липы и сосны высокие. И воздух имеет тот же цветастый запах, да и речь рядом звучит своя, русская. Ан нет! Не так всё, не так... Не его земля под ногами чернеется, не его трава зеленеется, не его дуб-дубище, берёзка белая, сосна высокая, липа кудрявая красуются...

Это и стряслось с князем Даниилом. Лежит он в избе на вид дикого, но душевного и приветливого Оленя, отсыпается, окружён он вниманием и ласкою заботливыми хозяевами, ухаживает за ним дочь Оленя, красавица белолицая, голубоглазая, золотоволосая, но... Но ничто не радует Данилушку, свет не мил ему на чужбине. Мечтает князь о Родине, о той несравненной земле Липецкой, где над Воронежем-рекой по-другому светит солнышко, аромат трав особенный и липы стройней и кудрявее.

— Милая земля моя, мой Черлёный Яр!.. — шепчет князь. — Где же ты, моя матушка? Где ты, любимая жёнушка?.. А что с тобою стряслось, батюшка?.. — Слёзы потекли по щекам, да на подушку.

— Опять плачешь? — тихо села рядом хрупкая девушка. — Не плачь! От тоски-печали не поправишься. Забудь о плохом на времечко. А когда выздоровеешь, когда сила богатырская вернётся, тогда можно будет и попечалиться.

— Любимушка! — поднял глаза, полные слёз, на девушку князь. — Тоскливо мне, понимаешь? Нестерпимо больно, хорошая моя!..

— А кто ты, откудова? — спросила девушка. — Ведь так и не рассказал, где твой дом и твоя сторонушка, по которой столь сильно грустишь.

И поведал ей Даниил о себе, о прошлом, о беде своей, дремучем злосчастье.

— Так ты и правда князь?! — обомлела Любима.

— Князь, да без княжества... — отвернулся Даниил.

— Любима! — послышался с улицы громкий крик Оленя.

— Иду, батюшка! — Девушка вскочила и выбежала из избы. Но скоро вернулась. Осторожно, чтоб не расплескать, несла в руках глиняную миску с парующими щами, из кармашка передника торчала краюха пышного ржаного хлеба.

— Отведай щец, князюшко, — поставила на лавку возле постели миску.

— Не называй меня так, Любимушка, — нахмурился Даниил. — Ну какой я теперь князь! Зови просто Данилою.

— Ладно, Данилушка, ешь...

Пока князь ел наваристые щи, Любима принесла миску каши, политой топлёным свиным жиром, с кусочками сала и золотистым пережаренным луком.

Наевшись, Даниил вытянулся в блаженстве и мгновенно уснул.

«Намаялся, бедолага», — думала Любима, вглядываясь в его исхудалое лицо. Она хотела потрогать его мягкие шелковистые волосы и уже протянула было руку, но испугалась и отдёрнула. Собрала посуду, смахнула крошки и вышла.

Князь Даниил поправлялся и в один из дней, хотя и с трудом, поднялся и, пошатываясь, вышел на улицу. Яркое солнце неожиданно вспыхнуло и затуманило глаза. Ноги Даниила задрожали, и он чуть не упал, опёрся о ствол ближайшего дерева. Наконец вдохнул полной грудью воздух, напоенный запахами цветов и трав. В уши назойливо, но приятно лезло разноголосое пение пернатой вольницы.

Даниил ещё немного постоял, потом осторожно сделал один шаг, другой и вошёл в лес. Чуть прошёл — и устал. Снова опёрся спиной о ствол берёзки. Поднял голову: меж листвы проглядывало голубое искрящееся небо. И так ему стало и весело, и тоскливо одновременно. Весело от того, что снова увидел небо и почувствовал возвращающиеся силы, а тоскливо от новых воспоминаний о доме. И вдруг услышал звонкий девичий крик:

— Да-ни-луш-ка-а-а!

Князь повернулся и встретился с испуганным взглядом Любимы.

— Данилушка, как ты меня напугал!.. — И внезапно она подбежала и обняла его, прижалась дрожащим телом. Но тут же, опомнившись, отскочила, в смущении опустила глаза.

— Как ты напугал меня, Данилушка. Чуть не померла со страху, подумала, кто напал на тебя и в лес уволок...

— Ну что ты, милая? Куда я денусь?

Прибежали и запыхавшиеся Олень с тремя мужиками, вооружённые кольями. Олень внимательно оглядел князя с ног до головы:

— Живой!

— Живой, — подтвердили и мужики.

— Так что ж ты визжала как недорезанная?! — повернулся Олень к дочери. — Всю слободу перебаламутила!

— Да я думала...

— Думала-думала! — буркнул Олень. — Пошли домой.

— Пойдём, — кивнул князь. — Пойдём, Любимушка...

Долго терпел Порфирий, искоса поглядывая на Козьму. А вот Прохор не унимался: делал страшные глаза и всё кивал на подозреваемых в измене. И когда проплыли мимо устья Оки, Порфирий подозвал к себе Козьму и Фому. Подошли и ещё несколько ушкуйников.

— Ну что, Козя? — прищурился атаман. — Иудины серебреники пересчитал?

Козьма мгновенно вспотел.

— К-какие с-серебреники, П-пантелеич?!

— Слыхали? — шутовски всплеснул руками Прохор. — Он не знает какие, нехристь поганый!

— А ты не поп, чтоб меня нехристем обзывать! — затравленно ощерился на знахаря Козьма. — Сам-то дюже заповеди Христовы блюдёшь, душегуб новоторжковский?

— Это я-то душегуб? — опешил Прохор. — Может, я и душегуб, но православных не предавал и на христиан с разбоями не ходил. Да-а, ушкуйничаю, но хожу по этому делу только во всякие биляры да сараи, а ты православных единородцев грабил в Костроме и Великом Устюге, чуть не до Белого моря дорыскивал. И посейчас бы грабил и убивал христиан, кабы мы с Порфирием тебя к себе не забрали. Но как волка ни корми, всё равно в лес глядит. Вот и глянул ты щас в лес, князя решил продать басурманам! Кто из воеводиных шнырей к тебе подходил? Что шептал, а?

— К-кто п-подходил? — ещё сильнее смутился Козьма. — Н-не знаю я н-никого!..

— Ах, не знаешь... И ты, Фома, тоже не знаешь? — резко обернулся Прохор.

— Я возля Пантелеича стоял и никого не видал! — испугался Фома.

— Ты с Козьмой на берег плавал, — заявил Прохор. — Вы там с Никодимом сговорились, и Никодим навёл на нас татар и воеводу. И про князя Никодиму вы сообщили.

— Не видал я никакого Никодима! — завопил Фома. — Козьма один с ним разговаривал...

— Хватит брехать! — рассвирепел Порфирий. — О чём они болтали? Отвечай, сучонок!

— Ей-богу, не слыхал! — перекрестился Фома. — Они в избе гутарили, а я в лодке сидел.

— Об чём с Никодимом гутарил? — снова повернулся Порфирий к Козьме.

— Как приказывал, об татарах.

— И что он сказал?

— Что татаров нету.

— А откудова они с воеводою на ушкуе появились?

— А я почём знаю! Никодим сказал: можно плыть спокойно, досмотру не будет.

— А почему ж был?

— Не знаю!

— К борту его привязать! — велел Порфирий ушкуйнику по имени Калистрат. — И глаз не спускать!

— За что, батька?! — взмолился Козьма. — Я твой приказ выполнял, а что Никодим напутал, так с него и спрос!

— Раскосый татарин тебе батька! — прошипел Порфирий. — Доберёмся и до него. — И, не глядя больше на Козьму, пошёл к корме.

Фому тоже привязать? — догнал его Прохор.

— Я думаю, Фома тут ни при чём, — пожал плечами атаман. — Просто присмотри за ним.

— Ладно, присмотрю, куда ему деться...

Плавание вверх по Волге продолжалось. Вечерело.

С запада навстречу ушкую подул лёгкий ветерок, а потом стал усиливаться. Покрасневшее солнце несколько раз выглянуло на восточном краю из-за стены облаков, обласкало воду ярким серебром и нырнуло в ночлежку. Сначала серый, а потом и чёрный мрак окутал землю. С каждой минутой ветер усиливался, поднимая волны и бросая их на борт ушкуя. Сверкнула ослепительная молния, с треском и раскатами прогремел гром. Хлынул проливной дождь, и с силой рванул порывистый ветер, подняв огромную волну, на которой ушкуй сначала взмыл вверх, а потом рухнул вниз, зачерпнув пенистой воды.

— К берегу! — неистово заорал атаман. — Гребите, братцы, утонем!..

С неимоверными усилиями гребцы стали разворачивать ладью поперёк реки, стараясь направить её в сторону берега. Но ушкуй не слушался, повинуясь только напору волн. Его швыряло туда-сюда, он черпал воду, и уже нельзя было понять, где берега, а где плёс.

— Вычерпывай воду!.. — кричал Порфирий, сам орудуя черпаком.

Был момент, когда казалось, что спасения нет. Рёв воды, вспышки молний и раскаты грома — всё смешалось и казалось преддверием гибели. Но паники не было: ушкуйники, отчаянно ругаясь, продолжали бороться со стихией. И вот ладья опять поднялась на такую высоту, что у всех дух захватило, а потом сверзилась вниз, набрала воды и... вдруг застыла. Ушкуйники кубарем покатились к корме, и... И кто-то крикнул:

— В берег воткнулись!

Другой радостный голос:

— Мы на берегу!

— Все с ушкуя! — скомандовал Порфирий. — Калистрат, отвяжи Козьму!

Атаман, наперекор бушующему ветру и льющим, казалось, отовсюду потокам воды, дожидался, пока соратники покинут судно. Рядом с ним стоял Прохор. Ушкуй уже почти обезлюдел. К Порфирию подбежал весь мокрый Калистрат и хриплым, захлебывающимся голосом прокричал:

— Нету! Козьмы нету!

— Как нету?! А где ж он?.. А где Фома? — повернулся атаман к Прохору.

— На берегу небось! — пожал плечами тот и спрыгнул с борта ушкуя. — Щас найду!..

Буря затихла. Ветер почти угомонился. Ушкуйники стали искать дрова и разжигать костры, чтобы обсушиться и согреться, а Прохор и Калистрат все искали Козьму с Фомой. Все ушкуйники были на месте, кроме этих двоих.

— Ну что? Утопли? — спросил Порфирий.

— Должно быть, — согласился Калистрат.

— Козьма живуч как пёс, — возразил Прохор. — Да и Фома, гад, шустрый. Могли и сбежать.

— Если сбежали, дело худо, — нахмурился Порфирий.

— Надо как-то князя упредить об опасности, — без слов понял его Прохор.

— А как упредишь?

— Надобно мне коня найти и скакать в Керженец.

— Да где ж тут коня найдёшь? И где мы вообще щас?

— Не знаю, — развёл руками Прохор. — Не понять. Рассвета дожидаться надо.

— Вот нелёгкая!.. Калистрат!

— Что, Порфирий Пантелеевич?

— Бери пару человек и порыскайте по берегу. Узнайте, где мы есть, и, может, коня добудете...

Изба Оленя стояла на берегу реки. Новая, она достраивалась, и Олень думал поселить в ней недавно женившегося старшего сына по имени Конь.

Сыновья Оленя, да и почти все мужчины были сейчас далеко в лесу, на охоте. Молодая жена Коня перешла к свёкру, а изба пустовала. Вот туда и положили больного князя. Кроме Любимы ежедневно проведывала Даниила лекарка-знахарка Зимовейка.

В этой глухой и дикой местности ещё сильна была древняя вера. Хотя людей уже и крестили, но они продолжали именовать новорождённых старыми именами и поклоняться солнцу, звёздам, деревьям, животным и всевозможным идолам. Христианских же имён порой даже не помнили и называли друг друга языческими прозвищами.

Любима в очередной раз пришла утром к Даниилу. Принесла, как всегда, наваристые жирные щи, сладко пахнущую кашу, краюху ржаного хлеба и ягоды, которых вместе с катившимся к закату летом всё прибавлялось и на столах, и в погребах жителей Керженца.

Девушка уже привыкла к гостю и привязалась к нему. Князь Даниил поправлялся на глазах, веселел и даже иногда, заражённый ретивостью молодайки, тоже начинал резвиться. Она застала Даниила ещё спящим, однако шорох разбудил его, и он, резко и неловко приподнявшись, чуть не свалился с лавки.

— Ха-ха-ха! — заливисто засмеялась Любима. — А ты, Данилушка, пуглив, как заяц!

— Да не пуглив я, милая, — улыбнулся князь. — Просто ты так неожиданно вошла, что мне и вправду померещилось что-то.

— Ха-ха-ха! — ещё пуще закатилась девушка. — Какой смешной! Ты где по ночам шляешься?

— Нигде! — удивился князь. — А что?

— Как нигде, когда у тебя вся голова в соломе прошлогодней и паутине. Аль к молодке на сеновал хаживал?

— Никуда я не хаживал, — на полном серьёзе заявил Даниил и затряс головой. Глянув на Любиму, которая чуть не падала со смеху, вскочил с постели и с криком: «Ах, обманщица!» — кинулся к ней. Она увернулась, а Даниил потерял равновесие и упал. Тяжело дыша, сел.

— Слаб я ещё скакать, Любимушка... — жалобно сказал. Волосы у него взъерошились. Девушка взяла гребёнку, стала их расчёсывать. Князь замер и...

И вдруг скрипнула дверь, и в горницу вошла Зимовейка.

— Поправляешься, соколик? — спросила. — Ноне уже лучше выглядишь. Спал небось по-богатырски?

— Да, сегодня ночь ласковая была, — согласился Даниил. — Скоро обузой вам не буду.

— Ну что ты, Данилушка! — возмутилась Любима. — Какая же обуза человеку в беде помочь? Да мы за тебя не нарадуемся!..

Зимовейка строго глянула на неё, и девушка осеклась. Пробормотала:

— Гость — посланец Бога. Мы всякого страждущего принимаем с ласкою и любовью.

— Больной, что дите малое, — кивнула Зимовейка, — требует любови и ласки. Ну ладно, ложись, гляну твои болячки.

Даниил снял льняную рубаху и лёг на спину. Зимовейка осмотрела его раны, погладила, помяла, чем-то помазала, пошептала заклинанье. Выпрямилась и сказала:

— Вот уже и ещё легче тебе стало. Теперь, витязь, сил набирайся, бери опять меч в руки, и — в поход на нечисть поганую, на змеиное племя вражье. Я больше не приду, касатик, — положила на плечо Даниила руку. — Моих делов тут больше нету.

— Чем же мне тебя отблагодарить? — посмотрел растерянно на знахарку Даниил. — У меня ничего нет.

Зимовейка, собирая узелок, покачала головой.

— А мне благодарность — твоё здоровье. Не терзайся, добрый молодец. Бог меня благодарит и снабжает природными яствами. В лесу нашем есть и грибки, и ягодки, а хлебушком и без тебя добрые люди попотчуют. И материи клок для прикрытия наготы любой купец даст за травы целебные. А что взять с убогого? Не серчай. Хоть ты, я знаю, роду вельможного, но сейчас убог как нищий. Отдыхай, милок, и не печалься об чём не надо печалиться.

— Твоя правда, благодетельница, — грустно улыбнулся Даниил. — Что взять с убогого?

— Ну не гневись, — молвила знахарка. — Кажись, не те слова я сказала.

— Да всё правильно, — пожал плечами князь.

— Вот и ладненько, — собралась уходить Зимовейка. — Поправляйся, соколик, а наградой твоей будет нам поле бранное, где ты ещё не одного стервятника из Поля Дикого отправишь туда, откудова не возвращаются. А сейчас ты калитою убог, но не духом подвижника. Поправляйся и постой за Землю Русскую!

Зимовейка погладила князя по голове и вышла. Любима собрала посуду и тоже направилась к двери.

— Когда ещё придёшь, милая? — услышала голос Даниила и оглянулась. Щёки налились румянцем.

— К обеду, Данилушка... — Голос её странно задрожал.

— Я скучать по тебе буду. А нельзя ль пораньше, голубушка?

Лицо Любимы совсем побагровело.

— Да нельзя, князюшко. Не время сейчас праздновать, к зиме готовиться надо, запасаться всякой всячиной.

— А можно мне с тобой пойти?

— Пожди, Данилушка. Побудь ещё хоть денёк дома. Да и... Да и батюшке мне сказать надобно... ну... что ты... со мной попросился. А то ведь он добёр-добёр, но коли что не понравится... Погоди, милок, до обеда.

Любима вышла из избы. Утро уже во всю ширь раздольничало, кругом пахло зелёной свежестью, кукушка назойливо отсчитывала времечко, а птахи малые заливались разнозвучными песнями.

— Любимушка! — окликнул девушку грубый, точно из-под земли голос. Любима оглянулась и ахнула. Перед ней, как с неба свалился, стоял нелюбый, но настойчивый и привязчивый Дубина.

— Напугал, леший! Чего надобно? — рассердилась девушка.

— Пошто не ходишь на вечору? — пробасил парень. — Уж дюже я по тебе соскучился!

— А что за скука у тебя, .Дубинушка? — зло передёрнула плечами девушка. — Пора жаркая, все в лес ушли за добычею, а ты праздно шатаешься, в слободе маешься.

— Да не шатаюсь я, Любимушка, — понизил голос Дубина. — Ходил и я в лес, заготовил на зиму много всячины. Но от любви у меня душа разрывается. Приходи сегодня на вечору — полюбуемся!

— Ну к чему мне с тобой любоваться?! — совсем рассердилась красавица. — Не давала я тебе никакого поводу, да и не люб ты мне, соседушка!

Загорелся злобою юноша. Вылетела из его груди ласка притворная, зашипел, как гусак, слюною забрызгался и словами ядовитыми стал разбрасываться:

— Знаю-знаю! Окрутил тебя этот убогий выродок! Не выводи меня из терпения, блудница! Плохо будет, коль не придёшь нынче на гулянье!

— А ты не обзывайся и не пугай, не пугливая! — вспыхнула девушка. — Вот расскажу братам про твои угрозы — мало не покажется. Не сносить тебе тогда головы, дубина неотёсанная!

Осёкся парень, только ещё больше лицом посмурнел. Знал он сполна норов её братьев. Уж они-то вместе с отцом своим Оленем да дядьями свирепыми были в Керженце самыми сильными и ярыми, не одному нерадивцу скулы посворачивали; их боялись даже в Юрьеве-Повольском. Забрели как-то по реке оттуда под видом купцов речные разбойники, хотели пограбить известную достатком слободу, да получили такой отпор, что некоторые головы свои тупые тут и оставили, а другие через лес без оглядки драпали. Но те разбойники дальние, больше не являлися, а Дубина тутошний... Однако тягаться с Оленичами ему не под силу, так что и разговаривать больше не об чем. За неё они кому угодно башку отобьют, она у них в семье самая любимая.

Пряча в землю взгляд, незадачливый отрок буркнул под нос:

— Ну ладно, ладно! Не огорчайся и не серчай, я ведь без злобы сказал, не подумавши...

— Впредь думай! — отрезала девушка. — А приязни у нас с тобой всё равно не получится.

— Как знать...

— А тут и знать нечего! — Любима повернулась и пошла прочь.

— Как знать, — глянул Дубина ей вслед. Потом зыркнул на избу, где коротал свои больные дни князь Даниил. — Как знать...

Языкастые пенистые волны швыряли полуживых ушкуйников, которые уже не верили в спасение и мысленно прощались с жизнью. Захлёбываясь, они из последних сил боролись со стихией, и когда показалось, что всё, конец, очередная, но спасительная волна выбросила их на берег. Сил почти не осталось, даже чтобы отползти от разбушевавшейся реки. Волны не унимались и все окатывали и окатывали разбойников ледяной водой.

Первым очухался Фома, с трудом поднялся и сквозь мрак тумана и ночи увидел бесчувственное тело Козьмы. Наклонился, схватил приятеля за ворот и оттащил подальше от реки. Бросил Козьму и сам, обмякнув, опустился на землю. Вздохнул:

— Светает...

Буря почти угомонилась, и Фома глянул на Козьму.

— Живой? — толкнул его в бок.

Козьма приподнялся на локтях, проворчал:

— Гдей-то мы?

— На том свете! — хмыкнул Фома.

Козьма осклабился:

— Шуткуешь всё? А где ушкуй? Где Порфирий?

— Ежели наши дружки не утопли, то где-нибудь поблизости, думают, как бы половчей нас споймать и порешить.

— Бежать надо к Никодиму.

— К Никодиму?! Да нам хоть бы до Трофима добраться.

— А как?

— Вплавь.

— Хватит трепаться! — разозлился Козьма и с трудом встал. — Бежать надо! Что сидишь, как истукан?

— Не ори! Атаман сыскался! Сам знаю, что надобно. Втравил, а теперь орёт! — не на шутку разошёлся Фома. — Порфирий поймает и тебе первому на одну ногу станет, а другую выдернет вместе со всем нутром!

— Он и тебя не пожалеет.

— Не пожалеет, но ты будешь первым.

— Заткнись, пёс смердячий, и так тошно!

— Тошно — поблюй!

— Вот пёс, не унимается!.. Да пошли же! — И, свесив плетьми руки, Козьма пошатываясь, побрёл вдоль берега. Фома, ругаясь, тоже поднялся и поплёлся за ним.

Шли долго. Воздух после бури был до предела напоен влагой, и дышалось тяжело.

— Мочи нету! — рухнул на песок возле воды Фома. — Иди один, я тута останусь...

Козьма рыкнул:

— Вставай, сука! Порфирий нагрянет — враз утопит!

— Пускай топит, чем так мучиться!

— Да ты, гад!.. — И вдруг Козьма осёкся, а потом завопил: — Фома! Лодка!

Фома вскочил, как ошпаренный.

— Где?! — И увидел. У берега плескался на мелких волнах челнок. Вслед за Козьмой он залез в челнок и заметил: — Да это ж наш, с ушкуя.

— Оторвался, видать, во время бури, — буркнул Козьма. — И не утоп же.

— Гля, и весло тута. Будем по очереди грести.

Фома первым взял весло, и подгоняемый течением чёлн быстро поплыл в сторону города Юрьева-Повольского...

В хоромах купца Трофима шумно. За столом бражничали Никодим, Михей — тот человек, который пытался заговорить с Козьмой во время досмотра ушкуя возле Нижнего, — и ещё несколько гостей. Увидев на пороге ушкуйников, Трофим опешил:

— Откудова такие чумазые?! С неба свалились?

— С неба не с неба, а со дна речного выбрались, — тяжело садясь на лавку, молвил Козьма. Потом глянул зло на Михея: — Ты что ж, скотина, меня выдал?

— А ну не скотинься! — вскипел Михей. — Говори толком, что стряслось?

Козьма повернулся к Трофиму:

— «Не скотинься»... Да рази ж так делают?! Порфирий с Прошкой махом смекнули, что у меня рыло в пуху, когда этот дурак, — кивнул на Михея, — стал за мной гоняться и что-то шептать. Из-за него чуть жизни не лишился, спасибо буря помогла да вон Фома. Еле выплыли!

И вдруг...

— Нам нужен князь Даниил, — резко встал один из незнакомцев.

— И на кой? — ухмыльнулся Козьма.

— Денег небось татары пообещали, — проворчал Фома.

— От татар легче плёткой по спине схлопотать, — скривился Никодим, — хотя, не скрою, за этого князя они заплатить готовы. Но дело не в том...

— А в чём?! — перебил Козьма. — Мы с Фомой из-за ваших шашней чуть жизни не лишились! Я с Порфирием плавал и горя не знал, а теперь что? И добычу потерял, и Порфирий со свету сведёт! И пошто же я, дурь несусветная, — хлопнул себя по лбу, — тебе, Никодим, о князе разболтался? Я ж говорил: не трожь его, иначе с Порфирием дело иметь будешь! Говорил или нет, стервятник меченый? — ударил кулаком по столу Козьма.

— Да мы б его и не трогали, — бесстрастно пожал плечами Никодим. — Но вишь, какая оказия: дюже большим врагом он оказался.

— И чем же это ненашенский князь тебе мог навредить? — не сдавался Козьма. — Он же за тридевять земель отсюдова жил.

— Князь-то дальний! — ветрел и Фома.

— Умолкни, щень подслепая! — оборвал его Трофим и опять повернулся к Козьме: — Вот этих людей видишь?

— Ну, вижу. И кто такие?

— Товарищи Рвача.

— Кого-кого? — удивился Козьма.

— Рвача, купца из Липеца.

— А тебе этот купец кто?

— Мы с ним дела разные делали, и от него я доход имел во сто крат больший, чем от твоего Порфирия.

— Но при чём тут князь?

— А при том, что этот сволочной князь и его родичи убили Рвача. Они вот приехали, — кивнул на незнакомцев, — и рассказали. А зовут их Маркел и Ксенофонт.

— Так где князь Даниил? — подошёл к Козьме Маркел. — Он нужен татарам.

— Ну а мне что с того будет? — прищурился Козьма.

— Новгородскими гривнами расплатимся.

— И сколь гривен положишь?

— Да уж не обижу.

Козьма умолк, начал что-то прикидывать. Потом кивнул:

— Ну ладно, поверю. Обманешь — сам в убытке окажешься. Он в Керженце.

— Где?! — удивился Трофим.

— В Керженце, у Оленя.

— У Оленя?.. — протянул Трофим и покачал головой: — Этот его ни в жисть не сдаст.

— Сдаст, куда денется, — заверил Козьма. — Все керженята щас в лесу на добыче, а в слободе одни бабы, дети, старики да Олень. Бери холопов поболе, вооружай их, и идите на Керженец посуху.

— Зачем посуху? — недоумённо посмотрел на собеседника Трофим. — По воде хоть и дольше, но сподобней.

— Торопиться надо, — пояснил Козьма. — Если Прошка с Порфирием в бурю не утопли, то заметят, что нас с Фомой нет, и непременно устроят погоню. Глядишь, ещё до тебя доберутся, и тогда пощады не жди. Да и с Керженцем надо поосторожней, чтоб Порфирий не узнал, что вы туда пошли. Хотя мне так и так конец. Уж куда деваться — не знаю.

— Ладно, не сипи! — скривился Трофим. — Русь велика. Что ты потеряешь? Семьи у тебя нету. Во Владимире или Рязани пристроишься, будешь со мной торговлей заниматься: и спокойно и выгодно. А ведь на ушкуе, как верёвочка ни вейся, всё одно конец покажется. Хватит тебе гульной жизни, пора остепеняться.

— А я? — подал голос Фома.

— В холопы пойдёшь.

— Чево?

— Да не кипятися, — махнул рукой Трофим. — Без дела не останешься. У меня на Руси лавок много, оборотистые и надёжные люди нужны. Не будем терять время. Никодим! Бери десятка два моих холопов и в Керженец.

— А сам с нами пойдёшь?

— Зачем?! — возмутился Трофим. — Ты вроде мужик сообразительный, а не понимаешь, что мне туда никак нельзя. Я же ваша опора, разве могу я в Керженец лезть? А вдруг Порфирий узнает?

— А ежели про нас узнает?

— Да мы уже договорились, дубина! — вышел из себя Трофим. — Тебе какая разница, в Кстове жить или Суздале? Да в Суздале ещё сподобней, Суздаль — не Кстов, и Порфирий туда не ходит. И в Рязани, и в Ростове Великом он не показывается. Я любого где хошь спрячу, но мне с Волги уходить нельзя: вас же, псов, кормить надо. А Волга — это золотая жила, из которой я деньгу плету и вас, дармоедов, содержу!

— Ну всё, не лайся, — стал успокаивать Трофима Никодим. — Хотя по мне бы этого князя лучше в покое оставить.

— Нельзя! — вмешался Маркел. — Дело Рвача перешло ко мне, а этот князь, коли выживет, не даст развороту ни мне, ни вам. Сгинет — и порядок, а пока Афонька вырастет, уже другое время наступит.

— Кто такой Афонька? — поинтересовался любопытный Фома.

— Да выродок Даниила, князь Афанасий Елецкий, — пояснил Ксенофонт. — Он годами мал и потому не опасен, пущай княжит. А Даниила в живых оставлять нельзя, он наше дело расстроит.

— Ну? Теперь вам всё ясно? — спросил бывших ушкуйников Трофим.

— Куды ж ясней, — согласился Козьма.

— Так вперёд! — скомандовал Трофим.

Калистрат с несколькими ушкуйниками, не успев как следует обсушиться и отдохнуть, были посланы атаманом искать на берегу Волги какое-нибудь поселение. Порфирий же и Прохор присели у костра и долго молчали, уставившись на языки огня.

— Что это было? — посмотрел вдруг на Прохора Порфирий.

— О чём ты? — не понял тот.

— Сколь плаваю по Волге, никогда не видал, чтоб так разъярилась. Я бывал на море, ходил на Дербент, встречался и там с Перуном, но чтоб такое... Как наказанье Господне...

— Похоже, — кивнул Прохор. — Значит, князю опасность грозит и мне надо пробираться обратно в Керженец?

— А вдруг они утопли?

— Ну, коли утопли, то царствие небесное, — перекрестился Прохор. — А коли нет?

— Беда... — вздохнул Порфирий. — И как до Керженца добраться? Все лодки посрывало во время бури. Коней поблизости навряд ли сыскать...

— А если на ушкуе? — встрепенулся Прохор. — Хотя бы до Юрьева-Повольского.

— На каком ушкуе? — возмутился атаман. — Он небось вдребезги. А впрочем, пошли глянем.

Глянули — нос глубоко зарылся в песок, из днища торчат выломанные доски.

— Чинить нужно, — почесал затылок атаман.

— Да-а-а, — протянул знахарь. — Я ведь говорил, что и Фому тоже связать надобно.

— А что? — не понял Порфирий.

— А то, что Фома отвязал Козьму и они уплыли вместе. Может, и лодку забрали.

— Да не верил я, что и Фома продажной шкурой окажется.

— А я знал! Видел, как он перед тобой хвостом вилял, точно лис!

— Пантеле-е-евич! — услышали они вдруг.

На берегу стояли Калистрат и два незнакомца.

— Кто такие? — подойдя, сурово спросил Порфирий.

— Мужики здешние, — пояснил Калистрат. — У них можно коней купить.

— И где те кони?

— Да тут недалече пасутся.

— А сколь за них дадите? — сразу стали торговаться мужики.

Порфирий усмехнулся:

— А вот сколь! — И ткнул кулаком в нос ближнему.

Тот испуганно отскочил.

— Эй, мы так не договаривались, чтоб вы за наших коней тумаками расплачивались!

— Да не тумаками, балда! — рассмеялся атаман и растопырил пятерню. — Гляди, перстень золотой с изумрудом персидской работы, который ихний царь на своей руке носил. Видал, красотища какая?

Мужики разинули рты, глядя на заморскую диковинку, но тот, что постарше, поморщился:

— Не, ну а на кой ляд эта бирюлька нам нужна?

— Во, чудак! Любому купцу продашь и десять лошадей купишь.

Мужик покачал головой:

— Да нам лучше бы гривен да зипунов.

— Ладно, — согласился атаман. — Есть у нас и гривны, и зипуны. Всё будет, только коней побыстрей давайте.

— Нам торопиться некуда! — отрезал мужик и повернулся к товарищу: — Кондрат, пригони из табуна пегую кобылу и гнедого мерина.

Скоро Кондрат привёл двух лошадей, и Порфирий дал продавцам по две новгородские гривны и разрешил самим выбрать из кучи барахла зипуны. Мужики выбрали и ушли.

— Ну, дуйте к Трофиму, — велел атаман Прохору и Калистрату. — Хоть мы к нему ноне не заезжали и товара не давали, скажите, что в другой раз за всё расплатимся. Пускай даст вам холопов.

— А на что нам его холопы? — скривился Прохор.

— Так ведь Никодим, Козьма и Фома не втроём пойдут князя брать, а целой ватагой.

— Ладно, там видно будет, лишь бы Никодим не опередил. — И Прохор стегнул коня.

Лошади ушкуйникам достались не ахти прыткие. Сколь ни подгоняй — только трусцой бежали. Подъехали к хоромам Трофима, а во дворе ни души, пусто и тихо.

— Побудь с лошадьми, я в дом, — слезая с коня, велел товарищу Прохор. — Что-то странно, точно вымерли все.

Он поднялся по ступенькам, толкнул дверь и вошёл. Такая же тишина.

— Трофим!.. Трофимушка! Есть кто-нибудь?

В ответ ни звука. Прохор перекрестился на образа и уже хотел уходить, как вдруг услышал за спиной мягкие крадущиеся шаги. Оглянулся — Трофим, в руке шипастая булава. Узнав Прохора, опустил её.

— Фу-у, чёрт, напугал! Каким ветром?

— А что это ты напугался? Не ждал? А где холопы? Никого не видать.

— Кто где, работают. А тебя-то что привело?

— Да вот ехал мимо и решил заехать к старому другу, — пояснил Прохор. — Или незваный гость хуже татарина?

— Лучше, Прохор, лучше! — криво улыбнулся Трофим. — Ну а уж тебя-то я завсегда видеть рад. Аль какие заботы?

— Есть заботы, есть, — кивнул Прохор.

— А что ж стоим? Пошли в трапезную, — предложил хозяин.

Стол был уже накрыт, сели, начали есть. Обглодав жареного цыплёнка и запив квасом, Трофим сипяво спросил:

— Так пошто ко мне?

И Прохор рассказал о своих с Порфирием злоключениях. Говорил, а сам внимательно наблюдал за хозяином и в конце рассказа вздохнул:

— Поможешь, Трофим?

Купец посмурнел:

— Чем я помогу?

— Холопами. Мне люди нужны.

Трофим отвёл глаза:

— Они все в работе. Погодить надо.

— Никодим опередит, некогда годить! Значит, не поможешь? — Прохор встал с лавки.

— Вот же бестолковый ушкуйник! — поднялся и Трофим. — Говорю, они все далёко работают. Поживи тута денёк-другой, я их соберу — и валяйте на все четыре стороны!

Прохор долго смотрел в лицо купца, но на нём была написана только искренняя охота помочь и огорчение, что помочь быстро не получается. Кивнул:

— Ну ладно, пару дней подожду. Щас, схожу за Калистратом...

— За каким Калистратом?! — выпучил глаза Трофим.

— За товарищем, я с ним приехал.

Трофим проводил Прохора испуганным взглядом, а тот, спускаясь с крыльца, увидел бегущего к нему Калистрата.

— Ты что?! — забеспокоился Прохор.

— Быстро в Керженец! Быстро!

— Да что стряслось?

— Никодим с Козьмой поди уже там! Щас мимо знакомый юрьевец проходил и поведал, что с Трофимова двора намедни куча всадников во главе с Никодимом выехала.

— Как это?.. — ошалел Прохор.

— А так! Трофим заодно с ними!

— Ах, сука! — оглянулся на хоромы Прохор. — То-то, гляжу, зенки бегают и холопов не даёт... «В работе»! Вон они, оказывается, в какой работе... Убью падаль! — рванулся обратно к крыльцу.

— Стой! — схватил его за рукав Калистрат. — Трофим не дурак, небось уж и след простыл. После найдём эту облезлую собаку и на первом же суку подвесим, а сейчас спешить надо, может, ещё успеем!..

Весело Любиме в лесу. Мягкая травка ласкается, к ногам прижимается, на полянах цветы в глаза радостью бросаются, от их аромата дух захватывает. Утренний влажный воздух по телу бегает, нежится, пригреться пытается. А разноголосые птицы ух как песни свои высвистывают, выщёлкивают, вытреливают — так истомно и сказочно, что кажется Любимушке, в каком-то чудесном, неземном царстве она.

В лукошко ягодки спелые складывала да вспоминала Данилушку. Прикипела её душа к сердешному, так прикипела, что не хотелось расставаться с ним даже на малое времечко.

Вот и сегодня опять рано-ранёшенько, по зорьке принесла она ему всякой всячины потрапезовать. Насытился Данилушка, хотела Любима уходить, а не уходится. Хотела убежать, а не убегается. И князь тоже глядит на неё, не отрывая глаз, и молчат оба, друг на дружку уставившись. Лишь оклик Оленя заставил их очнуться.

— Иди в лес по ягоды, — приказал.

— И я с тобой, милая, — молвил Даниил.

— Нельзя, соколик мой ясный, батюшкой не велено, — ответствовала девушка. — Пересуды и наговоры навлекать на меня не надобно.

И ушла одна. Лукошко уже полно ягод, собралась красавица домой возвращаться — и вдруг слышит голоса чужие. Кого-то спозаранку несёт нечистая в слободу родимую...

Спряталась Любима в кустах и внимательно слушает. Много незнакомцев на поляне, а один знакомым кажется. И голос ещё одного раньше вроде слыхала.

«Где же я этих молодцов видела? — подумала девушка. — Ах да! Они Данилушку к нам на ушкуе привезли. А как же их звать-величать?..»

Хотела выйти из укрытия, но кто-то вдруг точно на ухо зашептал: «Погоди, неладные то люди...»

«И зачем они сюда? — снова подумала Любима. — Неужто забирать Данилушку? Он же почти выздоровел».

Запечалилась девушка, закручинилась, чуть не заплакала. Вот и пришло расставанье. И вдруг...

И вдруг услыхала речи злобные, словно аспид шипит:

— И всё-таки надо его татарам сдать! Какие-никакие, а денежки получим!

— Неча нам о татарские гроши пачкаться! — возразил другой. — На месте князька этого негодного кончим.

Любимушка от услышанного ни жива ни мертва. Притихла, как мышь, а когда разбойники прошли, выскочила из кустов и опрометью бросилась в слободу.

— Успеть упредить батюшку надобно! — бежит и шепчет Любима. — Нет, не к батюшке сперва нужно, а к Данилушке. В лес его увести, на охотничью заимку батюшкину. Там, в таёжной избе, пускай спрячется...

Быстро бежала, ног не чуяла, коса русая, словно лента, по ветру развевалася. Не чувствовала боли от стегающих по лицу, по телу колючих веточек, не ведала усталости. Спотыкалась, падала, поднималась и снова бежала, как оленуха напуганная. И вот она, слободушка, вот изба, в которой Данила. Вбежала в избу, а там его нету.

— Где же ты, мой сердешный? — вырвалось из груди девушки. — Данилушка! — выскочила на улицу. И там нету. Кинулась обратно в лес. Как бы разбойники не поспели...

— Да вот он я! — вырос перед страдалицей князь и улыбается. — Что ты? Али зверь какой напугал?

— Миленький! — кинулась с рыданиями на грудь к Даниилу девушка. — Бежим, бежим скорее! — Схватила его за руку и потащила в чащу.

Бежали долго. Наконец Даниил совсем из сил выбился — давно не бегал и потому с непривычки стал задыхаться. На землю сел.

— Спасаться надо, Данилушка! — взмолилась Любима.

— Да от кого, милая? — тяжело дыша, выдавил князь.

— Убить тебя хотят!

— Кто?

— По лесу злые люди шли, и я разговор слышала. Двое из них на ушкуе были, когда тебя привозили, а остальные незнакомые.

— Может, ты что напутала?

— Да ничего я не напутала! Одни говорили, что татарам тебя отдать надобно, а другие предлагали убить на месте.

— Ну и куда мы сейчас?

— На батюшкину охотничью заимку. Туда кроме меня и батюшки никто дороги не знает...

Даниил немного отдохнул, и пошли дальше. Вскоре между деревьями засветилась поляна широкая, цветами усыпанная. От такого красочного разноцветья князь аж зажмурился. У противоположного края поляны стояла избушка.

— Располагайся, а я обратно. Там есть где поспать, найдёшь еду...

Любима скрылась за деревьями, и Даниил остался один. Вошёл в избу — мрачная, тесная, не понравилась. Снова вышел. Глянул налево, глянул направо — кругом пусто, только деревья шумят, ветками машут, да птицы неугомонные развлекаются. Махнул князь рукой:

— Нечего мне тут делать!

И зашагал обратно к слободе.

Отряд вошёл в Керженец спокойно и без суеты. Коней оставили далеко в лесу под присмотром двух самых малосильных холопов.

— Ну и где этот рогатый живёт? — повернулся к Козьме Никодим. — Он что, нехристь?

— Почему нехристь? — поморщился Козьма. — Все они тут крещены, но по старинке зовут друг дружку природными именами. И ты без нужды не гоношись и Оленя не обзывай. Без надобности не зли его, может, он князя выдаст безо всякой бузы. Может, он и ему надоел.

— Ясно, надоел, — закивал Фома. — Корми, пои, а толку?

— Слушай, заткнись, а! — недружелюбно посмотрел на него Козьма. — Это ты, голь беспортошная, только о выгоде думаешь, а Олень наверняка рад помочь ближнему. Эх-х, связался я с иродами на свою голову, а теперь и деваться-то некуда!

— Но-но, полегче! — ощерился Никодим. — На что намекаешь? И тебя в наш хоровод силой никто не тянул, сам припёрся. А ну-ка дорогу показывай!

— Да вот только и остаётся, — вздохнул Козьма. — Тута налево. Вон изба на пригорке, узорчатая, видишь?

— Вижу.

— Вот туда и сворачивай.

В избу вошли Никодим, Козьма и Фома.

— Здрав будь, Олень! — приветствовал хозяина Козьма.

— Здравы и вы будьте, коль не шутите, — ответил хозяин. — Зачем к нам?

— Князь поправился?

— Не совсем, но...

— Мы за ним.

— За ним? — подозрительно посмотрел на Козьму Олень. — Так говорю же, не совсем ещё выздоровел, рано ему ходить.

— Порфирий велел, — хмуро буркнул Козьма. — В Великий Новгород переправить его хочет.

— Да чтой-то много народу за одним князем пожаловало? — прищурился Олень. — И люд больно подозрительный... Вот ты кто такой? — ткнул он пальцем в Никодима.

— Ты в меня не тычь! — рассвирепел Никодим. — Где князь?

— А кто ты такой, чтоб мне приказывать?! — сжал кулаки Олень.

— Да это друг, друг Порфирия Пантелеича! — испуганно засуетился Козьма.

— Никакой он не друг, а разбойник с большой дороги! — крикнул Олень. — Я его знаю! У меня в Кстове кум живёт, и он мне этого душегуба показывал. Ты разбойник Никодим, и князя я тебе на поруганье не отдам!

— Отдашь, куда денешься! — взревел Никодим, выхватив из ножен саблю.

Однако хозяин избы ловко увернулся и так двинул его кулаком по голове, что Никодим со всего маху врезался мордой в стену и без чувств рухнул на пол. Олень рванул из ножен висевший на стене меч и набросился на остальных непрошеных гостей. Правда, те тоже успели ополчиться и, отмахиваясь, выскочили на улицу. Олень — за ними. Подбежали остальные пришельцы, и, прижавшись к стене избы, старый охотник мужественно отбивался от многочисленных противников. Почти каждый удар его достигал цели, несколько врагов уже лежали окровавленные на траве, но очухавшийся Никодим змеёй выскользнул из избы и нанёс старику предательский удар ножом в спину. Из последних сил смертельно раненный Олень вонзил меч ему в грудь, и оба упали. Олень дёрнулся и затих, устремив неподвижный, стеклянный взгляд в небо.

Узнав о гибели Оленя, к его избе стали собираться слобожане. Шум и крики усилились. В толпе размахивал колом и Дубина. Разбойники нерешительно замерли. Козьма, не желая кровопролития, решил увести их обратно в лес, но вдруг...

— Да князя, князя надо искать! — заорал Маркел.

Дубина опустил кол:

— Эй, так вам князь нужон?

— Князь, а кто же ещё. Больше нам ничего не нужно, — заверил Маркел. — Может, кто из вас, люди добрые, знает, где он?

Тишина. И тут...

— Я знаю! — вышел вперёд Дубина.

