Бухара — великий город. Он богат, знаменит всевозможных дел мастерами, равно как и преступниками, доводившими свои деяния до степени совершенства. Коварны многие бухарцы. Но и среди них непревзойдённым по своей жестокости, граничащей с изуверством, был «правоверный мусульманин», бывший сотник в войске Бату-хана Темир. На его личном счету более сотни тайных дел, закончившихся убийствами, и больше тысячи душ, загубленных во время сражений в походах.

Лето в тот, 1280 от Рождества Христова, год выдалось на редкость жарким. Знойное солнце своими огненными лучами раскаляло песок добела, сжигая последнюю, и без того скудную растительность пустыни. Люди, истомлённые жарой, искали малейшей защиты от неё, чтобы хоть немного отдышаться.

Темир, как обычно в такое время, прятался от солнца в тени росших во дворе дома его любимых чинар. Выращенная и тщательно ухоженная рабами трава и рядом глубокий, с чистой прохладной водой бассейн создавали дополнительную свежесть и вызывали приятное ощущение в теле.

Старый хозяин был худощав, даже поджар, но в его уже тускнеющих глазах, однако, ещё светился огонёк хищника, стерегущего свою добычу. Он лежал на персидском ковре на пуховых подушках, без которых и в жаркий полдень обходиться уже не мог. Рядом сидел на коленях смуглолицый раб и махал большим веером, нагоняя ветерок. Темир полудремал и был погружен в воспоминания. Но вот он очнулся...

— Хозяин! — услышал Темир знакомый низкий голос и приподнялся на локтях, откинув голову назад, чтобы увидеть человека, вошедшего под тень чинары. Светловолосый, с голубыми глазами, по всему слуга, но, судя по ласковому выражению лица Темира, почитаемый хозяином слуга.

— Присаживайся, — указал Темир на ковёр рядом. — И говори, что тебя беспокоит. Я внимательно слушаю, Махмуд.

— У ворот нищие просят подаяния.

— Много их?

— Шестеро.

— Кинь по лепёшке, — небрежно махнул рукой Темир, — и ступай. Нет-нет, постой! — спохватился он. — Ничего не слышно про моих сыновей? Куда опять запропастился Ахмат, не знаешь?

— Нет! — коротко ответил Махмуд.

— И младших с собой утащил. А Абдулла и Вагиз ещё такие несмышлёные...

— Ничего не известно про них, господин. Но как что-нибудь услышу, сообщу непременно.

Слуга ушёл. Его статная высокая фигура скрылась за дверью в заборе сада.

«Да, преданны эти урусуты[3] хозяевам, когда не знают своего происхождения, — глядя Махмуду вслед, подумал Темир. — Совсем мальчишкой, года три, может, ему и от роду-то было, швырнул я его в свой обоз как добычу. В начале похода, кажется, на реке Матыре и в городке Онузе, откуда мы двинулись на Рязань...»

Темир во благе почесал живот. Взял гроздь винограда, начал обирать её и класть спелые ягоды в рот.

«Упорно тогда сопротивлялись урусуты, — продолжал вспоминать он. — Махмудову мать я тоже связал и бросил в обоз. Из-за них едва жизни не лишился. Налетел, как после оказалось, отец Махмуда и чуть не срубил мне голову. Благо увернулся от удара. Связали мы и его тогда. Правда, непокорным оказался. Говорят, князем был, всё плевался в меня. Иваном вроде звали. А может, и не князь был вовсе. Пришлось с живого кожу сдирать. Думал, орать будет, но терпеливы урусуты, ни звука от него не услышал...»

— Господин! — вновь появился Махмуд. — Дал я странникам по лепёшке, да наглые оказались. Стали браниться, что мало. Пришлось плетьми прогнать.

— Правильно сделал, — похвалил слугу Темир. — Так их!

— Что-нибудь ещё, господин?

— Ничего не надо, Махмуд, пока ничего. Хотя... распорядись, чтоб готовили конный отряд с дыхкан[4] недоимки собирать, больно прижимисты стали. Сам поедешь, а то этот дармоед Хасан слишком мягкосердечен, говорит, совсем разорены дыхкане. Врёт!

— Конечно, врёт, — согласился Махмуд. — Себе много хапает, а сваливает на них.

— Да я с него шкуру спущу! Где он?

— С твоими сыновьями.

— Ладно, поезжай. Да узнай про Ахмата, что-то неспокойно у меня на душе за сыновей. Ведь все трое уехали. Ступай.

Махмуд ушёл. Темир проводил его глазами: «Этот вытрясет из недоимщиков всю душу. Им известно, что Махмуд уже не одну голову снёс. С детства приучен к хорошему делу — выколачивать добро для своего господина».