— Ах, иуда!.. — Пожилой слобожанин так шарахнул его дрекольем по затылку, что парень упал, залившись кровью. Несколько человек набросились на него и стали дубасить по спине, по рёбрам и чему придётся.

Чужаки опять схватились за оружие — и понеслось. Слобожане, несмотря на плохое вооружение, сопротивлялись упорно. С обеих сторон падали раненые и убитые, крики, стоны, лязг металла, всё слилось воедино, а тут ещё кто-то ударил в набат, и тревожный гул колокола полетел по округе.

— Ну, теперь нам несдобровать! — схватился за голову Козьма. — Щас керженята из лесу выскочат — и конец! Уходить надо, пока не поздно!

Но Маркел и остальные его не слушали. Чувствуя своё превосходство в силе и оружии, они теснили защитников слободы и наконец обратили их в бегство.

И тут в слободу въехали Прохор и Калистрат. Увидев, что происходит, они спрыгнули с лошадей и, обнажив сабли, набросились на душегубов.

— Ах, сучье племя! — воскликнул Прохор, уставившись на Козьму. — Вот ты где, проклятый! — На помощь Козьме подоспели Фома и несколько холопов, а Маркел, Ксенофонт и остальные накинулись на Калистрата. Силы были неравны, и вскоре ушкуйники, исколотые и изрубленные, застыли на красной траве.

Козьма был бледен как смерть.

— Господи, крови-то... Бежать надо, бежать!..

— Я те убегу! — клацнул зубами как волк Маркел. — Где тот молодец, который хотел показать, где князь?

Нашли Дубину. Держась руками за голову, он сидел на земле и стонал.

— Живой? — наклонился к нему Маркел.

— Живой, — охнул Дубина. — Только башка трещит!

— Башка пройдёт, — заверил Маркел и крикнул своим: — Эй, перевяжите богатыря!

Пока перевязывали, Маркел продолжал допытываться:

— Ты вроде хотел нам сказать, где князь Даниил?

Дубина вздохнул:

— Хотел, да вот получил...

— Не хнычь! Так где он?

— Вон тама... Ох!.. В конце слободы, — с трудом проговорил парень. — Но пока мы тута шумели, Любима его небось уже в лес увела...

— Быстро за мной! — Маркел с несколькими холопами побежали к избе. Походили вокруг да около, осторожно заглянули внутрь — никого.

Возвратились назад. Маркел в бешенстве схватил Дубину за грудки:

— Сбрехал?! Тама пусто! Где князь?

— Дык, сбежал, должно быть! — чуть не заплакал парень.

— Куда сбежал? Кто такая Любима?

— Дочка Оленя. А куда — мне почём знать? В лес небось... Ой, да вон она!

— Где?

— Вон!

И правда, из кустов выбежала девушка и быстрым шагом направилась к своей избе. Увидев мёртвое тело отца, она завизжала, неожиданно для всех схватила валявшийся рядом дубовый кол и, с дикими глазами бросившись к Дубине, так хватила его в висок, что бедняга, ёкнув, упал и затих. Она замахнулась на ближайшего из холопов, но тот опередил девушку — пронзил её саблей. Любима без звука рухнула рядом с Дубиной.

На миг все потрясённо застыли. Первым опомнился Маркел.

— Что ты, скотина, наделал?! — заорал он на холопа. — Кто теперь покажет дорогу до князя?

— Да и она б не показала, — зло усмехнулся Фома.

— Заткнись, мерзлятина! — выругался Маркел.

— Уходить надо немедля, — заявил Козьма. — Если охотники колокол услыхали, скоро прибегут, и тогда нам крышка...

— У-у-ух!.. — замахнулся саблей Маркел на убийцу девушки, но тот резво отпрыгнул и метнулся в лес. Маркел бросился за ним, но наткнулся на подставленную Козьмой ногу и упал.

— А ну-ка угомонись! — Козьма схватил верёвку и вмиг связал лежащего Маркела. Крикнул холопам: — Воды!

Принесли ведёрко колодезной воды, и Козьма окатил Маркела с ног до головы:

— Остынь!

Разбойник зафыркал, отплёвываясь.

— Развяжи, гад!

— Умолкни, пёс! — оборвал его Козьма. — Ты чё сабелькой-то размахался? Не найти нам князя, понял? Мы не дома! Бежать надо! Вот бросим тя щас, и пущай керженята что хотят с тобой делают, падаль!

Маркел испуганно притих.

— Идём отсель, — приказал остальным Козьма. — А он пущай остаётся.

— Я не хочу! — жалобно взвыл Маркел. — Развяжите! Я больше не буду!..

Козьма брезгливо плюнул:

— А жидок на расправу. Развяжите его.

Маркел встал и зло сверкнул глазами на Козьму:

— Ну, я те это припомню!

Поднял саблю, сунул в ножны и быстрым шагом пошёл в лес в направлении Юрьева-Повольского.

Даниил не сразу отыскал обратную дорогу в Керженец. Правда, он особо и не спешил и вошёл в слободу, когда всё уже закончилось. Вошёл — и обомлел: повсюду лежали убитые, стонали и просили о помощи раненые, выходили из леса и потихоньку возвращались насмерть перепуганные бабы, дети и старики.

Князь побежал к избе Оленя. Там собралось больше всего народу, и трупов там было больше всего. Даниил стал разглядывать убитых и угадал среди них Прохора. Отшатнулся как от удара, прошептал:

— Не может быть... Неужели он лечил меня, чтоб выдать татарам?.. Так вот кого угадала, но не могла вспомнить Любимушка... Это что же значит — Порфирий его послал? Нижегородцы или татары заплатили, вот он, разбойничья душа, меня и предал!.. Господи! — Князь вздрогнул и перекрестился, увидев бездыханное тело Оленя. Вскрикнул: — А где же Любимушка?!

Кто-то тронул его за рукав:

— Да вон лежит, горемышная...

Потрясённый Даниил долго стоял в оцепенении. Из глаз его лились слёзы.

— Из-за меня... Из-за меня погибла ... — шептал.

Взор Даниила затуманился, в груди будто что-то оборвалось и захолодело. Князь повернулся и пошёл к лесу. Долго брёл, не понимая, куда бредёт и зачем, не ощущая ни голода, ни холода, ни усталости.

Было уже за полночь, когда впереди заблестела в лунном свете река. И только тут Даниил опомнился:

— Где я?! — Остановился, прилёг на траву и мгновенно уснул.

Разбудил князя молодой вепрь. Собирая жёлуди и довольно похрюкивая, он наткнулся на спящего человека и с визгом кинулся в чащу.

Даниил вскочил. Сквозь листья деревьев солнце уже смотрело на землю яркими лучами. Птичий базар вовсю шумел, свистел и гомонился. Но в душе князя точно что-то надломилось, и всё, что случилось вчера, он вспоминал с каким-то тупым безразличием. И даже... Он даже почти забыл лицо Любимы, в глазах стояло только её неподвижное, окровавленное тело...

И он пошёл дальше. Переплыл реку, не замечая холода воды, — и вперёд, через лес. Часа два спустя князь почувствовал голод и, увидев заросли брусники, стал жадно рвать и бросать в рот крупные ягоды. И так Даниил увлёкся, что внезапно столкнулся нос к носу с медведем. Зверь был ещё не матёрый, но всё равно ростом почти с Даниила. Свирепый оскал, злобный рык — и мгновенный удар когтистой лапы...

С располосованной шеей и щекой князь отпрянул назад и споткнулся о тяжёлый зазубренный камень. Медведь, свирепо рыча, надвигался, но Даниил и сам вдруг сделался как зверь. Схватив камень, он что было мочи врезал его острым концом медведю в глаз. Морда залилась кровью. Ещё удар, и ещё... Хозяин леса зашатался и рухнул, уже не рыча, а жалобно визжа от боли.

А Даниил всё бил, бил камнем по мохнатому черепу, пока медведь не затих.

И князь тоже упал на землю, долго лежал в полузабытьи, а когда пришёл в себя, вновь вернулось нестерпимое чувство голода. Вдобавок страшно горело и саднило окровавленное лицо.

Даниил долго тупо смотрел на тушу зверя — эх, кабы добраться до мяса!.. Но у него не было даже ножа.

Наконец князь махнул рукой и пошёл прочь. Надо выбираться к людям...

Русский народ гостеприимный. Гость — посланец Бога, обидеть его всё равно что обидеть Всевышнего. И страшным позором на Руси считалось, если гостю по чьей-то вине был нанесён вред. А уж гибель страждущего влекла за собой большие беды тем, по чьей вине она наступила.

Князь Даниил был в Керженце страждущим гостем и потому находился в слободе на особом положении. Однако в суматохе про него забыли, а спохватились лишь на следующий день, когда уже стало ясно, кто погиб, а кто остался жив, и все охотники возвратились в слободу.

Вернулись и сыновья Оленя, старший — Конь и два его брата, Вепрь и Соловей.

— Да, а где ж гость отца? — поинтересовался Конь у слобожанина по имени Вьюн, того самого, который перед столкновением с разбойниками огрел по башке Дубину.

— Авчерася был тута, — растерянно захлопал глазами Вьюн.

— А нонче где?

— Не знаю...

— Был он авчерась, — подтвердил коренастый мужик Пыряй. — Вместе с нами стоял над телами твово батьки и сестры...

— Батьку и сестру Господь забрал! — отрезал Конь. — А живой где? Где гость, которого мы должны беречь были?

Он небось нового приюта искал и не нашёл? Почему не приютили?

— Ну говорю тебе, Конюшка, вот тута стоял, а потом вдруг исчез, — оправдывался Пыряй.

— Ух, дать бы вам обоим по рогам, — замахнулся на мужиков Конь, — чтоб помнили о долге хлебосольного хозяина.

Вьюн испуганно отскочил, а Пыряй завопил:

— Так Данила был гостем Оленя!

— Он был гостем всей слободы! — не успокаивался Конь. — Ладно, кто сюда приходил? Кто кровь пролил?

— Раненые находники не сказали, — вздохнул Вьюн.

— А где они?

— Да их, когда очухались, отпустили, — пояснил Пыряй.

— Как отпустили?! Чухонец ты курносый, безмозглый! — ещё пуще возмутился Конь. — Кто находничал сюда? Кто хотел гостя убить? Откудова они?

— Нам почём знать? — попятился Пыряй. — Налетели, порешили слобожан...

— А вы где были?

— Мы сопротивлялись, — чуть не заплакал Пыряй. — Но какой от стариков толк? Мне башку пробили...

— И мне досталось! — подхватил Вьюн. — Во, гля, руку перешибли, поднять не могу. Что теперь делать? Ты-то кормить меня не будешь!

— Да уж в беде не бросим, — помягчел Конь. — Где мертвецы-находники?

— Вон лежат. Мы их на край слободы стащили, — показал Пыряй на чернеющие возле леса трупы.

— Пошли глянем, можа, кого угадаю.

Всматриваясь в лица покойников, Пыряй вдруг воскликнул:

— Да это же!..

— Я его тоже ране видал, — заметил Вьюн. — Погодь-погодь... Данилу он на ушкуе привозил, точно. Кажись, Прохором звать...

— А Порфирия тут не было? — спросил Конь. — Атамана ушкуйников?

— Не, не было.

— Значит, он Прохора послал... — пробормотал Конь. — Но зачем же им Данила занадобился?

— Данила — князь... — многозначительно развёл руками Вьюн.

— Какой князь? — удивился Конь.

— Не знаю какой, но князь. Потому, видать, они за ним и гоняются.

— Вон оно что... — почесал затылок Конь.

— А его с находниками не было, — показал вдруг пальцем на Прохора Вьюн.

— Как не было?! — нахмурился Конь.

— А так. И откудова он потом в кучу с трупами попал, не знаю.

— И я его живого тоже не видал, — согласился с другом Пыряй. — Меня стукнули по башке, и я упал, а очухался, брани нету. Стали мертвяков разбирать — гляжу, и этот тута...

— А кто князя искал? Имена какие слыхали?

— Погоди-ка... — задумался Вьюн. — Одного Козьмой звали...

— И он тоже на том ушкуе был! — заявил Пыряй.

— Та-а-ак... — протянул Конь. — А ты не обознался?

— Да не обознался! Точно он!

— Значит, Порфирия работа! — скрипнул зубами Конь. — А ещё из ушкуйников был кто?

— Да кажись, ещё один, белобрысый, — кивнул Пыряй. — Он возле Козьмы отирался.

— А сколь их всего было?

— Человек тридцать, — пояснил Вьюн. — Только остальные не ушкуйники.

— У них на лбу отметины нету, ушкуйники они али нет, — постучал себе по голове Пыряй. — Можа, чьи холопы? Правда, все с татарскими саблями.

— Ладно... — буркнул Конь. — Ясно. Это Порфирий устроил. Только вот не возьму в толк, зачем ему надо было князя сперва привозить, а потом с кровью забирать. И куда же всё-таки он делся? Могли его душегубы утащить?

— Могли...

— Значит, наш святой долг гостя освободить! — рубанул воздух ребром ладони Конь.

— Верно, верно, — закивали мужики.

— Завтра убиенных похороним, — заключил Конь, — тризну справим и поспешу в Великий Новгород. Я этого Порфирия из-под земли достану! Всё, слобожане, хватит гутарить, пошли по домам. Никуда от меня проклятый ушкуйник не денется!..

Большое горе посетило Керженец. Но горе отгоревали, убитых похоронили, справили тризну и снова окунулись в повседневные заботы. Многие мужчины возвратились в лес за добычей, а Конь, наказав братьям Вепрю и Соловью сделать запасы на зиму и для его семьи, собрался в дорогу, простился с молодой женой, оседлал кобылу и отправился в дальний путь, в Великий Новгород.

В тех краях он никогда не был, но по рассказам отца, который несколько раз навещал Великий Новгород, представлял направленье стези и потому, особо не плутая, преодолел немалое расстояние, миновал болота, Ильмень-озеро и оказался у стен города необычайной красоты.

Раскрыв рот смотрел Конь на дивный град. Ему, лесному жителю, казалось, что попал он в сказку, и — оробел, долго топтался возле стен, не решаясь заговорить со снующими туда-сюда горожанами. Но наконец набрался смелости и...

— Это Новгород? — робко спросил у высокого светловолосого дружинника.

— Новгород! — засмеялся тот. — А что, не верится? Впервой тута?

— Впервой, — вздохнул Конь и вошёл в город. Шёл по шумной улице, вертел по сторонам головой. Людей — туча, он столько за всю свою жизнь не видал.

Немного освоившись, остановил пожилого горожанина:

— Ты Порфирия не знаешь, мил человек?

— Боярина? — спросил новгородец.

— Да можа, и боярина, я не ведаю. Он на ушкуе по Волге плавает.

— Ну, бояре плавают редко, — улыбнулся горожанин. — По Волге плавают только купцы да разбойники.

— Тогда, стал быть, он разбойник али купец.

— Ну, этих тута много, и Порфириев середь них полно. Один живёт совсем рядом, вон его хоромы, — указал пальцем горожанин.

Конь поблагодарил и пошёл дальше, ведя лошадь в поводу.

«Ну, я ему покажу!» — думал Конь, однако, поразмыслив немного, решил ещё осмотреться. Новгород произвёл на него огромное впечатление, и люди здесь были какие-то другие — степенные, важные. И те, что одеты в богатые кафтаны, и те, чья одёжа попроще.

Были, правда, и лапотники в сермягах, будто непосильным грузом согнутые, торопливые и суетливые.

Конь совсем осмелел и с вежливым поклоном остановил ещё одного горожанина.

— А ты не знаешь, добрый человек, где тута Порфирий живёт?

— Порфирий? — протянул новгородец. — А какой?

— По Волге какой плавает, купец-ушкуйник.

— Да много у нас Порфириев, — почесал затылок прохожий. — Вот есть, к примеру, Порфирий Платонов сын...

— Платонов?! — обрадовался Конь. — Мово Порфирия, кажись, тоже Платоновым величают! И где живёт?

— Возле степени.

— Где-где?

— Возле степени. Степень — это место, где вече провозглашает избранного посадника, понял? Иди дальше в город, там покажут. А кто тебе этот Порфирий, кум, что ли?

— Какой кум! — недовольно посмотрел на собеседника Конь. — Я ж сказал — ушкуйник-душегуб!

— А-а-а!.. — протянул горожанин и пошёл своей дорогой.

Конь не переставал вертеть головой, глазея на белокаменные храмы с золочёными куполами, высокие деревянные хоромы богатых людей. И наверное, долго бы он бродил ошеломлённый величием и красотой Новгорода, кабы не вывел его из состояния изумлённого забытья громкий, прямо разбойничий свист и крики. С десяток новгородцев нестройной кучей бежали и походя, казалось, дрались. Парни свистели, орали, размахивали руками и длинными палками с цветастыми тряпками на концах. Один, задрав рожу к небу и не видя ничего перед собой, со всего маху с причмоком врезался в стоявшую на его пути берёзку. Удар был сильным, и, залившись кровью, бедняга рухнул на землю. Остальные побежали дальше. Конь удивлённо спросил дородного, в алой, богатой рубахе мужика:

— Кулачка?

— Что? — не понял тот.

— Такая кулачка в Новгороде?

— Какая кулачка? — удивился горожанин. — Эй, да ты пришлый, что ли?

— Ага.

— Это голубятники,— пояснил новгородец.

— А что они делают?

— Голубей гоняют.

— Зачем?

— Забава такая.

— А для чего?

— Вот привязался! Как маленький — зачем, да отчего, да почему! Отстань! Иди отсель!

Конь пожал плечами и отошёл в сторонку. Упавший голубятник поднялся, вытер с лица кровь и побежал за остальными вдогонку. А Конь глянул на небо и заметил высоко парящих, как бабочки, голубей.

— А и правда красиво!.. — прошептал он. Потом вздохнул: — Ну где же эта проклятая степень?..

Было тепло, и его разморило. Конь утёр пот со лба, подумал: «Пожевать бы да передохнуть». Заметив невдалеке небольшую дубовую рощу, пошёл туда, привязал на длинном поводу лошадь, чтоб пощипала траву, а сам сел под куст, достал из сумы кусок вяленого мяса, краюху сухого ржаного хлеба, поел и прилёг на траву. Хотелось пить, но лень переборола жажду, и Конь уснул. Во сне увидел большое озеро. «Вот тут и напьюсь, и кобылу свою напою». Зашёл по колено в воду, потянул за собой кобылу, а та испугалась, заржала, вырвалась и убежала. Конь не стал ловить её, страшно хотелось пить, и он пил, пил, пил и не мог напиться. Вдруг из озера показалось какое-то чудище с длинными волосатыми руками, схватило Коня за ноги и потянуло в воду. Он стал вырываться, но не было сил справиться с чудищем. «Конец! Всё!..» — мелькнуло в болезненном, сонном мозгу. Ему показалось, что он уже захлёбывается. Хочет кричать, а голоса нет... Из последних сил Конь рванулся и... открыл глаза. Рот пересох, башка как чугунная, а вокруг темень, ночь, тишина давит на уши, с неба смотрит и расплывается в ехидной улыбке полная луна.

Конь вскочил и кинулся к кобыле, но ни её, ни верёвки не было. Обежал всю рощу — нигде нет. Несчастный в отчаяньи схватился за голову. Потом встрепенулся — а меч? И меча не было. Пока спал, воры украли и кобылу, и меч.

— Господи! — взмолился он. — Как же мне теперь?..

В полудрёме-полубреду Конь дотянул до утра. Очнулся от заливистого звона колоколов новгородских церквей. «Хорошо, что хоть суму с харчами тати оставили», — подумал, встал, отряхнулся и поспешил в город.

Шёл он по улице, шёл, только хотел спросить у кого-нибудь про степень — и вдруг столкнулся нос к носу со знакомым ушкуйником по имени Варфоломей.

— Ты?..

— Конь! — радостно кинулся к нему ушкуйник. — Какими судьбами?

— Где Порфирий? — грубо оттолкнул его новгородский гость.

— А зачем тебе? — удивился Варфоломей.

— Он на Керженец душегубов наслал!

— Да ты что, опомнись! — замахал руками Варфоломей. — Ты что-то путаешь!

— Ничего я не путаю! — взорвался Конь и так врезал кулаком Варфоломею в лицо, что тот упал без чувств. — Сука! — выругался, плюнул на поверженного супостата и побежал дальше искать свою степень.

— Да вон она, — указал пальцем один из прохожих.

— А Порфирий Платонович где живёт?

— Рядом, — кивнул новгородец на богатые хоромы.

— Ну, ты у меня щас кровью умоешься! — заорал Конь и, оставив прохожего в недоумении, кинулся к крыльцу. Он разбросал попытавшихся преградить ему путь холопов и, отобрав у одного меч, с криком: — Ну, Порфишка, прощайся с жизнью! — влетел в опочивальню. Хозяин, бледный от страха, в одном исподнем, испуганно прижался к стене.

Конь долго таращился на незнакомца. Опустил меч:

— Хозяин где?

— Я-а-а... хозя-а-ин... — пролепетал тот.

— Мне Порфирий нужон! — рыкнул Конь.

— Я-а-а... Пор... Пор...

— Брешешь, сука! — Конь взмахнул мечом. — Где Порфирий Платонович?

— Я-а-а...

Гость Великого Новгорода долго стоял, как столб, а потом грязно выругался, харкнул на пол и пошёл прочь. Холопы испуганно расступились и пропустили налётчика беспрепятственно от греха подальше. Конь сбежал по крыльцу, сунул меч за кушак и вдруг хлопнул себя по лбу, вспомнив, что вчера ему показали хоромы ещё одного Порфирия, и быстрым шагом направился туда. А там...

А там его уже ждали Варфоломей с подбитым глазом и ещё с десяток знакомых и незнакомых ушкуйников. Навстречу вышел Порфирий.

— Какой гость к нам пожаловал!..

Конь бросился на него, но ушкуйники вмиг обратали разошедшегося не на шутку мужика, обезоружили и заломили руки.

Порфирий нахмурился:

— А ну-ка уймись! Ты что, рехнулся?

— Где князь? — рявкнул Конь. — Говори, сука! Порфирий пожал плечами:

— Как где? У вас в Керженце.

— Ты выкрал его и небось уже убил!

— Я?!

— Ты, поганец! Ну? Что стоишь? Руби меня! Руби, как зарубил батьку мово и сеструху!

Глаза атамана округлились.

— Погоди-погоди! Значит, кто-то напал на Керженец?!

Конь ощерился:

— «Кто-то»? Прошка с Калистратом — это «кто-то»?..

— Что с ними? — побледнел Порфирий.

— А то! Порешили их наши мужички! — злорадно ухмыльнулся Конь.

— Да за что?!

— Они пришли убить гостя нашего князя Данилу!

— Дур-рак! — прорычал Порфирий. — Я их послал, чтоб уберегли князя от Никодима и Козьмы!

Конь растерялся:

— Никодима и Козьмы?..

— Ты сам в той заварухе был?

— Не был...

— И где теперь князь?

— Я думал, у тебя...

— А Козьма жив?

— Убёг...

Порфирий зло ругнулся.

— Знать, он, пёс, князя и уволок. А ты-то за каким сюда припёрся? Надо было брать слобожан побольше и идти на Никодима.

— Дык я ж думал, что это ты...

— Дубина! Зачем мне надо было сперва князя спасать, а потом убивать?

— Дык об том я тоже думал...

— «Думал»! Это Никодимова работа.

— Не знаю я никакого Никодима, — вздохнул Конь. — Где живёт?

— В Кстове, рядом с вами. Туда, наверно, и князя увели.

— Вот же дурень! — стукнул себя по лбу Конь. — А князя поди уже и в живых-то нету...

— Беда-а...— пробормотал Порфирий и вдруг встрепенулся: — Слушай, а зачем ты к Порфирию Платоновичу ходил?

— Да я же твой дом искал, а мне на его показали.

— Но я-то Пантелеевич!

— Да?

— Да. Опрометчиво поступил, опрометчиво. Тот Порфирий трус, но злопамятен. Дам тебе щас людей и дуй в Торжок. Я соберусь, туда приеду, и мы вместе пойдём на Кстов. Если князя в живых не застанем, так хоть Никодиму и Козьме с Фомой отомстим за предательство и загубленные без вины души...

Уже за полночь Козьма с Маркелом, Фомой и уцелевшими холопами, уставшие и измученные, добрались до усадьбы Трофима. Впустили их не сразу.

— Отворяйте, коты облезлые! — молотил кулаками в ворота Фома. — А то в щепки щас всё разнесём!

— Не ори, козёл вшивый! — отвечали из-за забора. — Хозяин не велел кого зря пускать.

— А мы рази кто зря?! — взбеленился Маркел. — Отворяй! Где Трофим?

Щёлкнул засов, скрипнули петли, и ворота открылись. Как крысы, бегущие от опасности, пришельцы расползлись по усадьбе.

— Трофим где? — схватил Маркел за грудки холопа с факелом.

— Щас пошлю за ним, — попятился тот. — Тута господина нету.

— И трапезу подавай! — велел Маркел. — Оголодали!..

Походники сели бражновать, и некоторое время за столом слышны были только звуки, издаваемые людьми при поглощении пищи. Утолив первый голод, Фома хлебнул квасу и пробормотал:

— Да где ж Трофим-то?

— Щас придёт, — ощерился Маркел. — Придёт и спросит. У Козьмы спросит, как он упустил князя!

— А ты не кобенься! — огрызнулся Козьма. — Мы вместе его упустили!

— Ты упустил! Ты! — грохнул кулаком по столу Маркел.

Козьма вскочил и выхватил нож. Маркел потянулся за своим, и тут...

— А ну заткнитеся, псы! — На пороге стоял Трофим. — Што за хай в моих палатах?! — Маркел с Козьмой нехотя сели, а Трофим повернулся к холопу: — Кто разрешил кормить этих дармоедов?

— Дык Маркел потребовал... — испуганно съёжился тот.

— А кто в этих хоромах хозяин, я али Маркел?

— Ты, Трофим Игнагич...

— Ну так получи от хозяина на орехи! — ударил холопа в лицо Трофим.

Холоп взвизгнул и упал, из разбитого носа потекла кровь. С глазами, полными ужаса, он на четвереньках пополз к двери. А Трофим медленно прошёлся вдоль стола и остановился возле Маркела.

— Так значит, теперь ты тута хозяин?

Маркел потупился:

— Зачем я?..

— А ты заработал на этот хлеб и мясо, как раньше Рвач зарабатывал, чтоб тута командовать? Где князь?

— Козьма виноват... Он упустил... — буркнул Маркел.

— Значит, Козьма? — протянул Трофим. — Это я уже слыхал. А ты где был?

— Связал он меня...

— Хорош гусь! Его связали, как чурбан какой, и на землю бросили! — не унимался купец.

— Ладно, Трофим, хватит скоморошничать! — поднялся с лавки Козьма. — Князя в Керженце не было.

Трофим подошёл к нему, сердито прищурился:

— А где был?

— Ты зенками-то не сверкай! — отрезал ушкуйник. — Не боюся!

— Во, осмелел кровопивец! — хохотнул Маркел. — Ишь, распоясался!

— А ну цыть! — рыкнул Трофим. — Не след нам ссориться. Да, а где Никодим? — вспомнил он.

— Ку-ку Никодим! — с издёвкой развёл руками Козьма. — Убили его.

— Как убили?

— Так. Мечом.

— Кто?

— Да старикашка один керженецкий.

— Вот это да... — ошарашенно покачал головой Трофим. — Сколь же наших полегло?

— Я не считал, — злорадно фыркнул Козьма.

— Вы их хоть забрали?

— Некогда нам с ними возиться было, — пояснил Козьма. — Вот-вот керженята-охотники могли нагрянуть, тогда б ещё хуже стало.

— А сейчас лучше, дубина? — помрачнел Трофим. — Вам-то что, а мне жди гостей из лесу!

— Да не керженят опасаться надо, — возразил Козьма.

— А кого ж?

— Порфирия с ушкуйниками, — ветрел Фома. — Эти обязательно придут Прохора с Калистратом искать, а они... а они...

— Где? — насторожился Трофим.

— Да побили мы их, — пробасил молчавший до того Ксенофонт.

— Господи! — всплеснул руками Трофим и перекрестился. — С кем связался! Они наворочали, а мне расхлёбывай!

— Не хнычь! — вылез из-за стола Маркел. — Что сделано, то сделано, назад не вернуть. Надо думать, как быть дальше.

— Дозоры выставить, — предложил Козьма. — В случае чего, хоть встретим их достойно.

— Тьфу, встречальщик хренов! — плюнул Трофим. — Дозоры выставить надо, но не для того, чтоб резню тут устраивать, а чтобы кому-то быстро когти рвать отсюдова без осложнений. А что Прошку с Калистратом прикончили, это даже хорошо. Они до Керженца у меня побывали и обо всём догадались. А теперь Порфирию об этом никто не расскажет. Мне нужно будет на Волге остаться, но вам уехать придётся. Ладно, после договорим, дозоры надо выставлять. Эй, Тишка! Где Тишка?

— В беспамятстве лежит, — несмело сообщил молодой холоп.

— А-а-а, да-да, — вспомнил Трофим. — Погорячился я... Ну тогда ты, Панкрат, собери с десяток ребят. Одних поставь в лесу на дороге в Керженец. Коли заметят незваных гостей, пущай быстро предупредят. А других поставь на берегу. Не дай Господь, Порфирий нагрянет с ушкуйниками... Да, и на реке дозор организуй. Ступай…

Панкрат поставил дозорных на дороге между Керженцем и Юрьевом-Повольским, а сам пошёл с холопами на Волгу.

— Эй, Фрол, — спросил у одного. — Ты ушкуйника Порфирия Новгородского знаешь?

— Ну, знаю.

— Тады бери Митроху, садитесь на лодку, отгребите подале и глядите в оба, чтоб Порфирий не приплыл.

— А зачем он нужон?

— Вот балда! Ежели Порфирий со своей ватагой приплывёт, дайте на берег знать.

— А как?

— Махни веслом. Мы увидим и доложим хозяину, что ушкуйники появились. Понял?

— Понял. — Фрол с Митрофаном сели в лодку и в свете утренней зари медленно поплыли по Волге, легко, почти бесшумно опуская вёсла в воду. Остановились, бросили на дно груз на верёвке.

Панкрат с двумя холопами сидели на берегу и глазели на неподвижную лодку. Солнце уже к полудню поднялось, а никаких сигналов от Фрола не было. Скучно...

Да и Фрол с Митрохой заскучали, дрёма их стала одолевать. Митрофан потянулся, зевнул.

— Давай пожуём чего-нибудь.

— Давай, — согласился напарник.

Развязали узелок с хлебом, солью, салом и черемшой. Начали есть... И вдруг глаза Митрофана округлились, и он аж поперхнулся. Откашлялся и, тыча в воду рукой, заорал:

— Лупи её, Фролка! — Возле борта лодки торчала из воды лобастая башка огромной рыбины.

Фрол мгновенно схватил весло и со всей силы ударил рыбину по голове. Она ушла было на глубину, но почти тотчас всплыла в нескольких саженях от борта, оглушённая.

— Подымай груз! Греби к ней! Держи её, держи! — кричал Фрол.

— Тащи её, Фролка, тащи! — загребая одним веслом, голосил и Митрофан...

— Во, Фрол знак подаёт! — вскочил холоп на берегу.

— Да, вижу, вижу! — заволновался Панкрат. — Знак-то он подаёт, а где ушкуй?

— А ну как Порфишка с разбойниками под водой плывут?.. — похолодел второй холоп. — Порфишка — бес вездесущий, можа, в водяного обернулся, а Фролка с Митрохой его заметили... Вишь, как лодку крутит, хоть бы живые остались!..

— А что, Порфирий в водяного обращаться умеет?! — задрожал и первый холоп.

— Умеет! Он всё умеет! — взвизгнул Панкрат. — Оставайтесь тута, следите за лодкой, а я упрежу Трофима Игнатича!.. — И стрелой дунул к хоромам. Холопы, трясясь от страха, уставились на воду, а появление Панкрата привело в ужас обитателей Трофимовых палат.

— Бегите все в Суздаль! — кричал купец.

— Не нужно мне в Суздаль, я в Рязань хочу! — вопил Маркел.

— В Суздаль бегите, а там разберёмся, кто куды дальше!

— А ты? Ужель водяного не боишься?

Трофим утёр со лба ледяной пот:

— Он меня не тронет. Я на Керженец не ходил...

Трофим сидел как на иголках, дожидаючись Порфирия-водяного. Он помнил, как жестоко тот расправился с купцом из Нижнего Новгорода, заподозренным в обмане. Порфирий буквально изрезал его в куски, и холопы не помогли: холопов бешеный ушкуйник тоже к праотцам отправил.

Со двора послышался шум, конское ржание и цокот копыт.

— Господи!.. — побелел Трофим. — Порфишка из воды вылез и сразу на коня прыгнул!.. Ой! Ой, беду накликал я!..

Распахнулась дверь, и в горницу ввалился... Маркел. Маркел?.. Или — оборотень?..

— Чур меня, чур! — замахал руками Трофим. — Сгинь, сатана! — И выскочил в дверь.

— Что это с ним? — повернулся Маркел к опешившему холопу.

— Не знаю! — в недоумении протянул тот и бросился за хозяином: — Батюшко!.. Господине!..

В горницу вошёл коренастый татарин:

— Где купца?

— Френчуг долбанул! — махнул рукой Маркел.

— Кто купца ударяла?! — удивился татарин.

— Да никто его не ударяла! — фыркнул Маркел. — У него с башкой плохо, — повертел пальцем у виска.

Заглянул с виноватой, заискивающей улыбкой Панкрат и шёпотом умирающего вопросил:

— А... хозяин?

— До смерти перепугал ты хозяина, носится по палатам как оглашённый, — ответил Маркел. — Так где же Порфирий?

— Нету, — развёл руками Панкрат. — Всё Фролка виноват... Рыбу они ловили... Что ж теперь будет-то?

— Уйди-ка пока от греха подальше, — предложил Маркел. — Я постараюсь Трофиму растолковать, что ошибка вышла. Да, собери на всякий случай с десяток холопов. Может, снова придётся на Керженец идти, князя Даниила вылавливать.

Панкрат убежал, Маркел с татарином присели на лавку. Минут через пять в горницу неуверенно ступил Трофим:

— Так это ты, Маркел?..

— Я, Трофим Игнатич! Ты что ж людей угадывать перестал?

— Да нет, теперя угадал... А это кто? — перевёл взгляд на гостя купец.

— Сотник татарский.

— Откуда? — встрепенулся Трофим.

— Из степи, откуда ж ещё татары являются.

— И что ему надо?

— Дык ему, как и нам, Трофим Игнатич, князь Даниил нужен.

— А где Порфирий?! — опять испуганно загорелись глаза купца.

— Да нету, — успокоил Маркел. — И не было. Небось у себя в Новгороде сидит.

— А пёс этот, Панкрат?

— Ой, ну не кипятись, Трофим Игнатич, не об том щас думать надобно.

— А об чем?

— Как в керженецком лесу князя выловить.

— А кто его там видал?

— Никто не видал, — кивнул Маркел. — Но подумай, Трофим Игнатич, куда ему кроме Керженца деваться? Небось по лесу поблудил и вернулся. Вот ты попёр меня в Суздаль, а я этих татар встретил, которые тоже князя ищут, и с ними обратно прискакал. Сообща нам действовать надо и Данилу непременно порешить. Нельзя его в живых оставлять, не даст он нам в Ельце покоя. Эти липецкие князья — просто бестии! Рвача убили, все наши торговые и иные пути перекрывают, враждуют с татарами, гнев их на нас нагоняя!..

Трофим тоже сел на лавку, утёр со лба пот и упрямо буркнул:

— Где Панкрат, леший его побери?

— Я его холопов собирать послал.

— Каких холопов?

— Твоих.

— Зачем?

— Помочь татарам князя ловить.

— Опять раскомандовался?! Серафим! — взревел Трофим.

— Я тута, хозяин! — вбежал холоп.

— Немедля найди Панкрата!

— Щас!..

— Слушай, — поморщился Маркел. — Не трожь Панкрата, я виноват.

— А виноват, так сам ступай с ними, — мотнул головой на сотника купец. — В Керженец дорогу знаешь. Ишь в Суздаль он не захотел!

— А что мне в Суздале делать? — огрызнулся Маркел. — Моё место ближе к Липецу да Дикому Полю. Там я родился, там всё знаю. На кой ляд мне твой Суздаль?

— Ладно, остынь. — Трофим встал. — А холопов я боле тебе не дам. Хорошо, если прошлый поход на Керженец мне не аукнется. Ты не знаешь Порфирия, а мне тута жить... Один веди татар. Споймаешь князя, убей на месте и мотай в своё Дикое Поле. А когда всё утихнет, я найду тебя — и в Рязани, и в Липеце, и в Орде даже.

— Но татарам подмога нужна!

— Им дорогу указать надо, а кровь они и без подмоги прольют. Он по-нашему умеет?

— Умейт, — отозвался сотник.

— Вам ведь дорогу указать надо и всё?

— Всё, — кивнул татарин.

— Ладно, — пожал плечами Маркел, и вдруг...

— Прости, хозяин! — вбежал в палату с выпученными от ужаса глазами Панкрат и рухнул на колени.

— Простить, холопья твоя душа? — с издёвкой протянул Трофим, но гнев его уже остыл, и он лишь врезал несчастному пару пинков. — Пошёл вон! — Повернулся к Маркелу: — И ты иди поскорей отсель и татар уводи. Из Керженца ко мне не заявляйся, я потом сам тя найду... Ежели нужон будешь...

Татары напали на Керженец ранним утром. Сразу заполыхали хаты, завизжали, выбегая наружу, женщины, послышался жалобно-жуткий детский плач, загудел, надрывая душу и сердце, набат.

— Не то опять в слободе беда, — настороженно вслушиваясь в далёкие звуки колокола, сказал брату Соловью Вепрь. — Бежим отчину спасать!..

Не ожидали слобожане набега и не готовы были к его отражению. Татары легко расправлялись с почти безоружными людьми, да и те, кто небольшими группами прибегали из леса, сразу попадали под стрелы, острые сабли, арканы. Зарублен был Соловей, арканом скручен Вепрь. Небывалое горе посетило Керженец, небывалый разор. Дотла была сожжена слобода, почти все жители погибли, а остальные повязаны и пленены.

Маркел с сотником Сухэ прошлись между полонянниками, заглядывая каждому в лицо. Остановились возле Вепря. Заросшая зверская харя Маркела, однако, не смутила того, не дрогнул он и ухмыльнулся:

— Чё уставился зелёными чарами, ведьмак поганый? На бабах испытывай своё очарованье!

— Где князь Даниил, курносая мерянская рожа? — прошипел Маркел.

— А-а-а... — хмыкнул Вепрь. — И ты, стал быть, за князем гоняешься?

— И я, — кивнул предатель. — Так где он?

— Тьфу, поганец! — смачно плюнул в лицо Маркелу Вепрь. — Жаль, что я связан, а то б показал те, где князи зимуют!

Маркел утёр лицо, размахнулся и ударил Вепря в живот, свалил на землю и стал бить ногами: по голове, по спине, по рёбрам. Изо рта несчастного хлынула кровь, и не вмешайся татарский сотник Сухэ, который оттащил Маркела, Вепрю пришлось бы плохо.

Сухэ зло процедил:

— Убивай не можно! Хорош раба! Сильный раба нужна! Моя раба! Не трогаль!..

Маркел скривился:

— Тебе раба, а мне князь нужон!

— Искай сама коназ!

Маркел пожал плечами:

— Ладно, пойду искать...

Долго бродил он по пепелищу, но не обнаружил Даниила ни среди живых, ни среди мёртвых. Вернулся к сотнику:

— Что будем делать, Сухэ? Не нашёл я князя.

— Убегай?

— Наверно, убегай, — вздохнул Маркел.

— И что делай?

— «Что делай», «что делай»? — вспыхнул Маркел. — Отдай мне этого бугая! — кивнул на Вепря. — Я из него князя выпытаю!

— Коназа и мне нужна, но она бежала... А эта бугая — хорош раба. Тебе отдай, и ны коназа не получала, ны раба не получала. Иды, Маркела, коназа тута нета.

— А где ж он?

— А он тебя ещё встренет, — заговорил очухавшийся Вепрь. — Он в надёжном месте, и твоим грязным лапам до него не дотянуться. И я тя запомню, хорёк вонючий! Дай срок — на кол сядешь!

— Да не стращай, холоп татарский! — презрительно посмотрел на лежащего Вепря Маркел. — Думаешь, ты ещё человек? Ты уже не человек, а раб, скотина! И стезя твоя прямая в степь, в Орду. А там небось продадут веницейцам[7] — на цепь, на галеры, и не видать тебе больше волюшки.

— Это мы ещё поглядим! — рыкнул Вепрь.

— А чего тут глядеть? От Сухэ ещё никто не убегал, — заискивающе поклонился татарскому сотнику Маркел. — Его аркан крепок, а нукеры бдительны, как степные волки. Верно, Сухэ?

— Никто не убежала, — кивнул Сухэ и что-то сказал одному из приближённых.

Поднялась суета. Татары собрали пленников в кучу и, подстёгивая кнутами, погнали прочь, оставив после себя пепелище сгоревшей дотла слободы и горе немногим чудом уцелевшим слобожанам.

Петухи ещё не затеяли перекличку, а Конь уже был на ногах. Он вышел во двор и испугал прикорнувшего сторожа, который вздрогнул и недовольно заворчал:

— Ходют тут всякие, ходют!.. Пошто не спишь?!

— Не спится, — потянулся Конь и посмотрел на небо: — А ваши когда подымутся?

— С петухами, — ответил холоп. — Щас засуетятся...

И правда, недолго пришлось Коню наслаждаться предутренней тишиной, В усадьбе главного ушкуйника Великого Новгорода загудел, забегал народ, и скоро Коня позвали в хоромы к Порфирию.

Ещё помятый после сна, ушкуйник сидел на лавке за дубовым столом и о чём-то беседовал с несколькими сподвижниками. Увидев вошедшего, он показал на двоих рукой:

— Это Варфоломей и Аристарх, лучшие мои сотоварищи. Бери их и дуй в Торжок, там тебе спокойнее будет. Ждите меня, скоро приеду, и на ушкуе поплывём в Кстов. — Помолчал и добавил: — Князя выручать...

После внезапного появления и такого же внезапного исчезновения Коня Порфирий Платонович стоял долго и неподвижно как истукан. Кто это был? Зачем?..

«Тать хотел меня убить, — думал купец. — Но не убил... А вдруг назад воротится? Бежать бы, да мочи нету, ноги не поднять. И челюсти свело — рта не раскрыть, а холопы не заходят. Неужто побиты?..»

Порфирий Платонович неуверенно шагнул и... упал, грохнувшись головою об пол. Зато вернулся дар речи, и он взревел:

— Михей! Сука! Ты где?!

В палату вбежали холопы и среди них Михей.

— Ты где был? — держась за голову и морщась, стал с трудом подниматься купец.

Его подхватили и поставили на ноги.

— Где был, супостат поганый? — замахнулся на Михея Порфирий Платонович. — Хозяина бросил! Кто на мои хоромы нападал?

— Не знаю... — прошептал Михей.

— Не знаешь?! — Купец оглянулся: — Пров! На дыбу его! В батоги!

— Хозяин!.. — рухнул несчастный на колени. — Не надо! Я не виноват!..

— Прочь! — рявкнул купец, и холопы вмиг скрутили и крепко связали Михея. Он стонал, хрипел, вырывался, но сами дрожащие за свои шкуры холопы безжалостно выволокли его наружу.

— Пров, останься! — крикнул им вслед Порфирий Платонович.

— Слушаю, хозяин! — замер у порога Пров.

— А тебе ведомо, кто тут был, что ему надо и почему сторожа его прозевали?

— Я только из Пскова, Порфирий Платонович, и ничего не видал.

— А как Михей мог татя впустить?! — снова вспыхнул купец.

Пров робко вздохнул:

— Да говорят, вельми этот тать матёр и страшен.

— Мне наплевать, каков он! — рявкнул Порфирий Платонович. — Михей обязан был умереть, но остановить разбойника! Теперь вот пущай батогов изведает!

— До смерти забить прикажешь? — тихо спросил холоп.

— До смерти! До смерти! — аж подпрыгнул от злости купец. — Чтоб другим неповадно было и чтоб все знали, как хозяина бросать! Позови мне Аполлинария!

Пров нерешительно затоптался у порога, но хозяин гаркнул:

— Что, сам на дыбу захотел?

Холоп стрелой вылетел из покоев и вскоре явился с палачом. Вообще-то Аполлинарий работал на конюшне, но помимо прочего занимался ещё и наказанием провинившихся челядинцев. Облик его был столь дик и страшен, что, говорили, когда он входил в конюшню, даже лошади начинали дрожать от ужаса, проявляя, однако, полную покорность, дабы не навлечь на себя гнев конюха. А люди тем более становились в его руках вялыми, немощными и иной раз отдавали Богу душу ещё до того, как Аполлинарий брался за дело.

— Михея забить до смерти! — приказал купец, а когда Аполлинарий вышел, повернулся к Прову: — Иди в город и найди того разбойника. Найди и притащи сюда. Я за все мои страхи с него живого шкуру сдеру!

Прошло несколько часов. Михея уже закопали, а Профирий Платонович после полуденной трапезы лёг отдыхать. И тут в покои вошёл озадаченный Пров.

Купец, не поднимаясь с постели, буркнул:

— Ну? Упустил татя?

— Нет.

— Привёл?

— Нет.

— И то — нет, и другое — нет, а что да?

— Его не взять.

— Это почему же? — прищурился купец.

— Он у Порфирия Пантелеевича.

— У этого разбойника? — привстал на локтях хозяин. — Так это он на меня татя наслал?

— Нет, — отрицательно помотал головой Пров.

— А кто же?

— Хозяин... Там что-то пока непонятно. У ушкуйника, похоже, у самого с этим чужаком нелады. Сперва они брань промеж собой устроили — чуть не порезали друг друга. Потом вроде помирились и о каком-то князе речь повели.

— Каком князе?

— Не знаю.

— Так узнай! — снова повысил голос купец.

— Там Сильвестр остался. Он с ушкуйниками дружит и всё выведает. Да вон уже бежит! — выглянул в окно Пров.

Через минуту в покои ввалился запыхавшийся Сильвестр. Немного отдышавшись, вымолвил:

— Разбойника этого звать, прости Господи, Конь. Он скоро с ушкуйниками в Торжок отбывает, и взять его нет никакой возможности.

— А что же у них за дела? — Порфирий Платонович встал с постели.

— Коли я верно понял, замятия какая-то в каком-то Керженце приключилась, — пояснил Сильвестр. — Князя Елецкого али Липецкого не то поймали, не то убили Никодим с Козьмой и Фомой, а Конь приехал в Новгород разбираться и спрос чинить с Порфирия Пантелеевича...

— Кстовский Никодим? — перебил купец:

— Ага. А ещё про какого-то Трофима гутарили.

— Трофим... Липец... — задумался купец. Поднял голову: — В Липеце у меня живёт и товар ищет дружок один, Рвачом зовут. А Трофим не из Юрьева-Повольского часом?

— Из него.

— Это Трофим Игнатич... Они что, убить его хотят? — насторожился Порфирий Платонович.

— Да не, — замотал головой Сильвестр. — Убить или споймать они хотят Никодима и перемётчиков Козьму с Фомой.

— Так-так... — снова призадумался купец. — Ладно! Поезжайте оба к Трофиму, предупредите его об опасности и обмозгуйте там вместе, как выловить и доставить сюда этого жеребца проклятого!

— А может, его убить? — глянул на хозяина Пров.

— Слишком легко отделается, — процедил сквозь зубы купец. — Да, чуть не забыл. Что там во Пскове? Князь Довмонт согласен на моё предложение?

— Нет, — буркнул Пров.

— А почему?

— Он сказал, что присягнул народу псковскому и клятву свою не нарушит.

— Вот литвин поганый!.. Ладно, езжайте. А когда воротитесь, мы и с Довмонтом посчитаемся.

Сильвестра и Прова в хоромах Трофима не ждали. Да их сначала вообще не хотели во двор впускать.

— Мы от Порфирия Платоновича! — до хрипоты орал Пров. — Открывай, кобель цепной!

— Сам кобель блудливый! — вопил в ответ сторож. — Лаешься на чужой двор!

— Открывай! Мы от Порфирия Платоновича! — не унимался Пров.

— Ещё один Порфирий сыскался! Ходют тут всякие, добрым людям житья не дают! — не унимался и сторож. — Не пущу! Никого пускать не велено!

К доносившемуся со двора шуму прислушался Трофим и, различив в перебранке имя Порфирия Платоновича, подумал: «Ещё и этих нелёгкая несёт. — Вздохнул: — Небось товар требовать припожаловали», — и приказал провести гостей в хоромы.

Посланцы Порфирия Платоновича ввалились в гостевую палату, и Пров грубо сказал:

— От хозяина срочное дело, а твои псы не впущают!

— Садитесь, садитесь, а то в дороге, чай, запалились, — засуетился Трофим. — Может, потрапезовать желаете?

— Некогда нам трапезовать! — отрезал Пров. — Были у тебя люди Порфирия-ушкуйника?

Трофим вздрогнул:

— Да не только люди, и сам наведывался.

— А был с ним мужик по имени Конь? — насторожился Пров.

— Был, а что?

— Порфирий Платонович велел его споймать и сказал, чтоб ты помог нам в этом деле.

Трофим всплеснул руками:

— А как я помогу? Он же с атаманом Порфишкой мается, а это такой душегуб!

— Да вот то-то и оно, — почесал затылок Пров.

— Знать, сильно этот Конь вашему хозяину насолил? — поинтересовался Трофим.

— Сильно, — кивнул Сильвестр.

— Ну ловите, ловите... — Трофим поднялся с лавки и крикнул: — Панкрат! — Принеси гостям чего-нибудь поесть.

— В трапезную?

— Сюда. Пускай тут едят.

Холопы принесли еду, и Пров с Сильвестром начали уплетать за обе щеки. А Трофим задумался.

«И эти ищут Коня. Видать, натворил делов и у Порфирия Платоновича керженятник, раз тот велел его на казнь доставить... Показать им дорогу? — поднял на гостей отсутствующий взгляд Трофим. — Надо бы показать... А вдруг атаман Порфишка споймает этих находников и они на меня ткнут? Он же тогда живым в землю закопает... И не показать нельзя: купец Порфишка тоже зверь зверем, голову оторвёт... Вот же неладная возьми!.. А может, сразу двух зайцев убить? Показать этим дорогу на Керженец, а к ушкуйникам Панкрата послать, чтобы упредил об опасности. Атаман схватит и казнит гостей, и с меня подозрение снимется...»

Трофим поднялся.

— Ты что? — вскинулся Пров.

— Трапезуйте, трапезуйте!

— Да мы уже.

— Тогда отдохните, пущай трапеза уляжется.

— Некогда отдыхать! — возразил Пров.

— Пождите, пождите, я распоряжусь...

Трофим вышел из палаты, нашёл Панкрата и объяснил ему суть задания. Холоп убежал, а Трофим побродил в раздумье по хоромам, затягивая время, вышел во двор. Через полчаса кликнул холопа Фрола и велел ему показать новгородцам дорогу на Керженец.

Когда ушкуйники выехали из Юрьева-Повольского, у Коня появилось какое-то странное предчувствие. С одной стороны, он радовался скорой встрече с молодой женой, а с другой — чего-то боялся, в душу засела тревога за близких. Он всё время вырывался вперёд, а потом останавливался и нетерпеливо поджидал спутников.

— И куда гонишь так? — догнав Коня, спросил Порфирий. — Ах, да! К молодке под бочок невтерпёж?

Конь отвернулся с обидой.

— Надо было на ушкуе до Керженца плыть, — заметил Аристарх.

— Тогда бы Конь слюной весь извёлся! — рассмеялся Савватей.

— Хватит ржать! — рыкнул Порфирий. — Это вам ни до чего дела нету!

— Што-то дымом тянет, — заметил поравнявшийся с атаманом Ипат. — Лес горит?

— Далеко до Керженца? — спросил Коня Порфирий.

Парень побледнел:

— Недалеко, и чует сердце беду... Боюсь, Керженец то горит.

— А может, лес?

— Какой лес?! — зло подстегнул кобылу Конь. — Точно, Керженец опять горит!..

Всадники перешли на галоп. Чуя впереди неладное, лошади храпели. Когда отряд вырвался на поляну, где стояла слобода, то вместо неё Конь и его товарищи увидели только обугленные головешки и зияющий чернотой выгоревший лес. Едкий дым с запахом палёного мяса слезил глаза и свербил в носу.

— Кто напал? — заметался Конь. — Где жинка моя? Где братья?..

Никто не откликался. Кругом стояла мёртвая тишь. Даже птичьих голосов не было слышно: они все в испуге разлетелись подальше от пожарища.

Ушкуйники спешились, понуро сняли шапки, а Конь сел на траву и, потупя в землю взор, замолчал. Сидел он долго, и никто его не трогал, не торопил. Из леса вышел обгоревший, весь в язвах и копоти, человек.

— Ко-о-онь, Конюшка-а! — протянул он.

Конь тяжело поднял голову:

— Ты кто?

— Конюшка, родной, не угадал?!

— Не угадал...

— Да я ж Пыряй!

— Пыряй! — вскочил и кинулся обнимать мужика Конь.

— А-а-а! — заорал Пыряй. — Я ж весь обожжённый, больно!

Конь вздохнул:

— Прости. Присядь на пенёчек, расскажи, что случилось, кто напал на Керженец?

— Татары.

— Татары?! Да они ж сюда на ходют!

— Пришли вот...

Конь посмотрел на атамана:

— Татары одни дорогу не нашли б. — Опять повернулся к Пыряю: — А русские промеж них были?

— Один был, — кивнул Пыряй. — Он и в первом налёте участвовал, и щас опять припожаловал.

— Как его звали: Козьмой или Фомой, не слыхал? — напрягся Порфирий.

— И не Козьмой, и не Фомой. Главный татарин Маркялом его называл. Маркел, стало быть...

— Ладно, — перебил Пыряя Конь. — А где Милка моя?

— Сгорела... — потупился Пыряй.

— Как?!

— В избе сгорела, — стал пояснять Пыряй. — Она в избе изнутри запёрлась, а татарин окно разбил, чтоб залезть, а Милка его ножом... Тогда другие избу подожгли, и там твоя Милка сгорела, только пепел остался...

Конь завыл и схватился за голову. Его никто не трогал — горе дело такое, пусть сам успокоится. Наконец он уставился на Пыряя и хрипло спросил:

— Братья где?

— Соловья убили, а Вепря в полон увели.

— Атаман! — рыкнул Конь. — Татар надо догнать и брата отбить!

— А давно они ушли? — спросил Порфирий у Пыряя.

Тот залился слезами:

— Не помню...

— Ну, сколь ночей назад?

— Не помню, всё было как в тумане... Бревном меня придавило, только ноне очухался и из-под него выбрался! — утирал слёзы Пыряй.

— А того русского угадать сможешь? — прищурился атаман.

— Смогу.

— Поедешь с нами.

— Да худо же мне! — болезненно скривился Пыряй.

— По пути подлечим, — пообещал Конь и — Порфирию: — Как думаешь, какой дорогой ушли татары?

— Я думаю, эта кровь — дело рук Трофима, — посмотрел на дорогу, ведущую к Юрьеву, атаман.

Кроме Пыряя, в Керженце никого не осталось. Конь ещё немного постоял возле родного пепелища, вытер глаза и прыгнул в седло. Однако, только отряд собрался трогаться в путь, из леса показался всадник. Он махал руками и кричал:

— Стойте! Остановитесь!

— Ты кто такой и чего разорался? — грозно сдвинул брови Порфирий.

— Я холоп Трофимов, — подъехал незнакомец.

— И что надо?

— Меня к вам хозяин послал беду отвести.

— Что за беду, говори толком!

— Щас, отдышусь... — кивнул Панкрат. — Слушайте. Конь у вас?

Атаман ухмыльнулся:

— Да у нас их вона сколь! Выбирай любого, коли свой надоел.

Панкрат замотал головой:

— Да я не про лошадь! Мужик по имени Конь с вами?

— Ну с нами. А что тебе от него надо?

— Ему угрожает опасность.

— От кого?

— Из Великого Новгорода тати явились! — выпалил Панкрат. — От Порфирия Платоновича. Меня Трофим Игнатич к вам послал предупредить, что эти тати должны схватить Коня и отправить в Великий Новгород для казни.

— Трофим послал?! — удивился атаман. — И где ж те тати?

— Следом едут, — оглянулся холоп.

Порфирий спешился и махнул рукой:

— Конь! Аристарх! Подьте ближе. Слыхали, что говорит?

— Слыхали.

— Ладно, проверим, не врёт ли этот молодец, — с угрозой процедил атаман. — А то ведь Трофим, я уж теперь верю, на любую подлость горазд. Коли споймаем татей, — слышь, холоп? — то не тронем, отблагодарим даже, ну а коли сбрехал, то и тебя и Трофима на ваших воротах повесим!

— Да не брешу я, ей-богу! — закрестился Панкрат.

— А ты их сам-то видал?

— Видал. Их хозяин задержал, за стол усадил, но теперя небось уже скоро появятся.

— Ладно, прячемся! — скомандовал атаман.

Ушкуйники отвели подальше коней, самые сильные и ловкие спрятались в кустах, а трое залезли на высокие деревья, чтобы вовремя подать сигнал о приближении чужаков.

Однако дожидаться пришлось долго. Солнце уже спускалось с небес на ночлег, и терпение атамана иссякло. Ему стало казаться, что Трофим послал этого холопа не ради предупреждения об опасности, а чтоб задержать погоню ушкуйников за татарами...

И вдруг с дерева донеслось «кри-кри» коростеля. Порфирий замер, а Аристарх прошептал:

— Вона едут...

— Где?

— Да вона, глянь, осторожничают...

— А-а-а, вижу...

И едва атаман произнёс эти слова, на появившихся из-за кустов всадников со всех сторон набросились ушкуйники. Один миг — и пришельцев сшибли с коней, связали и, уже с разбитыми губами и носами, подволокли к атаману.

— Про-о-ов?! — обомлел Порфирий Пантелеевич. — Какой леший тя за тыщу поприщ занёс?

— Заплутал... — побледнел Пров.

— Ах, заплутал? — с издёвкой молвил атаман. — И по какой же это нужде вы так далече от дома забрели? Может, вас на дыбу вздёрнуть? Тогда всю правду махом расскажете.

— Не надо на дыбу, нас хозяин послал! — взмолился Пров.

— Зачем?

Пров замялся. А Сильвестр, выпучив от страха глаза, вдруг ляпнул:

— Грибков собрать!

— А-а-а, вон оно что, — рассмеялся атаман. — В лесах Великого Новгорода грибов, значит, нету, а у Нижнего есть. Так-так... А ну-ка, ребята, нагните макушки вон тех осинок, подцепите за ноги этих грибников и...

— Не надо! Не надо! Я всё расскажу! — заорал Пров.

И — рассказал.

Узнав о замыслах новгородского купца, атаман не удивился: подлость Порфирия Платоновича была известна ему давно. Он не стал пытать холопов дале, а просто велел их обезглавить. А после казни сказал:

— Жалко их, но себя жальче. Их хозяин нам враг, значит, и они враги. А врагов в живых оставлять нельзя.

— Пора бы в путь, — подал голос Конь.

— Пора, — согласился атаман. — Ну так что? К Трофиму?

— Да видать, нету смысла, — пожал плечами Аристарх. — Он же нам помог.

— Помог-то помог... — поморщился Порфирий. — Однако всё равно тут что-то не так... Ладно, поскакали на Волгу, там на ушкуй сядем и вниз по течению к татарским степям поближе поплывём. Там Конева брата поищем, а может, и князя встретим...

Идти уже не было сил. Во всём теле боль ужасная и жгучая, в голове красный туман.

— Не дойти мне до дому... — шептал Даниил, продираясь сквозь заросли дремучего леса. — Не дойти...

Он едва переставлял ноги, спотыкался, падал, давно весь ободрался в кровь и обтрепался. Мучили жажда и голод.

— Где же ты, моя сторонушка?.. — шевельнул пересохшими губами князь. — Где ты, Черлёный Яр?.. Не могу я больше... Не могу...

И вдруг, раздвинув кусты ненавистного уже леса, он увидел реку. Упал, но из последних сил дополз до берега и с жадностью начал пить. Пил долго, а потом вытянулся на песке и, пригреваемый ласковым солнцем, уснул.

Но это был даже не сон, а бред. Князю привиделась другая река, Воронеж, и крутой берег, залитый ярким светом. А вон воронежский детинец, из новых, с желтизною, брёвен сложенный, его родной, любимый город Воронеж, куда его когда-то посадил князем дядя, незабвенный Святослав Липецкий... И вдруг на берегу показался огромного роста воин в золочёном шеломе и серебристой кольчуге, по ветру развевается густая длинная седая борода...

— Кто ты, витязь дивный?! — изумился Даниил.

— Хранитель Земли Русской, Святогор! — величественно пророкотал богатырь.

— Я умираю, витязь, помоги мне... — простонал Даниил.

— Негоже князю хныкать и жаловаться! — сердито сверкнул глазами богатырь. — Смотри, как залита слезами и кровью земля русская! Топчет её нечисть татарская, а ты, как пьяница, в грязи валяешься. Подымайся, собирай дружину, освобождай Родину!..

Святогор внезапно исчез, и потемнело кругом. Низко-низко поплыли серые густые облака.

— ...Вставай, чего валяешься? — наклонилась над князем жена его Аксинья. Печальна, сурова, в глазах скорбь и страх.

— Аксинья, Аксиньюшка! — потянулся к ней Даниил. — Где ж ты была, родимая? Не вижу я без тебя света белого, нету мне житья на земле одинокому!.. Откуда ты, моя милая, ты же мёртвая...

Аксинья нахмурилась и сквозь пелену туманную, уже издали, глухо молвила:

— Улета-а-а-ю, сокол мой ясный, улета-а-аю!.. А ты — вставай...

— Вставай, чего валяешься?

Над князем столпились люди. Он не сразу понял, кто они и где он находится. Потом вдруг угадал и тихо прошептал:

— Тяпка...

— Знаешь меня, чужак?! — изумился разбойник. — Ты кто?

— Князь... — пробормотал Даниил.

— Кто?! — подскочил Рус.

— Князь... Даниил.... Александрович...

Рус вскрикнул:

— Князь Даниил?! Господи, да на кого ж ты похож!..

— Князь! — заорал и Тяпка и бросился поднимать несчастного. — А мы ж тебя за бродягу приняли! Ты ж так обтрепался, так изувечился, князюшко наш дорогой! — обнимал Даниила Тяпка. — Где же ты пропадал? Как до нас добирался?

— Далёко я был, ой далёко... — охая от боли в железных объятьях разбойников, говорил князь Даниил. — А я на Воронеже?

— На Красивой Мече, но всё равно дома, — отвечал Тяпка. — А сейчас идём в наш дом. В баньке попаришься, а там видно будет...

Тяпка, Рус, татарин Кезинер, который был крещён в Тешевом монастыре и получил православное имя Михаил, а также Силай и ещё несколько новых соратников Тяпки собирались бросить лихую жизнь, принять постриг и закончить свои дни праведниками. «Нашим домом» Тяпка называл несколько изб и небольшую деревянную часовенку, стоявшие в укромном месте в глухом лесу на возвышенности недалеко от устья Красивой Мечи. Там разбойники решили построить обитель и заняться богоугодными делами.

Даниила хорошенько попарили в бане. Рус берёзовым и дубовым вениками размягчил и ублажил его усталые мышцы, выбил из измождённого тела и кожи грязь. Могучий Тяпка как ребёнка отнёс на руках обессиленного князя в избу и уложил в чистую постель. Измученный долгими мытарствами Даниил мгновенно уснул. Да так глубоко и долго он спал, что друзья стали беспокоиться — не помер ли? Однако волнения были напрасны — князь был тих, но жив, и на второй день к вечеру проснулся.

Необычная истома в теле чуть ли не напугала Даниила. Он привык бежать без оглядки, красться, таиться, озираться, а тут было так легко, так приятно, что и шевелиться не хотелось. И не верилось, что все мытарства уже позади.

Вошёл и присел у изголовья Тяпка.

Даниил улыбнулся:

— Давно я приятности такой в теле не имел...

— Намучился, намаялся, — кивнул Тяпка, — а баня все болести сняла, раны залечила.

— А долго я спал?

— Долгонько, княже. Мы уж за твою жизнь опасаться стали. Но слава Богу — сон на пользу пошёл.

Князь через неохоту встал. Тяпка подал ему простую льняную одёжу. Даниил надел сермяжный зипун и, оглядев себя, подумал: «В Ельце переоденусь».

На пороге появился Рус:

— Во, княже, хорошо! Проснулся?

— Проснулся.

А Тяпка вдруг спросил:

— С нами останешься, Даниил Александрович, али как?

Даниил замотал головой:

— Нет, мне в Елец надобно!

— А зачем?

— Как зачем? Я ж князь Елецкий!

— Не обижайся, княже, — неловко глянул на Даниила Рус, — но туда стезя тебе заказана.

— Кем?

— Татарами.

— Что?..

— Не дадут они тебе снова в Ельце вокняжиться, — поддержал брата Тяпка. — Тебя Ногай приказал сыскать, поймать и колесовать.

— В Ельце татары тебя дожидаются, — сообщил Рус. — Их специально Ногай прислал. Как только объявишься, сразу вместе поволокут к Ногаю и тебя, и твоего сына. Не ходи в Елец, княже. Там сейчас прочно сидит твой малолетний сын Афанасий, ему здорово помогают бояре Хитрых. Его Ногай не велел трогать, пока ты не появишься.

— Почему так?

— Это уж я не знаю.

— И что же делать? — помрачнел Даниил.

— Да оставайся с нами, — пробасил Тяпка. — Мы вот хотим постриг принять...

— Я в монахи не собираюсь! — отрезал князь. — А вы татар, что в Ельце сидят, знаете?

— Не знаем.

— Ахмата среди них нету?

— Ахмата нету, — покачал головой Рус.

— А не знаете, жив?

— Говорят, жив, по степи с Ногаем шляется.

— Вот кто виновник наших бед! — вспыхнул князь Даниил, и все с удивлением посмотрели на него. В нём, обычно кротком и мягком, вдруг проснулся зверь, алчущий крови зверь. — И пока эта ехидна ползает по Святой Руси, я не буду спокоен, где бы ни находился!

— Княже, но мы-то не сможем тебе помочь... — тихо пробормотал Рус.

— Почему?! — топнул ногой князь.

— Мы ж говорили, — поднялся с лавки Тяпка. — К постригу готовимся, уже смиренные молитвы читаем...

— Сколько же меня предавали! — сверкнул глазами Даниил. — Порфирий предал, а теперь и вы!..

— Не знаю я никакого Порфирия, — обиделся Тяпка, — но мы тебя не предаём. Пойми, не можем мы боле разбойничать.

— С каких это пор вы борьбу праведную разбоем считаете?! — разгневался князь. — Ладно, оставайтесь... монахи!

— Постой, княже! — вошли в избу Силай с Кезинером. — Мы с тобой.

— Тогда идём...

— Погоди, княже, не пори горячку! — загородил Даниилу дорогу Тяпка. — Не торопись, дай подумать!

— Да что тут думать?! — Князь грубо оттолкнул его. — Кругом стонут и плачут обездоленные, дети-сироты защиты ждут, а вы в кельях отсидеться решили? Эх-х, как батьки Кунама не стало, так сынки — бегом в монастырь! Кишка без него тонка?

— Да ничего не тонка! — заходил по избе в волнении Рус. — Только много кровушки мы пролили, пора б и покаяться...

— Ладно! — решительно отрубил Тяпка. — Хватит браниться. Раз князь пожелал ещё татарской крови политься, пусть ведёт нас. Ахмата сыщем и казним смертью лютой. Только, чур, княже, потом сразу сюда и ты с нами...

— Там видно будет, — неопределённо пожал плечами князь. — Но сперва я всё-таки в Елец наведаться хочу.

— Снова-здорово! Нельзя, угадают!

— А кто ж его угадает? — хмыкнул Силай. — Вона как изменился, да и оброс весь. Его теперь и мать родная не угадала бы. Я с тобой, Даниил Александрович!

— Тихо! — поднял руку Тяпка. — Будь по-твоему, княже, но умоляю: не откройся там. А то забудешься, увидишь сына, размякнешь...

— Не размякну, — стиснул зубы Даниил. — Я уже не тот, что был раньше. Ни слезинки в глазах не осталось, ни воску в душе. Сына увидеть хочу — не боле того.

— Идите, — безнадёжно махнул рукой Тяпка. — Только возьмите с собой Кезинера, с ним надёжнее...

Смерчем прошёл по Руси хан Батый, много уничтожил городов и весей. Пали тогда и Курск, и Рыльск, и Елец, запустела земля Черниговская. Были срублены под корень роды курских и елецких князей. Чудом уцелели из черниговских Ольговичей лишь брянская, новосильская, карачевская и рыльская ветви. Но возродиться рыльским князьям на старом, в пойме Сейма, месте татары не позволили: тамошняя степь вместе с развалинами Курска и Рыльска вошла во владения Золотой Орды. Поэтому князья Рыльские вынуждены были уйти на северо-восток, на пустующее место пограничного Елецкого княжества. Но сам Елец возрождать они не стали, то ли по причине спорности территории (ведь на отстроенный город смогут тогда претендовать некоторые родичи-Ольговичи), то ли по иной какой причине — не их вотчина, например, и не им там жить. Они основали новый город, чуть в стороне от елецкого пепелища, на реке Воргол. Так образовалось Воргольское княжество, а рыльские князья стали именоваться князьями Воргольскими. Но, отдавая дань традиции, князья именовались и Рыльскими, хотя Рыльска уже не было.

Однако и Воргольское княжество просуществовало недолго. И пятидесяти лет не прошло, как разразилась междоусобная война между Олегом Воргольским и его родичем-соседом Святославом Липецким. А татарам то было на руку: к чему им, особенно бесермену темнику Ногаю, иметь рядом со своими кочевьями княжества воинственных Ольговичей и Ярославичей. И вослед за погибшими полвека назад Курском и Рыльском сгинули Воргол и Липец. Но упорные князья Липецкие, воспользовавшись замятнёй в Орде, возродили на старом месте Елец...

В елецком детинце воздух был напоен запахом свежего тёса и пьянящим духом природных красок. Князь Даниил даже не угадал свой город.

«Дорофей с Марфой славно потрудились, — подумал он. — Хорошие помощники князю Афанасию...»

Бывший владыка Ельца долго бродил по улицам. Он встречал знакомых людей, но его никто не узнал. На него либо вообще не обращали внимания, либо смотрели как на обычного простолюдина, которых тут было много. Даниил остановился возле княжеских хоромов. Там кипела жизнь: челядь сновала туда-сюда, выбегала на улицу, видимо, к чему-то готовясь.

— Что происходит? — поймал за руку рыжего холопа Даниил Александрович. — Что за переполох?

— Да никакого переполоху! — отмахнулся тот как от назойливой мухи. — Вот любопытная смердяга, всё знать надо!

Челядинец убежал, а Даниил покачал головой:

— И Гришка меня не угадал. А наглый какой! Знать, я действительно ликом переменился. Ну, в лужи не гляжусь, может, и впрямь сам себя не узнаю...

Но продолжение мыслей у него оборвалось, потому что откуда ни возьмись набежала толпа, закружила, затолкала князя так, что он чуть не упал. Толпа хлынула на княжеский двор, и Даниил, почесав затылок, пошёл следом. Дёрнул за рукав одного из зевак:

— Это что за потеха тут предстоит?

— А ты чё, нездешний?

— Ага.

— Суд княжеский.

— А-а-а, вон оно что, — понимающе кивнул Даниил и вдруг поймал на себе взгляд Силая. Недалеко от Силая стоял Кезинер и тоже косился на него. Князь усмехнулся: «Вот дружки-соглядатаи!»

И тут все зашумели: «Князь! Князь!..»

Даниил сразу сына и не угадал. Афанасий уже не был пелёночником, сам топал впереди бояр, медленно и важно.

— Сыночек ты мой, кровинушка моя!.. — дрожащим голосом прошептал Даниил. — Да кто же тебя научил ходить так важно? Истинный князь!..

Справа от Афанасия вышагивал боярин Дорофей Космачов, слева — Афанасий Хитрых. Позади свита, но Марфы Хитрых видно не было.

— А где ж Марфа Андреевна? — спросил Даниил соседа. — Жива ль?

— Жива, — кивнул горожанин. — Только её посадник Дорофей от выхода княжеского отстранил.

— За что?! — удивился Даниил, но ельчанин насторожился:

— Эй, а ты случаем не лазутчик? Одёжа сермяжная, а говор боярский. Надо бы Дорофею доложить, пущай прикажет на дыбе длинником шкуру тебе пощупать. Или татарам про тебя рассказать?

Такой поворот событий никак не входил в планы Даниила. Он хотел было уйти, но ельчанин остановил:

— Куда же ты, мил человек? Да не скажу я никому, не скажу. А насчёт Марфы... Ей Дорофей заявил, что, мол, не женское дело за князем на людях появляться, блюди хозяйство, а с церемониями без баб разберёмся. Марфа Андреевна женщина кроткая, послушалась, вот сейчас и занимается трапезной частью хозяйства.

— А про князя Даниила не слыхать? — вырвалось у пришельца.

Ельчанин глянул на него так зорко, что у Даниила похолодело внутри. Но вроде пронесло. Горожанин опустил голову и буркнул:

— Разное про него бают. Одни сказывают, что в Орде сгинул, свово батюшку князя Александра выручая.

Другие — что где-то в лесах, как его батька раньше, скрывается и скоро в Ельце объявится.

— А ты-то как думаешь? — прищурился Даниил.

— Я думаю, — почесал затылок горожанин, — что князь наш погиб. Не могли его татары из Орды живым выпустить. Хотя, с другой стороны, чего это они по всему Черлёному Яру который месяц рыщут? Люди думают, что князя выискивают и коли поймают, то вместе с князем Афанасием казнят.

От этих слов у Даниила помутилось в голове. Он пошатнулся и чуть не упал. Ельчанин поддержал его, но Даниил уже взял себя в руки:

— Ничего-ничего, пройдёт. Это у меня бывает...

А на княжеском крыльце всё шло своим чередом. Князь Афанасий с помощью Дорофея забрался в стоявшее на возвышении кресло, и Афанасий Хитрых объявил о начале суда. Потом громко, от имени князя Елецкого, заговорил Дорофей, но Даниил его не слушал, думая о своём.

«...Люди меня не угадывают, и это хорошо. Я смогу проведывать сына тайно, без огласки. А открываться никак нельзя: загублю и себя, и сына, и всё княжество...»

Справа раздался шум. Грубо расталкивая горожан, через толпу пробиралась группа татар.

— Что это?.. — пробормотал Даниил, и кто-то из ельчан дрожащим голосом прошептал:

— Опять князя ищут... А главный у них Вагиз, пёс бы его побрал, брат Ахмата!

— Брат Ахмата?.. — протянул Даниил.

Посадник же Дорофей, не обращая внимания на татарскую возню (привык, видно), продолжал вершить от имени князя Афанасия суд.

И вдруг Даниил заметил, что к Вагизу подошёл его недавний собеседник и начал что-то говорить на ухо. А за спиной — шёпот Силая:

— Пригнись, княже! Уходим...

Кони мчали седоков резво. Несколько минут — и они в лесу. Сзади слышался шум, переполох в городе, топот копыт татарских лошадей. Но татары не знали леса и скоро отстали. Отъехав от Ельца на приличное расстояние, беглецы, чтобы дать коням отдохнуть, спешились. Силай подошёл к Даниилу:

— Княже, ты с кем там разговаривал, знаешь?

— Нет, а с кем?

— С татарским прихвостнем Маркелом.

— Кто ж он такой? — побледнел Даниил.

— Наследник Рвача по душегубским делам. Он куда-то, вот эт во, исчезал, а теперь опять объявился и надо ж, прямо перед тобой!

— А что ж сразу не предупредил? — возмутился Даниил. — Он же небось угадал меня!

— Нэбось, — буркнул Кезинер.

— Не мог я предупредить, — насупился Силай. — Он меня тоже знает. Поднялся б тарарам, и Дорофей обязан был бы нас схватить, иначе самому несдобровать. Им там тоже не мёд. Татары Дорофея и Афанасия Хитрых наверняка трясут. Этот Вагиз хоть и пожиже своего братца Ахмата, но тоже бес с рогами. Ладно, поехали. Дома подумаем, что делать.

Князь Даниил с Силаем и Кезинером прискакали на Кунамский хутор уже заполночь. Их встретили дозорные, проснулись и Тяпка с Русом.

В избе зажгли берёзовые лучины, сели на лавки. Только князь не находил себе места, метался по горнице, бормоча:

— Он же у меня выспрашивал, выуживал, в глаза, сволочь, заглядывал!..

— Про кого он? — шепнул Силаю Тяпка.

— Да про Маркела. Похоже, тот его угадал, — заёрзал на лавке Силай.

— Какой Маркел?! — удивился Тяпка.

— Ты, братуха, память уже потерял? — хмыкнул Рус. — У нас один Маркел, Буня. Олега Воргольского и Рвача прихвостень.

— Ах, да! — хлопнул себя по коленке Тяпка. — Эта скотина осталась в Ельце. И что случилось?

— Маркел возле князя тёрся, вот что, — насупился Силай. — А потом Вагизу настучал. Мы еле ноги унесли.

— Говорил я, не надо в Елец ходить! — буркнул Тяпка.

— Мы что ж, по своей земле ходить не имеем права?! — взъерошился Даниил. — Я, между прочим, дома!

— Ну ладно, ладно, не ерепенься, княже, — оробел Тяпка. — Это значит, и Вагиз тута? Он же вроде к Потаю уехал.

— Думали, уехал, а он по лесам шастал, — пояснил Силай. — Неймётся перед братом выслужиться.

— Да чихал он на брата, — заметил Рус. — Он теперь не под братом, а под Ногаем, перед тем и выслуживается.

— Да пускай хоть перед чёртом! — рыкнул Даниил. — Однако... Однако его вылазки в лес нам на пользу...

Тяпка вздрогнул:

— Убивать Вагиза в пределах княжества нельзя!

— А почему? — пожал плечами Силай.

— Как почему? — вскочил с лавки Тяпка. — Да за него Ногай от Ельца и ельчан мокрого места не оставит!

— Погоди, — поморщился Даниил. — Я ж не о том. Я хотел сказать, что его можно на меня, как на живца, отсель в степь выманить, а там, глядишь, и Ахмата найдём. Оба за всё и поплатятся.

Молчали долго. Наконец Рус кивнул:

— Можно попробовать. — Повернулся к Кезинеру. — Тем более что Михаил с нами.

— Во! — всплеснул руками Тяпка. — А чем он поможет?

— Мишка, тебя Маркел знает? — спросил у татарина Рус.

— Маркела?.. — повторил Кезинер. — Не встречал.

— Маркел — тварь хитрющая, — тоже заходил по избе Силай. — Он всё видит, всё слышит. Хотя он и долго не был в Ельце, но Кезя там уже бывал, и не раз. Его могли приметить Маркеловы холопы. Да и Вагизовы татары, поди, тоже будут дивиться — откудова такой выискался?

— Говорю же, спешить не стоит, — снова ветрел Тяпка. — Присмотримся, приглядимся...

— Да некогда приглядываться! — рассердился князь. — Осень на дворе. Зима вот-вот нагрянет!

— Ну и что — зима? — не сдавался Тяпка. — За зиму и присмотримся, а весной сообразим, что делать с этими Вагизами да Ахматами!

— Замолчите! — стукнул кулаком по столу Рус. — Междоусобник завели! Ты, князь дорогой, тоже поостынь маленько. Зачем сразу лезть на рожон? Сам попадёшься — полбеды, а вдруг сына загубишь?

Даниил сел на лавку, обхватил голову руками и умолк. Молчали и остальные. Наконец Тяпка вздохнул:

— Спать пора. Утро вечера мудренее. Завтра поране подымемся и на свежую голову покумекаем. Не обижайся, княже.

Даниил поднялся и ушёл в свою избу. Разошлись и остальные обитатели хутора.

Уже отпраздновали новолетие. Утренние зори стали холодными, лес покрылся накидкой дивной яркости и красоты. Быстро начались и так же быстро успокоились проливные осенние ледяные дожди со жгучими ветрами. Выглянуло яркое посвежевшее солнышко — и опять установилась тихая тёплая погода.

— К зиме назад не воротимся — льды зажмут под Биляром, и что тогда? — отговаривал атамана от похода по Волге на выручку брата Коня Варфоломей.

— А зачем нам Биляр? — возразил Конь. — Я уверен, что татары далеко не ушли и где-то рядом, может, на реке Пьяне.

— В Пьяну заплывать нельзя, — забеспокоился Ипат. — Там слишком мелко, татарва перехватит — и конец.

— А к чему заплывать? — пожал плечами Конь. — Поблизости высадимся на берег Волги, подкараулим юрт побогаче, возьмём кого-нибудь из татар в полон, и пускай их родичи ищут Вепря.

— Батька, а он дело гутарит, — поддержал Коня Аристарх. — До Пьяны недалече, погоду на «бабье лето» склонило, смотри, как солнышко палит. Подержится тепло-то недельки две-три.

— До Пьяны мы за три не управимся, — стоял на своём Варфоломей. — Давайте ждать до весны.

— Да весной Вепрь уже на галере горбатиться будет! — побледнел Конь. — Не хотите помочь, так и скажите, один уйду.

— До Покрова погода постоит, — вступился за Коня и Ипат. — А за это время мы кой-чего сделаем и обратно в Торжок воротимся.

Порфирий Пантелеевич молча взирал на спорящих.

— Всё! Ухожу я! — кинул суму на плечо Конь. — Не воины вы, а бабы!

— Ладно, не кипятись, — вздохнул атаман. — Была не была — поплыли...

Ушкуйники расселись по местам, взялись за вёсла, и судно быстро поплыло вниз по течению Волги. Погода действительно стояла тёплая. Можно было бы подумать, что и впрямь вернулось лето, кабы не низкое солнце да жёлтые с красным отливом прибрежные леса и луга. По ночам, правда, было зябко, но ушкуйники, народ бывалый, закалённый, этой прохлады не боялись.

К одному из полудней они достигли устья Пьяны. На Волге было так тихо и так спокойно, что невольно все говорили вполголоса. Да и вообще — к чему шуметь-то?

— Приплыли... — вздохнул Аристарх. — Есть тут юрты, точно.

— Держитесь пока середины, — приказал Порфирий. — К вечеру по кострам определимся, к берегу подойдём и...

Осенние дни уже короткие. После полудня солнце быстро побежало к закату. Стемнело...

— Поплыли к берегу, — велел атаман. — Ну-ка, все внимательнее в степь вглядывайтесь.

— Да вон, вон костёр забрезжил! — первым вскрикнул Варфоломей. — Вон, по левому берегу Пьяны!

И правда, вдалеке то разгорался, то затухал огонёк: видимо, разжигал его кто-то неопытный. Но наконец разжёг.

— В Пьяну не заходим, — тихо предупредил атаман. — А то потом не выгребемся.

— Батька, а может, зайдём? — предложил Варфоломей. — Ведь оттудова пойдём по теченью, и река нас быстро в Волгу вынесет.

Порфирий потрепал бороду, кивнул:

— Лады, рискнём... Давай, заплывай. Греби к огню. Ближе, ближе...

Опытные ушкуйники гребли и подворачивали, подворачивали к берегу. Наконец послышалась татарская речь.

— Спать укладываются, — заметил Аристарх.

— Ага, они рано ложатся, — подтвердил Ипат. — И встают рано.

Привычные к набегам с реки ушкуйники кошачьим манером выбрались на берег и подобрались к стойбищу татар. Один из дозорных насторожился: это под ногой Коня хрустнула сухая ветка. Ушкуйники замерли, и дозорный вскоре успокоился. Новгородцы продолжили путь, и через минуту дозорные были бесшумно сняты и обезглавлены. Нападавшие, не мешкая, ворвались в один из разбитых на отшибе шатров и, не дав опомниться уже дремавшим его обитателям, заткнули им рты, связали и поволокли в лодку.

— Гребите! Гребите! — полушёпотом командовал атаман. — Скорее к Волге!

— Кого поймали-то? — поинтересовался Конь.

— Потом разберёмся! — рыкнул Порфирий.

Пленников оказалось пятеро: двое мужчин и три женщины. Когда забрезжил рассвет, Порфирий приказал освободить их от кляпов и спросил:

— По-русски бельмекаете?

— Я — бельмес, я — бельмес! — затараторил пожилой степняк лет пятидесяти. Он был одет в атласный голубой с жёлтой каймой халат. Глаза карие, крупные, лицо явно не монгольского типа.

— Половец? — спросил его Порфирий.

— Половца, половца, кыпчака! — забегал глазами по сторонам полонянник.

— Боязно, рожа поганая? — выругался Аристарх, а Варфоломей заметил:

— Половец — тот же татарин, даже хуже природного татарина. Эти половцы хуже любого монгола стали. Они сейчас в Орде верх берут. Приспособились, сволочи! В Сарае чистых, первозданных татар-монголов малость осталось. Бывшие половецкие конюхи-карачу всем заправляют.

— Нам его родословица не нужна! — вмешался в разговор ушкуйников Конь и повернулся к пленнику: — Жить хочешь?

— Хотела, хотела!..

— А эти кто? — показал на остальных Конь.

— Сина моя, жена моя, сноха моя, доча моя...

— О-о-о, — протянул Конь. — Всё семейство?

— А что ж одна жена-то? — удивился Аристарх. — У вас их много бывает. Ты что, бедняк?

— Бедняка, бедняка, — утвердительно закивал пленник. — Ещё восема жена в другой шатра, бедняка...

— Ого! Вот это бедняк! Девять баб! Так их же кормить надо...

— Бедняка, бедняка, девят жена, двадцат дэти. Род моя...

— Ну так вот, — наклонился к нему атаман. — Хочешь, чтоб твой род жив остался?

— Хотела, хотела...

— Ты Ногайской орды?

— Нагая, Нагая...

— Короче, ежели хочешь, чтоб семейство твоё уцелело, то сейчас же отправишься обратно на берег, отыщешь в степи татарский отряд, который взял в полон русского человека, его вон брата, — показал на Коня Порфирий, — и выручишь его, понял?

Пленник приуныл:

— Степ болшой... Где я могла искала какая отрада?..

— Жить захочешь — найдёшь, — угрожающе глянул на него Аристарх.

— Поняла, поняла, — побледнел половец — и Коню: — Кто твоя брата и откуда его полона брала?

— Из Керженца. Вепрем зовут, — ответил Конь.

— Вепра, Керженца... Поняла-поняла!

— Сейчас мы тебя на малой лодке на берег отвезём, — сказал атаман. — На всё про всё неделя времени.

— Неделя не успевала! — опять затараторил татарин.