Поправив подушку под локтями, Темир перевернулся на другой бок.

«Что-то я уже забывать стал... — вздохнул. — Мать-то его, кажется, сбежала. Отчаянная женщина! Огонь!.. Да, хороши урусутские бабы, но дерзки до безрассудства. Вот и Махмудова мать — как развязала верёвки и убежала, до сих пор ума не приложу. Зато сын её — великан. Голубоглаз, широкоплеч, самый верный и преданный слуга. Лет пять ему было, когда по моему приказу зарезал одного неверного кыпчака[5]. Плакал, дрожал, но зарезал. И заставил я его тогда напиться крови того неверного. Так надо. Зато сам верный теперь как пёс. Сколько раз он меня от смерти спасал. Но и я его полюбил, как сына. Ахмата так не жалею, как Махмуда...»

Темир поднялся, подошёл к бассейну. Солнце опалило жаром его дряблое тело. Подбежали двое слуг и подхватили старика под руки.

— Освежиться хочу, — буркнул Темир.

Искупавшись, он вышел из бассейна. Слуги снова взяли его под локти, вытерли пуховыми полотенцами и уложили на ковёр под чинару.

— Стар я, очень стар, — продолжил после купания размышлять, но теперь вслух, Темир. — Вот и Махмуду уже около пятидесяти. А на Рязань когда ходил, сколько мне было? Чуть больше двадцати. Эх, жаль, что ушла тогда мать Махмуда. Так хотелось с ней побаловаться. Но как она ушла? Этот неверный карачу[6] Насир виноват, он упустил её или помог сбежать. Не зря я ему горло перерезал, хоть и клялся, что не он, что будто урусут какой-то подкрался. А откуда там урусут мог появиться? Мужу её, Ивану, чтоб не плевался, я в рот кипящей смолы приказал залить, а потом кожу содрать. Не мог же окровавленный труп явиться. А кому ещё она была нужна? Всех урусутов перебили, а кто жив остался — повязали...

Солнце, краснея, осторожно сползало по небосводу к закату. С востока потянуло ветром, который, вздымая песок пустыни, швырял его за ограду сада. Подошло время перебираться в дом, и Темир улёгся в помещении, наслаждаясь приятным чувством отходящей от старческого тела усталости и прохладой.

Дворец Темира богат и красив. Своды комнаты, где лежал хозяин, отделаны золотом и серебром, персидские ковры ласкают глаз и ублажают душу. Темиру хотелось позвать девушек-танцовщиц, но старость брала своё, и дряхлый разбойник задремал. Погружаясь в омут сновидений, он снова явственно увидел молодую урусутку, её выразительные, чистые, небесного цвета глаза и белое-белое с румянцем на щеках лицо. И вдруг видение исчезло. Сна как не бывало. «Что это?» — мелькнуло в мозгу Темира. Во дворе слышен топот конских копыт и выкрики грубых мужских голосов.

«Не напал ли на мою усадьбу проклятый старый враг Удбал?» — как черви, зашевелились в голове старика испуганные мысли.

— Махмуд! Махмуд! — закричал Темир, забыв, что отправил верного слугу за недоимками. Однако недолго бегали его глаза в растерянности по стенам спальной комнаты. Темир вскочил с постели и начал шарить по стене костлявыми трясущимися руками, нащупывая саблю.

— Этот монгол Удбал ещё зверей меня. От него пощады не жди... — бормотал под нос Темир. Наконец он нащупал золотую рукоять любимого оружия и приготовился обороняться. — Хоть одного да заколю! А где слуги? — спохватился старик. — Где Хубисхал? Где Мустафа? Предатели!..

В соседней комнате послышались быстрые шаги. Распахнулась дверь. У Темира помутился взор, он напряг все силы и с криком: «Прочь, негодяй Удбал! Не подходи!» — кинулся в дверной проём, размахивая саблей. Вошедший, хотя и не ожидал нападения, но всё же успел увернуться от удара. Темир не удержался на старческих ногах, споткнулся и упал, зацепившись за парчовую занавеску на двери, увлекая за собой и другую занавеску.

— Отец! — изумлённо закричал вошедший. — Отец! Что с тобой?!

Тем временем расторопные слуги успели поднять своего господина. Темир некоторое время стоял неподвижно, не понимая, что случилось, и всматриваясь в вошедших. Потом его осенило.

— Сын! Ахмат! — увлажнилось лицо старика слезами. — Откуда ты?

Они обнялись. Но не успел Темир выразить восторг от неожиданной встречи, как Ахмат воскликнул:

— Отец! Беда! Нам нужно бежать!