— Жить захочешь — успеешь, — оскалился Аристарх.

— Ладана, ладана!..

Порфирий кивнул:

— Найдёшь Вепря, освободишь его из полона и привезёшь на то место, где мы тебя сегодня оставим. И потом получишь свой выводок. Да гляди, не вздумай на нас татар навести. Заметим неладное, сразу всех твоих в воду кинем. Камни им на шеи прямо щас привяжем. Понял?

— Поняла, поняла! — испуганно выкатил глаза степняк.

— Ипат! Аристарх! Отправьте его на берег! — приказал атаман...

— А хороша у змея дочка, — заметил, вернувшись обратно, Аристарх. — Я б на такой... женился!

— Ну и за чем же дело? — усмехнулся Порфирий. — Отца дождёмся — посватаем и вези её домой, она тебе много татарчат нарожает.

— А я щас, без сватовства хочу! — присел на корточки возле девушки Аристарх.

— Не трогаль Вазиха! — бросился на Аристарха молодой татарин.

— Отстань, басурман! — ударил его кулаком в лицо Аристарх. Юноша стукнулся затылком о кадку с водой, рухнул и затих.

Вазиха прижалась к борту ушкуя, дрожа всем телом.

— А ну перестань! — кинулся в заступу татарам Конь. — С безоружными да с бабами сладить — не велика доблесть!

— Жалеешь?! — возмутился Аристарх. — А они нас не жалеют! Вон твою слободу вместе с твоей женой сожгли, брата в полон увели. Он теперь, чай, не на пуховых перинах нежится, а голодный, холодный спину гнёт на этих скотов!.. Ты, парень, коль уж попал в волчью стаю, то по-волчьи вой. У нас, ушкуйников, к татарве жалости нету. Вот походишь с нами по Волге — привыкнешь и татарок насиловать, и татарам головы рубить... Привыкнешь!

— Остынь, Аристарх! — вмешался атаман. — Конь прав. Мы их целыми и невредимыми должны оставить, а то не на кого менять Вепря будет. Позови знахаря, пущай этого сопляка в чувство приведёт.

Аристарх недовольно пошёл за лекарем и больше к пленникам не приближался.

Прошёл день, другой, и под вечер ушкуйники вдруг увидели на берегу условные сигналы, извещающие о том, что татарин вернулся. Его доставили на ушкуй, и Порфирий сразу спросил:

— А Вепрь где?

— Нета Вепра, — едва не заплакал татарин.

— А пошто вернулся?

— Сказал, что нета.

— Не нашёл его?

— Нета степ... Урус... Тама...

— Вепрь на Руси остался? — удивился атаман.

— Да. Урус. Я нашёл сотник Сухэ, которая забирала Вепра Керженца.

— А почему ты у него Вепря не забрал? — разозлился Порфирий.

— У него нета Вепра.

— Ты что нам мозги морочишь? — стал подбираться к татарину разъярившийся Аристарх. — Вепрь убит? Если убит, то ты со своими выродками на дно Волги пойдёшь...

— Не убивал Сухэ! — упал на колени татарин. — Живая Вепра, живая, но у Сухэ нета!

— А где он? — схватил пленника за грудки Конь. — Продал?

— Маркяла забирала!

— Что за Маркяла? — прищурился Порфирий. — Утоплю, сука!..

— Не нада! — завизжал татарин. — Я не виновата... Вепра Маркяла забирала. Если бы Вепра у Сухэ бывала, я бы её забирала. А она у Маркяла.

— Это, наверное, тот Маркел, о котором я ещё в Керженце говорил, — догадался Пыряй. — Который и навёл татар на Керженец. Так? — повернулся Пыряй к несчастному.

— Така, така, елецкая баярина Маркяла!

— Елецкий боярин?.. — Атаман повернулся к Коню: — Что будем делать?

— Брата искать, — упрямо насупился Конь.

— А с этими что? — бросил жёсткий взгляд Порфирий на пленников. — В Волгу?

— Не нада! Я не виновата! — глотая слёзы, завопил татарин. — Я дорогу вама искала!

— Да отпусти ты их, атаман, — махнул рукой Конь.

— Нет, погоди! — подошёл Аристарх к Коню: — Он тебе брата нашёл?

— Нашёл, — ответил Конь.

— И где же он?

— В Ельце.

— Значит, не нашёл, — ухмыльнулся Аристарх.

— Нет, нашёл, — твёрдо заявил Конь, — и надо его отпустить.

— Ладно, — махнул рукой Аристарх. — Мужиков и баб отпускаем, а молодку оставляем.

— Не убивай доча! — с новой силой завопил татарин.

— Да никто её убивать и не собирается! — засмеялся Аристарх. — Может, я жениться на ней хочу.

Вазиха так прижалась к борту ушкуя, что, казалось, хотела слиться с досками, спрятаться в них. Она дрожа умоляюще смотрела на атамана. Молодой татарин, еле отошедший от удара Аристарха, тоже смотрел умоляюще и не произносил ни слова.

— Я получала от Сухэ за Вазиха калыма! — взмолился отец. — Она должен был жена Сухэ!..

— Ах, вон что! — злорадно пропел Аристарх. — Этот разбойник хочет получить такой яркий полевой цветочек? Нет, батька атаман, — повернулся Аристарх к Порфирию. — Тем более теперь я её не отдам. Она мне и правда полюбилась, батька. Отсылай их всех на берег, а девку оставь. Я действительно жениться на ней хочу.

— Но она ж басурманка! — возмутился Порфирий.

— Перекрестим.

— Не трогал доча! — продолжал заливаться слезами отец. — Сухэ мене убил!..

— Заткнись! — толкнул его ногой Аристарх. — Заткнись по-хорошему, а то на дно к русалкам поплывёшь!..

Когда татар сажали в лодку, девчонка рыдала взахлёб, а родичи её подняли такой вой, что даже многое видавшим на своём веку ушкуйникам стало не по себе. А Конь и вовсе расчувствовался.

— Да отпусти ты её, Бога ради! — попросил Аристарха.

— Не отпущу! — рявкнул Аристарх. — Полюбил я её!

— Да какая же в такой жестокости любовь? — плюнул Порфирий.

— Такая, — буркнул Аристарх и потащил татарку на корму ушкуя.

Вазиха открыла глаза, глянула вокруг, вспомнила, что случилось, и отвернулась, но не заплакала. Аристарх кинулся к ней с миской каши, хотел покормить, но она молча отказалась. Так прошёл день. За ним другой. Аристарх не отходил от пленницы ни на шаг, пытаясь её накормить, но всё без толку: татарка к еде не прикасалась.

— Ведь помрёшь же с голодухи! — с досады швырнул парень ложку за борт, а товарищам пожаловался: — Она прям как неживая!

— Дык посади тебя в клетку — и ты не больно живой будешь, — усмехнулся Ипат.

— А что я её, в клетке держу? — обиделся Аристарх. — В Новгороде-то лучше жить, чем в кибитке по степям шляться!

— Где кому лучше, а где хуже — человек сам определяет, — потрепал его по плечу атаман. — Тебе лучше в Великом Новгороде, а ей в степи, среди запахов травы полевой, заливистых песен жаворонков, среди воя волков и тявканья шакалов. Ей хорошо с родичами, с матерью родной, а ты её от них оторвал.

— Чай, не неженка! — недовольно надулся Аристарх. — Небось отец её кнутом так стегал!

— А откудова знать? — прищурился Порфирий. — Может, она в их басурманской семье любимицей была. Видал, как брат за неё заступался, да и папаша белугой выл.

— Ерунда всё это, — не сдавался Аристарх. — Татары — народ злой. Им бы только шкуру с кого содрать.

— Они злые к иноплеменникам, — возразил атаман. — А в своих семьях так же, как и мы, могут быть добрыми и ласковыми. Даже волчица своих волчат лелеет и защищает ценою собственной жизни.

— Ты, Порфирий Пантелеевич, лучше скажи, как мне её трапезовать заставить, — вздохнул Аристарх. — Может, знахарь что сделает?

— Знахарь здесь не помощник, — покачал головой атаман.

— Прохор помог бы, — заявил Аристарх. — А этот Семён — коновал бестолковый. Прохор бы слово заветное сказал...

— Сам ты бестолковый! — обиделся Семён. — А на басурманов слова заветные не действуют. Как над ней молитву читать, коли она магометанка? А пуще того, не дай Господи, иудейка! Её сперва окрестить надо.

— Так она, голодная, до крестин и не дотянет, — расстроился Аристарх.

— Ну а я-то при чём? — фыркнул Семён. — Я не поп, а знахарь. Моё слово будет действовать только посля купели и первоначальной молитвы священника.

— Взял ты её на свою шею, а теперь не знаешь, что с ней делать! — выругался Порфирий. — Когда мы ещё в Новгород попадём?

— Как когда?! — изумился Аристарх. — Скоро...

— Слушай, ты и впрямь как в тумане. Скоро мы в Нижний, а не в Великий Новгород попадём!

— Домой к весне бы попасть, — подтвердил и Варфоломей.

— А где ж зимовать? — вытаращился на товарищей Аристарх. — И куда же вы навострились?

— В Елец.

— В какой Елец? Туда дороги нету.

— Есть.

— А по какой реке?

— По Оке и Проне.

Аристарх всплеснул руками:

— Варфоломеюшка, что за Проня?

— Река такая, приток Оки. Я там был. Правда, по ней ни на ушкуе, ни на струге не пройдёшь.

— А на чём же?

— Да на ладьях, — важно пробасил Ипат.

Варфоломей возразил:

— Хоть бы на лодках-каючках пройти. Там через Ранову — на Дон и в Елец.

— А мне как быть? — совсем пал духом Аристарх. — Что мне с татаркой делать? Батька, она ж как дите малое!

— А тебя, дурака, предупреждали! — отрезал Порфирий Пантелеевич. — Не надо было брать!

— Так кто же знал, что так получится.

— В реку её! — рявкнул Ипат. — А чтоб не мучилась, камень на шею.

— Я те, поганец, дам — в реку! — кинулся на него Аристарх. — Сам вперёд к водяному на дно пойдёшь!

— Ну, ты, полегче! — оттолкнул его Ипат. — Задолбал уже всех своей татаркой!

— Прекратить! — гаркнул атаман. — А то я вас сам помирю. — И решительно взялся за рукоять меча. Глянул сердито на Аристарха: — Тебя в Нижнем пересадим вместе с твоей дохлой невестой на какой-нибудь купеческий струг и отправим в Великий Новгород или Торжок. А сами поплывём вверх по Оке в Елец.

— Да как же так, батька?! — взвился Аристарх.

— А так! Нам лишняя обуза ни к чему. Мы на Волгу вышли не девок татарских щупать, а вызволять из полона русского человека.

Парень уставился на вожака шальными глазами, а потом вдруг рванул к корме:

— Да ты будешь жрать али нет? — заорал, чуть не плача, на полуживую Вазиху и опять схватил миску. — И зачем я с тобой связался?! Вот змея ворожбённая! Всю душу вымотала!..

Вазиха приоткрыла глаза, посмотрела отрешённо на Аристарха и снова закрыла. Аристарх же так грохнул о палубу миску с едой, что она разлетелась вдребезги.

— Разбитая посуда на счастье, — спокойно молвил атаман. — Скоро Нижний, готовьтесь, ребята...

Ушкуй Порфирия Пантелеевича причалил к берегу Волги напротив Нижнего Новгорода. Погода стояла тихая, солнечная, но слегка прохладная — настоящее «бабье лето».

На берегу разгружались и загружались товаром струги, ладьи и прочие торговые суда.

— Ну что, Аристарх? — подошёл к парню атаман. — Всё не ест твоя зазноба?

— Ты знаешь, батька! — засветился радостью Аристарх. — Сегодня проглотила кусочек хлебца и ключевой воды попила. Я специально на берег бегал, из родника набрал.

— Ну, даст Бог, выживет, — пожал плечами Порфирий. — Ладно... Я щас на пристань схожу, найду какого-нибудь знакомого купца и отправлю вас с ним в Новгород Великий.

Парень помрачнел:

— А может, я всё же останусь?

— Хватит чепуху молоть, — поморщился атаман. — Ты хороший воин, преданный товарищ, но эта баба нам обуза. Коль уж так души в ней не чаешь, вези её домой. Там твоя маманя её отогреет, откормит, отпоит — будете счастливы. А походы у тебя ещё будут. Всё. Пожди. Я скоро.

Атаман ушёл и правда скоро вернулся, улыбаясь во весь рот:

— Ну, парень, забирай свою любую, какие есть пожитки и пошли на струг купца Прокопа Селяниновича.

— Селянинова?

— Селянинова. А что?

— Нет, ничего. Он хороший человек, — заулыбался Аристарх. — Ещё мой батька Федот у него товарищем был. За море вместе ходили, в Дербент за товаром, аж до Персии добирались.

Перебросив за плечо котомку, Аристарх поднял Вазиху на руки и легко сбежал с ушкуя.

— Ба, кого я вижу! — удивлённо пробасил хозяин струга. — Аристашка, сынок! Проходи, Федотыч, проходи, любезный! Вон там, на корме, возле моего обиталища располагайся. Самое лучшее место, лепо оттудова на Волгу смотреть. А кого несёшь?

— Невесту.

— Захворала?

— Захворала.

— Ладно, подлечим. Неси её, там мягко.

Аристарх аккуратно положил Вазиху на тюфяк. Бросил рядом котомку, повернулся к Порфирию Пантелеевичу и обнял его:

— Ну, прощай, батька. Не задерживайтесь в походе. В Новгороде Великом я тебя ждать буду. До встречи.

— Непременно поспешу, Аристашка, — молвил в тон Порфирий. — Как выполним свой обет, поможем Коню — и сразу назад. Но путь опасен, сам знаешь. Всё может случиться.

Порфирий ушёл. Аристарх сел рядом с татаркой, развязал котомку, достал краюху хлеба и глянул на Вазиху, но она уже спала, угревшись под тёплым одеялом. Ушкуйник не стал её будить и сам откусил от краюхи...

— Проголодался? — Рядом стоял Прокоп.

Аристарх пожал плечами:

— Да нет, просто...

— Я распорядился: когда скажете, принесут ухи, поедите горячего. Спит? — заглянул в лицо Вазихи Прокоп — и вдруг отпрянул, как ошпаренный.

— Ты что?! — удивился Аристарх.

Купец медленно покачал головой:

— Ничего, показалось... Татарка?

— Татарка. А что?

— Ничего... — Однако в глазах Прокопа блестели слёзы. Он отошёл, оглянулся, постоял и опять пошёл неверным шагом вдоль борта струга.

— Что с ним? — Аристарх испуганно посмотрел на Вазиху: не померла ль? Да нет, дышит ровно, щёчки зарозовели. Аристарх успокоился и, на солнышке пригревшись, задремал. Но долго спать не пришлось. Кто-то толкнул его в плечо, и Аристарх проснулся. Рядом стоял юноша.

— Трапезовать будешь?

Аристарх хотел было отказаться, но вспомнил про Вазиху. Ласково погладил девушку по голове:

— Потрапезуй, милая...

Вазиха вяло открыла глаза и посмотрела на Аристарха. Но теперь в её взгляде появилась какая-то ещё далёкая, но уже пробивающая себе дорогу жизненная искорка. Она даже чуть приподнялась на локте.

— Оставь миску и хлеб, — предложил юноше Аристарх. — Я сам её покормлю.

Видимо, долгое голодание измучило девушку. А горячая наваристая уха так пахла!.. Аристарх радостно кормил Вазиху с ложки и сам невольно глотал слюну.

Насытившись, Вазиха отодвинула миску в сторону, смущённо глянула на Аристарха и отвернулась. А парень и сам смутился: держал в руках полмиски недоеденной, ароматной ухи и...

И:

— Есть хочешь? — спросила девушка.

— Хочу! — изумлённо пробормотал Аристарх.

— Так ешь, не стесняйся!

Аристарх мгновенно опустошил миску и, облизнув ложку, спросил:

— Ты говоришь по-русски?

— Говорю.

— А кто ж тебя научил?

Вазиха не ответила и снова отвернулась.

«Да она русская! — замелькало в голове Аристарха. — Не такая смуглая и раскосая, как степнячки... Полонянка?..»

— Ты русская?

Но Вазиха опять не ответила.

Аристарх весь истерзался сомнениями. Кто его любимая? Татарка? Но почему так чисто говорит по-русски? А если русская, то почему это скрывает?

Он вспомнил странное поведение Прокопа. Купец явно что-то знает...

До Юрьева-Повольского плыли ещё несколько дней. Прокоп возле молодой пары больше не появлялся. Даже спал теперь не на своём месте у кормы, а посередине струга, на грубом тюфяке. Однажды Аристарх снова попытался разговорить Вазиху.

— Так кто ж ты, милая?

— Я — милая?.. — покраснела она.

Аристарх тоже покраснел, смущённо завертел головой:

— Да, милая! Я ведь с первого взгляда полюбил тебя.

Глаза девушки повлажнели.

— И потому оторвал от родичей? От батюшки?

— Погоди! — встрепенулся Аристарх. — Твой батюшка татарин?

— Да.

— И он плохо говорит по-нашему. Так кто же учил тебя нашей речи?

— Матушка.

— Как — матушка?! — ещё сильнее удивился Аристарх. — Она же совсем ни бельмеса по-русски! Я ж её видел. Она с тобой на ушкуе была.

Вазиха грустно улыбнулась:

— Ты маму Гульнуру за мою матушку принял. Но она не матушка...

— Во! А кто же?!

— Батюшкина жена.

— Мачеха?

— Почему мачеха? Моя матушка — первая жена батюшки, — пояснила Вазиха. — Первая и самая любимая. И она — русская.

— Полонянка?.. — раскрыл рот Аристарх.

— Была полонянкой — стала женой, — пожала плечами Вазиха.

И вдруг:

— Юрьев-Повольский! — раздался грубый голос Прокопа Селяниновича. — Щас причалим!

— Вот хорошо-то! Я тогда за ключевой водой схожу, — обрадовался Аристарх.

Панкрат возвратился уже за полночь. Сторожа его сразу угадали и впустили, не мешкая.

— Будить или не будить хозяина? — спросил старый дозорный Аким.

— Пускай спит, — махнул рукой Панкрат. — Дело неспешное, до утра потерпит. А я тоже устал, отдохнуть хочу.

Измученный дорогой, Панкрат еле добрел до постели и сразу уснул. Но отдохнуть как следует ему не пришлось. Трофим, как всегда, поднялся до зари, оделся, зевнул в кулак и спросил постельничьего холопа:

— Панкрат не вертался?

— Ещё ночью, — кивнул холоп.

— И вы, собаки, молчите? — взревел Трофим. — Ко мне его! Живо!

Пока Трофим умывался, прибежал Панкрат. Хозяин недобро глянул на него, зло спросил:

— Дрыхнешь? Лень обуяла?

— Я не хотел, господин, тебя беспокоить, — втянул голову в плечи Панкрат.

— Нет, ты уж побеспокой. Говори, Коня убили?

— Почему Коня? — испугался Панкрат. — Ты ведь велел Прова с Сильвестром...

Трофим прищурился:

— Это когда ж я такое злодеянье тебя заставлял делать?

— Дык... Не заставлял... — застрясся всем телом Панкрат. — Это... ушкуйники Прова с Сильвестром побили.

— Вот то ладно, — кивнул Трофим. — А по чьему приказу?

— По... но приказу Порфирия Пантелевича...

— Так-так, понятно, — заулыбался Трофим. — Ну что ж, Пантелеевичу угодил, теперь угоди Платоновичу.

Панкрат утёр испарину со лба.

— А... как ему угодить?

— Да просто, — пожал плечами Трофим. — Посажу тебя на струг, плывущий в Великий Новгород, разыщешь там купца Порфирия Платоновича и доложишь, что атаман ушкуйников Порфирий Пантелеевич побил его людишек Прова и Сильвестра, а также Трофимова проводника Фрола...

— Как Фрола? Фрола никто не убивал! — вскрикнул Панкрат. — Фрол дома должон быть!

— Убили, стервецы, Фролку, убили, — горестно развёл руками Трофим.

— Да кто ж?!

— Знамо, ушкуйники. Я ить посылал Фрола проводить Прова и Сильвестра до Керженца, — невозмутимо пояснил Трофим, — а потом холопы мои нашли его в лесу зарезанным.

— Так это небось его Пров с Сильвестром убили! — вытаращил глаза Панкрат. — А до Керженца он и не дошёл...

— Ты дурак! — повысил голос Трофим. — Тебе говорят: Фрола нашли под Керженцем. Там же побили и Прова с Сильвестром. Их тела мои ребята привезли в Юрьев-Повольский и похоронили по-православному, отпевал протопоп Стефан. Ты, Панкрат, плохо, очень плохо соображаешь.

— Прости, господин, я всё понял! — рухнул на колени испуганный холоп. — Да-да, точно! Фролку тоже убили ушкуйники, и об том я скажу Порфирию Платоновичу.

— Сказать мало, — усмехнулся купец. — Надо заставить его избавиться от этого наглого ушкуйника и его прихвостней-разбойников!

— Всё сделаю, господин, всё сделаю.

— Ну, ладно, иди отдыхай. Будешь нужон, позову.

С невесёлыми мыслями вышел от хозяина Панкрат.

«Фрола побили по приказу Трофима, — думал он. — Чтобы в глазах Порфирия Платоновича достоверней выглядело убийство ушкуйниками Прова и Сильвестра. И ведь так и меня могут, когда выполню это паскудное задание... А может, и раньше, и тоже свалят на ушкуйников, ведь и я, как и Фрол, был в Керженце...»

Сзади раздался стук. Панкрат вздрогнул и оглянулся: никого.

— Тьфу, чёрт! — плюнул. — Теперь от тени собственной шарахаться буду!..

Спускаясь по лестнице, он встретил шедшего, видать, к хозяину Онисима, особо доверенного Трофиму холопа, выполнявшего самые чёрные поручения купца. Панкрат похолодел от тяжёлого взгляда Онисима и покрылся мурашками: «А вдруг хозяин велит ему меня придушить, а самого пошлёт в Новгород?..»

Панкрат еле доплёлся до дома, озираясь при любом шорохе. Даже скрип собственной калитки его испугал. Опомнившись, перекрестился и вошёл в избу, оглядывая все углы: а ну как там тать? Но в избе никого не было. Панкрат боязливо сел на лавку и просидел так до вечера.

«Спать надо, — подумал наконец. — А где? В избе? Нет, не усну. Пойду в сад, в укромное местечко».

На всякий случай он прихватил вилы. Ночь выдалась на редкость тихая и от луны светлая. Всё вокруг хорошо просматривалось, вроде никого не было.

«Ежели убивать, так уж заявились бы, — маялся холоп. — Может, нынче не станут...»

С тем он и уснул. Но сон был рваным и тревожным: рядом всё время сновали какие-то грязные бабы, и Панкрат раз десять просыпался в холодном липком поту. Следующие несколько ночей были не лучше, и однажды под утро к нему всё-таки пришли. Но не Онисим, а хоромный холоп Лука.

Лука коротко сказал:

— Хозяин зовёт.

Панкрат собрался с духом, помолился и пошёл к купцу. Трофим был в палате не один. С ним завтракал какой-то дородный человек.

— Заспался, Панкрат, — обгладывая мясо с жирной кости, прошамкал Трофим. — Ты что, пьянствовал?

— Нет, господин! — пробормотал холоп.

— А что ж распух, как утопленник?

От слова «утопленник» Панкрат совсем сник, еле пискнул:

— Здоров я, здоров!

— Так в Новгород Великий ехать сможешь?

— Смогу! — обрадовался Панкрат.

— Ну, гляди. А то я тебя заменю.

— Нет-нет, не надо! Я, господин, готов ехать куда и когда угодно!

— Тогда собирайся. Вот купец великогородский Прокоп Селянинович, он согласился взять тебя на свой струг и довезти до Новгорода. Завтра отплываете...

Ранним утром тёплого осеннего дня хорошо выспавшийся Панкрат ступил на струг Прокопа Селяниновича. Он всё вертел головой, ожидая подвоха, и путался у всех по ногами, пока помощник Прокопа Епифан не рявкнул:

— Да что ж ты кружишься?! Иди на место!

— А где место-то? — огрызнулся Панкрат.

— Вон туда, к борту иди, — толкнул его Епифан в спину. — И сиди там, не мешайся.

Панкрат присел, где было велено, бросил рядом котомку с пожитками. Вокруг царила суета, однако шагах в трёх двое ещё спали.

Панкрат достал из котомки холстину, подстелил её под зад и прислонился к борту. Потом вынул краюху хлеба, вяленую рыбу, мясо и стал есть.

Красное солнце лениво выползало из своего лежбища. Казалось, оно не выспалось, зевало, и вдруг — точно испугавшись, что опоздает, стало быстро белеть и подниматься ввысь.

Время шло, а струг всё не отплывал. Оказывается, ещё не весь товар, идущий из Юрьева-Поводьского в Новгород, был загружен. Людишки сновали с берега на струг и обратно, таская мешки и другую кладь.

Поев и смекнув, что плыть ещё не скоро, Панкрат решил сходить на берег за водой. Споткнувшись, чуть не наступил на спящих соседей, но обошлось, никого не потревожил. А возвращаясь обратно, чуть не уронил флягу с водой: он узнал Аристарха. Посерев от страха, юркнул на своё место и прошептал:

— Во дела... Зачем он тута?.. По мою душу?.. Что ж делать-то?..

Он вскочил, схватил котомку и засеменил прочь.

— Куда?! — раздался грубый окрик за спиной.

Беглец замер. Его одолел ещё больший страх, ноги подкосились, и он присел.

— Ты куда? — повторил Епифан.

— Мне тама неловко, — ткнул назад Панкрат. — Я на корме не могу, тошнит. Мне бы где посерёдке...

— Ты что, баба беременная? Укачивает?

— Не баба, но укачивает, — шмурыгнул носом Панкрат. — Мне бы в тенёк.

— Так и на корме тоже тень имеется.

— Мне бы поболе.

— Вот дурак! Осенью башку не напечёт.

— Всё одно дурно, — едва не пустил слезу Панкрат.

— Эх, дубина, а ещё в плаванье собрался! Иди вон туда, — показал Епифан в сторону противоположного борта посередине струга. — Только там ещё свободно.

— Ох, спасибочки, прям то, что нужно! — чуть не закланялся Панкрат.

— И смотри мне, — покрутил возле его носа увесистым кулаком Епифан. — Ещё пикнешь, сразу за бортом окажешься.

Панкрат заторопился на новое место. Расстелил холстину и сел, не спуская глаз с Аристарха.

Наконец струг оттолкнулся от берега, тяжело заскрипел вёслами и поплыл. А вскоре и Аристарх проснулся. Заметив это, Панкрат поднял высокий ворот кафтана, надвинул шапку на глаза и притворился спящим, сквозь лёгкий прищур поглядывая на ушкуйника. К Аристарху подошёл Епифан и поставил рядом кувшин.

А Аристарх потянулся, встал и, положив локти на борт струга, загляделся на речную гладь. Вскоре и Вазиха открыла глаза.

— С добрым солнышком, милая! — сказал парень. — Есть будешь?

— Мне бы водицы, — попросила Вазиха. — Что-то жажда томит, во рту пересохло.

— А вот, — протянул ей Аристарх принесённый Епифаном кувшин. — Вот. Холодная.

Девушка попила, вернула кувшин и, утерев рушником губы, села поудобней. Вздохнула:

— Значит, всё-таки в Новгород меня везёшь. А зачем?

Аристарх помрачнел:

— Ты опять? Я ж сказал — жениться хочу. Иль я тебе не люб?

Вазиха опустила голову:

— Ты грубый. Ты лишил меня семьи...

— Не, ну а как же иначе? — рассердился Аристарх. — Тебя увезли бы, и где потом искать? Со сватами по степи мотаться?

Вазиха не отвечала. Вообще-то она почти уже свыклась со своим положением, и где-то в душе у неё даже затеплилась лёгкая приязнь к Аристарху. Он не Сухэ — высок, широкоплеч, белокур, статен, красив. Сухэ же коренаст, кривоног и узкоглаз...

Молчали долго. Наконец парень буркнул:

— Давай потрапезуем, что ли?

Вазиха повернулась к нему, едва ли не впервые за всё время плавания улыбнулась и кивнула:

— Давай...

Они не замечали недоброжелательных взглядов Панкрата. Аристарх не раз проходил мимо него, но, увлечённый своею спутницей, не видел никого вокруг. Он даже на Епифана, который приносил еду, не обращал внимания.

Проплыли Волгу, вошли в Тверцу. Епифан предупредил:

— Торжок скоро. Порфирий говорил, что ты в Торжке сойти можешь.

— В каком ещё Торжке! — отмахнулся Аристарх, не сводя влюблённых глаз с Вазихи.

Епифан пожал плечами и ушёл, а когда через Мету вошли в Ильмень, Вазиха спросила:

— Это море?

Аристарх наконец очнулся. Огляделся кругом и воскликнул:

— Да мы ж к устью Волхова подплываем, а Торжок?!

— А тебя предупреждали, — заметила Вазиха. — Тот, который еду носил. Так ты уже дома?

— Дома... — пробормотал Аристарх. — Только не мешало бы в Торжке остановиться...

— И что теперь делать? — забеспокоилась Вазиха.

— А ничего! — махнул рукой Аристарх. — Щас к матушке с батюшкой пойдём.

Струг Прокопа Селяниновича причалил к берегу Волхова, и Панкрат, не дожидаясь команды, засеменил по сходням, чуть не свалив по пути в воду Епифана. Тот едва устоял и, с трудом удержав равновесие, выругался:

— Вот скотина чумовая!

Аристарх с Вазихой собирались не спеша. У сходней их поджидал Прокоп Селянинович. На этот раз купец без волнения, но очень внимательно рассмотрел девушку и спросил:

— Ты из степи?

— Да, — смутилась Вазиха.

— А сюда как попала?

— Он принудил...

Прокоп Селянинович недобро глянул на юношу, но потом вроде смягчился:

— Не обижает?

— Нет-нет! — горячо заверила Вазиха и, помолчав, добавила: — Думаю, мне на Руси хуже не будет...

— Ладно, — ласково молвил Прокоп Селянинович. — Вы идите домой, а я, как освобожусь, приду к Аристарху. Мне с тобой, дочка, о многом потолковать надобно.

— О чём? — удивилась Вазиха.

— Второпях не обскажешь. Потом.

— Милости просим, Прокоп Селянинович! — вмешался Аристарх. — Я жениться на ней хочу, и её покрестить надо. Тогда и на свадьбу тебя позовём.

— Ну, добро, добро, идите.

— А знаешь, где я живу?

— Как же не знать — кивнул купец. — Твой батька Федот...

— Да это понятно, — перебил купца Аристарх. — Только мы теперь живём не на посаде, а в городе, возле Софии. Уж года два как перебрались.

— Ну хорошо, что предупредил. А батька-то как?

— Прибаливает, — вздохнул Аристарх. — Ну, прощевай, Прокоп Селянинович. Спасибо за всё...

В это время Панкрат уже направлялся к хоромам Порфирия Платоновича. Он озирался по сторонам и сокрушённо шептал:

— Что же делать?.. Аристарх в Керженце был, меня хорошо знает... Зачем он тут? Может, Трофим ещё чего надумал? А Аристарх прибежит к этому Порфишке-купчишке, скажет, что, мол, Панкрат продал ушкуйникам Прова и Сильвестра, и всё... Но он вроде не торопится, с бабой какой-то завязался... Всё равно, надо поскорей рассказать Порфирию Платоновичу о судьбе его холопов и бежать. Ох, куда ж деваться-то? К Трофиму возвращаться нельзя, наверняка прибьёт. Вот доля несчастная!.. — Панкрат замер. — Стоп! А может, рвануть на родину, на Кильмезь, откудова меня забрал в полон и сделал холопом Трофим? Но что я на Кильмези делать буду? Там ведь Трофимовы разбойники всё пожгли и всех побили... И кто меня там ждёт? Да и добраться нелегко. По дороге помру с голодухи, к тому же щас осень, а к Кильмези, поди, уже зима подбирается... Страшно, ой как страшно!..

С невесёлыми мыслями подошёл Панкрат к воротам Порфирия Платоновича. Он тут уже бывал, сторожа его признали и впустили во двор. Пара минут — и Панкрат в приёмной палате. Порфирий Платонович сидел на лавке, смотрел надменно и сурово.

— Тебе от купца Трофима Игнатьева, Порфирий Платонович, самый низкий и доброжелательный поклон, — согнулся в поясе Панкрат.

— Незваный гость — не к добру. Небось с дурными вестями пожаловал?

— Угадал, Порфирий Платонович, — побледнел Панкрат. — Вести недобрые...

— Говори, я ко всему готов.

— Твоих молодцов Прова и Сильвестра ушкуйники Порфирия Пантелеевича побили! — выпалил Панкрат.

Порфирий напрягся:

— Чем докажешь, что ушкуйники? А может... вы?

Панкрат аж взопрел.

— Так с ними погиб и холоп Трофимов Фрол!..

— Я не знаю никакого Фрола, — спокойно до жути проговорил купец. — И почему я должон тебе верить? Мои холопы к вам прибыли, чтобы вы им помогли с Порфишкой справиться и поймать этого проклятого Коня, а вы их порешили.

— Да не мы! — возопил Панкрат.

— А доказательства?

— Доказательства?.. — задумался Панкрат и вдруг как в омут ухнул: — Доказательства приплыли с купцом Прокопом Селяниновичем! На струге его прибыл ушкуйник Аристарх, который и участвовал в убийстве Прова и Сильвестра!

Хозяин скрипнул зубами:

— Ладно, узнаем...

— Ну, я пошёл, — заторопился Панкрат.

— Куда?! — удивился купец.

— Как куда? Обратно домой. Я своё дело сделал, обо всем тебе доложил — пора и честь знать... — попятился Панкрат.

— Э, нет! — топнул ногой Порфирий. — Не по-христиански гостя голодным отпускать. Аполлинарий!

— Да не велик я гость — холоп... — пустил слезу Панкрат. — Меня ж хозяин ждёт...

— Подождёт. Аполлинарий! Отведи этого в горницу, где засовы покрепче, пущай пока у нас поживёт. Он с дороги устал, пущай потрапезничает да поспит, а ты охраняй, чтоб никто его не обидел. Ведь у нас в Новгороде людишки дрянь, до смерти забить могут, а это гость желанный.

— Я не хочу есть! — со слезами молил Панкрат. — Я не хочу спать! Я домой хочу!

— До дома далеко — до моей перины близко. Мы не можем быть негостеприимными. Правда, Аполлинарий? — повернулся к палачу купец.

— Правда, — утробным жутким голосом ответил тот.

— А скоро мы к тебе и твоего дружка Аристарха приведём, — добавил Порфирий. — Вам веселей будет, и тогда вы оба расскажете, как и где убивали моих верных Сильвестра и Прова.

— Да не...

— Веди, Аполлинарий, веди, — кивнул купец. — Пущай поспит, а то ведь в тёмной с крысами в обнимку потом не уснёт...

И Панкрат, больше не препираясь, с замершим сердцем поплёлся следом за Аполлинарием.

Перебрался Федот из купеческого посада в детинец. Накопил денег, с Прокопом Селяниновичем товариществуя, построил себе добротные хоромы и зажил спокойно. Торговлю бросил, сил уж нету. Зато ею сын Аристарх занялся, с Порфирием Пантелеевичем подрядился. Правда, шепчутся, что не торгует он, а ушкуйничает, но это уж наветы. Завидуют! Недавно уплыл опять. И вдруг... И вдруг заявился, нежданно-негаданно.

— Сынок! — обнял Аристарха отец. — Что так скоро? А это кто? — кивнул после лобызаний на смуглую стройную девку.

— Это невеста моя, — пояснил Аристарх.

— Откуда ж?! — изумился Федот.

— Долгая история, батя, потом расскажу, дай опомниться.

— Хорошо-хорошо, проходьте...

— Сыночек! — всплеснула руками мать — и новые объятья, вопросы и расспросы. Накрыли стол. Сели за трапезу.

— А знаешь, батя, с кем я воротился? — спросил, жуя, Аристарх.

— С кем, сынок?

— С Прокопом Селяниновичем.

— С Прокопом? — удивился Федот. — Всё плавает?

— Плавает, батя.

— И как он?

— Да ничего, бодрый, крепкий...

— А куда же Порфирий Пантелеевич девался?

— Дальше поплыл.

— В зиму?

— Должно быть, в зиму, — пожал плечами Аристарх.

Старик понизил голос.

— Слышь, а к кому нам её сватать идти? — кивнул в сторону женской половины.

— А ни к кому! — хмыкнул Аристарх, и лицо Федота вытянулось:

— Она что, сирота?..

— Не, татарка, — пояснил сын. — В степи поймал.

— Татарка?! — ахнул Федот. — Наших девок тебе мало?

— Да я, бать, эту полюбил, — вздохнул Аристарх.

Федот покачал седой головой:

— Веры-то хоть нашей?

— Не нашей, но покрестим, — заверил парень.

— Во, тля! Что-то Антон к нам спешит, — вытянул шею к окну Федот. — Али случилось что?

— Какой Антон? — поинтересовался Аристарх, обсасывая кость.

— А ты забыл? Холоп Порфишкин, сынка которого я когда-то от смерти спас. Вот он с тех пор меня, коли что, обо всяких вещах упреждает.

В горницу влетел Антон да как заорёт:

— Беги, Аристарх! Беги! Люди Порфирия Платоновича за тобой идут! Хозяин велел тебя схватить!

— За что? — оцепенел Федот.

— Не знаю! — замотал головой Антон. — Всё, побежал, а то увидят — не сносить мне головы! — И выскочил из горницы.

Федот заметался из угла в угол:

— Спасайся, сынок, спасайся! Порфишка злое задумал!

— Чего это я из своего дома пойду? — фыркнул Аристарх. — Да и куда?

— Беги в Торжок, у нас ведь и там дом есть. А Порфишка зверь, он тебя со свету сживёт!.. — Отец выглянул в окно и побледнел: — Всё, поздно... А ну живо в клеть, там схоронись!..

Федот выволок сына из горницы за рукав и, протащив через сени, втолкнул в клеть и приказал запереться изнутри на засов. Аристарх запёрся и огляделся. На стене висел отцовский меч. Парень схватил его и вырвал из ножен, приготовившись встречать незваных гостей. Те не заставили себя долго ждать: шумно ввалились в дом, и старший грубо спросил:

— Где твой щенок?

— Ты это об ком? — нахмурился Федот.

— Об Аристархе. Где он?

— За товаром на Волгу уплыл.

— Он нонче возвратился.

— А я не видал.

— Брешешь, старый пёс! Дома он!.. — Пришельцы стали открывать все двери, толкнулись и в ту, за которой скрывался Аристарх.

— Нету его тама! — закричал Федот. — Да хоть бы и был, вам-то что надо?

— Не нам, а нашему хозяину! — отрезал старший. — Навались, ребята!.. — И от тяжёлых ударов дверь затрещала.

— Ну, холопьи шкуры! — рыкнул Аристарх. — Я вам покажу!..

Он отодвинул засов, и нападавшие толпой ворвались в тесную клеть. Двоих Аристарх ранил, но остальные накинулись на него, сбили с ног, обезоружили и, связав, поволокли к Порфирьевым хоромам.

— Тати! Разбойники! — кричал Федот.

— За что вы его?! — вопила мать Аристарха. — За какую провинность? Сыночек мой дорогой!..

— Аристарх! Аристарх! — плакала стоявшая рядом с нею Вазиха.

Но их никто не слушал. Аристарха бросили в телегу за углом и увезли.

— Ах, горе-то какое, ах, горе! — заламывала руки мать. — Что же нам делать, отец? У князя надо суда искать!

— Какого князя?! — огрызнулся Федот. — Наши князи только по полям друг за дружкой гоняются да татарам задницы лижут. А до Новгорода Великого им давно дела нету! Тьфу!..

— Тогда к посаднику иди!

— Баба ты неотёсанная! — ещё пуще разозлился Федот. — Он тем же Порфишкой и посажен. Разве он за нас заступится!

— А что ж делать-то?

— Я лучше к Прокопу Селяниновичу пойду, — встрепенулся Федот. — Он своим способом на Порфишку управу найдёт. Лучше любого князя и посадника на место его поставит.

Порфирий Платонович был купцом тёмного доходу. Сам он почти не выезжал из Новгорода Великого, но богатства текли к нему широкой рекой. Щупальца его подручных доставали до самых окраин Руси и шевелились далеко за её пределами, доходя даже до Дербента.

Порфирий имел также вес в делах государственных, и без него не обходилось ни одно значимое событие в Новгороде, даже призвание князя или избрание посадника. И ему казалось, что достиг он такого могущества, что может безнаказанно похищать, пытать и даже казнить любого неугодного ему человека.

Под хоромами, в сырой клети, и томились эти самые неугодники. Там же учинялись допросы. Узников пытали при помощи различных приспособлений, в том числе и дыбы.

По случаю взятия Аристарха из тёмной были выдворены мелкие неслушники, которых ждала участь нелёгкая. Но — повезло. Аристарх с Панкратом интересовали сейчас купца куда в большей степени, и потому он велел гнать всех остальных взашей, чтоб не мешали.

Аристарха бросили на пол, не развязав, и он не мог даже пошевелиться. На спину сразу же влезли мерзкие голодные крысы. Аристарх похолодел, и вдруг скрипнула дверь, крысы бросились врассыпную, а в темницу с факелами в руках вошли несколько человек, среди которых Аристарх угадал Порфирия Платоновича и его известного на весь Великий Новгород душегуба Аполлинария.

— Подыми его, Полинарка! — приказал купец. — И избавь от лишних пут.

Аполлинарий, взяв за ворот, поставил Аристарха на ноги и убрал все путы, кроме ручных.

— Ну, Аристашка? — сел на лавку напротив узника купец. — Пошто ты убил моих верных слуг Сильвестра и Прова?

«Во... — обомлел Аристарх. — Я только до Новгорода добрался, а он уже знает... Да кто ж доложил-то? Ну, влип... Говорил отец: беги — не послушался... Эх, в Торжке надо было со струга сходить... Сгноит меня теперь этот пёс, крысы в подвале сожрут...»

При воспоминании о крысах по телу Аристарха пробежала невольная дрожь, и Порфирий осклабился:

— Трясёшься, ушкуйная душа? Страшно? А ну отвечай!

— А ты кто, князь али посадник, чтоб я пред тобой отчитывался? — упрямо мотнул головой Аристарх.

Купец ухмыльнулся:

— Я хуже посадника, и отвечать тебе придётся.

— Лучше отпусти по-хорошему, — насупился Аристарх. — За меня Порфирий Пантелеевич от этого крысиного гнезда брёвнышка на брёвнышке не оставит!

— Погодь, и до твоего благодетеля-живодёра ещё доберусь! — заверил купец.

— Сам ты живодёр!..

— Аполлинарий! — вскочил Порфирий с лавки. — Подвесь его на дыбу!

Аристарха схватили и подвесили на дыбу руками за спину, вывернув плечевые суставы. Ушкуйник застонал от боли.

— Ну, скотина? — подошёл к нему купец. — С кем убивал моих ребят?..

Вообще-то Порфирию Платоновичу и так было ясно, кто убил Сильвестра с Провом, однако в голове его созрел план: обвинив Аристарха, добраться до своего тёзки-ушкуйника. Но для этого требовалось выбить из Аристарха признание в причастности к преступлению Порфирия Пантелеевича.

— Ничего я не знаю и никого не трогал, — твёрдо повторил Аристарх.

— Аполлинарий! — свирепо рявкнул купец. — Привяжи к ногам этого недоноска бревно и поддёрни повыше!

Холопы снова засуетились, привязывая дубовое вымоченное бревно, а Аполлинарий потянул за верёвку, вывернув плечи несчастного почти наизнанку. Тот дико закричал.

— Отвечай, пёс! — не унимался купец. — Ты верно сказал, что я не посадник, однако тут присутствует человек посадника, и твоё признание попадёт куда следует, а ты со своими дружками-ушкуйниками будешь предан суду. Говори, собака!

Аристарх молчал.

— Ладно, не хочешь по-хорошему — не надо. Я и без тебя знаю, что ты их побил по приказу ушкуйного атамана Порфирия Пантелеева. Сейчас увидишь. Эй! Исай! — крикнул купец. — Тащи сюда Трофимова посланца!

Холоп убежал, а Порфирий Платонович повернулся к пленнику:

— А куда же Порфишка-ушкуйник уплыл?

— Куда надо, туда и уплыл, — стиснул зубы Аристарх.

— Ну ладно... Аполлинарий! Опусти его.

Палач ослабил верёвки, и ступни Аристарха чуть коснулись пола. Через некоторое время в темницу робко вошёл человек, и Аристарх вскрикнул от изумления, угадав Панкрата.

— Хитёр Трофим, но тут промашку дал, — прошептал ушкуйник.

— Что-что? — насторожился Порфирий Платонович.

— А то, что этого гада Трофим и к нам в Керженец подсылал, чтобы мы там встретили Сильвестра и Прова. Он был у нас и рассказал о твоём намерении убить охотника из Керженца по имени Конь.

— Брешешь! — аж подпрыгнул от злости Порфирий Платонович и, повернувшись к помощнику посадника, поспешно затараторил: — Брешет он всё! Холопов я посылал в Керженец за товаром и заодно попросил разузнать, нет ли там для продажи лошадей. А Порфишка-разбойник с помощью этого душегуба, из-за своих грабительских выгод, чтобы я там не торговал, а они с юрьевским купцом Трофимом ушкуйничали, побили моих людей.

— Во заливает! — усмехнулся Аристарх. — И глазом бесстыжим не моргнёт.

— Он побил Прова и Сильвестра? — подбежал к Панкрату купец.

— Он... и... Порфирий Пантелеевич! — испуганно пробормотал тот.

— А Трофим тебя в Керженец посылал?

— Не-ет...

Распахнулась дверь, и:

— Беда! — заорал кто-то с порога.

— Какая ещё беда? — удивился Порфирий Платонович. — Пожар, что ли?

— Хуже! Осада!

— Татары?! — разинул рот Порфирий.

— Хуже! Люди Прокопа Селяниновича!

Купец побледнел:

— Что им надо?

— Тебя требуют.

— Сам Прокоп тама?

— Да.

— Ещё один разбойник выискался... — прошипел Порфирий Платонович. — И куда только посадник смотрит!.. Исай, скажи смутьянам, щас выйду.

После пребывания в темнице дневной свет ослепил купца. Щурясь и прикрывая глаза ладонью, он услышал гулкий стук в ворота усадьбы и угрожающие крики:

— Открывай, сучий сын, а то ворота снесём!

Порфирий испуганно взбежал на крыльцо и увидел, что подворье окружено плотным кольцом людьми Прокопа Селяниновича. А с этим купцом, Порфирий знал, — шутки плохи. Самого Прокопа хозяин не видел, но от ворот раздался вдруг его голос:

— Открывай добром, Порфишка!

Порфирий Платонович тоненько крикнул в ответ:

— Ты пошто средь бела дня озоруешь, Прокоп Селянинович? Степенный купец, а такое себе позволяешь — в чужой дом без приглашенья врываться!

— Это ты, Порфирий, белоденечный тать! — был ответ. — Ты ворвался в дом товарища моего Федота и насильно умыкнул его сына!

— Аристарх — убийца моих холопов!

— Не тебе судить, Порфирий, кто убийца, а кто праведник! Ты не посадник!

— А у меня тут помощник посадника!

— Помощник — сошка мелкая. Пока добром прошу, Порфирий, отпусти Аристарха! — ещё громче крикнул Прокоп Селянинович. — Не выпустишь, усадьбу твою в щепки разнесу, а тебя на заборе повешу, понял?

Порфирий поёжился: осаждавшие окружили подворье так, что мышь не проскочит. Да притом все они хорошо вооружены. Послать к посаднику за помощью — никто не пройдёт, и до вечевого колокола не добраться... Эх, думал же у себя колокол на всякий случай повесить, так и не повесил — вот и томись теперь в осаде... Может, погодить? Может, сам собой дойдёт до посадника слух о Прокоповых безобразиях?..

Порфирий встрепенулся, когда увесистым бревном люди Прокопа со всего маху так ударили в главные ворота, что они затрещали. Следом послышался новый оклик купца:

— С петлёй на шее болтаться собрался, а, Порфирий?

Эта угроза совсем вывела его из равновесия, и он визгливо заголосил:

— Стой, Прокоп! Стой! Щас отдам парня! Веди его, Исай, — повернулся к холопу. — Да не забудь развязать.

— А с Панкратом что делать? — наклонился к уху хозяина Исай.

— Ничего! — рявкнул Порфирий. — Пущай в тёмной сидит!

Исай скоро привёл Аристарха, который сердито растирал затёкшие от верёвок запястья.

— Забирайте! — крикнул Порфирий.

— Открывай ворота! — приказал Прокоп Селянинович.

— Ишь чего захотел! — огрызнулся Порфирий. — Пущай через забор лезет! Исай, возьми людей и перекиньте этого бугая через забор!

Холопы засуетились вокруг Аристарха, а Порфирий шепнул помощнику посадника:

— Иди в хоромы. Потрапезничай пока, а я скоро. — И одному из слуг: — Проводи и угости по-хорошему, осетринкой. А когда Исай управится с Аристархом, то пришли его ко мне.

— А где ты, господине, будешь?

— В тёмной. У нас с Аполлинарием там ещё дело имеется...

В темнице сидел и дрожал, дожидаясь своей участи, Панкрат. Увидев Порфирия Платоновича и Аполлинария, он совсем пал духом и забился в угол, но палач своей огромной ручищей схватил его за шиворот и подтащил к дыбе.

— Ну а теперь отвечай, — елейно процедил купец. — Ты навёл Порфирия-разбойника на моих людей?

— Дык по приказу Трофима... — прошептал Панкрат.

Порфирий Платонович кивнул:

— Трофим за своё злодеянье ответит. А пока тебе отвечать придётся.

— Смилуйся, господине, я ведь невиновен! — слёзно взмолился Панкрат, когда Аполлинарий начал выворачивать ему руки и вязать их супоневыми верёвками.

— Сдохнешь на дыбе — тогда и смилуюсь! — ухмыльнулся купец.

— Прости, господине! Я отслужу!

— И как ты, продажная душа, отслуживать собираешься?

— Я убью Аристарха!.. — прорыдал Панкрат.

— Его я и без тебя убью, — заявил Порфирий. — Аполлинарий, тяни верёвку!

— А-а-а! Больно!..

— Больно? — удивился Порфирий. — А ну-ка, Аполлинарий, врежь ему по голому пару раз длинником!

Палач засучил рукава рубахи и взял длинный кнут на короткой ручке, как вдруг услышал окрик Порфирия:

— Стой! Сдох, что ли?!

Панкрат, белый как мел, неподвижно висел на дыбе.

— Развяжи, — приказал купец. — Он мне живой нужен.

Аполлинарий положил Панкрата на земляной пол и приложил ухо к его груди.

— Сердце стучит.

— Ну-ка окати водой.

Когда холодная вода коснулась тела Панкрата, он опять заорал:

— За что?.. Я не виноват!

Порфирий шагнул к нему:

— Заткнись и слушай!

— Слушаю, слушаю!

— Я отпущу тебя, но с одним условием. Служить мне будешь, живя у Трофима.

— А что я должон делать? — начал успокаиваться Панкрат.

— Сперва ничего, а потом видно будет. Живи тихо и ничего не предпринимай, пока я сам или кто из моих людей тебе что не прикажет.

Панкрат сглотнул:

— Убьёт меня Трофим...

— За что?! — удивился Порфирий.

— А за что он Фрола убил, который Прова с Сильвестром в Керженец провожал? Он часто ни за что убивает...

— Скажешь ему, что теперь связь у нас будет только через тебя, другого человека от него я не приму. Ну и докажи Трофиму, что ты парень надёжный.

— А вдруг не сумею? — повесил нос Панкрат.

— Жить захочешь — сумеешь. Аполлинарий, распорядись, чтоб его накормили, напоили, дали отдохнуть, собрали в дорогу и отправили в Юрьев-Повольский. Можно с каким-нибудь купеческим стругом до Нижнего.

— Понял, хозяин. — Аполлинарий вытолкал Панкрата из темницы, а Порфирий Платонович вышел следом и увидел Исая.

Тот поклонился в пояс:

— Звал, хозяин?

— Звал. Мотай на ус: Аристарха из Новгорода не выпускать.

Исай округлил глаза:

— А как? Он теперь у Прокопа точно у Христа за пазухой.

— Как хочешь! — рассердился купец. — Но чтоб через пару дней он опять сидел у меня в тёмной.

— А может, его подстеречь и убить?

Порфирий замотал головой:

— Он тута живой нужен. Я сам его убью...

Прокоп Селянинович, зная норов Порфирия Платоновича, понимал, что тот не оставит Аристарха в покое. И он решил забрать его в свои хоромы, где было относительно безопасно. Епифану же приказал усилить охрану усадьбы и следить за людьми Порфирия. Затем Прокоп дал задание ещё одному своему верному товарищу перевезти в хоромы и невесту Аристарха Вазиху.

К ней у Прокопа Селяниновича было особенное отношение. Девушка была очень похожа на исчезнувшую около двадцати лет назад его любимую дочь Анну. Тогда они жили в Торжке, и пятнадцатилетняя Анна вместе с подругами пошла в лес в ночь на Ивана Купалу и домой не возвратилась. Все её сверстники были целы и невредимы, а она как в воду канула. Многие думали, что утонула: молодёжные игрища проходили на берегу Тверды, и вокруг было множество озёр и болот. Тело искали везде, но не нашли, а вскоре прошёл слух, что Анну украли татары, молодой татарский воин из окружения торжокского баскака. Мол, он как-то увидел Анну и до беспамятства влюбился, однако понимая, что Прокоп Селянинович добром не отдаст дочь в степь, в ночь Ивана Купалы выкрал её. Прокоп Селянинович тосковал долго, бил челом баскаку, ездил в степь, но безрезультатно. И вот, много лет спустя, он увидел на своём струге... пропавшую дочь.

Сначала Прокопу показалось, что он бредит, что к старости его стали посещать видения. Присмотрелся: девушка вроде бы похожа на Анну, но у гостьи глаза карие, а у Анны небесно-голубые. И дочь его была лицом бела, волосы, как спелая золотистая нива, а эта девушка смугла и русоволоса. Но чертами — вылитая Анна. И Прокопа как прострелило: да это же дочь Анны!.. И потому он так рьяно кинулся спасать Аристарха: и как сына своего купеческого товарища, и как жениха обретённой, поистине чудом, внучки.

Потрапезовав с Аристархом, Прокоп Селянинович собрался было отдохнуть, но в покои вошла Вазиха. Купец вскочил с лавки и, волнуясь, заговорил:

— Проходи, дочка, проходи, вот и суженый твой тута!

Вазиха засмущалась, прикрыла концом платка лицо, но по глазам было видно, что она рада видеть Аристарха живым и невредимым.

— Садись, милая, садись! — продолжал суетиться Прокоп Селянинович.

Вазиха несмело села рядом с Аристархом. Парень тоже засмущался. В другое время, конечно, Прокоп Селянинович оставил бы молодых наедине. Однако сейчас...

— Аристарх, — вздохнул он. — Ты слыхал, наверное, что у меня много лет назад пропала дочь?

Аристарх кивнул:

— Да, батя про твою беду сказывал.

— Ну так вот, — снова обратил взор на Вазиху купец. — Эта девушка, которую ты хочешь взять в жёны, точь-в-точь вылитая моя пропавшая дочка.

Аристарх оторопел. Вазиха тоже была ошеломлена и даже, забыв девичьи приличья, открыла лицо.

— У тебя же мать русская? — продолжил Прокоп Селянинович.

— Русская, — несмело ответила Вазиха.

— А она не рассказывала, откудова родом?

— Рассказывала... Из сказки.

Прокоп тоже обомлел:

— Из какой сказки?!

— Она говорила, что её родина — Сказка Русь.

— А в каком городе она родилась, говорила? — воскликнул Прокоп.

— Я не запомнила, — жалобно прошептала Вазиха. — Она про Русь всё толковала, да про матушку свою...

— А не Любавой называла она матушку? — аж побледнел купец.

— Любавой? — оживилась Вазиха. — Да, Любавой! Да-да, так она всё время повторяла!

— А её саму-то как зовут?

— Айназа.

— Её в мусульманство обернули?

— Да она вроде Аллаху не поклоняется, хотя наш юрт магометанский. Даже Ногай, говорят, уже веру арабскую принял. Но мама всегда при себе имеет три христианские иконки: Иисуса Христа, Богородицы и Николая-угодника. Она на эти иконки молится, и отец ей не запрещает.

— Айназа... Анна... — прослезился Прокоп Селянинович. — Да ты ж, девочка, внучка моя родная!

Он в порыве нежности притянул к себе растерянную Вазиху, крепко прижал к груди.

— Доченька моя... — гладил её по голове. — Внученька моя... Сколько ж я вас искал... Где только не побывал, чтобы найти. Мать и бабушка ваша горя не выдержала, померла без времени... И вот вы отыскались, родимые... Епифан! — крикнул купец.

— Его нету, — буркнул Аристарх.

— Ах, да! — спохватился Прокоп Селянинович. — Он же следит за подворьем Порфирия Платоновича... Митяй!

Холоп вошёл и поклонился хозяину.

— Вот что, Митяй. Иди и распорядись: мы скоро в Торжок отплываем. — Холоп ушёл, а купец повернулся к Аристарху: — Поедем в Торжок, а оттудова двинемся на поиски моей дочери. Вазиха, где кочует сейчас твой отец?

— Я точно не знаю, — несмело проговорила Вазиха, — но наш юрт вроде самый северный из Ногайской орды. Мои родичи, наверно, кочуют от реки Пьяны к Сейму и зимовать будут у развалин Курска и Рыльска.

— А сейчас где они?

— К Битюгу должны подходить...

— Где этот Битюг? — поднял глаза купец на Аристарха.

Тот молча пожал плечами.

И вдруг:

— Прокоп Селянинович! — ворвался в горницу запыхавшийся и весь залитый кровью Епифан. — Мы Исая споймали! С ним были ещё четверо холопов Порфирия Платоновича. Они тайно хотели проникнуть в твои палаты. Мы их заметили, окликнули, а они обнажили мечи. Короче, Исая взяли, остальных побили. У нас один убитый и трое ранено. Что делать?

— Этот Порфишка, пока мы тут, не успокоится, — сверкнул глазами Прокоп. — Но мне щас некогда с ним возиться. Исайку гоните взашей, а ты вот что скажи: знаешь Битюг-реку?

— Слыхал, — кивнул Епифан. — Течёт по Половецкой степи, в Дон слева впадает.

— Можно туда добраться?

— Добраться-то можно, но далеко.

— А какие там пограничные русские княжества?

— Самое близкое — Липецкое, но оно вроде татарами разорено.

— Постой-постой! — воскликнул Аристарх. — Там рядом, кажись, ещё и Елецкое...

— Может, Воргольское?

— Да нет — Елецкое!

— Ну, это когда было? — протянул Епифан. — Ещё до Батыгина разорения. Там жил мой дед, а после рядом появилось Воргольское княжество, неспокойное и бедовое, с рыльскими князьями... Ведь Рыльск и Курск Батыга тоже стёр с лица земли и запретил там князьям селиться, вот рыльские Ольговичи и подались на Воргол, а липецкие Ярославичи им не препятствовали: одного ж, Святославова корня. Но воргольцы с липчанами поссорились, вернее, татары их стравили, и пожгли друг друга. Сейчас там, должно быть, пепелище...

— А я знаю князя Даниила Елецкого! — заявил вдруг Аристарх. — Ему, кстати, на подмогу ушёл Порфирий Пантелеевич.

— Так знаешь туда дорогу? — посмотрел на Епифана Прокоп Селянинович.

— Поздно, зима на носу, — вздохнул Епифан. — Ты как хочешь — по воде или посуху?

— А как быстрее?

— Быстрее на конях. Ведь мы не за товаром?

— Не за товаром.

— А по воде труднее. Там реки малые, а зима рядом. Примёрзнем к какой-нибудь речушке и околеем от холоду.

— Ну всё, хватит разговоры разговаривать! — заволновался Прокоп Селянинович. — Готовь, Епифан, струг на Торжок. А там коней возьмём — и в Елец.

Прокоп Селянинович с товарищами прибыли в Торжок ранним осенним утром. Над Твёрдой висел клубистый бледно-синий туман, и поначалу даже не было видно, куда пристать. Но опытный лоцман Епифан всё же сориентировался в туманной дымке, и массивный струг мягко причалил.

Кинули трап, и Прокоп Селянинович скомандовал:

— На берег!

Первой на землю ступила судовая прислуга, следом, держа за руку Вазиху, Аристарх, за ними — сам купец. Но не успел Аристарх сделать и шагу, как из тумана, точно нечисть, выскочили вооружённые люди и напали на них.

Прокоп Селянинович успел подхватить Вазиху на руки и взбежал с нею по трапу обратно на струг. Аристарх оказался в самой гуще заварухи и даже успел проломить череп одному из врагов. Но схватка скоро закончилась. Несколько нападавших были убиты, а двое кинулись в воду и скрылись в тумане.

— Кто это были? — возбуждённо кричал Прокоп. — Кто?

— Рядом лодка стояла... чужая, — заметил один из людей Прокопа Митрофан.

— По-моему, в ней был Исай, — хмуро буркнул Епифан.

— Исая мы в Новгороде повязали! — изумился купец.

— Так ты ж сам приказал отпустить его! — вздохнул Епифан.

— Догнать и потопить! — свирепо заорал Прокоп.

— Матвей, Кирилл, Семён! — скомандовал Епифан. — Живо в лодку. Я с вами. Эта скотина от нас не уйдёт!

— Потопить их! — топал ногами купец. — А пса Порфишку, вернусь, на его заборе собственными руками повешу!..

Епифан уплыл. Аристарх с Вазихой опять собрались на берег, но Прокоп Селянинович не пустил их.

— В Торжке, окромя Исая, много Порфирьевых подонков шляются, — отрезал он. — Бережёного Бог бережёт, сидите пока на струге.

Долго ждали Епифана. Туман давно рассеялся, солнце уже прошло свой полуденный путь, когда показалась лодка.

— Ну? Что там? — ещё издали заорал Прокоп Селянинович.

Епифан не ответил. А подплыв к стругу, угрюмо глянул на купца и хрипло сказал:

— Как в воду канул...

— Не догнали?!

— Не догнали... — Епифан злой, как чёрт, поднялся на струг. — Он, мразь, где-то на берегу затаился. Всю Тверцу избороздили вдоль и поперёк, а его как и не бывало!

— Так может, это и не он был?

— Да он! Истинно его рожу я видел! — дёрнул плечом Епифан. — Он меня, сука, околдовал! Я вот будто вижу его, а поделать ничего не могу. Ведьмак поганый! Он где-то рядом, рядом...

— Теперь Исайка как навозная муха от нас не отстанет, — задумчиво произнёс купец. — Теперь постоянно держи ухо востро. Аристарх, вам с Вазихой надо на струге сидеть, да и мне тоже. А ты, Епифан, ступай на берег и купи коней порезвей, потом на них поедем в Елец. Сколько нас будет?

— Да человек пятнадцать, — почесал затылок Епифан. — Вазиха тоже?

— А как же! — удивился Прокоп Селянинович. — Она дорогу будет показывать.

— Какую дорогу? — тихо прошептала девушка.

— Кочевую стезю твоих родителей, — пояснил Прокоп.

Вазиха насупилась:

— А зачем?

— Как зачем?! — всплеснул руками купец. — Чтоб мы отбили у татар мою дочь.

— А вы спросили, желает она, чтоб её от семьи отбивали? — побледнела Вазиха.

— А как же? Она ж по Руси тоскует!

— А потом по семье тосковать будет! — отрезала девушка. — Столько лет живёт в кочевье, привыкла. У неё там муж, дети! Вы про это забыли?

Прокоп Селянинович проворчал:

— Ты, внучка, будто раньше не знала, куда и зачем мы путь держим.

— Знала! — вспыхнула Вазиха. — Но я не могу наводить на свой дом врагов!

— Да какие же мы враги, милая?! — оторопел купец.

— Самые настоящие! — не сдавалась Вазиха. — Вон Аристарх налетел, что коршун, и силой оторвал меня от родительского очага, не спросив ни меня, ни родителей, желаем ли мы того!

— Но сейчас ты ж довольна? — испуганно привстал Аристарх.

— Сейчас, может, и довольна, но на свой юрт вас не поведу. Там без рати не обойдётся, а вы коварные, вы можете убить моего отца, побить братьев. И мама, опять же говорю, уже свыклась со своей жизнью и менять её не захочет.

— Но должен же я с дочкой-то повидаться! — чуть не заплакал Прокоп Селянинович. — Я так долго её искал, по ночам бредил встречей с нею... Внученька, я клянусь, что с голов твоих родственников ни один волос не упадёт и помимо воли Аннушки ничего сделано не будет. Раз она привыкла к другой жизни, пускай там живёт, но я должен увидеть её!

Вазиха молчала.

С шумом и руганью вернулся Епифан. Взойдя на струг, сказал Прокопу Селяниновичу:

— Кони готовы, можно ехать.

— Ну что, внученька? — робко повернулся купец к Вазихе. — Поехали?

Девушка вздохнула:

— Поехали...

Князь Даниил поднялся ещё до света. Что-то не спалось ему, а едва задремлет — кошмары наваливаются, виденья всякие лезут и давай по башке бродить. Непонятные, искорёженные, красноглазые, лохматые рожи. Скалозубые, с длинными когтями, которыми стараются вцепиться в лицо... Даниил вздрагивал и просыпался. По всему телу холодный пот, дрожь в членах, затылок немеет...

Не выдержал князь, вскочил, накинул кафтан и вышел на улицу.

— Уже заморозки, — прошептал. — Скоро зима, а я ещё палец о палец не ударил, чтобы восстановить княжество. Но, чтобы восстановить, надо уничтожить тех, кто его разрушил. Ахмата надо убить... И не только Ахмата. В Ельце его брат Вагиз сидит. Надо заманить его в степь и там с ним расправиться. Но как?..

Мысли Даниила прервал скрип калитки. Князь оглянулся и сквозь сумерки увидел ёжащегося от холода единственного оставшегося в живых после той ужасной бойни за Липецкое княжество соратника князей Липецких — Силая. Тот подошёл и встал рядом, посмотрел в чистое звёздное небо.

— Морозно, — зябко кутаясь в кафтан, вздохнул. — Зима скоро...

— Скоро, — недовольно кивнул Даниил. — А мы сидим тут, зря порты протираем да хлеб пожираем!

— А что делать, княже? — пожал плечами Силай.

— Действовать, вот что!

— Как?

— Так! Выманим Вагиза из Ельца в степь. Я нынче же в город пойду, постараюсь попасться Маркелу на глаза.

— Зачем? — удивился Силай.

— Затем! — строго глянул на друга князь. — Я покажусь Маркелу и скроюсь, а этот предатель с Вагизом пустятся в погоню. Мы же поведём их в степь. А там, я уверен, он будет искать встречи с Ахматом, чтобы тот ему подсобил, и вот тогда мы их всех разом и накроем.

— Рискованно, княже, — покачал головой Силай. — Да и мало нас.

— Рискованно и мало, да, не спорю, но больше сидеть сложа руки я не могу. Я этих выродков уничтожу и восстановлю Липецкое княжество! Эти поганцы его растоптали, всю семью мою извели, Аксиньюшку любимую убили, подданных рассеяли! Никогда им не прощу я этого, и пока в груди бьётся сердце, буду сражаться с ними, сколь сил и крови хватит!

— Ахмата уничтожишь — Ногай не даст княжество возродить, — буркнул Силай.

— Ногаю сейчас не до меня и не до Липеца. В самой Орде больно жарко: Телебуга с Тохтой за ханский стол сражаются, и Ногай всё вниманье и силы нацелил туда. Говорят, он ни того, ни другого не хочет, а либо кого-то третьего в кармане имеет, либо сам размечтался ханом стать. Нет, на Липец ему сейчас плевать. Кочуют себе по Половецкой степи разрозненные юрты, да Ахмат за округой приглядывает. Но у Ахмата сил мало. Понятно, в Ельце татар трогать не будем, а вот в степи прищучим, да ещё обставим так, чтоб было похоже на татарскую междоусобицу.

— Мысль верная, княже, — согласился Силай, — но как там на деле получится?

— А вот вытащим Вагиза из Ельца и дале поглядим, — вздохнул князь. — Ты только помоги мне, Силаюшка!

— Да что ты, княже, меня уговариваешь! — смутился Силай. — Я твой дружинник и в твоём распоряжении полностью до самой смерти.

— И я, князь! — раздался за спинами собеседников голос Руса. — А как разделаемся с Ахматом, так мы с Тяпкой сразу и постриг примем. А то он ругается...

— И вовсе я не ругаюсь! — Как из-под земли выросла высокая фигура Тяпки. — Только считаю, что тебе, князь, в Елец идти не след. Я сам схожу и всё узнаю.

— Друзья мои милые, — мягко проговорил Даниил. — Я понимаю ваши опасения, и я не самоубийца... Ладно, идём вчетвером. Я измажу лицо грязью, надену рваный сермяжный кафтан, на голову шапку глубокую, чтоб не признали. А вернёмся — и приступим к возрождению нашего родного Черлёного Яра. Конечно, Онуз и Воронеж нам не поднять, но Липец восстановим. Только бы справиться с Ахматом и его сворой, чтобы и духу их на Руси не осталось.

— А давайте поскоморошничаем, — предложил Рус.

— Никакого скоморошничанья! — отрезал князь.

— Скоморохи внимание привлекают, — подтвердил Силай, — а мы тихо должны ходить. Нищие мы, нищие...

И правда, когда лазутчики облачились в залатанные зипуны и вымазались сажей и грязью, их стало невозможно отличить от бродяг. Посмеявшись друг над другом, уже собрались идти, но прибежал заспанный Кезинер.

— Вы кудай такая ран?

— Во, Мишка, а мы про тебя совсем забыли! — спохватился Тяпка. — Побудь дома, мы скоро.

— Я тоже хотел ходит, — насупился Кезинер.

— Кезя, дорогой, тут всё равно кому-то остаться надо, — попросил его Тяпка. — Уже некогда нам переменяться. Побудь дома, а мы к вечеру воротимся, ей-богу, обещаю.

Татарин вздохнул:

— Эх-х... Спат не нада многа!..

— Во-во, долго спишь! — кивнул князь. — Ну, в путь...

Шли вдоль Сосны. Вода на реке покрылась тонкой ледяной коркой, однако скоро поднялось солнышко, пригрело — и льда как не бывало. Хруст под ногами перешёл в чваканье грязи. Идти стало тяжелее.

— Давайте в лес свернём, — предложил Силай. — Там по листве сухо.

Свернули с дороги, и перед путниками открылось сказочное осеннее благоуханье: нежаркое солнце, золотой ковёр, расстилающийся по земле, золотистый же окоём деревьев.

Невдалеке протопал по дороге конный отряд. Князь Даниил и его товарищи шли, шли и не заметили, как оказались у стен елецкого детинца.

— Давайте сперва я, — предложил Рус.

— Нет, пойдём вместе, — возразил князь. — Вместе сподручней.

Город казался пустым, прохожих мало.

— Ну? Ищем Маркела? — спросил князь.

— Да он, собака, сам щас небось откуда-нибудь вывернется! — проворчал Тяпка.

Однако бродили по городу долго, а Маркела всё не было.

— Что за чертовщина! — заволновался князь. — Ведь и Вагиза не видать...

И только проговорил, как из княжеских ворот выехал малолетний князь Афанасий. Рядом с ним Дорофей Космачов, Афанасий Хитрых и два десятка дружинников.

Даниил и его друзья сняли шапки и поклонились. У Даниила комок подкатил к горлу.

«Дитятко ты моё, — думал он. — Да как же похож на мать-то!» Душа отца переполнялась одновременно и радостью и горечью. Ему хотелось кинуться и обнять сына, поцеловать его, прижать к груди...

Князь Афанасий проскакал мимо, а с Даниилом поравнялся Дорофей и глянул на мнимых нищих таким пронзительным взглядом, что Даниилу даже показалось, что Дорофей его угадал. Но нет, подстегнул коня и поехал дальше.

— Что делать будем? — прервал молчание Тяпка. — В Ельце, похоже, татей нету.

— Тут что-то не так, — поморщился князь. — Пошли за город. Там последим, может, чего и выследим.

Ещё сильнее нахлобучив на глаза шапки, друзья пошли к воротам. Навстречу им ехал небольшой отряд всадников. Эти люди были, видно, в Ельце впервые. Они с любопытством смотрели по сторонам, настороженно озирались. Тяпка, Рус и Силай прошли мимо всадников, не обратив на них особого внимания. Князь было тоже — однако вдруг замер, оглянулся и прошептал:

— Порфирий Пантелеевич...

— Что остановился, княже? — тронул за рукав Даниила Рус.

— Постойте! Это же Порфирий Пантелеевич!

— Кто-кто?

— Ушкуйник, который искал меня, чтобы отдать татарам. Он и тут меня ищет. Только вот почему с ним Конь?..

— Ну а на чём же ему ехать? — удивился Силай.

Князь посмотрел на Силая, повертел пальцем у виска и коротко бросил:

— Порфишку взять надо!

— Погоди, — угомонил его Тяпка. — Пошли в лес, там всё обдумаем...

Выкрасть человека для Тяпки и Руса не составляло труда. Они оставили князя Даниила и Силая в лесу, возвратились в Елец и вскоре вернулись на конях, с привязанными под брюхом животных двумя пленниками.

— Поехали домой! — весело гикнул Тяпка. — Там с ними разберёмся.

— А хоть того взяли, кого надо? — спросил князь.

— Да того, того! И второго в придачу, — заверил Тяпка. — Погнали!

— Дай гляну, — подошёл к полоняннику князь, открыл ему лицо и расплылся в улыбке: — А-а-а, Порфирий Пантелеевич! Тот, который наслал на Керженец разбойников и хотел меня убить. Ну, теперь мы тебя, змей, поджарим!

Рот атамана был плотно забит тряпкой. Он отчаянно замычал и задёргался, пытаясь высвободиться.

— Ишь вьюн! — хмыкнул князь. — Не нравится!

— Ну пошли, княже! — снова нетерпеливо заговорил Тяпка. — К вечеру клонит. Тяжко идти будет.

— Погоди, дай на второго погляжу, — отмахнулся князь. — Эх, хоть бы Козьма или Фома. Я б этих выродков рядышком на одной осине повесил!

Даниил подошёл к другой лошади, наклонился и... изумлённо воскликнул:

— Это же Конь!

— Да вижу, что не кобыла, — хохотнул Тяпка.

— Какая ещё кобыла! — огрызнулся князь. — Это сын моего спасителя, зовут его Конь. Только почему он с разбойником в одной компании, не понимаю... Развяжите его!

— Зачем? — нахмурился Тяпка. — Дома разберёмся.

— И разбираться нечего! — отрубил князь. — Это друг. Развязывай, кому сказано!

Когда Коня развязали, он шмякнулся на землю, но быстро вскочил, вырвал изо рта тряпку, продлевался и кинулся к Даниилу обниматься, приговаривая:

— Живой! Князь живой! Вот радость-то!

Даниил похлопывал его по спине, спрашивая:

— Как же ты в Елец-то попал?

— Да тебя искал! И брата Вепря!

— А что, брат пропал? — помрачнел князь.

Конь тяжело вздохнул:

— Отца тати убили, сестру и одного брата, а второго в полон забрали. Говорят, он в Ельце в тёмной сидит у разбойника Маркела.

— Что-то не пойму, — покачал головой князь. — На Керженец напали люди Порфирия?

— Ну!

— А что же тогда ты с ним якшаешься? — разозлился князь.

Конь рыкнул:

— Да не этого Порфирия, княже, а новгородского купца Порфирия Платоновича!

— Но там же были ушкуйники — Козьма и Фома!

— Они своего атамана предали и вместе с людьми Порфирия Платоновича и с татарами напали на Керженец, чтобы тебя пленить. Не нашли тебя и в злобе сожгли Керженец, людей побили, а Вепря в полон забрали. А Порфирий Пантелеевич шёл к тебе на выручку, но тоже не нашёл и теперь ищет тебя по всему свету. А ты заместо благодарности... Развяжи его, княже!

— Развяжите, — тихо приказал Даниил.

Освободившись, Порфирий Пантелеевич подошёл к князю и обнял его. Потом усмехнулся:

— Ну и дружина у тебя, княже, истинные разбойники! Уж на что я ловок, всё Поволжье при упоминании моего имени дрожит, а эти молодцы нас с Конём вмиг скрутили, и пикнуть не успели. В Ельце небось друзья мечутся, нас потерявши, а мы тута.

— Надо им сообщить, — предложил Тяпка.

— Их с собой забрать надо, — заявил Рус.

— А брата выручать? — заволновался Конь.

— Если он в Ельце, то выручим. Но потом. А пока домой.

— А наши ребята? — напомнил Конь.

— Вот и поезжай в Елец и забери их, а мы тут подождём.

— Какие-то людишки туда-сюда мотаются, — заслышав конский топот на дороге к городу, сказал Силай. — В Елец шли, они навстречу проехали, из Ельца идём — опять они.

— А не по наши ли души мотаются? — пробормотал Тяпка. — Мы не видели в городе ни Вагиза, ни Маркела, да и малая княжеская дружина куда-то уехала.

— А ведь верно, — согласился Даниил. — А ну поспешим. Там же Кезинер с ребятами остались!

Едкий дым лез в нос и глаза, когда они подъехали к своей деревне.

— Пожгли, сволочи! — завопил Тяпка, врываясь на пепелище. — Кезинер!

Тишина оглушила, зловещая тишина. Жар и дым обдавали всадников, да лёгкое потрескивание горящего дерева чуть нарушало эту глухую, жуткую тишину.

— Кезинер! — снова закричал Тяпка. — Ты где?

— Перестань орать! — одёрнул брата Рус. — Может, тут засада.

— Плевать! — грубо оттолкнул его атаман. — Где?! Какая засада?! Маркел! Паскуда! Если ты здесь, вылезай, падаль болотная! Кезинер!..

— Вон он! — воскликнул Рус. — Распятый!..

Все оглянулись и увидели ужасную картину. У подножья толстой берёзы лежали бездыханные тела их новых молодых товарищей. К берёзе же была прибита перекладина, и на этом жутком кресте ещё шевелился Кезинер. Руки его были пригвождены к перекладине, а ступни к стволу дерева. Голова обвисла, из-под гвоздей сочилась кровь.

— Снимайте! — закричал князь. — Вроде ещё живой!

Кезинера осторожно сняли, предварительно вытащив гвозди из рук и ног, и положили на землю. Лицо его было восковым.

— Можно спасти, — посмотрел на страдальца Порфирий Пантелеевич и повернулся к своим людям: — Семён, сделай что-нибудь.

Знахарь приложил ухо к груди Кезинера, потом стал ощупывать его, давить и растирать грудь, массируя сердце. Потом он достал мазь и начал втирать её в кожу, время от времени снова слушая сердце и что-то бормоча.

— А ну-ка разойдитесь! — скомандовал наконец он. — Воздуху дайте!

— Жить-то будет? — спросил Тяпка.

— Может, и ^:будет, — буркнул Семён.

— Если Сёмка взялся — поднимет, — заверил Порфирий Пантелеевич. — Но не пойму я: с чего вы по этому татарину убиваетесь?

Тяпка вспыхнул:

— Да, Кезинер — татарин! Но он крещёный татарин. И он бывал с нами в таких переделках, что тебе и не снились, и ни разу не струсил, не предал, в бою затылка не показал! Он для нас родным, кровным братом стал, понял?

— Да понял, понял, — проворчал Порфирий Пантелеевич. — Однако понял я и то, что тут побывал ваш лютый враг. И он, думаю, на этом не остановится.

— Маркел Буня с баскаком Вагизом были тута, — вздохнул Тяпка. — Они князя Даниила ищут. Вот, почти нашли...

— Уходить надо, — заявил Рус.

— Никуда уходить не надо, — возразил князь. — Они на наживку клюнули. Раз уже сюда пришли, придут и другой, а мы их встретим.

— Не надо их здесь встречать! — замотал головой Тяпка. — Здесь земля князя Афанасия Елецкого, и их гибель в этом месте навлечёт гнев Ногая на всё княжество. Рус прав, отсюда надо уходить, и немедля. Кезинер, видать, им ничего не сказал, иначе нас бы тут поджидали. Надо найти местечко поукромнее и оттуда дразнить Вагиза, в степь выманывать. А Маркела можно и в Ельце прибить. Маркел не татарин, за него с князя Афанасия спросу не будет.

— Но сперва надо брата моего вызволить! — вскинулся Конь. — Он у Маркела в темнице сидит.

— Откудова знаешь? — недоверчиво нахмурился Тяпка. — Может, давно уже у какого-нибудь фрязина на галерах вёслами наворачивает?

— Мы на Волге поймали татарина, который знает о погроме в Керженце, — пояснил Порфирий Пантелеевич. — Он и навёл нас на Елец и на Маркела.

— Ну, это дело нехитрое, — кивнул Тяпка. — Нам самим Маркел как кость в горле. Хуже Рвача стал, совсем обнаглел. Мы и брата твоего вызволим, и заодно Маркела прибьём. А пока уходить надо. Что там с Кезинером-то?

Семён продолжал колдовать над пострадавшим. Он уже привёл его в чувство и сейчас обрабатывал раны на руках и ногах.

Кезинер тяжело дышал, глаза были закрыты, но лицо порозовело.

— Ну? — наклонился к знахарю Тяпка.

— Тяжёлый, — вздохнул Семён, — но должон выжить. Телом силён, да и духом тоже.

— А двигать-то его можно? Уходить нам отсюда надо.

— Сделайте мягкие носилки и осторожно несите. А далеко?

— На Красивую Мечу пойдём? — глянул на брата Рус.

— Это близко, — подал голос князь Даниил. — В устье Становой Рясы идти надо, там лес дремучей, там Воронеж. Татары туда не суются.

— Пожалуй, — согласился Тяпка. — Пока от Вагиза подальше, и оттуда потом на татар легче ходить будет. Там и Ахмата можно перехватить, и Вагиза прищучить. Готовьтесь, друзья, парней похороним и двинемся. Небось к утру Маркел с татарами опять припожалуют, а нам ни убивать их тут нельзя, ни самим даваться им в руки резона нету. Веди нас, князь, куда пожелаешь.

Даниил кивнул и принялся отдавать последние распоряжения.

Лесным людям не привыкать менять места обитания. За годы существования шайки под водительством атамана Кунама, а затем и Тяпки, разбойники сменили много их в пойме Дона и Воронежа. И вот — очередное переселение, туда, где они раньше не бывали, в устье Становой Рясы. И правда, не зря выбрал это место князь Даниил. От Ельца подальше, к степи поближе. Не сказать, чтобы липецкое пепелище рядом, но всё же по Воронежу можно быстро до него добраться. И сама река, любимая река Даниила, всё время напоминала ему о счастливой молодости и словно давала надежду на возрождение своего родового княжества.

А Елец... Ну что Елец? Не по душе Даниилу этот город, и местность поймы Сосны и Воргола наводила на него тоску и уныние. И было больно, что его малолетний сын, наследник вдруг оказался не липецким, а елецким князем. Но пока выбора нет: Липец разрушен...

С лёгкой душой покидал князь Даниил берега Дона, без сожаления и даже с какой-то злостью бросил прощальный взгляд на устье Сосны. Не трогали его душу краски купающейся в водах Дона ярколикой луны. Он уходил отсюда навсегда...

Было уже за полночь, когда шайка... да нет, не шайка, а дружина малая князя Даниила отошла далеко от Дона. Миновали лесной массив, углубились в неширокую степную полоску Дубны, затем снова лес, многочисленные перелески и беспрерывная дорога, а точнее, лесное, степное и межлесное бездорожье.

А когда-то были тут дороги, по которым хаживали и езживали липецкие русичи. Особо интересовала в этих краях мастеровых из Онуза руда железная. Дымарь со своими подручными копали эту руду, возили в город, плавили, отделяли железо и ковали всякую всячину и для смерда-землепашца, и для воина-дружинника. Езживал сюда за рудою и Шумах, и другие мастера из Онуза и Липеца. Иные прибывали на жительство аж из самого Киева и на новых изделиях ставили прежнее своё клеймо, киевское. Жили тут люди, работали, торговали... И вот всё запустело. Заросли все стёжки-дорожки...

Из-за Кезинера двигались медленно. Осторожный, чуткий Рус, как всегда, сзади, следит за тем, чтоб никто не застал их врасплох. А князь Даниил впереди. Он и вёл остальных. Когда-то в молодости, ещё до Ахматова погрома, когда баскаком был Содном, они с дядей князем Святославом, Содномом и отцом князем Александром и малой дружиной ездили в эти места охотиться. Добывали зверя, радовались жизни и просто так бродили по этим тропам, лесам и перелескам. Весело, легко тогда было, и казалось, что жизнь бесконечна... Но вот — обрыв, обвал, горе-горькое, слёзы, и теперь они сами, будто и не у себя дома, крадутся, как звери, с оглядкой и звериными тропами...

— Стойте! — крикнул вдруг Тяпка.

Даниил остановился, огляделся. За дорожными мыслями и не заметил, как поднялось солнышко. Но что случилось-то? Князь повернул коня и проехал назад. Тяпка, Порфирий Пантелеевич и знахарь Семён тоже спешились.

— Что стряслось? — спросил князь.

— Кезинеру плохо.

Даниил спрыгнул с коня. Кезинер, лёжа на носилках на земле, тяжело дышал, метался и бредил. Лицо его побагровело и было покрыто густым липким потом.

— Отойдите, отойдите! — велел Семён. — И ты, атаман, отойди.

Отошли, и Тяпка скомандовал:

— Всем пока отдыхать! Рус, Пыряй, Конь — следите за округой. Чтоб рядом не было ни души!

Сам он с князем и Порфирием прилегли на тёплой попоне под разлапистым дубом на полянке, покрытой бурым осенним лиственным ковром.

— Я, конечно, княже, в твои планы не лезу, — вздохнул Тяпка, — но понимаю так, что перво-наперво нам надобно разместиться на новом месте, выручить Вепря, ну а посля приступать к осуществлению тобою задуманного...

— Ты нам, Порфирий Пантелеевич, поможешь? — с надеждой посмотрел на ушкуйника князь.

— А зачем я сюда приехал? — пожал плечами Порфирий. — И я, и мои люди в твоём распоряжении.

— Вот и ладно...

Говорили о разном, и вдруг...

— Атаман! Атаман! Лазутчика споймали! — услышали они крики дозорных. — А ну иди!.. Ишь ты! Упирается!..

— Я его ране где-то видал! — пиная ногой в зад неизвестного, которого тащили за руки Рус и Пыряй, орал Конь.

— Да это ж Исай! — охнул Порфирий Пантелеевич. — Это ж холоп Порфишки Платонова!

— Эй, ты как сюда попал? — рявкнул Конь.