— Что?! — изумился старик. — Враги уже близко?

— Да нет! Они могут нагрянуть сюда дня через три-четыре, но мы должны срочно бежать в пустыню! — закричал не своим голосом Ахмат. Его красивое лицо со смешанными тюркско-арийскими чертами исказилось в жалобной гримасе. Правая щека подёргивалась, и судорога влекла за собой правую половину уса, перекашивая рот. — Скоро они будут здесь!

— Постой, сын, постой... — похлопывая по плечу Ахмата, успокаивал его и сам успокаивался Темир. — Ты слишком горяч, и, как говорят урусуты, у страха глаза велики. Присядем, подумаем. Может, и не такая уж у тебя беда приключилась. Сядем, поговорим. Вдруг я что-нибудь посоветую.

— Некогда, отец! — расхаживая по комнате, возразил Ахмат. — Давай собираться и поедем. В Кызылкум[7] сбежим. В Тонрак-Кала доберёмся, там у меня кунак Абдулла живёт. Пережду время, а потом к хану Белой Орды[8] Коничелу подамся. Туда Шомбой не доберётся...

— Шомбой?! — вытаращил глаза Темир. — Да этот монгол с тебя живого кожу снимет. — У старика задрожали руки и затряслась челюсть. — Да они с Удбалом от нас мокрого места не оставят!.. — Темир перевёл дыхание и взял сына за руку: — Так говоришь, раньше чем через три дня не появятся?

— Конечно, — подтвердил Ахмат.

— Ладно-ладно, — немного успокоился Темир. — Идём в сад, там как следует всё обдумаем. А вы ступайте за ворота. Посмотрите за дорогой, нет ли лазутчиков Шомбоя, — махнул совсем растерявшимся слугам и двум младшим сыновьям Темир. — Пойдём в сад. Время ещё терпит. Не горячись...

Буря в пустыне действительно разыгралась не на шутку. Даже здесь, в Бухаре, чувствовалось нестерпимое и жуткое дыхание ветра.

Ахмат попрощался с отцом без лишних любезностей. Темир только успел шепнуть ему на ухо: «Береги Махмуда, без него пропадёшь». — «Ладно, посмотрим», — сквозь зубы процедил Ахмат, в очередной раз демонстрируя неприязнь к голубоглазому рабу.

— Махмуд! — спотыкаясь, подбежал к любимому слуге Темир. — Махмуд! Не ходи на Амуль[18]. Перейди Оке северней. Там есть броды. А потом — в пустыню, и скорее.

Махмуд ничего не ответил, но всем своим видом дал понять, что приказ благодетеля выполнит. И Темир только сейчас, в час расставания, понял, что теряет самого близкого человека, настоящего товарища. Да, жизнь прошла, теперь можно и умирать. Но всё равно гнетёт чувство страха перед неизвестностью потустороннего мира. Как там тебя примут? Какой самый страшный грех перед Аллахом ты совершил? Что не даст возможности хотя бы там обрести покой? Атак хочется покоя! Всё тело словно в нарывах, ноги не держат. Да, нужен покой, ох, как нужен!..

Темир повернулся и, горбясь, пошёл в дом. Его уже никто не провожал, никто не поддерживал. Старик споткнулся и чуть не упал, удержался лишь потому, что успел ухватиться за поручни, отходящие от порога. Он оглянулся: караван тронулся. В последний момент Темир передумал оставаться, устрашившись мести Шомбоя и Удбала. Он хотел крикнуть вдогонку уходящему каравану, но лишь еле слышно прохрипел: «Ахмат, Махмуд!..» Колени задрожали, руки заскользили по поручню, и Темир опустился на порог. Из каравана никто не оглянулся. Бывший гроза Бухары был теперь немощен и ничтожен. Ни сил, ни богатств уже нет, и потому он больше никому не нужен, кроме разве только врагов лютых, над которыми сам когда-то лютовал зверски. Вот им он, уже совершенно беззащитный, очень нужен. Пришло время возмездия.

Караван скрылся в песчаной мгле. Нет его. Только ветер завывал, швыряя песок в глаза Темира. И как волк завыл и он сам...

Пустыня по грозному своему могуществу и безраздельной власти над человеком сравнима лишь с морем. И буря в пустыне похожа на шторм в океане. В обоих случаях вероятность гибели странников и моряков превышает вероятность спасения; разница только в том, что в пустыне людей погребает песок, а в море поглощает бездонная пучина вод. Но одинаково то, что и в пустыне во время бури, и в океане в шторм люди чаще всего исчезают бесследно. И так же как в море опытный, видавший виды лоцман может спасти от гибели корабль, в пустыне бедствующий караван может спасти лишь всезнающий проводник. Только он выведет людей из царства смертоносных барханов.