Исай задрожал.

— Т-товар ищу для моего господина... — пролепетал он. — Порфирий Платонович в Рязанщину послал, вот я и... хожу...

— Но тут же граница Руси!

— Из Рязани в Орду иду, по хозяйским делам...

— С каких это пор у Порфирия Платоновича холопы ходят в товарищах? — усмехнулся атаман ушкуйников. — Или у него совсем дела плохи?

— Не знаю... ничего я не знаю... — бормотал Исай. — Он послал... вот и иду... тута...

— А не боишься?

— Кого?

— Татар.

— А чего их бояться?

— Ограбят.

— Да что ж с меня взять?.. — едва не пустил слезу Исай.

— А как же ты идёшь за товаром без своего товара? — не успокаивался Порфирий Пантелеевич.

— Так я... ищу... А найду и сообчу хозяину... Ну а дале он сам... Ох, отпустили б вы меня, православные, — заголосил Исай. — Я ж вам ничего худого не сделал!..

— Ну и где твоей стезе конец? — спросил князь.

— Можа, в Дербенте, — не моргнул глазом Исай.

— Далёко, — покачал головой Даниил. — Отпустим его? — товарищам.

— Да больно уж тёмный человек, — нахмурился Порфирий. — Не с добром он тут, не с добром.

— И что предлагаешь? — зыркнул на Порфирия Тяпка.

— Задержать его.

— А может, убить?

— Убить?! — удивился Порфирий Пантелеевич,— Не, ну это как-то...

— А на что он нам сдался? — пожал плечами Тяпка. — Полон мы не берём, а всех подозрительных казним легко. Башку с плеч — и готово!

Услышав это, Исай с воплями кинулся в ноги Порфирия Пантелеевича:

— Да что ж я вам плохого сделал-то, люди добрые!.. Шёл своей дорогой, никого не трогал, никому не мешал!.. За что? За что предаёте смерти лютой?..

— Замолкни, скотина! — оттолкнул его ногой ушкуйник. — Тебя пока ещё никто не трогает!

— Щас тронем, — заверил Тяпка. — Рус, Пыряй, оттащите эту мразь в лес, там прибейте и закопайте.

— Смилуйся, атаман! — кинулся Исай целовать уже сапоги Тяпки.

— Ты это... правда... — буркнул Порфирий Пантелеевич.

— Что — «правда»?! — рассердился атаман. — Сам же сказал, что тёмный он!

— Мало ли тёмных по свету шляются, и всех убивать, что ли?

Тяпка покачал головой:

— Ну, попомни мои слова, Порфирий Пантелеевич. Этот поганец ещё не раз дорогу нам перейдёт. И тут он не зря появился. Много в отряде моём атаманов стало, а нужен один. Атаман Кунам живым этого нюхача не выпустил бы... А ты, князь, что скажешь?

— Я невиновных не казню.

— Ну, раз так, будь по-вашему, — махнул рукой Тяпка. — Рус, отпусти его на все четыре стороны.

— Иди, гнида! — двинул Исая в челюсть Рус. — Твоё счастье, что заступники нашлись! Иначе не сносить бы тебе головы.

Исай сплюнул выбитые зубы и кровь изо рта. Сперва медленно, точно не веря, что уцелел, поплёлся к деревьям, а потом вдруг рванул без оглядки и мгновенно скрылся в кустах.

А недовольный Тяпка ещё долго не мог успокоиться. Подошёл Семён, сказал, что Кезинеру стало намного лучше, он уснул, можно идти дальше. И — пошли, и к обеду следующего дня достигли правого берега Воронежа. Пошли вверх по течению реки, пока к вечеру не увидели заросшее густым лесом устье Становой Рясы.

Уставшие дружинники попадали на землю и уснули. Однако дозор во главе с Русом не дремал. Дозорные обшарили всю округу и только когда убедились, что посторонних ни на ближних, ни на дальних подступах нет, тоже расслабились. Легли и князь с атаманами. Тяпка уже задремал, когда к нему подошёл Семён и тихо шепнул:

— Кезинер очнулся...

С восходом солнца лагерь дружины князя Даниила проснулся, зашевелился, загудел, как пчелиный улей.

Тярка велел готовить к зиме жилища. На первый случай рыть землянки, а потом валить лес и рубить избы. Решили, что первым поедет в Елец на разведку Конь. Он должен разузнать расположение хором Маркела Буни и заодно послушать разговоры ельчан об общей обстановке в княжестве, о действиях баскака, княжеского окружения и самого Маркела.

Освободившись от первоначальной суеты, Тяпка пошёл навестить Кезинера. Он был уже у него ночью, когда позвал Семён. Однако татарин тогда был ещё слаб, не мог говорить, и друзья только обменялись взглядами.

— Ну что, Мишка, лучше стало? — присел рядом с лежанкой больного Тяпка.

— Лучше... — хрипло ответил Кезинер.

— Ты помнишь, кто тебя казнил?

— Помнишь...

— Кто?

— Маркела с Вагиза напала...

— А почему они тебя крестовали?

— Налетела, как стая шакала... — закашлялся Кезинер. — Ребята побила. Маркела спросила: «Зачем тута?» Я сказала: «Моя дела, где жит». А Вагиза сказала: «Что ты, татара не кочуешь, а жит на урус земля? — И заорала: — Можа, ты и вера меняй?» Я показала креста и сказала, что я христиана. Вагиза ещё больше заорала: «Можа, ты коназ Данила слюжит стала?» Я сказала, никакой коназ не знала, живу сама. А Маркела, хитрая шакала: «Ты и эти, кто убила, во всех избах жит? Кто ещё с тобой жит?» Я сказала, что татара семей христиана ранше жит, а урус тута нет.

— И Буня поверил?

— Я не знала, поверила — не поверила. А вот Вагиза ещё пуще заорала и приказала моя на крест, а слобода жечь. Маркела начала моя спросит ещё о коназ Данила, но Вагиза его перебила и приказала немедля моя казнит, а деревня жечь и уходит коназ Данила искал...

— Понятно, — задумчиво молвил Тяпка. — Вагиз — дурень неотёсанный, слава Богу. Маркел хитёр, но его хитрость уйдёт вместе с его головой. Ладно, брат, отдыхай, — поднялся атаман, бережно потрепал больного по плечу и добавил: — Мы ещё поратимся. Отдыхай...

Работа по устройству лагеря шла полным ходом. Отдохнувшие за ночь люди рыли землянки, валяли и разделывали лес. Князь и атаманы не только руководили, но и сами, засучив рукава, трудились в поте лица. Лишь Рус со своими дозорными были освобождены от строительных работ. И ближе к вечеру Рус прибежал к князю и Тяпке взволнованный и возбуждённый:

— Конь с чужаками!

— Какими ещё чужаками? — вытаращил глаза на брата Тяпка и схватил меч. — Где?

— В лесу, недалече.

— Дружина! — скомандовал князь Даниил. — Оружье к сече готовь! По местам!

Каждый воин занял свою, заранее обговорённую на случай тревоги позицию. Порфирий Пантелеевич встал рядом с князем чуть впереди дружинников. Вскоре к ним присоединился и Тяпка.

— Неужто Конь предал нас? — вздохнул атаман.

— Не мог он предать! — возразил князь. — Это какое-то недоразумение.

— Что-то слишком часто за последнее время у нас недоразумения происходят, — недобро глянул на Порфирия Пантелеевича Тяпка.

— Ты, атаман, на меня по-волчьи не зыркай! — вспыхнул ушкуйник. — Не может Конь врагов привести... — И, всматриваясь в прореху между деревьями на поляну, где появились незнакомцы, крикнул: — Да это ж Прокоп Селянинович! А вон Аристарх! Это же наши, новгородцы! Братья, сюда!..

Порфирий Пантелеевич выбежал из укрытия навстречу пришельцам, а князь с Тяпкой недоумённо переглянулись. Увидев Вазиху, Тяпка раскрыл рот:

— А это кто?!

Взволнованный радостной встречей Порфирий Пантелеевич только махнул рукой: не приставай, мол.

Князь Даниил с Тяпкой отозвали Коня в сторону.

— Кто такие? — буркнул Тяпка.

— Новгородцы.

— И где ж ты их подцепил? — полюбопытствовал князь.

— В Ельце.

— Тоже братьев ищут? — съехидничал Тяпка, но, увидев, что Конь мгновенно насупился, добавил: — Да не обижайся! Люди-то надёжные?

— Надёжней не бывает, — заверил Конь.

— Ладно, посмотрим. Ну? Что в Ельце?

— Да что, — пожал плечами Конь. — Маркела с Вагизом не нашёл. Может, на наше пепелище опять уехали, а может, и ещё куда.

— А люди что говорят? — спросил князь.

— Маркел от Вагиза, говорят, ни на шаг. Слухи ходят, что князь Даниил в ближнем лесу объявился, вот они и рыщут.

— А про брата спрашивал?

— Спрашивал. Бают, у Маркела в тёмной под теремом какой-то полонянник сидит. Но кто он и откудова — не ведомо.

— Расположенье Маркелова терема разглядел?

— Разглядел.

— Ну, значит, надо действовать, — кивнул Тяпка. — Хоть и нынешней ночью.

— А не рано? — засомневался князь Даниил.

— В самый раз, — хитро посмотрел на собеседников атаман. — Возьмём Руса и Пыряя — он мне по нраву, шустрый мужик, — тихо зайдём к Маркелу в терем, дождёмся его возвращенья из лесу, а там нож под ребро и...

Месяц постарел и не показывался на глаза. Тишина была такой, что давило на уши. Безветренный прозрачный воздух позволил опуститься на землю едкому, жгучему морозцу, который сразу взялся за дело и сковал воду, посеребрил инеем побуревшую листву и траву.

Тяпка с соратниками добрались до Ельца ещё до полуночи. Сторожа дремали, на улицах ни души, и пришельцы легко проникли в город. Отыскав Маркелов терем, они бесшумно пробрались внутрь. В тереме было темно и тихо.

— Вон в ту палату Маркел по приезду всегда заходит, — показав пальцем, шепнул Конь. — Там, гля, холоп стоит...

— Рус!.. — скомандовал Тяпка.

Рус тенью скользнул во тьму, и через несколько мгновений раздался звук глухого удара. Холоп упал, и Рус оттащил его в угол.

— Пыряй, становись на его место, — велел Тяпка. — В темноте Маркел не разберёт.

— А вдруг он со светом войдёт?

— А ты отвернись. И не бойся, его охрану мы обезвредим. Сколько человек с ним обычно ходят? — Коню.

— Два-три, не боле.

— Справимся...

И едва Тяпка проговорил, во дворе послышался шум.

— Иди в палату, — толкнул Коня Тяпка. — Там и встретишь хозяина. Только рот ему сразу заткни, чтоб не раскричался и не поднял тревогу.

— Заткну, — пообещал Конь и скрылся за дверью.

Пыряй встал возле двери и замер. Вскоре появились трое. Впереди шёл Маркел, чуть сзади два здоровенных холопа, один держал факел. Подойдя к двери, Маркел увидел незнакомца, но не успел даже ахнуть, как холопы уже лежали на полу, а его самого Пыряй втолкнул в палату, где за дело взялся Конь: заткнул ему тряпкой рот, а потом быстро связал и усадил на лавку. Тут же вошли и Тяпка с Русом, а Пыряй остался за дверью для дозора.

— Ну, здорово, Маркел! — хмыкнул Тяпка.

Маркел лишь замычал в ответ.

— У него ж рот заткнут, — рассудительно заметил Рус. — Поэтому он не может тебя поприветствовать.

— Так вынь кляп.

— Нельзя, заорёт.

— Не заорёт. Пущай только пикнет, вмиг глотку проткну, — направил конец лезвия сабли на горло пленника Тяпка.

— Коли так, можно и вынуть. — Конь выдернул тряпку.

— Ну? — В голосе Тяпки зазвенел металл. — Угадал меня, Буня?

— Угадал, разбойник... — прохрипел Маркел. — Что надо?

— Пошто бранишься? — слегка надавил саблей на горло Маркела атаман. — А то ведь кровью зальёшься, скот падальный и разбойник самый настоящий, понял?

— Понял, — пролепетал Маркел. — Что надо, атаман?

— Вот это другое дело, — удовлетворённо кивнул Тяпка. — У тебя в тёмной человек сидит.

— Какой человек?

— Из Керженца, Вепрем зовут.

Маркел дёрнулся:

— Нету у меня такого человека!

— Есть! — сильнее надавил на саблю Тяпка. — Есть, Буня, есть...

По шее Маркела потекла кровь, и он испуганно забормотал:

— Есть! Есть!..

— Надо привести его сюда, — велел Тяпка.

— Да как же я его приведу, коли я связан? — пискнул Маркел.

— А тебе самому и не надо никуда ходить. Зови холопа и приказывай.

— Дык связан же я...

— А мы тя развяжем, и Пыряй позовёт одного из твоих холопов, и ты спокойненько прикажешь ему привести Вепря. Потом мы уйдём, но смотри не дёргайся, иначе проткну насквозь. Понял, скотина?

— Понял-понял!..

Вскоре Маркел был освобождён от верёвок и, когда в палату заглянул растерянный холоп, приказал ему:

— Приведи сюда пленника из тёмной.

— Слушаюсь, — кивнул холоп, но вместо Вепря привёл с десяток вооружённых слуг. В воздухе явно запахло кровопролитием. Пыряй отпрыгнул от двери и тоже встал позади Маркела, обнажив саблю.

— Прикажи им убраться, — шепнул на ухо Буне Тяпка. — А то щас кишки твои на саблю намотаю.

Маркел, почуяв под ребром холодное и жгучее лезвие, крикнул:

— Кто вас звал, быдло поганое?!

Холоп, которого посылали за Вепрем, согнулся в поклоне:

— Господин, я думал...

— Ты — думал? — аж подпрыгнул на лавке Буня. — Тебе нечем думать! Ты не думать должон, а исполнять волю хозяина. Все вон! Где пленник?

Холопов как ветром сдуло, а поднявший тревогу вскоре привёл в палату заросшего волосами грязного, завшивленного, гремящего цепями человека.

— Вепрь! Вепрюшка! — кинулся к нему Конь.

Но измученный неволей узник не угадал брата. Закрыв лицо руками, он вскрикнул, попятился и прижался к стене.

— Да что ж с тобой, братец, сделали?! — взъярился Конь и замахнулся саблей на Буню. Тот испуганно заорал.

— А ну стой! — преградил дорогу соратнику Тяпка. — Погоди, он опомнится... Вепрь! — позвал полонянника. — Тут брат твой, Конь. Не угадываешь?

— Бра-а-ат... — опустил руки, вглядываясь в полумрак, несчастный. — Где брат?..

— Вот он я! — обрадовался Конь. — Вот он я, Вепрюшка!

Братья обнялись. Вепрь, дрожа, всхлипывал:

— Я знал, знал, что ты выручишь меня... Вытащишь из этого вонючего подвала...

Тяпка похлопал Коня по плечу:

— Ну хватит, хватит, уходить надо! — Повернулся к холопу: — Пошёл прочь, и чтоб никто сюда ни ногой.

Холоп исчез, а Маркел снова насторожился:

— Пошто этак?

— Расковывать Вепря будем.

— Так они не помешают, а наоборот помогут... И, — ёкнув, упал от удара саблей плашмя по голове.

— В мешок его! — велел Тяпка. — Где клещи?

— Вот они, — отозвался Рус. — Расковывайте Вепря, быстро, быстро!.. — Он встал у двери, прислушиваясь. В тереме было тихо.

Вепря расковали, цепи бросили в палате, а сами через уже известные ходы вышли из терема. Так же быстро покинули елецкий детинец и скрылись в лесу.

Солнце уже подплывало к вершине небосвода, когда лазутчики возвратились в лагерь.

Маркел Буня очухался ещё по дороге, однако от сильного удара почти не понимал, что с ним происходит. Его грубо затащили в сени наспех вырытой землянки князя Даниила.

Сам князь в углу землянки беседовал о чём-то с Прокопом Селяниновичем и до такой степени был увлечён разговором, что сначала не обратил внимания, кто вошёл.

— Будь здрав, княже! — махнул приветственно рукой Тяпка.

— И ты будь, — рассеянно кивнул князь. — Забирай и уходи.

— Чево «забирай и уходи»?! — оторопел Тяпка.

И только тут Даниил оглянулся. Он как-то неестественно, невесело улыбнулся — не потому, что ему весело было, а потому, что в этом случае просто надо было улыбнуться. И сказал:

— А, вернулись!

Прокоп Селянинович встал и пожал атаману и остальным руки, а князь спросил:

— Ну и как дела?

— Дела что надо! — ухмыльнулся Тяпка. — Рус, тащи иуду!

В землянку заволокли полуживого Буню.

— И кто это? — прищурился князь.

— Не угадал? А вспомни, кто вокруг тебя в Ельце кружился.

— Неужто Маркел?

— Он самый.

— Какая встреча! — поднялся с лавки князь. — Прямо хоть целуйся с дорогим гостем... Ты искал меня, Маркел, а я тебя нет. Но в жизни всяко бывает, и вот мы встретились. Правда, ты бы хотел принять меня в своих подземельных хоромах, но не получилось. Получилось — в моих. Друзья! — обернулся Даниил к соратникам. — Будьте к господину Маркелу почтенно-гостеприимными. Угостите его батогами али длинником. Атаман, займись. Разузнай, зачем он меня искал и каковы намерения по отношению к нам и князю Афанасию у Вагиза.

— Княже! — бухнулся на колени Маркел. — Княже, тебя ввели в заблужденье!

— Какое заблужденье? — удивился Даниил.

— Я не хотел тебе зла! — завопил пленник. — Я всегда признавал тебя законным князем!..

— Как и Олега Воргольского?

— Ну, в Ворголе ж я жил... — пробормотал Буня.

— Правильно, жил и воевал против князей Липецких.

— Я не воевал!..

— На рати тебя не видали, это верно, но денег немало потратил, помогая против нас Рвачу и своему князю.

— Не было такого! — взвизгнул Маркел.

— А может, ты и в Керженце не был?

— В Керженце? В каком Керженце?!

— Ах, паскуда! — разозлился князь. — Память отшибло? Может, ещё и Вепря не знаешь?

— Знаю... — пустил слезу Маркел. — Но я... Я его у татарина выкупил!

— Какого татарина?

— А мало ль татар тут шастают? Проезжал мимо один, вёл на привязи полонянника. Мне жалко стало, вот я и выкупил. Я ж подумал, что своих надо выручать, а то к латинам продадут, замучают на галерах...

— Во заливает! — усмехнулся Конь. — Дурачком прикидывается. Можа, Вепря позвать?

— Зови, — согласился князь.

Вепрь вошёл в землянку уже отмытый и в кружок подстриженный. Глянул на Маркела, но ничего не сказал.

— Знаешь его? — кивнул на пленника князь.

— А как же мне этого пса не знать? — скривился Вепрь.

— Что ж ты своего благодетеля ругаешь-то? — усмехнулся Даниил. — Он же тебя из татарского полона спас.

Вепрь сжал кулаки:

— Да это он меня в цепи заковал! Ещё в Керженце! Он там хуже татар свирепствовал...

— Неправда! Не был я там! — заголосил Маркел. — Этого парня татары мучали, и у него в башке всё перепуталось! Я его выкупил и хотел отпустить, а он стал буйствовать, вот мне и пришлось его на время на цепь посадить. Я уж было выпускать его собрался, а тут вы нагрянули...

— Ладно, хватит брехать! — оборвал Буню Конь. — Значит, никакого Керженца ты не знаешь?

— Не знаю!

— Пыряй! — закричал Конь. — Иди сюда!

Пыряй вошёл, и Конь спросил Буню:

— Знаешь этого человека?

— Впервой вижу, — побледнел тот.

— А ты его? — повернулся Конь к Пыряю.

— Ещё бы не знать! — скрипнул зубами Пыряй. — Всю жизнь буду помнить, как он в Керженце зверствовал!

— Ты меня с кем-то путаешь, добрый человек, — залебезил Маркел.

— А Кезинера знаешь? — вмешался Тяпка.

— Какого Кезинера?

— Какого в устье Сосны на кресте распял.

— Я никого не трогал!

— Позвать и его?

— Живой?.. — вырвалось у Буни.

— Живой! — засмеялся Тяпка. — Ну вот ты, гад, и попался! Всё, хватит лясы точить, на дыбу его! Рус, Пыряй, забирайте эту падаль!

Рус и Пыряй заломили Маркелу руки за спину и потащили из землянки. И вдруг пленник закричал:

— Стойте! Я всё скажу!

— Стой, Рус! — приказал князь. — Пущай говорит. Ну, иуда, оправдывайся.

— А не в чем мне оправдываться, — утёр слезу Буня. — Я ни в чём не виноват, меня заставили...

— Кто заставил?

— На Керженец напали люди Трофима, а я нечаянно в эту шайку попал.

— Трофима? — обомлел Порфирий Пантелеевич.

— Да. Он и организовал нападение.

— А зачем это ему надо было?

— Ему татары заплатили за поимку князя Даниила.

— А откуда он узнал, что князь в Керженце?

— Никодим и Козьма с Фомой сообщили.

— А ты как туда попал?

— Трофим заставил... — тяжело вздохнул Маркел.

— Трофима в Керженце не было! — закричал Пыряй. — А ты приходил дважды. Первый раз твою свирепость урезонивали твои же дружки-разбойники — Козьма и Фома. Но мало показалось, и ты снова явился, с татарами. Ты разбойниками командовал!

— Трофим заставил! — опять заголосил Буня. — Он пригрозил, что убьёт, ежели князя Даниила не отыщу!

— Брешешь, поганец! — вспыхнул молчавший до того Прокоп Селянинович. — Я знаю Трофима, он не способен на такие деяния.

— Не вру! А ты ещё Трофима не знаешь. За деньги он мать родную продаст.

— Ты, правда, не защищай его, — нахмурился Порфирий Пантелеевич. — Душа у Трофима тёмная, и я не удивлюсь, что он и за князем охотился, и Керженец разорил. А знаешь, что у него ещё и какие-то подозрительные делишки с Порфирием Платоновичем? Тут вот недавно Исай...

— Какой Исай?! — замер Прокоп Селянинович.

— Такой! Холоп Порфирия.

— Он был здесь?

— Был.

— И куда подевался?

— Ушёл.

— Как ушёл?!

— Его Порфирий Пантелеевич с князем отпустили, — деланно равнодушно пояснил Тяпка.

— Зачем отпустили? — побагровел купец.

— А сжалились, — пожал плечами Тяпка. — Дюже сердобольные оба.

— Да он же Аристарха преследует по приказу Порфирия Платоновича! — воскликнул Прокоп и ткнул пальцем в грудь ушкуйника: — И между прочим, за какие-то твои грехи Аристарх расплачивается. А ну как Порфишка велел Исаю и тебя порешить?

— Вот так-так! — помрачнел Порфирий Пантелеевич. — И что ж делать?

— Что делать? Сперва казнить Маркела, — сурово заявил Тяпка. — Или ты и его защищать будешь? Одного уже защитил, а он сейчас небось нож на тебя точит.

— Я никакого Исая не знаю! — истово перекрестился Маркел.

— Ты и Вепря, Пыряя и Кезинера не знал! Князь Даниил! Принимай решение. Маркел — враг, и, если ты его отпустишь, принесёт не меньше горя, чем Рвач, когда его проворонил Дёжкин.

В землянке воцарилась тишина, которую нарушил резкий голос князя.

— Приказываю: Маркела Бушо лишить жизни.

— Рус, Пыряй, тащите ворога на улицу! — велел Тяпка.

Услышав приговор, Маркел попытался что-то сказать, но не смог. Ноги подкосились, и его выволокли из землянки, точно пьяного.

— Как будем казнить? — спросил товарищей князь.

— Разорвать между деревьями, — предложил Тяпка.

— Не надо, — поморщился Прокоп Селянинович. — Просто повесить.

— А отдайте его мне! — подскочил Аристарх.

— Так он работать не приучен! — засмеялся Тяпка.

— А зачем мне его работа? — удивился ушкуйник.

— Ну, ты его в холопы, что ли, решил забрать?

— Какие холопы! — рассердился Аристарх. — Я с ним сразиться хочу! Казню татя в честном поединке.

— Это ему и меч давать? — возмутился Тяпка.

— А как же. Я безоружных не убиваю.

— А если он тебя убьёт?

— На всё воля Божья.

— Послушай, малый, — стал отговаривать юношу Тяпка. — Маркел — враг нам и достоин, как кот шкодливый, позорной смерти. Поединок — слишком большая честь для него.

— Атаман, ну позволь! — настаивал на своём Аристарх. — Я его и близко до себя не допущу. Разреши, князь! Я враз лишу его жизни.

— Дозволяю, — кивнул князь.

— Тьфу! — в сердцах плюнул Тяпка. — Что ж вы творите?! — И отошёл в сторону.

Маркела встряхнули и сунули в руки меч. До этого он слабо стоял на ногах, вихлялся, но, взяв оружие, просто преобразился: появилась надежда на спасение. Маркел подумал, что, если победит Аристарха, его отпустят, и в воспалённом сознании нарисовались сладостные картины мести: как он после освобождения приведёт сюда татар Вагиза, уничтожит этих разбойников, а затем расправится и с липецким отпрыском князем Афанасием, и всем его окружением, особенно ненавистным Дорофеем Космачовым. Да и Аристарх не казался Буне опасным противником.

У Маркела был уже меч, такой же дали Аристарху и стали в круг, а поединщики — в центре.

— Ты молодец, Аристарх! — крикнула парню Вазиха. — Настоящий воин! Победишь этого верзилу, и я твоя навеки!

Соперники начали сходиться. Сначала оба дёрнулись навстречу друг другу, но почти одновременно отпрыгнули назад, нащупывая ложными движениями слабые места у противника. Маркел чуть пригнулся, держа меч в обеих руках и выставив остриё вперёд. Аристарх стоял прямо и меч держал в правой руке.

— Бей его, Аристарх, бей! — подбадривали товарищи. У Маркела сторонников не было.

Но Аристарх не спешил с атакой, и первым не выдержал Маркел. Как дровосек топором, он начал размахивать мечом, пытаясь нанести страшный удар. Однако юноша ловко увёртывался, словно играючись отпрыгивал то назад, то в сторону, не предпринимая никаких активных действий.

— Не рискуй, мальчишка! — крикнул Прокоп Селянинович.

Но Аристарх никого не слушал, а Маркел явно вошёл в азарт поединка: его меч со свистом рубил воздух, и вдруг... И вдруг, перехватив меч за рукоять, как копьё, Маркел метнул острый клинок в Аристарха. Лишь молниеносная реакция спасла парня: он отпрыгнул в сторону, а меч пролетел мимо и со звоном вонзился в толстое дерево, чудом не поразив никого из зрителей.

Маркел бросился бежать, но его догнали и повалили на землю.

— На осину гада! — крикнул Тяпка. — Где верёвка?

Маркел пришёл в ужас и уже пожалел, что швырнул в противника меч. Надо было биться честно...

— Верните ему оружие! — послышался уверенный голос Аристарха. — Поединок ещё не закончен.

— Жить надоело, сопляк? — взъярился Тяпка. — Какой он поединщик? Он убийца. Ты что, ослеп? Не видал, как он сражается?

— Это его дело, — пожал плечами Аристарх. — Отдайте ему меч!

— Ну и чёрт с тобой! — махнул рукой Тяпка. — Раз жизнь не дорога, полезай в омут!

С трудом вытащили из ствола дуба меч. Возвратили оружие Маркелу, и поединок был продолжен. Однако теперь нападал Аристарх, а Маркел ушёл в глухую оборону, едва успевая отбивать удары юноши. Наконец Маркел устал, задышал тяжело и часто, и... И, воспользовавшись этим, Аристарх, изменив направление движения своего клинка, мгновенно вонзил его противнику в грудь.

Оба замерли, глядя друг на друга. Один — глазами, полными предсмертного ужаса, другой — как торжествующий победитель. Потом Аристарх вырвал из груди Маркела свой меч. Брызнула алая с хлопьями кровь, Маркел пошатнулся и рухнул навзничь, уставив остекленевший взор в небеса.

Зрители восторженно заревели.

— Ты настоящий богатырь Земли Русской! — радостно обнял Аристарха Прокоп Селянинович.

— Я горжусь тобой, — шепнула ему на ухо Вазиха. — Я люблю тебя и до конца дней своих буду с тобой!

— Как будто у тебя есть выбор, — залихватски подкрутил ус Аристарх. — Всё, милая, как ни верти, а после похода покрестишься, а потом обвенчаемся, понятно?

Вазиха кивнула:

— Подумаешь, напугал! Мать моя христианка, и я буду. Так-то, милый!

Афанасий Хитрых вбежал в гридницу княжеских хором и тревожно уставился на Дорофея Космачова. Перевёл дыхание и выпалил:

— Баскак Вагиз в ворота ломится!

— Ну и в чём дело? — пожал плечами старший боярин. — Ломится — впусти.

— Мы с башни видали — злой вельми, — вздохнул Афанасий. — Как бы чего не натворил.

— Ребята! — повернулся к находившимся в гриднице дружинникам Космачов. — Будьте наготове. А ты, Афанасий, впусти баскака, а то ещё сильней вражина разозлится.

Хитрых убежал.

— По местам! — скомандовал Дорофей. — Усильте охрану княжеских покоев. Андрей! Возьми десять бойцов и стань у палаты князя. Никого не пропускай.

— Даже татар?

— Татар особенно. А будут ломиться внаглую — рубите их!

— И Вагиза?

— И Вагиза.

— Да как же?..

— Да так же! Если что, я в ответе.

Дорофей выглянул во двор. Там суетились гридни. Маша руками, им что-то кричал и показывал на ворота Афанасий Хитрых. Два дружинника, дёргая засовы, никак не могли их открыть.

«Надо дворскому сказать, чтоб смазал засовы, — подумал Дорофей. — А то ведь этот басурманин подумает, что мы не хотим его впускать».

Наконец ворота распахнулись, и, размахивая плёткой и семеня короткими ногами, во двор буквально ворвался Вагиз с кучкой татар. Дружинники сразу же преградили им путь, пропустив лишь баскака.

Баскак разъярился ещё пуще, его нукеры обнажили сабли, ополчились и княжеские дружинники. К Вагизу подошёл Афанасий, что-то сказал, и баскак, немного успокоившись, побежал к терему.

Дорофей встретил гостя в коридоре. Вагиз кричал на ходу:

— Где коназ?

— Не ори, — тихо проговорил Дорофей. — Без князя обойдёмся. Заходи, — показал на дверь приёмной палаты. Когда вошли, баскак повторил:

— Где коназ?

— На что он тебе? К чему дитё тревожить?

— Куда Маркяла Буня дела?

— Маркела? — удивился боярин и не без ехидства спросил: — Что? Пропал?

— Не притворялся, Дорофея, ты Маркяла прятала!

— Я не притворяюсь, — уже серьёзно покачал головой воевода. — Маркела я не трогал. Он вечно мотается где попало, вот небось и прихватили разбойнички.

— Тебя, Дорофея, плохо делал буду! — пригрозил Вагиз. — Где Маркяла?

— Ты, баскак, не пугай, не из пугливых, — сузил глаза боярин. — А Маркела, повторяю, я не трогал.

— А кто трогала? — забегал из угла в угол Вагиз.

— Почём я знаю?

— Ты отвечал перед Ногай будешь! И твоя щенка коназ Афанасия отвечал!

— Во! А Маркел что, татарин? Почему я за него отвечать должен? — удивился Дорофей.

— Она нам помогала!

— Ну и что?

Вагиза от злости аж передёрнуло. Конечно, он понимал, что за гибель Маркела никто отвечать перед Ногаем не будет. Это внутреннее дело самих русских, кого из соотечественников казнить, а кого миловать, и потому, ещё немного повертевшись, он спросил уже мягче:

— Тута казмак была?

— Кто-кто? — не понял Дорофей.

— Казмак!

— Казмак... Казак?

— Казак, казак! — закивал Вагиз.

— Я не первый раз от вас это слово слышу, — усмехнулся Дорофей. — А кого вы так называете?

— Бродяга, разбойник. Раз Маркяла к ним попала, выручала Маркяла.

— Я?!

— Ты.

Боярин пожал плечами:

— Да кабы даже и знал, где они, и то б я тебе в этом деле помощником не был. Казаки-разбойники у князя не в подчинении.

— Врала, Дорофея! Ты знала, где казмак стоянка имела. У казмак атамана — коназ Данила.

— Князь Даниил? — опешил Дорофей.

— Коназ Данила. Что рот раскрыла?

— Да первый раз слышу, что он тут. Он же в степи сгинул, ярлык на княжение у князя Афанасия...

— Данила жива. Она сбежала и казмак стала. Его Маркяла признала. Коназ Данила Елец приходила.

— Не может быть!..

— Может. Я к Ногай ехала и говорила, что коназ Данила казмак стала. Коназ Афанасия отвечала была, если коназ Данила не ходила с повинная к Ногай.

— Да князь Афанасий-то тут при чём? Ребятёнок же! — оторопел Дорофей, но Вагиз уже повернулся к двери.

— Я хан поехала! — И вышел вон. Во дворе он что-то крикнул по-татарски и скрылся за воротами.

— Ишь, Ногайку ханом уже называет! — глядя в окно вслед татарам, проворчал Дорофей. — Езжай! Езжай куда хошь! Плевать я на тебя хотел!..

Вошёл Афанасий Хитрых. Вздохнул:

— Что делать-то будем, воевода?

Дорофей пожал плечами:

— Да дела не из хороших. Баскак мне такое сказал, что никак не пережую. Будто в лесах князь Даниил объявился, а Маркел об том прознал и доложил баскаку. Как думаешь, может такое быть?

— Думаю, может, — кивнул молодой боярин. — По Ельцу тоже слушок ходит, что князь Даниил в лесу скрывается с целой дружиной и готовит на татар нападение.

— А знаешь, Афанасий... — вдруг задумался Дорофей. — Несколько дней назад я видел нищего, уж больно статью на князя Даниила похожего. Только лицо у него было всё грязью заляпано. Я хотел было остановиться, но передумал, а теперь вот жалею... Выходит, не случайно Маркел исчез...

— Маркел исчез?! — изумился Хитрых.

— Баскак требовал от меня вернуть Маркела, но мыто ведь его не трогали. А тогда кто? Вагиз же пригрозил карой самого Ногая. В общем, новая угроза над нами нависла. Немедля надо искать местечко, куда в случае чего можно бы князя Афанасия спрятать. Без него нам конец. Город сгорит — новый построим, а князь погибнет — ничего уже строить не придётся. Так вот, бери, Афанасий, дюжину дружинников и поезжай в лес дремучий, куда-нибудь на Красивую Мечу, что ли. И сооруди там убежище, чтобы невзгоду пересидеть. Может, ещё и придётся где подальше на север новый детинец ставить и там князя Афанасия прятать, а потом новый ярлык на княжение в Орде добывать. Понял?

— Понял, воевода, — кивнул Хитрых. — Когда ехать?

— Да хоть завтра.

Рано лёг князь Даниил, намаялся за день. Достраивали его терем... Хотя какой там терем — просто большая, высокая, просторная изба с крыльцом. Терема княжеские обычно выкрашивали в яркие жёлтый и красный цвета, но здесь яркость опасна, заметна для недруга, и потому специально добыли зелёной краски, под круглогодичный цвет хвои. Сегодня спешили достроить, и князь тоже помогал. Ну и забили наконец последний гвоздь, последний мазок провели. Когда отделались, поужинали, князь помылся и надел чистое бельё, завалился на новую мягкую постель и сразу уснул, да так крепко, что проспал без памяти до полуночи. И... вдруг проснулся.

Сначала не понял, где находится. Телу мягко, приятно пахнет свежей краской. Встал, выглянул в окно — снег выпал, но не густо. А облака пропали: небо чистое, и при полной луне светло кругом от искрящегося снега, как днём. Князь вспомнил, что он в новых хоромах, на новой постели... Жены только рядом нету... И сразу так тоскливо стало...

Снова прилёг, задремал, и перед мысленным взором — лес. Жутковатый, дремучий... Какие-то мерзкие крупные зелёные букашки забегали по телу, аж мороз по коже... И вдруг — исчезла и эта нечисть, и лес, стало светло-светло, а вокруг — бескрайнее поле с колосистой, желтеющей нивой.

«Хлеб пора убирать», — подумал князь.

«Пора...» — откликнулся кто-то, как эхо.

Даниил оглянулся и ахнул: перед ним, вся в белом, развевающемся на ветру одеяньи, она... его Аксинья...

— Аксиньюшка... Откуда ты?.. — прошептал князь. — Как давно мы не виделись...

— Давно... — снова, как эхо. — Ах, Данилушка, как же я по тебе тоскую... Мучают меня тута, и заступиться за меня, сиротинушку, некому... Но вот отпустили нонче к тебе на минуточку, сжалилися... Как же постарел ты, Данилушка, жизнь у тебя, наверно, несладкая...

— Да какая без тебя жизнь, Аксиньюшка! — горько вздохнул Даниил. — А как увидел тебя — вновь радостно стало, душой отогрелся. Дай же я обниму тебя, родная, дай расцелую!..

— Нельзя, Данилушка! — отпрянула Аксинья. — Нельзя, не велено!

— Да кем же не велено?! — чуть не заплакал князь. — Ты ж жена моя венчанная!

— Не велено тем, кто меня отпустил... А теперь всё, пора возвращаться. Прощай, соколик мой ясный, прощай...

И — как растворилась в голубом небе Аксиньюшка. Но — глядь: небо-то уже не голубое, а серое, в чёрных лохматых тучах. И летит по нему чудище огромное, косматое да клыкастое. И рычит чудище страшным рыком:

— Ты где, Даниил? Я не вижу тебя! Где ты спрятался?..

И хочет князь отозваться, ответить, да не может. И не от страха, но язык почему-то не шевелится, руки-ноги не движутся. И забился князь, задрожал, как в ознобе... И — проснулся. В холодном поту, будто ледяной водой окатили из кадки. Сел на постели, утёрся рушником, оделся потеплее и вышел из терема.

На дворе темень, но первые петухи уже перекличку затеяли. Месяц бледный, суровый равнодушно глядит на землю.

И ещё пуще взяла князя Даниила тоска по Аксинье. Слёзы ручьём хлынули из глаз, и он тихо, жалобно не то запричитал, не то запел:

Ехали трусцой. Спешить было некуда, да и силы себе и коням берегли. В глубокую осень дни коротки, начало смеркаться. До устья Воронежа было рукой подать, но уже почти стемнело. Остановились у подножья высокого обрывистого берега Воронежа.

— Давайте между холмов укроемся, там безопаснее и теплее, — предложил Силай.

— Да нет тут татар, — махнул рукой Рус. — Левый берег широк, болотист, там дальше лесок и тута на горе лес, а татарва лес не любит, сторонится его. Сворачивайте, щас костёр разведём, погреемся, воды вскипятим и потрапезуем.

Свернули, выбрали удобное место. Конь и Вепрь пошли за дровами, а Рус занялся лошадьми: дал овса и воды.

Князь Даниил поднялся на обрывистый холм, огляделся вокруг. Уже почти ничего не видно. Его друзья тем временем разожгли костёр, вскипятили воду, подогрели трапезу и позвали:

— Спускайся, княже!

Князь подошёл к костру, сел и сказал:

— Тут бы детинец поставить. Хорошее место для города.

— Так и позволят нам тута детинец ставить! — усмехнулся Рус.

Даниил вздохнул:

— Да больно уж удобное местечко для крепости. И почему раньше никто из князей не догадался город здесь поставить? Смотрите, какой обрывистый берег Воронежа.

— А по бокам?

— Что — по бокам?

— По бокам уязвимо.

— Уязвимо, — согласился князь.

— А там степь, — показал Рус на левый берег реки, — постоянная опасность — вот потому и не возвели тута кремник. Лесов-то настоящих здесь нет. Вот у нас могуч Воронежский лес, под Липецем. В его тени и стояли три наших родных детинца: Липец, Онуз и Воронеж. Помню, отец мой Кунам рассказывал, что когда Курск татары сожгли и курских князей перерезали, то и до Рыльска потом добрались. Курские князья гордыми были и воинственными, за что и поплатились. А рыльский князь Олег не стал сопротивляться и из своего родового Рыльска дал деру сюда, на Воронеж. Вон на том обрывистом холме хотел детинец поставить, людей своих, оставшихся в живых, из-под Рыльска позвал, стал лес заготавливать. Но Ногай его и отсель так турнул, что Олег вдоль Дона до самой Сосны без оглядки утемёхал. И только там ему поселиться разрешил сначала князь Святослав Липецкий, а потом и Орда ярлык на елецкое княжение дала. Но Олег Елец не стал восстанавливать, не его это город. Он Ольгович, и потому претендент из рода Ярославичей мог появиться, из тех же ваших князей Липецких. И Олег сдвинулся с Ельника на Воргол, стал князем Воргольским, не забывая для пущей важности, что он и Рыльский, хотя от Рыльска, как и от Курска, одни руины остались.

— Да знаем мы эту историю, — кивнул Даниил. — И что, раньше здесь никакого селения так и не было?

— Почему не было? — пожал плечами Рус. — Тут недалече, на Дону, у семи лук город был. Наверно, мелкое, удельное донское княженье или просто сторожевая крепостица князей Елецких либо Липецких. Но навряд она уцелела, коли даже Воргол с Липецем, Онузом и Воронежем татары спалили. Рязань уж как далеко от степи, и ту разорили, и князья Рязанские живут теперь в Переяславле Рязанском. Как ещё Пронск-то держится. Короче, место тут для кремника подходящее, но пока не время его строить. Вот наберётся Русь-матушка силушки, турнёт всю эту басурманскую нечисть подальше в степь, тогда и город построим.

— Воронеж... — тихо промолвил Даниил.

— Знамо, Воронеж, — кивнул Рус. — Ты ж у нас князь Воронежский!

Даниил грустно улыбнулся. Кажется, ещё совсем недавно нарёк его князем Воронежским любимый дядя, князь Святослав. Нарёк почти шутейно, но кабы не Ахмат, он стал бы со временем и князем Липецким...

— Ахмат! — изменился в лице Даниил. — Пока не прикончу его — не успокоюсь! Он всё у меня отнял: любимую жену, сына, родственников, княжество, сделал изгоем, казмаком!.. Довольно сидеть, други мои, пошли дальше!

— Успокойся, княже, — мягко проговорил Силай. — Ночь на дворе. Утром до Дона доберёмся — и двинем в степь.

Даниил опомнился и только вздохнул: понял, что чушь сморозил — кругом темь, да притом непогода опускается, ветер завывает. Съев кусок обжаренной на костре телятины, обжигаясь, испил кипятку и стал укладываться спать со словами:

— Ну, попробуем, что за постель эта бурка...

Натянув посильней на голову шапку и подложив вместо подушки седло, князь лёг на одну полу бурки, а второй накрылся. Угревшись, в полудрёме прошептал:

— Хороша постель, ничего не скажешь...

Первым проснулся Рус, выбрался из-под заметённой за ночь снегом бурки. Увидев одного из хозяев, начали ржать кони. Поднялись и остальные казаки. Хотя было ещё темно, но заря слегка брезжила розовым цветом. Снег уже не падал, высоко над землёй висели сплошные серые облака, не дававшие разгуляться морозу. Правда, под сапогами уже поскрипывало.

Снова развели костёр, слегка потрапезовали и, оседлав коней, вдоль берега Воронежа тронулись в дорогу.

— Нам бы на ту сторону перейти, — посоветовал Рус, — пока мороз держит лёд. И Воронеж тут куда уже, чем в устье.

— Ну поехали, — согласился князь.

— Спешимся, — велел Силай. — Лёд ещё не толстый, может не выдержать.

Все спешились и повели коней в поводу. Лед действительно был достаточно тонок, потрескивал, разбрасывая в стороны нити трещин. Кони испуганно ржали, но не взбрыкивали, и скоро путники оказались на левом, луговом берегу Воронежа. Снова попрыгали в сёдла, достигли устья реки и вдоль левого берега Дона потрусили вперёд. И вдруг...

И вдруг увидели полон, примерно из полусотни человек, который вели из степи к Дону десятка два конных татар. Заметив русских, татары закричали:

— Казмаки!.. — И половина их поскакала вперёд.

— Не посрамим Земли Русской!.. — Князь Даниил выхватил саблю и намётом пустил коня навстречу противнику. За ним — остальные.

То ли татары не ожидали от них такой прыти, то ли именно эти вояками были слабыми, но в первой же стычке они потеряли пятерых, двоих из которых сразил Рус.

Татары растерялись и, неловко отбиваясь, бросились наутёк, вопя что-то по-своему. Разобрать можно было лишь два слова: «казмаки» и «Сухэ».

— Сухэ? — взревел Вепрь. — Где он?!

Ободрённый тем, что сражается с разорителями Керженца, Вепрь кинулся в погоню и увидел Сухэ — тот был уже далеко.

— Стой! — крикнул брату Конь, но Вепрь никого не слышал. Коня же остановил окрик Руса:

— Куда ты? Татарские кони резвей наших! Не догнать!

— Опять же дурак пропадёт! — чуть не заплакал Конь.

Беглецы скоро скрылись. Казаки подъехали к их брошенному обозу. На подводах было много награбленного добра, а рядом испуганно жались связанные пленники, в основном женщины и дети.

— Вы кто? — спросил князь.

Полонянники молчали.

— Видать, не наши, — смекнул Силай. — Эй, знает кто по-русски?

— Я знаю, — отозвался пожилой мужик.

— Кто вы? — повторил князь.

— Буртасы[8], мокшане, есть и русские.

— А что невеселы? — хмыкнул Силай. — Мы ж вас освободили.

Мужик вздохнул:

— А что веселиться? От татар вы нас отбили — это хорошо, пуще татарской неволи ничего не бывает. Но ведь и вы не отпустите, закабалите. Оно, конечно, русская неволя несравнима с татарской, но и у вас в холопах ходить невелика радость.

— Зря вы так, — покачал головой Даниил. — Мы вас отпустим, только куда вы в зиму пойдёте? Пока до дома доберётесь, перемёрзнете.

— Правда твоя, добрый человек, — согласился мужик. — Но что делать? А вы-то сами куда направляетесь?

— Мы дальше в степь, догонять этих разбойников! — заявил Конь.

Силай неодобрительно поморщился:

— Ищи теперь ветра в поле. Возвращаться надо, люди помёрзнут.

— А брат?! — побледнел Конь.

— Твой брат или уже убит, или опять в полон попал, только уже не к Маркелу, а к татарам. А может, ещё и возвратится.

— Подождём немного, — решил князь, — и пойдём обратно, по своему следу, как сюда шли. Медленно пойдём. Вепрь, коли живой, догонит.

Подождали. Наконец Даниил скомандовал:

— Пора, а то бедняги уже замерзают. Надо проводить их в наш лагерь, там и укроются, и отогреются.

Голос Коня дрогнул:

— Вот сорвиголова!.. Ладно, поехали, пока добрых людей не заморозили.

Он расстелил свою бурку на повозке, посадил на неё троих ребятишек, укрыл их другой полой бурки. Вожжи взял один из пленников, и поехали обратно. Конь всё время оглядывался, отставал, потом снова догонял обоз... Уже почти стемнело, когда достигли места вчерашней ночёвки у обрывистого берега Воронежа. Переночевать решили здесь же.

— Если до утра твой брат не вернётся, — вздохнул Силай, — значит, опять пропал.

— Значит, пропал... — уронил голову Конь.

Набрали дров, развели костры. Недавние пленники отогрелись, поели из припасов, обнаруженных на повозках. То там, то тут слышалась русская речь.

— А притворялись немыми, — упрекнул полонянников князь.

— Боялись, — пояснили те, — что вы нас в кабалу возьмёте.

— Для холопа главный язык — кнут! — рассмеялся Силай, и чужаки испуганно умолкли. — Да не волнуйтесь, — заметил их замешательство Силай. — Мы — казаки, и холопы нам ни к чему.

— Казмаки?

— Ну пускай казмаки. Так нас татары называют.

Вроде бы все согрелись, поели. Но в сторонке, особняком сидела девушка лет шестнадцати. Она была худа, плохо одета и вся дрожала, как лист на ветру.

— Холодно? — подошёл к ней Конь.

— Холодно, — прошептала девушка.

Бурку Конь уже отдал ребятам — снял зипун и укутал в него девушку.

— А сам?

— Мне всё равно не спать, у костра согреюсь. Брата жду.

— А где он?

— За татарами погнался.

— Может, ещё вернётся... — Глаза девушки слипались, голова упала на грудь.

«Простынет», — подумал Конь и, сняв шапку, надел на девушку, которая уже крепко спала.

Силай в это время подбросил в костёр дров, и огонь, разгоревшись, осветил лицо спящей. И такой она показалась Коню красивой и нежной, что аж сердце у парня заныло. Даже про брата забыл...

Всю ночь Конь не сомкнул глаз, а утром буркнул Силаю:

— Нету Вепря. И где теперь его искать?

— Один раз нашёлся, найдётся и другой, — успокоил Силай, а к Коню подошла девушка, сняла и протянула зипун.

— Да что ты, милая! — замахал руками Конь. — Бери-бери, я холода не боюсь.

Обоз снова тронулся вверх по течению Воронежа. Конь надеялся, что Вепрь ещё догонит их, но проехали одно поприще, другое, а брата всё не было.

— Теперь уж не догонит, — вздохнул и Силай. — Ты не замёрз?

— Нет.

Силай помолчал и вдруг озорно прищурился:

— А хороша девчонка!

Конь покраснел:

— Угу.

— Как зовут-то?

— Ещё не знаю.

— Ну, дома узнаешь.

Конь потупился:

— Узнаю...

Не зря сходили в Дикое Поле казаки. Пустыноход и оказался коротким, но не зря. Доволен был Даниил. Во-первых, он лишний раз убедился, что татар можно бить не только с реки, как ушкуйники, а и, как казаки, из леса. Во-вторых — людей невинных спасли. А в-третьих, теперь Даниил окончательно решил для себя, что больше княжить, как все прочие князья, он не будет. Такое княжение — только унижение, позор и ущерб собственному достоинству и гордости. Он никогда не поедет в Сарай, он не будет проходить там унизительный ритуал отпевания, одымления и пёсьего ползанья под верёвкой в юрту к хану. Он будет князем, но вольным князем — атаманом у неистовых казаков, а для этого ханский ярлык не нужен. И хоромы княжеские ему ни к чему. Его пращур Великий князь Киевский Святослав Игоревич всю жизнь провёл в походах, спал под чёрным звёздным небом, укрываясь конской попоной, и под голову, вместо пуховой подушки, клал седло. Ну и почему бы ему, Даниилу Воронежскому, не жить так же? Закалённый в постоянных сражениях князь Святослав в пух и прах разбил могущественную Хазарскую державу, которая располагалась на том же месте, где сейчас укрепилась Золотая Орда. Нет, понятно, ему, Даниилу, Орды не сокрушить, собери он хоть всех вольных казаков под свои хоругви, подними хоть всех остальных князей русских, но... Но начинать-то надо. Начинать трепать и обескровливать ворога лютого. А земля его — весь Черлёный Яр, что лежит на реке Воронеже, от Становой Рясы до Дона. Тут и будет его княжество, без стольного града, и отсюда он будет нападать на татар, а потом уходить обратно под сень лесов, чтобы копить силы для новых боев...

Были довольны вылазкой в степь и остальные её участники, кроме Коня. Тот опять потерял брата.

— Да не переживай ты! — толкнул друга в плечо Силай.

— А?! Что?! — вскинулся Конь.

— Найдётся брат, говорю.

— Ага... Найдётся... — вяло кивнул Конь, и только тут Силай вдруг перехватил тоскливый взгляд парня на давешнюю девушку-полонянку.

— Э-э-э, вон оно что! — улыбнулся Силай.

— Что? — промямлил Конь.

— То! Влюбился, да? Ну и как её звать?

— Не знаю, — вздохнул парень.

— Слушай, — прищурился Силай, — ты же вроде был женат?

— Ну был.

— Тогда что ж краснеешь, как отрок?

Конь совсем смутился:

— То было другое дело... Батька меня женил, а я сам и не хотел. Родичи собрались, сосватали — деваться некуда, вот и женился.

— А любил ты жену?

— Да как сказать, — поморщился Конь. — Милка моя первой красавицей в слободе была. А любил ли я её?.. Не знаю. Жена да жена.

— В душу, видать, не залезла, — посерьёзнел Силай.

— Может, и не залезла... — Конь помолчал. — Может, потому и не особо я по ней убивался. А эта, — кивнул в сторону полонянки, — вроде и не такая красивая, а приятна, слышь, до немоготы. Душа просто горит жарким пламенем, выгорает, и так трепетно мне и неловко, что дар речи теряю.

— А ну пошли со мной, — перебил друга Силай.

— Куда? — испугался Конь.

— К ней. Знакомиться.

— А ты-то зачем?!

— Помогать буду.

— Да не нужны мне помощники! — рассердился Конь. — Я сам!

— Ну иди.

— Ну и пойду!

— Иди-иди!

Конь встал, неловко потоптался на месте и — пошёл.

Девушка сидела на бревне, отрешённо глядя перед собой. Конь бесшумно приблизился сзади, замер у неё за спиной... и глубоко вздохнул. Девушка резко обернулась: «Ай!» — и чуть с бревна не слетела.

— Ты что? — поддержал её за плечи Конь, но от смущения тотчас отдёрнул руки.

— Испугалась, — пролепетала она.

— Меня?! Да неужто я такой страшный? — заволновался парень.

— Да что ты! Я просто... от неожиданности...

Конь покраснел:

— Больше не буду.

— Что не будешь? — удивилась девушка.

— Пугать тебя не буду... — с трудом выдавил из себя Конь и вдруг выпалил: — А тебя как зовут?

— Варвара, — просто ответила девушка, и у Коня точно гора с плеч свалилась. Он несколько раз пробормотал как заклинанье:

— Варвара... Варвара... — Вздохнул: — Красивое имя... Погоди, ты не замёрзла?

— Да нет, не замёрзла. Спасибо за зипун, возьми его...

Конь замахал руками как мельница:

— Что ты! Что ты! Носи пока, а я добуду тебе женскую одёжу.

— Да где ж ты добудешь?

— Куплю. Завтра будет одёжа.

Варвара потупилась:

— Не надо, добрый человек... Сегодня наши уходят, и я с ними.

— Куда?! — обомлел Конь.

— А кто куда. По домам.

— И ты?

— И я.

— Да где ж мне тогда искать тебя, милая?

— А зачем меня искать? — прошептала Варвара.

— Как зачем? Полюбил я тебя, мочи нет! Я ж помру без тебя от тоски и печали, Варварушка! — чуть не простонал парень.

Варвара тоже покраснела:

— Господи, заступник ты мой!.. Да я бы и рада тебя полюбить, но у меня уже есть суженый...

— А где ж он был, когда татары тебя в полон уводили? — скрипнул зубами Конь.

— Он сражался! — обиделась Варвара. — И я даже не знаю, жив теперь или нет.

— А если не жив и у вас там всё разорено, куда ты в зимнюю стужу пойдёшь?

— Не знаю... — прошептала Варвара. — Но что ж я тут делать буду? Только лишняя обуза. У вас здесь одни воины.

— Всё равно оставайся, Варварушка! — всплеснул руками Конь. — Я буду тебе опорою, наряжу, как боярыню, хоромы сложу, не хуже княжеских. Останься, милая, не губи!.. Я тотчас в Елец поскачу, куплю тебе одёжу. Гривны у меня есть! — засуетился Конь.

— А Елец далеко?

— Да неблизко.

— И когда ты воротишься?

— Не ране как завтра к вечеру.

— А где же мне ночевать?

Эти слова обескуражили Коня. Действительно, её товарки по несчастью скоро уйдут, а здесь кругом одни мужчины.

— Может, я всё же со своими... — несмело проговорила Варвара.

— Нет-нет!.. — И вдруг Конь хлопнул себя по лбу, вспомнив, что у Прокопа Селяниновича живёт внучка. Пусть и татарка, но тоже девка.

В землянку купца он вбежал как ошалелый и прямо с порога крикнул:

— Выручай, Прокоп Селянинович!

— А что стряслось? — насторожился Прокоп.

— Пусти переночевать девушку. Твоей внучке веселее будет.

— Да ради Христа, места всем хватит.

Варвара несмело вошла в землянку, но смутиться не успела. Вазиха радостно схватила её за руку и потащила в свой угол. Конь с Аристархом быстро сколотили лежак, Вазиха застелила его и усадила Варвару.

— Вот тут и будешь спать, рядом со мной.

— Ну, я пошёл, — повеселел Конь.

— Иди, — кивнул Прокоп Селянинович. — Иди и за Варварушку не беспокойся.

Конь помчался в Елец, как на крыльях. Через леса, через поля, и не заметил, как ночь наступила.

Закрутила метелица, а парень всё гнал и гнал свою кобылу, пока та не захрапела. Опомнился и спрыгнул с седла.

— Да я ж запалю тебя, милая! — ласково потрепал гриву.

Лошадь благодарно заржала.

— Ну пойдём, пойдём пешком, куда спешить ночью...

Утром Конь был в Ельце. С самой зорьки на посаде уже торговали. Коню эти торги в новизну: раньше-то всё, и одёжа, и обувь, и трапеза — всё было свойское, в лесу добытое. Ежели что и покупали, так то отец. А Конь, кроме охоты, ничего не знал и не ведал...

— Что молодцу надо? — прервал его раздумья бойкий мужичонка в правом ряду.

— Да вот девушке нужны одёжа, обувка, кокошник...

— Есть. Всё есть, смотри! А у тебя гривны-то есть? — спохватился торговец.

— Да есть, есть, — буркнул Конь.

— Вот и сторгуемся. Начнём, с головы. Что твоя жена любит — кики или сороки?

— Да не жена она мне... Девушка.

— Сестрёнка-сиротинушка?

— Почему сиротинушка? — удивился парень.

— Девушкам уборы отцы покупают али братья. Значит, она твоя сестрёнка, — пояснил мужичок.

— Какая сестрёнка! — начал злиться Конь. — Просто... Просто люблю я её, понял?

— Понял-понял, не серчай. Гляди, вот кокуй. Гляди-гляди, красота какая! Бисером обшитый, шапочка внутри тёпленькая...

Коню кокуй понравился. Особенно ленточки: голубенькие и красненькие. Да, убор-то хорош, но сгодится ль на маленькую Варварушкину головушку? Задумался.

— Что мнёшься, витязь дородный? — Продавец тряхнул убором. — Да такой кокуй твоей красавице как раз к лицу.

— А ты её видел? — возмутился Конь.

— Не видел, но наверняка хороша. Я купец, всё наперёд знаю и вижу. Дурной девке ты б убранства покупать не стал. Не так разве, богатырь?

— Она красавица, — мечтательно вздохнул Конь. — Да только впору ли моей Варварушке этот кокошник будет? Может, мал, а может, велик?

— Вот дубина! — выругался купец. — У красивых девушек головушки аккуратненькие, твоей будет в самый раз. Так берёшь?

— Беру-беру! Конечно, беру!

У этого же купца Конь купил и всё остальное, что хотел для Варвары, и про себя не забыл: за новый кафтан с подкладкой последние деньги выложил. Перекусил у купца, которого так славно выручил, и тронулся в обратный путь.

Ехал Конь и радовался. Погонял кобылу, как мальчишка подпрыгивая в седле. Посвистывал, мечтая о том, как приедет домой да разнарядит свою Варварушку так, что сам Прокоп Селянинович ахнет от зависти: его внучка беднее одета...

Въехал Конь в посёлок вечером, товарищи его встречают, приветствуют. А вот Варвара навстречу парню не выбежала. Неловко ей. Неловко и до слёз жалко Коня, потому как сердце её всё с ним, Ярославом любимым. И что ей делать? Прямо хоть плачь!

А Конь, радостный, весёлый, ворвался в землянку с дарами в руках.

— Вот! — воскликнул. — Вот, Варварушка-голубушка, гляди, сколь убранств я привёз. Надевай!

— Ага, щас, при тебе! — заругалась Вазиха. И — Аристарху с Прокопом: — И вы тоже, подите прочь! — Мужчины послушно вышли из землянки.

— Ну, одевайся, Варварушка, — захлопотала Вазиха. — Смотри, какие наряды!

— Ох, Вазиха милая! — обняла её, плача, Варвара. — Не могу я эти подарки принять. Не могу!

— Почему, солнышко?

— Да ведь есть у меня дома суженый. Когда татары напали, Ярослав со всеми нашими в рати участвовал, и люди видели, как упал он подстреленный. А убитый или раненый, никто не знает. И вдруг приедет он за мной, а я от Коня подарки приняла...

— Ой, Варварушка, да забудь ты своего Ярослава. Раз его до сих пор нету, то и не будет совсем. А Конь такой ясный молодец и богатырь! Он выручил тебя из неволи, спас от смерти, не дал замёрзнуть. Опять же одевает красиво, по твоей красе покупает наряды. Да он без памяти от тебя! Ответь ему, заслужил.

— Я не знаю, Вазиха, ничего не знаю! Но что-то здесь не так, нехорошее что-то, словно измена...

— Да брось ты! Не заявится сюда Ярослав, а коли даже и заявится, то даров таких никогда не купит.

— А на что мне дары? Я и без них люблю его.

— Вот неразумная! А ну хватит ломаться, одевайся! — И Вазиха почти силком стянула с Варвары её старьё и одела в обновки.

Одела и ахнула:

— Ну и хороша ты, Варька! Идём на улицу.

— Да зачем? — зарумянилась Варвара.

— Затем! Девушкам надо гулять! — И потащила её за руку.

Вышли из землянки. Прокоп с Аристархом и подоспевший Силай разинули рты, а Конь просто окаменел. Он стоял истуканом и лишь хлопал глазами. Да и то через раз. Силай толкнул его в спину:

— Иди к ней! Чево остолбенел?

Ноги еле слушались парня, но наконец он приблизился к Варваре и снова замер. Она же вдруг с каким-то отчаяньем схватила его за руку и, вся пунцовая, как маков цвет, повела за собой. Все заворожённо смотрели им вслед.

— Чего вылупился? — ткнула Вазиха Аристарха локтем в бок. — Иль я хуже её?

— Что ты, что ты, я просто... — забормотал Аристарх. — Просто красивая пара...

— Мы не хуже! — Вазиха взяла жениха под руку, и они чинно пошли в противоположную сторону. Но на них никто не обращал ни малейшего внимания: примелькались.

А Конь с Варварой молча дошли до леса, молча зашагали по тропинке. Молодой, ещё тонкий и пушистый снег вперемешку с листвой шуршал под ногами, нарушая безмолвие. Конь был просто ни жив ни мёртв от волнения. И надо бы хоть что-то сказать, да все слова из головы повылетели. Волновалась и Варвара. Но она осмелела первая, глянула на витязя и молвила:

— Зря ты так потратился, Конюшка.

— Да мне для тебя, Варварушка, ничего не жалко! — выпалил Конь. — Полюбил я тебя, так полюбил, что даже сил нету сказать!

Девушка потупилась:

— И чем же я приворожила тебя, спаситель мой добрый?

— Не знаю, Варварушка, не знаю! Душевностью своею, красою и статью. Мила ты мне, хороша! В жизни не встречал таких девушек!..

И опять замолчали молодые люди, однако Варвара первой оттаяла, заговорила о чём-то пустяшном, даже начала шутить, и постепенно и Конь повеселел, задышал свободнее. Уже почти стемнело, когда Варвара потянула витязя домой. Он не противился, отвёл любимую в землянку купца, где уже трапезовали. Пригласили к столу и их. Варвара села, а Конь отказался:

— Спасибочки. Пойду я... — И выбежал из землянки.

Несколько дней всё было хорошо. Варвара уже привыкла к парню, да и тот осмелел. Всё время были вместе, гуляли по лесу, озоровали... Но видно, не судьба. Однажды ранним утром поднялась в лагере суета: дозорные привели подозрительного человека.

— Как кличут? — строго спросил Тяпка.

— Ярослав, — отвечал незнакомец.

— А зачем к нам пожаловал?

— У вас в полоне моя девушка.

Тяпка нахмурился:

— Нету у нас никакого полона и отродясь не бывало. И как же зовут твою девушку?

— Варвара.

Атаман осёкся. Притихли и остальные. Тяпка покачал головой:

— Опоздал ты, малый.

— Как опоздал?! Её тут нету?

Атаман пожал плечами:

— Есть, только... только она принадлежит другому.

— Как другому?! — побледнел гость. — Она суженая моя, и мы собирались обвенчаться!

— А где ж ты шастал, жених? — усмехнулся Тяпка.

Ярослав стиснул зубы:

— Я ранен был, в беспамятстве долго лежал, а потом искал её. И вот подсказал недавно добрый человек, где она может быть...

— И что же это за добрый человек, который знает к нам дорогу? — напрягся Тяпка.

Теперь пришелец пожал плечами:

— Да человек как человек... Исаем кличут.

— Исаем?! — вытаращил глаза Тяпка. — И где же ты с ним встречался?

— На реке Байгоре. Я там Варвару искал, думал, она у татар... Ну и они меня повязали...

— Татары?

— Татары. А этот добрый человек велел меня отпустить и сказал, где может быть Варвара...

— Ярослав! Ярослав! — послышался вдруг истошный женский крик. Варвара, растрёпанная, подбежала к парню и, рыдая, кинулась ему на шею. Все оцепенели, бросая сочувственные взгляды на застывшего поодаль Коня, лицо которого было белым как мел, а глаза — глазами безумца.

Варвара, обернувшись, увидела его и отшатнулась от Ярослава. Заливаясь слезами, медленно, точно хмельная, подошла к нему и прошептала:

— Конюшка, милый, прости меня!.. Но ты же видишь, он пришёл... Я говорила, что он придёт, а ты не верил... Ну что же ты молчишь?.. — Варвара поцеловала Коня в губы и с отчаяньем вскрикнула: — Да скажи ты хоть что-нибудь на прощанье!

Однако Конь стоял как каменный. Казалось, он уже ничего не понимает и не чувствует. Что-то надломилось в его душе, оборвалось и, похоже, навсегда...

Варвара не взяла с собой Коневых уборов, надела простую сермягу. Они с Ярославом сели на лошадей и поехали прочь. Варвара плакала и всё время оглядывалась на Коня и Вазиху, которые молча смотрели ей вслед. В какой-то миг Вазихе даже показалось, что Варвара спрыгнет с седла, побежит назад... Но нет, показалось. Наконец всадники скрылись за деревьями, и Конь отрешённо побрёл в свою землянку.

В этот день никто не услышал от него ни слова. Вроде живой — а точно умер...

После сообщения чужака об Исае Тяпка пришёл в бешенство. Он бегал по лагерю и кричал:

— Доигралися, бабы рязанские! Говорил вам, безмозглым, что поганца казнить надо! А ну все к князю на думу! Пора наводить порядок в дружине, иначе нас всех однажды ночью перережут!..

У князя собрался народ опытный и бывалый: Прокоп Селянинович, Порфирий Пантелеевич, Рус, Силай, Епифан, Аристарх и, конечно, атаман Тяпка. Князь Даниил сидел в центре стола на случайно добытом где-то кресле, заменившем княжеский трон. И Тяпка сразу же взял слово.

— Мы собрались, уважаемые, вот для чего. Недавно князь Даниил с Порфирием Пантелеевичем не дали мне казнить аспида Исайку. И вот теперь мы пожинаем плоды их мягкотелости. По словам находника Ярослава, этот отпущенник поселился рядом, на татарской речке Байгоре, и вместе с татарами готовится нанести нам удар. Между прочим, вольно или невольно, но поглядите, что он сделал с нашим братом Конём — тот теперь сам на себя не похож. И это только начало! Я, поверьте, таких подлецов много на своём веку повидал и знаю, что пока его не прибьёшь, он не успокоится. Но ладно, заболтался я, прости, княже, накипело внутри. Нельзя боле сидеть сложа руки, иначе — мы ждём беды из Ельца, а она из степи нагрянет. Ну, скажи нам хоть что-нибудь, князь Воронежский! Командуй нами, в конце-то концов, а то мы, казаки, соберём свою думу и сами будем принимать решения.

Тяпка умолк, а Даниил поднялся и задумчиво потеребил свою не по годам с проседью бороду. Вздохнул:

— Тут атаман упрекнул нас с Порфирием Пантелеевичем в мягкотелости, и я с ним полностью согласен. Прав он и в том, что положение наше тяжёлое... Да, я князь, но князь без княжества, хотя можно, конечно, назвать княжеством и Черлёный Яр. К сожалению, моя власть на эту территорию пока не распространяется, и потому мне придётся силой оружия доказывать, что я есть власть. И я приказываю дружине... Да нет, дружиной нас тоже трудно назвать... Казаки?.. Да-да, теперь мы казаки, и вот что я решил. Я сам поведу вас на разбойное гнездо изменника Исая и его татарских дружков на Байгоре. Атаман! Сколько человек могут выступить сегодня?

— Тридцать, не боле, — ответил Тяпка.

— Не густо, — заметил князь. — Однако не в числе воинов дело, а в их умении ратиться. Верно, атаман?

— Точно так, князь! — гаркнул Тяпка.

— В лагере останется Прокоп Селянинович, — продолжил Даниил. — Да, как там Конь? Поедет с нами?

— Конь не в себе, — вздохнул Рус. — Лучше пускай дома сидит. И ещё десяток ратников оставим.

— Пускай, — кивнул князь.

Быстро собрались казаки. Они уже засиделись, и каждому хотелось по волюшке прогуляться, острой саблей помахать, да и, глядишь, добычу какую взять.

— Атаман! — подъехал к брату возбуждённый Рус. — Надо бы...

— К князю, — перебил его Тяпка. — К нему обращайся, нынче он атаман, ему и принимать все решения.

— Князь-атаман, — повернулся к Даниилу Рус. — Надо поспешать, а то, похоже, в лагере лазутчик был, а с час назад сбежал...

— Откудова взялся?! — взъярился князь.

— Да прибился не так давно... — растерялся Рус. — Кто ж знал, что он соглядатай? К нам же всё время кто-то приходит.

— А почему не поймали?!

— Да всё неожиданно так... Пыряй за ним погнался.

— А вдруг человек Исая? — вздохнул Тяпка. — Чёрт, принимаем кого попало...

— Ты брата не защищай! — отрезал князь. — Ему доверена охрана лагеря, и значит, он всех пришельцев наизнанку выворачивать должен!

— Теперя буду выворачивать... — потупился Рус.

— «Теперя буду»! — передразнил Даниил. — Догонит его Пыряй?

Рус пожал плечами:

— Может, догонит, а может, и не догонит.

— Небось Исайку помчался предупреждать, — помрачнел и Порфирий Пантелеевич.

— Так что ж мы стоим?! — прыгнул в седло Тяпка.

— На конь! — скомандовал князь. — Вперёд!.. — И через несколько минут отряд покинул лагерь.

Ехали на юго-восток от устья Становой Рясы вдоль правого берега Воронежа. Достигнув степи, перешли Воронеж и повернули на юг.

— Подтянись! — покрикивал Даниил. — Не отставай!

— Князь-атаман! — приблизился к нему Тяпка. — Вон какой-то всадник скачет нам навстречу! Кажись, это Пыряй.

— Дружина, стой! — дёрнул поводья князь.

Пыряй подскакал, сам весь в поту, конь в мыле, и, заикаясь от волненья, закивал назад:

— Эт... Эт сука Дымарь... Вон туды убёг!.. Не догнал...

— Там Матыра, а дальше Байгора, — нахмурился Даниил.

— Ну, так находник и сказал, — подтвердил Тяпка. — Небось там татарский юрт стоит и Исай с ними. Поспешим, княже, а то не успеем!

— Вперёд! — снова скомандовал Даниил.

Отряд поскакал намётом. Достигли Матыры и перешли её. Лед был уже крепким.

— Стойте! — крикнул вдруг Рус. — Человек! — Он спрыгнул с коня и нагнулся над неподвижным телом у обочины. — Не дышит. Замёрз...

— Да это Ярослав! — воскликнул Порфирий Пантелеевич.

— И правда, — кивнул Рус. — Гля, да он связан был! Рубцы на руках и ногах.

— А где же Варвара? — посмотрел по сторонам Тяпка.

— Его, дурака, Исай с татарами замучали, а Варвару с собой увели, — буркнул Даниил. — Оставьте его. Может, ещё успеем девку спасти.

Но кони устали, и, чтобы вконец не запалить их, пришлось перейти на неспешную рысь.

Уже за полдень наткнулись на татарскую стоянку. Но людей не было видно, только одинокая юрта.

— Осторожней, князь, — предупредил Тяпка. — Татары народ коварный. Вдруг засада?

Но поблизости никого не было, лишь конские следы вели вдоль правого берега Байгоры вверх по течению. Казаки заглянули в юрту. Пусто, только на земле окровавленное тряпьё валяется, словно здесь кого-то пытали.

— Где же Варвара? — пробормотал Даниил. — Жива ли?

— Должно быть, жива, — вздохнул Тяпка. — Иначе тут бы лежала. Видать, её ссильничали и дале повезли.

— Так поскакали! — вскинулся Рус. — Может, догоним.

— Не догоним! — отрезал князь. — И её не спасём, и лошадей загубим. Пешком потом из степи прикажешь выбираться, да? Разнуздать коней, — приказал, — и дать им овса. И самим трапезовать, а то сил не хватит с татарами ратиться. Немного передохнем и тронемся.

Сердобольный Рус покачал головой:

— Пропадёт Варька... И Конь пропадёт...

— Умолкни, без тебя тошно! — рявкнул на брата Тяпка. — Лучше своим конём займись.

Рус потерянно махнул рукой, отвёл животное в сторонку, разнуздал его, снял с крупа суму с овсом, отсыпал зерна в другую сумку и повесил её на морду четвероногому другу. Конь захрумкал овсом, а сам Рус достал из-под потника седла кусок вяленого мяса и начал жевать, печально уставясь куда-то в одну точку. Ему жалко было Варвару, которую ещё можно было спасти на радость товарищу. К счастью, томиться Русу пришлось недолго. После короткой передышки отряд двинулся дальше вверх по течению Байгоры по следу врага.

— Лишь бы метель не разгулялась, — заметил князь. — А то след потеряем.

— Не потеряем, если они не свернут в степь, — заверил Тяпка.

— Их кони небось скоро сдавать начнут.

— Монголки выносливы, — возразил атаман.

— А у Лымаря монголка?

— Русачка.

— Это он им обуза. Да ещё и Варвара... Стой! — натянул вдруг поводья князь.

— Что такое?

— Следы пропали!

— Да вон они, в сторону пошли! — крикнул Рус.

— К Битюгу свернули, нехристи! — выругался Даниил. — А следы-то совсем свежие.

— Подтянись, ребята, скоро догоним! — пришпорил коня Тяпка. — Но и глядите в оба, как бы на засаду не напороться!

Казаки прибавили ходу и вскоре увидели впереди одинокого всадника, который что было мочи погонял свою пегую кобылу, но та уже явно выбилась из сил. Рус нагнал всадника и, схватив за ворот кафтана, сбросил его с седла. Это был Дымарь. Его окружили.

— Попался, сука! — Пыряй вытянул беглеца плёткой по голове. Тот взвизгнул от боли, из рассечённой щеки потекла кровь.

— Помилосердствуйте, братцы, помилосердствуйте!.. — благим матом заорал Дымарь.

— Ты нам не брат, скотина! — Князь спрыгнул с коня и, выхватив саблю, приставил её к горлу пленника. — Где Исай? Где татары?

— Ускакали.

— Куда?

— На Токай.

— А не на Битюг?

— Не, юрт Ахмата на Токае.

— Кого-кого?! Так Ахмат на Токае стоит?

— Да...

Князь нахмурился:

— Сколько татар впереди?

— Семнадцать... С Сухэ...

Даниил скрипнул зубами — опять Сухэ!

— А Вепрь где?

— Какой Вепрь?

— Не знаешь, сука?! — надавил князь саблей на горло предателя.

— Знаю, знаю! Уже продали! — завопил тот.

— А Исай здесь?

— Здесь... — залился слезами Дымарь.

— Ты кому служишь, скотина? — зло рыкнул Тяпка.

— Вагизу.

— Давно?

— Со времён Ахматовых слобод на Липецкой земле.

— Исай с Вагизом уже снюхались?

— Да.

— И Вагиз знает, где наш лагерь стоит?

— Знает... — пролепетал Дымарь.

— А Варвара жива?

— Её Исайна Токай везёт, хочет Ахмату подарить.

— Вы её ссильничали?

— Ссильничали... — совсем помертвел от страха Дымарь.

— А ты?

— И я... заставили...

Удар саблей — и предатель с разрубленным горлом забился в агонии. Кровь хлынула на снег, Дымарь дёрнулся и затих.

— На конь! — снова скомандовал князь. — Вперёд!.. Погоня по степи продолжилась. Два дня искали татар казаки, но так и не нашли. А к вечеру второго дня заметили вдруг что-то тёмно-бело-красное шагах в ста от тропы...

Полуприкрытое лохмотьями тело Варвары было всё в резаных ранах, синяках и кровоподтёках. Однако смертельный удар был нанесён в сердце: под левой грудью зияла глубокая рана. Варвара спокойно, словно в забытьи, смотрела остекленелыми глазами в небо.

Казаки долго потрясённо молчали.

— Заверните её в попону, — приказал наконец князь, — и привяжите к седлу. Возвращаемся домой...

— Как возвращаемся?! — изумился Тяпка.

— Так! Слишком мы далеко ушли. Сухэ уже не догоним, а сражаться с большими силами татар кишка тонка. Наткнёмся на сотню — и что?

— Ну и поляжем тут! — задрал нос Рус. — Зато за Варвару поганым отплатим!

— А какой будет толк-то от нашей гибели? — пожал плечами князь. — Только супостатам радость. Нет, сейчас не бросаться как несмышлёные отроки в пекло надо, а быть хитрее татарина. Надо жить и бить эту нечисть вместе с предателями Исаями и лымарями! За Варвару мы ещё поквитаемся, ох как поквитаемся. Я этих мерзавцев так казнить буду, что сами скорой смерти запросят!

— Верно, Даниил Александрович, — кивнул Тяпка. — Наша гибель — татарам радость. — Повернулся к остальным: — Други мои! Я слагаю с себя обязанности атамана. На войне должен быть один командир, и пусть им будет князь Даниил Воронежский! А я снова стану рядовым казаком, как при атамане Кунаме. Веди нас, князь-атаман, хоть на татар, хоть в пекло, мы с тобой!

— Веди нас, князь! — гаркнули все.

Даниил поднял руку и, когда шум затих, сказал:

— Соратники, дружина, казаки! Вы доверили мне свои судьбы — что ж, я подчиняюсь вашей воле. Но тогда уж не обессудьте: все мои приказы должны выполняться беспрекословно. За неповиновение — смерть. Согласны?

— Согласны, атаман!

— Скажу пока одно, и главное: мы будем воевать с татарами в этих степях и в лесах воронежских. Подробности дома обговорим. А сейчас — возвращаемся. На конь!..

Назад ехали медленно, не спеша: щадили измученных лошадей.

— Беспокоюсь я за Коня... — вздыхал всё время Рус.

Хмурыми въехали казаки в лагерь. Первого встретили Прокопа Селяниновича.

— Кто? — побледнел купец, увидев притороченный к седлу труп.

— Варвара, — буркнул Даниил. — А где Конь?

— Пропал.

— Как пропал?

— Так. Ушёл вечером и не вернулся.

— Искали?

— Всю округу исходили — не нашли.

— Вот ещё беда-то...

— Варварушка!.. — жутко заголосила выскочившая из землянки Вазиха.

Тяпка и Даниил сидели вдвоём в княжей избе. Стемнело. Зажгли лучину, на стол поставили трапезу, повечеряли.

— Надо готовиться к тяжёлой войне, — вздохнул, отложив ложку, Даниил. — К нам идут люди. В основном липчане и воронежцы, кто после Ахматова погрома уцелел.

— Да, немало народу ещё по лесам скитается, — кивнул Тяпка. — Иные разбойничать начали, уже не только на татарские обозы, но и на русских купцов и простой люд нападают. Пока совсем не одичали, надо привлекать их в наше воинство.

Налили мёду, выпили, зажгли новую берёзовую лучину взамен почти прогоревшей.

— Новобранцев надо учить владению оружием, — напомнил князь Даниил. — Чтоб сабля, шашка, пика, меч, аркан точно к руке прирастали. Это кому поручить?

— Я думаю, Порфирию Пантелеевичу. Боец, каких поискать, и к тому же зело опытен и уважаем всеми.

— Согласен. И трёх-четырёх знатных рубак ему в подмогу. Вот как наберём сотни две-три лихих казаков, тогда и смело сможем ходить в степь на татар.

— А оружие, княже? Его ведь много надобно.

— Да, с оружием худо, — помрачнел Даниил. — Была бы кузня — вон и кузнецы онузские есть...

— Так давай поставим! — встрепенулся Тяпка.

— Брось, Кунамыч, — поморщился Даниил. — Руду где брать? За сто вёрст возить? А ну как Вагиз или сам Ахмат нагрянет? Нам тут бой принимать нельзя, надо будет уходить — и что с кузней станется? Да мы и построить-то её не успеем. Нет, как ни верти, оружие надо добывать только на рати.

— А много ль мы ратимся? — Тяпка отхлебнул мёду и усмехнулся: — Пока одну Лымареву саблю и добыли...

— Князь! — В дверь постучали.

— Кто там?

— Я, Рус.

— Что стряслось? Заходи.

Рус вошёл:

— Со стороны Ельца конники скачут.

Собеседники вскочили как ошпаренные, Тяпка чуть не опрокинул скамью.

— Много?

— Человек двадцать.

— Княжеская дружина?

— Татары. Но есть среди них и русские.

— Кто ведёт?

— Впотьмах не разглядели, но вроде Кезинеру послышался голос Вагиза.

— Кезинер уже здоров? — удивился Тяпка.

— Не совсем, но сегодня в дозор попросился.

— Что делать будем, Кунамыч? — стиснул зубы князь.

Бывший атаман потеребил бороду:

— Сразу и не сообразить. Знаю только, что тут их бить нельзя.

— Нашарохать их надо, — кивнул князь. — Разом впотьмах напасть, связать, напугать до мокрых порток, а потом разогнать к чёртовой матери!

— Здорово! — покрутил головой Рус. — Но трудно.

— Это точно, — подтвердил князь. — Иди поднимай самых отчаянных и ловких ребят.

— Сколько человек?

— Да двадцати, думаю, хватит. И пусть берут арканы. Где их лучше встретить?

— При въезде в лес. Там всех и переловим.

— Погоди, — задержал Руса Даниил. — Татар арканить и разоружать, русских предателей убивать на месте.

— Э, нет, князь, тут ты неправ, — возразил Тяпка.

— Почему?

— Да потому, что наверняка с Вагизом идут мужики подневольные, которых вынужден был отрядить Дорофей.

Князь на миг задумался. Потом хмуро буркнул:

— Ладно. Никого не трогать, только обезоружить.

Как ни старались поднять нужных людей тихо, тишины не вышло, и скоро весь лагерь гудел, как улей. Все тревожно спрашивали, что стряслось, а узнав, что идут татары, некоторые малодушно собрались податься в бега.

К князю подошёл Прокоп Селянинович:

— С Вазихой что делать? Татары ведь...

— Никаких татар! — раздражённо рявкнул князь. — Всем сидеть дома, кроме тех, кто пойдёт... в лес. Да, и Аристарха предупреди. Прокоп Селянинович, ты ж человек бывалый, прекрати мутить народ и успокой тех, кто в испуге. Снова остаёшься лагерным атаманом... Рус!

— Я, княже!

— Давай-ка отойдём. — Отошли. — Как сподручнее татар перехватить?

— Мы наблюдали за перекрёстком дорог у устья Сосны, — начал пояснять Рус. — Увидели татар и стали внезаметку сопровождать. Они перешли Дон и сначала пошли вдоль берега вниз, а потом вдруг свернули к Липецу. За пепелищем вдоль Матыры двинули сперва вроде к Половецкому шляху — я ещё подумал, что Вагиз идёт к Ахмату за подмогой и скоро нужно ждать большого нашествия. Уж хотели было скакать предупредить вас, что Вагиза надо в степи перехватить, как договаривались раньше, да вижу — у них новый поворот. Той самой дорогой от Байгоры, где мы недавно в степь шли, они прямо на наш лагерь с тылу попёрли. И мне кажется, это неспроста, потому как...

— Хочешь сказать, что у нас и кроме Лымаря Вагизов лазутчик имеется? — перебил князь.

— Всё может быть...

— Вот тебе я и поручаю угадать того пса, поймать и казнить лютой смертью. Но сейчас главное — перехватить татар. Где они пойдут, по лесной тропе вдоль левого берега Воронежа или по правой, степной? Нам заранее надо знать и подготовиться.

— На месте определимся, — махнул рукой Тяпка. — Татарам же не ведомо, что мы за ними следим, выбор места рати за нами. А мы выставим засады и на правом, и на левом берегах. Ежели перейдут Воронеж, встретим их у входа в лес, а нет — ещё легче: перехватим хоть у Драконова бурелома.

— Всё! — вскочил в седло князь. — Казаки готовы?

— Готовы, — подтвердил Тяпка.

— Тогда вперёд! Рус, гони наперехват, а мы к Драконову бурелому, да? — посмотрел Даниил на Тяпку.

— Ага, — кивнул Тяпка. — Вагиз, по-моему, всё-таки пойдёт лесом, чтоб из чащи напасть. Но всё равно у нас будет время из Драконова бурелома перепрыгнуть на правый берег Воронежа и встретить поганых.

— А может, напасть на них при переправе? — предложил Даниил.

— Внезапно не получится, княже, — возразил Тяпка. — Там степь.

— Ладно, Кунамыч, — махнул рукой князь. — Поскакали в Драконов бурелом. И ты, Рус, поезжай. Шли гонцов, ежели чего.

Рус ускакал вперёд, казаки поехали своей дорогой. Достигли места Драконов бурелом на левом берегу Воронежа, спешились.

— Братья, — тихо сказал соратникам князь. — Вы поняли? Поганых саблями не рубить, арканами стаскивать с коней и вязать. Ясно?

— Ясно, князь-атаман!

— Ждём Руса.

Но Руса не дождались. Зато весь взмыленный прискакал Пыряй:

— Татары скоро тута будут! По лесу идут, прямо сюды! Рус за ними следит.

— Готовь арканы! — скомандовал князь.

А в это время татары, ведомые предателем Мироном, который был заслан Вагизом в лагерь князя Даниила вместе с Дымарём, как тати, скрытно пробирались по лесу, вовсе не ожидая засады. Вместе с ними шли и русские, которых по приказу Вагиза вынужден был отрядить Дорофей. Медленно и осторожно приближались они к Драконову бурелому.

— Ты, Мирона, верная дорога брала? — спросил проводника Вагиз.

— Вернее не придумаешь, — ухмыльнулся тот. — Они небось спят как сурки, а мы напротив устья Становой Рясы Воронеж перейдём, неожиданно нападём на них и сонных перережем.

— Коназ Данила брат живём, — напомнил Вагиз. — Живая она нада.

— Я знаю, где княжья изба, — похвастался Мирон. — Там его и возьмём.

— Вот сука! — пробираясь сквозь заросли вслед за татарами, тихо выругался Рус. — Ну я, падла, тобой сам займусь!

— По сторона гляди! — одёрнул его Кезинер. — Кто вырвался от наша, мы их перехватай делай.

— Верно, Кезя, верно. Тогда давай чуток отстанем, Драконов бурелом уже скоро... Слушай, а кроме Дымаря и Мирона у нас Вагизовых лазутчиков нет?

— Не знала.

— А то ещё предупредят Вагиза...

— Нета!

— Почему «нета»?

— Верная смерт тока дурак иди.

Рус вздохнул:

— Ладно, будем надеяться... Слушай, после рати я сам дома всех пришлых проверю. Если ещё какого двурушника выявлю, собственными руками задушу... Ой, погоди!..

Впереди поднялся шум. Заржали кони, зазвенел булат. Но звенел булат жидковато и недолго. Потом шум прекратился, и послышались громкие голоса.

— Поспешим, Кезинер, а то Мирона вместе с остальными отпустят! Ведь, кроме нас, про него никто не знает, — всполошился Рус.

Когда дозорные прискакали, все пришельцы были уже связаны, а Даниил спокойно, как ни в чём не бывало, разговаривал с Вагизом.

— Ты, я слыхал, Даниила Елецкого ищешь, шакал раскосый? — с усмешкой спросил он.

— Данила тута есть, — утвердительно залопотал баскак.

— А может, ты меня считаешь князем, а? — поднял бровь Даниил.

— Не, не похожа.

— Правильно. И запомни: тут нет князя Даниила, потому что он давно мёртв. А я атаман казаков воронежских и сейчас прикажу вас казнить лютой смертью. Тебя же мы живьём зажарим на костре и съедим, понял?

Татарин побледнел:

— Не нада, атамана, я баскака!..

Даниил пожал плечами:

— А баскаков что, не едят? Мы голодные, а ты вон какой жирный, на всех хватит. Аристарх!

— Слушаю, атаман.

— Разожги костёр да найди кол дубовый подлинней для вертела.

Казаки, ухмыляясь, собрали большую кучу дров. Аристарх притащил дубовый кол.

— Заточи его, Аристарх, и ошкури, чтоб гладким был и до самой глотки как по маслу прошёл, — искоса глянул Даниил на Вагиза. — И тащите этого борова к костру, его первого поджарим...

— Я баскака! — завизжал Вагиз.

Не обращая внимания на вопли татарина, князь шепнул Аристарху:

— Развяжи невзначай ему путы и скажи казакам, которые поведут, чтоб дали сукину сыну вырваться и убежать. Вроде как попытайтесь догнать, но не догоняйте. Пускай поблудит в мокрых штанах по лесу, авось в Елец дорогу найдёт.

— Понятно, княже.

— Тсс, — приставил палец к губам Даниил. — Не князь, а атаман. Для татар тут князей нету.

— Ясно, атаман... А ну иди сюда, рожа! — повернулся Аристарх к Вагизу и двинул ему кулаком в скулу. Татарин упал. — Давыд, Веселии!

Два казака подбежали к Аристарху, и он пошептал им что-то на ухо. Казаки схватили Вагиза под локти, подняли и потащили к костру, а Аристарх полоснул сзади острым ножом по верёвкам, стягивающим его запястья.

— Я баскака! Не нада!.. — продолжал орать Вагиз и вдруг осёкся, почувствовав, что относительно свободен. А перед самым костром он неожиданно с силой оттолкнул казаков и опрометью кинулся в лес. Аристарх с притворной тревогой заголосил:

— Ату! Ату! Держите его, держите!..

В кусты для вида бросились несколько казаков, однако далеко не побежали. Вагиз же скрылся в лесу.

После этого стали развязывать остальных пленников, но Мирона Кезинер с Русом поволокли к костру. Мирон завизжал от страха. Мгновенье — и он кулём полетел в костёр. И казаки, и князь разинули от удивления рты, а несчастный был уже весь объят пламенем, вопя от боли и ужаса и судорожно извиваясь в огне.

Скоро он затих, а остальные пленники как по команде кинулись врассыпную. Их никто не ловил. Когда смертный костёр догорел, князь сердито спросил у Руса:

— Зачем ты это сделал?

— Так то ж Мирон, предатель!

— Откуда знаешь?

— Знаю! И он знает, что ты князь, и татар вёл именно тем следом, каким мы в степь ходили. Кстати, он в том походе тоже участвовал, но Лымарь его не выдал.

Даниил вздохнул:

— И всё равно поспешили, надо было его допросить. Под пыткой пёс мог выдать ещё какого-нибудь двурушника.

— Или честного казака оклеветать! Хотя... Хотя есть, есть в лагере ещё лазутчики! Может, вот щас мы разговариваем, а эта мразь наблюдает, а завтра поскачет в Елец с очередным доносом!..

— Ладно, пойдёшь завтра в дозор, — перебил его князь.

— Завтра не пойду.

— А кто пойдёт?

— Кезинер, Пыряй, Епифан, и думаю Аристарха послать. Он малый цепкий, пускай лучше делом занимается, а не целыми днями по лагерю с Вазихой в обнимку гуляет. Пусть они завтра без меня идут, а я поищу лазутчиков в лагере.

— Без тебя справятся?

— Кезинер почище меня следопыт. Мимо него мышь не пробежит незамеченной, комар не пролетит неувиденным.

— Ладно, — согласился князь. — А как думаешь, Вагиз ещё сунется?

— Навряд, — покачал головой Рус и рассмеялся: — Может, и впрямь будет думать, что мы людоеды и сожрали Мирона! Небось пяток не чует, летит в Елец без оглядки. Да и остальные несутся наперегонки, деревья сшибают!

Даниил тоже улыбнулся, но невесело:

— Да, дров они по пути наломают. Казаки, на конь! Уходим!..

Легко сидит в седле Кезинер. Кажется, что он просто слит с конём. Да это и понятно, одно слово — степняк. Его товарищи по дозору Пыряй, Епифан и Аристарх, конечно, не столь искусны в верховой езде, однако от старшого не отстают и так же зорко наблюдают за дорогами, ведущими из Ельца и в Елец.

— Слушай, а почему ты от своих ушёл? — спросил вдруг на одной из остановок у Кезинера Епифан.

— Моя род мала оставил донской степ, — насупился Кезинер. — Кыпчак кругом. Монгол мала, обратно за Урал ушла. Тут кыпчака оставила — вредная народ. Кыпчак-карачу стал господин. Вера меняй, басурман принимай. Магометана тьфу! Монгол притесняй. А монгол — Сульдэ, Будда, Христос...

— Ты христианин?

— Да. Ранше несториана, много монгол — несториана, тепер православная крестил... Ладна, хватит болтала, за дорога смотрел нада. Поехал в уст Сосна, там поглядет будем, тут нет никакая враг...

Дозорные подстегнули коней и от острой луки Дона направились к устью Сосны. Миновали пепелище Ахматовой слободы, Тешев лес и оказались на левом берегу Дона напротив места впадения Сосны. Осмотрели всё вокруг — никого.

— Тихо, — вздохнул Епифан. — Пора бы и потрапезовать.

— Молч! — шикнул на него Кезинер и, сняв шапку, прислушался.

— Да вроде ничего не слыхать, — пожал плечами Аристарх.

— Молч! — опять цыкнул Кезинер. — Конь скачет дорога Пронска. В наша сторона. Пырай, быстра Дон перехватай, а мы тута ловим...

Кезинер снял с седла аркан, Пыряй ускакал назад к берегу Дона, а Аристарх с Епифаном спрятались в кустах по обе стороны дороги. Сам Кезинер остался на дороге, и скоро на ней показался одинокий всадник. Он всё время оглядывался, видимо опасаясь погони, и совершенно не мог предположить, что опасность впереди, а когда увидел её, было уже поздно. В воздухе просвистел аркан, и всадник кувырком покатился по снегу. Он не успел даже вскрикнуть, как на него навалился Епифан. Подбежал Кезинер, и пленника скрутили по рукам и ногам, в рот засунули тряпку. Аристарх же поймал за узду перепуганного коня.

— Хорош добыч! — довольно усмехнулся Кезинер.

Пленник сначала мычал, брыкался, но скоро угомонился.

— Знаешь его? — спросил Аристарха Епифан.

— Лицо вроде знакомое, но... Нет, не припоминаю. Может, пронский бирич?

— Пырай все казмака знал. Можа, эта врага, — заявил Кезинер.

Скоро на шум прискакал Пыряй и, бросив взгляд на полонённого, сразу же сказал:

— Савелий, казак.

— Наша?

Пыряй пожал плечами:

— Да теперь уж не знаю, наш али татарский. Но в лагере у нас казаковал, это точно.

— А вдруг его кн... атаман Даниил куда послал? — почесал затылок Епифан.

— Атамана сказала всех по дорога забирала и к нему! — отрезал Кезинер. — Епифана, лажи его на кон и поехала лагер. Тама с нима атамана говорила будет, а мы свой дела сделала...

Епифан перевалил Савелия через седло его же собственного коня, привязал покрепче и потрусил в лагерь.

А Кезинер с Аристархом и Пыряем остались нести дозорную службу дальше.

— Принимай добычу! — крикнул Епифан, въезжая в лагерь.

— Где это ты его подцепил? — подошёл Тяпка.

— На дороге, вот где.

— Давай туда, — указал Тяпка на избу князя. — Кто таков? Наш?

— Пыряй говорит, наш, Савелием зовут.

— А ну-ка я сам отведу его, — стащил за ворот пленника с коня Тяпка, разрезал путы на ногах и вытянул кляп. — А ты поищи Руса. Топай, скотина! — треснул он по спине Савелия.

— Я не скотина, домой ехал детей повидать! — огрызнулся Савелий. — Я у Руса спросился!

— Топай-топай!..

Князь, не раздеваясь, отдыхал после обеденной трапезы на лавке. Шум в сенях и стук в дверь разбудили его. Даниил сел, протёр глаза и зевнул:

— Что стряслось, Кунамыч?

— Да вот ещё одного лазутчика споймали! — толкнул вперёд Савелия Тяпка.

— Не лазутчик я! — буркнул Савелий. — Домой ехал, родных проведать. Рус отпустил!

— Щас Рус придёт, и его спросим, — заверил Тяпка.

— Пришёл уже, — проворчал, появляясь в дверях, Рус. — Чево приключилось?

— Да лазутчика, говорят, поймали. — Даниил внимательно посмотрел на Савелия. — А я тебя в бью видел. Ты вроде верный казак...

— Верный, верный! — истово закрестился пленник.

— Рус, ты его в Елец отпускал? — нахмурился Тяпка.

— Какой Елец?! — удивился Рус. — Он сказал, что его слобода на реке Ранове.

— Так возле Рановы меня дозорные и схватили! — Савелий всхлипнул: — Жёнку хотел повидать, детишек...

— Что-то никак не пойму, — прищурился Тяпка. — Где это Кезинер шляется? Какая Ранова? Ему за дорогой на Елец следить велено. А Епифан где?

— Небось обратно уехал.

— Вернуть! — рявкнул Тяпка, и Рус в момент вылетел из избы, а Савелий, ошалело глядя то на Тяпку, то на князя, взмолился:

— Ну какой я лазутчик! Вы же видите, я казак...

— Скоро узнаем, что ты за казак, — жёстко отрезал Тяпка. — Эй, а чё в окошко уставился? Епифанова возвращенья боишься?

— Так где, говоришь, твой дом? — вмешался князь.

— Да на Ранове ж...

— А у нас ты зачем?

— Повоевать решил...

— Повоевать? Во какой воинственный! — усмехнулся Даниил. — А семью, значит, бросил?

— Дык хотел вот им кой-чего свезти...

— Погоди-погоди, мы ж в походе добычи не брали.

— А я на охоте был. Лося подстрелил, и мясо детишкам вёз...

Тяпка прислушался:

— Подскакал кто-то. Должно быть, Епифан. Ну, брат, щас мы у него спросим, куда твою лосятину подевал. Большой кус-то?..

Тяпка не успел договорить, как Савелий вдруг со всей силы двинул ему ногой в пах, и бывший атаман с рёвом рухнул на пол. В отчаянном броске «щучкой», только со связанными за спиной руками, Савелий ударил головой в живот вскочившего с лавки князя. Даниил охнул и упал, врезавшись затылком в бревенчатую стену. Предатель же выскочил в сени и через задний ход выбежал во двор, а оттуда — прямиком в лес. В спину ему неслись надсадные крики:

— Держи! Держи! Уйдёт, пёс поганый!..

Кабы было лето, Савелий, может, и убежал бы. Но зима: следы на снегу и голый, прозрачный лес. Епифан первым настиг беглеца и сбил с ног. Подоспели Рус с Тяпкой, и все трое начали пинать и топтать его, яростно бранясь:

— Гад ползучий! Ты ж князя зашиб!..

Когда лицо несчастного превратилось в кровавое месиво, Тяпка опомнился.

— Хватит! Хватит! — стал оттаскивать он от уже неподвижного тела озверевших брата и Епифана. Оттащил с трудом и склонился над Савелием: — Кто? Кто ещё у нас в лагере лазутничает?

Но Савелий молчал. И не дышал. Тяпка поднялся и брезгливо плюнул:

— Сдох!.. Ну, собаке и собачья смерть. Оттащите его подальше в лес и заройте, чтоб весной не завонял, а я пойду погляжу, что с князем...

...Даниил поправлялся долго и только к исходу зимы смог наконец сесть на коня. Да и вообще зима была тяжёлой и тягостной, хотя Вагиз казаков больше не трогал — может, и правда, поверил, что князя в посёлке нет, а живут там отчаянные и ужасные душегубы-людоеды...

Наконец-то пришла весна. Солнце ласкало теплом землю, повсюду просыпалась природа. Кончилась ещё одна суровая зима. А с весной, известное дело, новая жизнь начинается.

— Кажись, просохло, пора нам в путь, Вазиха, — сказал как-то утром Прокоп Селянинович внучке. — Где щас твой юрт находиться может?

Вазиха пожала плечами:

— Наверно, к Битюгу подходит.

— Говорят, Сухэ тут всю зиму простоял. Он из вашего рода?

— Нет.

— Он не кочует?

— Как же не кочует! — фыркнула Вазиха. — Только мы своим трудом живём — скот пасём, а Сухэ разбойничает. К чему ему баранов да лошадей водить? Таких грабителей, как он, меньшинство, а обвиняют в этом всех татар. Но ведь в его шайке и русские есть!

Купец поморщился:

— Ладно-ладно. Вы с Аристархом собирайтесь, а я с князем попрощаюсь.

Поднялся по ступенькам избы-«терема», постучался.

— Входи, открыто, — услышал из-за двери и шагнул через порог.

Князь был не один: на лавке сидели Тяпка, Порфирий Пантелеевич, Рус и Кезинер. Прокоп тоже присел с краю.

— Молодец, что пришёл, Прокоп Селянинович, — кивнул князь. — А мы тут как раз думаем о грядущем лете, летом-то воевать сподручней.

— Ох, непосильную ношу на плечи свои возлагаете, — покачал головой купец. — Ну раз пощипать, ну два, а всерьёз воевать с татарами — это обрекать себя на верную гибель.

— А мы и так уже погибшие, — возразил князь. — Что нам терять? Княжество? Так его, считай, нету. Но терзать врага нам никто запретить не может. Мы народ вольный: ни городов, ни сел, ни подданных. Только леса воронежские и остались да родимая земля нашего любимого Черлёного Яра!

— Это, конечно, верно, — осторожно согласился Прокоп. — В чащобе татарин не боец, Вагиза вон враз отвадили по лесам шляться. Говорят, с тех пор носа из Ельца не кажет. Но я, княже... Я, собственно, не за этим пришёл.

— А за чем?

— Ну, ты же знаешь, мы с Аристархом и внучкой должны в степь сходить.

— Опасное дело, — вздохнул Даниил. — Втроём-то? У нас же почти две сотни казаков. Скоро в степь пойдём и заодно твою дочку поищем.

— Нет, княже, больно шумна ваша затея, — возразил Прокоп Селянинович. — Мы вчетвером по степи незаметно проскачем.

— А четвёртый кто?

— Епифан.

— Ну смотри, Прокоп Селянинович, как бы не угодить вам с Аристархом и Епифаном к фрягам на галеры.

— На всё Божья воля, княже.

— Ладно, собирайся, мы тебя потом проводим.

Прокоп Селянинович ушёл, и разговор продолжился.

— Первая наша сотня, — сказал Даниил, — будет под началом Тяпки, а вторая — Порфирия Пантелеевича. Сотни же надо разбить на десятки и каждому дать десятника-атамана.

— Как у татар? — хмыкнул Тяпка.

— А чем плохо?

— Да ничем, — пожал плечами Тяпка.

— У нас нет пешего строя, одни конные, — продолжал князь. — И конница наша должна быть быстра, дисциплинированна и хитра, как татарская, коли хотим успешно противостоять им. Внезапно напали, уничтожили врага, забрали добычу и скрылись в лесу. Каждый казак чтоб знал своё место и в бою, и в походе.

— А где двадцать толковых десятников взять? — засомневался Рус. — Тем более что Аристарх с Епифаном уходят.

— Да, эти ребята стоящие, — вздохнул князь. — Но мы же не можем Прокопу отказать.

— А у меня Варфоломей с Ипатом в рядовых ходят, — заметил Порфирий Пантелеевич. — На ушкуе застрельщиками были, пускай и тута покомандуют.

— А Рус? — напомнил Тяпка.

— Рус у нас незаменимый дозорный, — возразил Даниил. — А вот Кезинера у него заберём. Сам татарин, степь и повадки сородичей лучше всех знает. Пускай под его командой будет передовой отряд из двадцати самых лихих всадников. Понятно?

— Понятно, — ответил за всех Тяпка.

— Так, наверно, Прокоп Селянинович уже собрался, — встал с лавки князь. — Пошли проводим его, а потом дале делами займёмся.

Князь с Тяпкой и дюжиной казаков проводили Прокопа Селяниновича и его спутников до Матыры.

— Ну, прощай, — троекратно расцеловался с купцом Даниил. — Попытай счастья, дай Бог тебе доброго пути, а Николай-угодник чтоб не дал вас в обиду. Ну а как с дочкой повидаешься, возвращайся. И Епифана с Аристархом нам будет сильно не хватать.

— Счастливо, друзья, — попрощался с соратниками и Тяпка. — Коли в беду попадёте, дайте знать, поможем...

Казаки поехали обратно, а путники — вдоль Байгоры вверх по течению.

— Когда и где в степь сворачивать? — спросил Прокоп Селянинович у внучки.

— Можно и здесь, и вон там, — указала Вазиха на юг.

— Так поспешим, милая!..

После половодья степь ожила, сплошным ковром покрылась первыми весенними цветами. Запели, засвистели полевые птахи разноголосые, поднимая дух путников.

Долго ехали без приключений, но однажды Аристарх заметил вдалеке всадников. Сперва казалось, что они словно призраки летят в парящем, колеблющемся воздухе, но по мере приближения всадники становились всё реальнее, а жутковатый топот копыт всё громче.

— Кто это? — приостановил коня Прокоп Селянинович.

— Кто-то из наших... татар... — тихо проговорила Вазиха.

— А уверена, что из ваших?

— Да в этих местах обычно наши кочуют. Нижние сюда не ходят.

— А много их, — забеспокоился Аристарх. — Человек сорок.

— Не бойся, — улыбнулась Вазиха. — Я тебя в обиду не дам.

— А я и не боюсь! — вспыхнул Аристарх.

Татары подскакали, и личико Вазихи вытянулось: это были вовсе не её сородичи. Это был Сухэ со своими дружками.

— И Исай с ними... — сквозь зубы процедил Епифан.

— Вазиха, невеста моя! — бросив поводья и всплеснув руками, воскликнул Сухэ. Вазиха отвернула коня в сторону, однако Сухэ продолжал паясничать: — А это что за урусы?

— Мои друзья! — Вазиха побледнела. — И никакая я тебе не невеста. Освободи дорогу, я к отцу еду!

— А они?

— Может, в Сарай собрались? — встрял Исай. — Но Сарай, голубчики, для вас закрыт, придётся тута остаться!

— А ты, холоп, осмелел, — покачал головой Епифан. — С татарами заодно, сука? Поди, и веру бусурманскую принял?

— А то не твоя забота, Епифанушка! — ощерился Исай. — Ты... — И взвизгнул от боли — Вазиха с силой огрела его плёткой.

Аристарх, Епифан и Прокоп Селянинович выхватили из ножен сабли, однако в воздухе засвистели арканы, и вскоре все трое, крепко связанные, лежали на земле.

А Сухэ крикнул Вазихе:

— Поезжай домой! Твои недалеко. Да готовься: калым я уже заплатил, скоро третьей женой станешь! — И вытянул её коня по крупу плетью.

Понимая, что ничем не может помочь друзьям, девушка во весь опор поскакала в степь.

Разбойники спешились.

— За Аристарха Порфирий Платонович много золота даст, — ухмыльнулся Исай.

— А этих куда? — спросил Сухэ.

— Епифана можно на галеры продать. Видал, как хорошо мы за Вепря взяли? А Прокоп Селянинович... Не знаю. Порфирию Платоновичу он не нужен. Лишняя головная боль будет. У него в Новгороде Великом и в Торжке много бойких дружков имеется. Заколоть сразу, да и дело с концом...

— Ишь заколоть! — перебил Исая Сухэ. — Ты, урус, таньга считай плохо. Старик денга стоит. Хоть мало, да денга. Я его в Сарае продам, тама всяк товар берут.

— Как хочешь, мне и Аристарха хватит, — не стал спорить Исай. — Дай людей, и я завтра повезу его в Новгород, а ты своих вези в Сарай.

Утром следующего дня Вазиха отыскала на берегу Битюга стоянку отца. Радости в семье Атрака не было предела. А Вазиха безутешно плакала навзрыд, не могла даже слова вымолвить. Все думали, что это слёзы счастья, а девушка вдруг заголосила:

— Там деда убить хотят!..

Никто ничего не понял.

— Что с тобой, доченька? — тоже сквозь слёзы спросила мать. — Какого деда?!

— Там... там... — указывала Вазиха на север. — Там твой отец Прокоп...

— Ты бредишь, дочка! — побелела как мел Анна. — Мой отец?! Зачем он здесь?..

— Да не брежу, мама! Я в Новгороде Великом встретила твоего отца и моего деда Прокопа Селяниновича, и он поехал со мной в степь, чтоб тебя увидать!

— Где отец Айназа? — заволновался и Атрак.

— Их разбойники схватили. Убить хотят! Там ещё мой жених Аристарх.

— Русский?

— Друг деда.

— Так хто иха взяла? — помрачнел отец Вазихи. — Казмака?

— Сухэ.

— Ах, беда! Что делать?.. Атрак! — всплеснула руками Анна. — Собирай сынов и отбивай у этого разбойника моего отца. Сухэ — убийца, а ты за него дочь любимую отдать хотел, калым взял, недоумок татарский!

— Я калыма вернула! — огрызнулся Атрак.

— «Вернула», — передразнила мужа Анна. — Езжай!

— Плоха дела! — заныл было Атрак.

— Ты что как баба плачешься! — рассердилась на мужа Анна. — Хочешь, чтоб я сама отбила у душегубов твоих гостей? А у русских, между прочим, гостей не предают!

— Я сейчаса! — засуетился Атрак. — Карим! Назар!.. Где остальная? Давай конь! Садись! Сухэ пошла!..

Ехать с Атраком собрались более двадцати человек — его сыновья и близкие родичи. Они быстро отыскали стоянку Сухэ. Тот, услышав конский топот, вышел из юрты в одном халате и, миролюбиво подняв руки, произнёс:

— Приветствую тебя, Атрак. Чем я заслужил твоё внимание? Стар ты уже, чтобы по степи скакать, как мальчишка.

— Ты прав, Сухэ, моему телу покой нужен, да только вот такие, как ты, этого покоя мне не дают.

— Чем же я озаботил тебя? — прищурился Сухэ.

— Ты схватил моих гостей, а гость, как ты знаешь, неприкосновенен. Значит, ты оскорбил и меня, и я требую: или отпусти этих людей и разойдёмся миром, или...

— А если не отпущу? — вызывающе подбоченился Сухэ.

— Тогда мы освободим их силой.

— А хватит ли твоей силы против моей? — усмехнулся Сухэ.

— Хватит. Выбирай: или возвращаешь моих гостей, или сейчас прольётся кровь.

Сухэ замялся. Крови он явно не хотел, тем более что ни сам, ни его люди не были готовы к схватке. Он вышел из юрты даже без сабли.

— Слушай, но ведь на лбу у них не написано, что они твои гости! — развёл руками Сухэ. — Я взял их в плен, а пленники стоят денег, и немалых.

— Никаких денег ты не получишь! — отрубил Атрак. — Лучше прояви благоразумие, а не то...

— Ладно-ладно, не угрожай! — хмуро рыкнул Сухэ. — Эй, давайте сюда пленников!

Привели измученных, едва держащихся на ногах Прокопа Селяниновича и Епифана.

— А где третий? — насторожился отец Вазихи.

— Какой третий?! — деланно удивился Сухэ.

— Их же было трое!

Сухэ покачал головой:

— Третий не мой. Его урусут, который со мной в степь ходил, забрал.

— Куда забрал?

— А мне почём знать? На Русь. — Сухэ резко повернулся и ушёл в юрту.

Прокопа Селяниновича и Епифана развязали, посадили на коней и поехали домой. Все женщины юрта высыпали встречать возвращающихся воинов. Одни из любопытства, посмотреть на отца любимой жены Атрака, другие — глянуть на урусутского жениха Вазихи. Анна, рыдая, кинулась на шею к отцу:

— Батюшка!.. Как же долго я тебя не видала!..

— А где Аристарх? — побледнела Вазиха.

— Он Сухэ нет, — вздохнул Атрак.

— Значит, не этот её жених? — показала пальцем на Епифана одна из женщин.

— Значит, не этот, — кивнула другая.

— А где же он? — удивилась третья. Вазиха же заливалась слезами.

— Да что ж ты убиваешься, дочка! — заговорил по-татарски Атрак. — Ведь он тебя силой взял, нам такие страдания принёс!

— Что ты понимаешь, отец? — укоризненно глянула на него Вазиха и повернулась к Прокопу Селяниновичу: — Дедушка, милый, где Аристарх?

Купец опустил голову:

— За ним, внучка, ещё с Великого Новгорода Исай охотился. Видать, он его и забрал...

Вазиха побежала в юрту и через минуту вышла оттуда, подпоясанная саблей. Как кошка прыгнула в седло и на глазах изумлённых родственников пришпорила лошадь и ускакала.

— Куда она? — оторопел Атрак.

— Жениха выручать, — вздохнул Прокоп Селянинович.

— Олчай! — закричал отец. — Догони её!

Олчай, отрок годами, вскочил на коня и через минуту скрылся из виду. Настигать девушку он начал только на подъезде к стоянке Сухэ.

— Вазиха, стой! — закричал юноша, поравнявшись с беглянкой, но та вдруг выхватила саблю, и, если бы Олчай не пригнулся к луке седла, то мог бы и лишиться головы. Парень испугался и отстал, а Вазиха на полном скаку ворвалась в лагерь разбойников и подняла своего коня на дыбы перед изумлённым Сухэ.

— Где Аристарх, подлый шакал?

— Совсем спятила! — отшатнулся татарин. — Нужен мне твой сопляк! Его Исай увёл.

— Куда?

— Меня не касается куда! Хоть на Русь, хоть до ближайшего леса, чтоб вздёрнуть на первом попавшемся суку.

— Ах, пёс!.. — Молнией сверкнула на солнце сабля, и голова Сухэ покатилась по траве, а туловище, мгновенно залившееся кровью, ещё немного постояло и упало, окрасив ковыль в красный цвет.

Но Вазиха этого уже не видела. В горячке она даже толком не поняла, что сотворила, и уже через миг снова мчалась по степи, а соратники Сухэ застыли в полном оцепенении. Они не погнались за девушкой: во-первых, бешеного Сухэ боялись и не любили, а во-вторых, никто не хотел портить отношения с родом Атрака. Лишь чуть сзади скакал за Вазихой Олчай, опасливо не приближаясь, но и не отставая. Конечно, он мог бы заарканить Вазиху, но боялся, что она разобьётся при падении. Олчай ждал, когда Вазиха в своей горячке загонит коня и тогда ей некуда будет деваться: сядет к нему за спину, и они вместе вернутся домой.

Но конь у Вазихи оказался выносливым, да она и не летела безрассудно, иногда переходила на рысь, давая животному отдохнуть.

«Хитра, — думал Олчай. — Так не догнать. Ну, будь что будет...»

Уже вечерело, когда Вазиха доехала до какой-то реки. Остановилась и оглянулась на Олчая:

— Ну что ты ко мне привязался?

Парень упрямо мотнул головой:

— Мне Атрак велел тебя домой вернуть!

— Сам возвращайся.

— Без тебя нельзя, шкуру спустит.

Вазиха пожала плечами:

— Как хочешь. Только имей в виду — я к русским еду.

— К русским?! — изумился Олчай и вздохнул: — Убьют...

— Не убьют, они мои друзья. Догоняй!

Всю ночь они ехали бок о бок вдоль берега реки, а под утро...

— Лес! — вскрикнул вдруг Олчай.

Вазиха пожала плечами:

— Ну и что? Прибавим ходу, кони отдохнули.

Однако едва она произнесла эти слова, из чащи показались всадники.

— Рус! — радостно пришпорила коня девушка.

— Вазиха?! — обомлел казак. — Что там у вас стряслось?

А у неё — слёзы градом.

— Аристарха Исай пленил и в Новгород повёл!

— А это кто? — ткнул саблей в сторону Олчая Рус.

— Это наш, — пояснила Вазиха. — Не трогай его, он мой товарищ.

— Не трону, — ухмыльнулся Рус. — Поехали в лагерь.

Появление Вазихи казаки встретили с восторгом. Со всех сторон посыпались вопросы: что да как? Узнав, что и как, народ помрачнел. Все стали думать, что делать.

— По какой дороге Исай его повёл? — спросил Вазиху князь.

— Да если б я знала, сама б освободила, — всхлипнула девушка.

Поднялся галдёж: все высказывали свои соображения, но ничего понять толком было невозможно. Первым не выдержал Тяпка.

— А ну умолкните! — рявкнул он. — Давайте рассуждать здраво. На Великий Новгород дорог много, но они обязательно должны пройти через какие-нибудь города, так?

— Так, — согласился Порфирий Пантелеевич.

— А через какие?

— Может, через Елец? — оживился князь.

— Нет-нет, — возразил Порфирий. — Исаю не миновать Торжка, а путь на Торжок удобней не через Елец, а через Новосиль держать.

— Ты в Новосиль дорогу знаешь?

— Отсюда смутно, — поморщился ушкуйник.

Все замолчали. Тяпка вздохнул:

— Был бы с нами Дёмка Шумахов... — И вдруг хлопнул себя по лбу: — Погодите, а на кой нам этот Новосиль? Исай наверняка сейчас где-то по берегам Оскола и Олыма едет. Туда и надо скакать наперехват.

— Туда и мы с Олчаем дорогу знаем! — обрадовалась Вазиха.

— Каким Олчаем? — насторожился князь.

— Да парень зелёный, холоп, нукер по-ихнему, папаши её, — кивнул в сторону девушки Рус.

— А вдруг Ахматов лазутчик? — разозлился Даниил. — Ты его проверял?

— Никакой он не лазутчик! — обиделась Вазиха. — Товарищ мой.

— Ладно, тебе поверю, — хмыкнул князь. — Кезинер в дозоре?

— В дозоре, — подтвердил Рус.

— Пошлём его с десятком отборных казаков.

— И я с ними, — попросился Порфирий Пантелеевич.

— А на сотне кто останется?

— Пускай Силай покомандует. Всё одно рати пока не предвидится.

— Ладно, только без гонору. Кезинер не любит, когда ему в походе мешают.

— А то я не знаю. Простым казаком поеду, — заверил ушкуйник.

В поход вышли перед рассветом.

— На Оскол двинем? — спросил Порфирий Пантелеевич Кезинера.

— Олым, — кратко ответил тот и пришпорил коня.

Уже после восхода солнца южнее острой луки недалеко от Хлевного боярака перешли Дон и к середине дня были на берегу Олыма.

— Обед, — остановил было коня Кезинер, но вдруг передумал. — Однако, нет. Нада вниз к уст Олымчик. Тама ждал Исай будем.

Проехали ещё немного и спешились у устья Олымчика. Достали провиант.

Прожевав кусок вяленого мяса, Кезинер поглядел по сторонам. Вздохнул:

— Нет. По берег Олым Исая не пошла.

— А как он пойдёт? — заволновалась Вазиха.

— Я думала, с Оскол на Кмен...

— На Кмень? — переспросила девушка.

— На Тим, — подал вдруг голос молчавший до того Олчай.

— На Тим?! — удивился Кезинер. — Откуда знал?

— На Тим, на Сосна — там радом исток Нэруч, там попадай Новосыл, — пояснил Олчай и добавил ещё что-то по-татарски.

— Харош Олчай! Оставайся у мене казмака, харош будеш! — прицокнул языком Кезинер, и парень покраснел от удовольствия.

Потрапезовав и немного отдохнув, отряд переехал с поймы Олыма к Тиму. Там казаки спрятались в прибрежных кустах и стали ждать. Свечерело, наступила ночь — тишина.

— Пырай, — тихо позвал Кезинер.

— Слушаю, атаман.

— Езди с Олчай исток Тим. Если Исай нет, иди исток Оскол. Близко должна быт...

Пыряй и Олчай уехали, остальные стали клевать носом. Но к Порфирию Пантелеевичу сон не шёл: ушкуйник сильно волновался за Аристарха и, толкнув Кезинера, спросил:

— А может, они это место уже пробежали?

Кезинер покачал головой:

— Аристарх, верно, связал, везут арба. Арба тута не успел ехал.

Порфирий Пантелеевич немного успокоился.

На рассвете вернулись разведчики.

— Нигде их нету, ни на Тиме, ни на Осколе, — развёл руками Пыряй.

Кезинер проворчал:

— Ждал тута. Голова не высовывал. Пырай, Олчай отдыхай, потома езжай исток Кмен, Олым...

Весь день нещадно палило солнце, а безветрие ещё прибавляло жару. От солонины страшно хотелось пить, но вода кончилась, а спускаться к реке Кезинер запретил, чтоб не выдать засаду. Наконец пришёл со спасительной прохладой вечер, а когда почти стемнело, вернулся Олчай.

— Пырай где? — вздрогнул Кезинер.

— Там остался, мы Исая нашли.

— На кон, казмака! — приказал по-русски Кезинер. — Толка тыха!

— Щас можна не тыха, — успокоил Олчай. — Я сказала, когда тыха...

Хоть и в темноте, но быстро ехали казаки. Вот исток Кмени, вот Олым...

— Стоя! — шепнул Олчай. — Пырай тута.

Из тьмы, держа коня в поводу, точно леший, вырос Пыряй. Приложил палец к губам:

— Тссс... Они недалече.

— Как брат будем? — Кезинер спрыгнул с седла.

— Дозора у них нету. Дрыхнут ровно сурки, сволочи! — выругался Пыряй. — Сразу нападаем и вяжем.

— Многа иха?

— Пятеро.

— Аристарха тама?

— В повозке лежит связанный.

— Ладна. Пашла...

— Погоди! Коней оставим. Только мешать будут, да вдруг ещё и заржут.

— Вазиха, Андрея, Осипа! С кони оставайся, — велел Кезинер.

— Я с вами! — заявила Вазиха. — Я Аристарха спасать буду.

— Девка настырная, — махнул рукой Пыряй. — Пущай идёт. Ребята вдвоём справятся.

— Ладна, — махнул рукой и Кезинер. — Пашла!

Казаки подкрались к беспечно храпящим путникам тихо, как мыши. Жестами договорились, кто кого вязать будет. Не спал только Аристарх. Он почуял чьё-то приближение и чуть было не вскрикнул, но вовремя сдержался, сообразив, что уж ему-то всё одно хуже не станет, — что может быть хуже медленной, мучительной смерти на дыбе Порфирия Платоновича?

Казаки набросились на спящих, а к Аристарху кинулась Вазиха:

— Миленький мой!..

Исай и сопровождавшие его татары не успели даже и пикнуть, как были связаны по рукам и ногам, а рты им забили тряпками. Кезинер деловито распорядился:

— Всех арба!

— Погоди, — остановил его Порфирий Пантелеевич. — Ты уж извини, но на кой ляд нам татары? Нам нужен только Исай.

— Татар жив оставляй нелза... — тяжело вздохнул Олчай. — Люд Сухэ. Род Атрак мстил будет.

— Тогда бросай их вода, — приказал Кезинер. — Рыба трапез.

Пленные не знали русской речи и потому сначала молчали. Лишь когда к их шеям стали привязывать камни, они все поняли и жутко завыли. Но тщетно: пленников побросали в реку, а Исая казаки повезли в свой лагерь.

С неделю в лесу царило спокойствие. Дозорные охраняли лагерь, казаки, особенно новобранцы, обучались владению мечом, саблей, шашкой, пикой, кривым русским ножом. Поочерёдно ходили в лес на охоту. Мастеровитые казаки ставили избы, а остальные заготавливали дрова на зиму. И вдруг однажды утром в лагерь прискакал едва живой Епифан. Его уложили в избе. Прибежал в тревоге князь:

— Что стряслось?

— Юрт Атрака разгромлен... — с трудом проговорил Епифан. — Все погибли и Прокоп Селянинович тоже. Я был ранен, долго лежал без памяти, а когда очухался, случайно наткнулся на коня, и вот...

— Кто напал на юрт? — перебил князь.

— Ахмат.

Даниил побледнел:

— Мерзавец...

— Ахмат узнал, что люди Атрака убили Сухэ, и решил отомстить, но никто из них не убивал...

— Вазиха убила, — проворчал князь.

Епифан кивнул:

— Ну вот Ахмату и доложили. А ещё он разозлился, что Атрак принимает у себя гостей — русских... Да, когда я очнулся, то с час притворялся мёртвым, пока разбойники не ускакали. И я услышал, что Ахмат знает, где расположен наш лагерь. Ахмат говорил кому-то, что главный тут князь Даниил, а Вагиз, собака, бездействует. И за это поплатятся и Вагиз, и князь Афанасий. А ещё он сказал, что надо и Елец, как раньше Липец, разрушить и стереть с лица земли...

Епифан умолк, остальные молчали тоже.

— Та-ак... — вздохнул наконец князь. — Значит, скоро жди рать Ахматову. — Встал и направился к двери. Оглянулся: — Позовите Семёна! Пускай лечит раненого.

Послали за знахарем, а Даниил с ближайшими соратниками собрались в избе Тяпки, и князь предложил:

— Ну, господа атаманы, давайте думать, как от Ахмата обороняться.

— Дозор Руса усилить людьми Кезинера, — проворчал Тяпка.

— Ты неправ, Кунамыч, — возразил князь. — Кезинера с этим шустрым мальчишкой Олчаем и десятком казаков на монголках надо выдвинуть далеко в степь, между Битюгом и Байгорой, и там караулить Ахмата. А Рус пускай продолжает следить за Ельцом: туда Ахмат может гонца послать с приказом Вагизу ударить нам в тыл, возможно, и с помощью дружины князя Афанасия. Так они сумеют выдавить нас в степь в сторону Польного Воронежа и там уничтожить.

— Верно, — поднялся с лавки Порфирий Пантелеевич. — А Ахмата встретим в степи у леса возле Матыры. В случае же неудачи уйдём в воронежские леса, где воевал ваш князь Святослав Липецкий, и оттуда будем допекать Ахмата.

— По тем местам он вряд ли пойдёт, — покачал головой Даниил. — Небось помнит, как их с Олегом Воргольским там били.

— Надо ещё посмотреть, что за рать Ахмат поведёт, — молвил Рус. — Может, мы их в первом же бою в клочья разнесём?

— Может, — кивнул князь. — А может, и нет. Это я к тому, что без разведки мы как кутята слепые. Рус, Кезинер, задание слышали?

— Слышали.

— Так выполняйте!

Дозорные разъехались, а казаки начали усиленно готовиться к отражению врага.

Прошла ещё неделя. Рус не замечал со стороны Ельца ничего подозрительного. Да и как заметить, коль он перехватил уже троих гонцов от Ахмата к Вагизу и всех убил. Вот так и получилось, что Вагиз не знал о намерениях брата, а Ахмат посчитал его трусом и решил действовать в одиночку. По его мнению, у князя Даниила было в лесу с полсотни казмаков.

— Ну откуда ему взять больше? — рассуждал Ахмат. — После разгрома Липеца, Воронежа и Онуза все поразбежались кто куда: в Пронск, Рязань, а то и во Владимир. А в округе остались одни немощные, которые даже до Пронска добраться не смогли.

И решил Ахмат взять в поход на Даниила сотню конников. Собрал он своё воинство на реке Елани и однажды утром выехал в степь, прямиком через Битюг к устью Байгоры. Вскоре его заметил Кезинер и послал к князю гонца с указанием дороги, по которой он поведёт Ахмата за собой. Удерживая Ахматову сотню на расстоянии, Кезинер постоянно щипал её молниеносными наскоками и увлекал к истоку Матыры, и дальше, к Польному Воронежу, на правый берег самого Воронежа, в лес, где должен был ждать врага князь Даниил.

Монгол Кезинер оказался хитрее бухарца Ахмата: непрерывными мелкими стычками изматывал против ника, убегал, возвращался, дразнил, снова нападал и опять исчезал.

Ахмат не мог понять, кто это. Среди разбойников были два плосколицых и узкоглазых всадника. Кто они? Его татарские недруги?

— Проклятые! Что они себе позволяют? — ругался Ахмат, пытался уклониться от схватки, хотел свернуть влево на Битюг, но Кезинер вновь догонял его и подстреливал отставших воинов. Ахмат опять кидался в погоню, но тщетно. И вот, таким манером, Кезинер привёл татар туда, куда хотел — к Польному Воронежу. По пути Ахмат потерял человек тридцать. На берегу Польного Воронежа он остановился, чтобы передохнуть, выставил дозорных, но на них напали, перебили и забрали оружие и лошадей.

— Чёртов монгол! — неистово орал Ахмат. — Дай хоть пожрать спокойно!..

Но Кезинер не давал ему ни пожрать, ни попить, ни даже осмыслить толком, что происходит. А когда татары начали переправляться через Лесной Воронеж, на них напали главные силы князя Даниила. Ахмат был атакован сразу с двух сторон: спереди, из леса, и сзади невесть откуда появившимися в степи всадниками.

— Мы в западне, Ахмат! — закричал кто-то из татар.

Отчаянно барахтаясь в воде, вопили люди, ржали кони, осыпаемые градом стрел, и захлёбывались, тонули в покрасневшей от крови воде. А добравшихся до берега встречали сабли и пики.

— Ахмата живым брать! — крикнул князь. — Остальных топить, чтоб с трупами потом не возиться!

Но взять Ахмата живым не удалось. Шальная стрела пробила ему шею, и бывший липецкий баскак утонул. В водах реки Воронеж окончил свой кровавый путь от Бухары до Липеца губитель славного Липецкого княжества, мучитель народа Руси южной, людей Черлёного Яра...

Казаки ныряли в поисках оружия погибших татар. Даниил с Тяпкой развалились на траве на берегу.