Перейти Окс беглецам из Бухары не составило труда: Махмуд прекрасно знал все броды и множество способов переправы. Но в пустыне нужна сноровка особая, тем более в бурю. Здесь надо иметь чутье, уметь как легавая идти по следу, не видя его. Этим чутьём и обладал Махмуд.

Злым шакалом выл ветер, миллионами горстей хватал песок и бессовестно стегал им по лицам путников. Но привычные к такой погоде верблюды спокойно и уверенно шагали вперёд. Махмуд на гнедом арабском скакуне по кличке Арзак разъезжал, петляя, впереди каравана. Конь, приплясывая, повиновался каждому движению хозяина. Махмуд иногда останавливал Арзака, вставал на стременах, глядя по сторонам и не обращая внимания на болезненные уколы песка. Потом снова подстёгивал скакуна, догонял вожака-верблюда, что-то кричал погонщику. Тот, повинуясь командам Махмуда, сворачивал в сторону, и весь караван сначала изгибался дугой, а потом выпрямлялся, продолжая свой путь.

Сколько времени прошло, никто не знал. Наконец измученный Ахмат начал укорять Махмуда.

— Куда ведёшь караван? — поравнявшись с ним конь в конь, сквозь зубы прошипел Ахмат. — Погубить нас захотел!

Махмуд не отвечал.

— Ты что, оглох? — гневно переспросил Ахмат, прикрывая лицо рукой от песка. — Я спрашиваю: куда ты нас ведёшь, раб несчастный?!

Подъехал Хасан и подлил масла в огонь:

— Да он, видно, вольной птицей себя возомнил, и указ хозяина ему не указ!

Разъярённый Ахмат схватил Махмудова коня за уздечку и прохрипел:

— Ещё раз спрашиваю, баран поганый, куда ведёшь караван?

— Туда, куда приказал мой хозяин Темир! — недобро сверкнул глазами Махмуд.

— Здесь нет никакого Темира! — замахнулся плёткой на проводника Ахмат. — У тебя теперь я хозяин! — И попытался ударить его.

Махмуд лёгким движением увернулся от удара, который пришёлся по крупу Арзака. Конь от неожиданной боли сорвался с места, но сильные руки Махмуда удержали его. Арзак встал на дыбы, жалобно заржал и завертелся на месте. Махмуд ещё сильнее натянул поводья, и конь успокоился. Глаза же Махмуда засверкали яростью.

— Я должен выполнить волю хозяина Темира. В другом случае меня бы здесь не было. Поэтому не выводи меня из терпения, Ахмат, а то я нарушу клятву, данную Темиру.

— Угрожаешь?! — взвизгнул Ахмат. Но он понимал, что в данных условиях расправа над Махмудом невозможна: тогда неизбежна гибель его самого. И Ахмат смягчил тон: — Ну ладно, запомню твою дерзость...

— У тебя жар, господин, — спокойно ответил Махмуд. — Да и устал ты. Пересядь с коня на верблюда, на нём можно отдохнуть.

— Но мы слишком долго едем! — снова взорвался Ахмат.— Ты сбился с дороги? Мы погибли!

— Господин, — процедил Махмуд. — Ты не знаешь Каракумы, а я знаю, много раз ездил здесь с господином Темиром. Успокойся и не слушай всяких шакалов, — глянул в сторону Хасана. — Я выполню приказ Темира и спасу тебя, но не мешай мне вести караван, иначе мы действительно собьёмся с дороги. Прошу, Аллахом заклинаю, пересядь на верблюда! Скоро мы достигнем кишлака Юлдыбай, там есть колодец. Передохнем и пойдём дальше.

Нехотя Ахмат согласился.

Путь стал поспокойнее, больше Махмуду никто не мешал. Долго ли шёл караван, никому не приходило в голову подсчитывать. Ахмат дремал на верблюде, Хасан от греха подальше держался в стороне от Махмуда. Ветер немного стих, но не настолько, чтобы у путников появилась уверенность в безопасности. И наконец, сквозь пелену жёлтой пыли вдали что-то зачернелось.

— Кишлак! — закричал погонщик первого верблюда.

Махмуд проскакал немного вперёд, щурясь и вглядываясь в жёлтую бездну, и, увидя желанные и спасительные приметы жизни, прошептал:

— Слава Аллаху, спасены! Это Юлдыбай — середина пустыни. Хотя до Гирканского моря ещё далеко, но мы спасены. Здесь переждём бурю и пойдём дальше. Шомбой сюда не доберётся...

Дремавший на верблюде Ахмат очнулся. Махмуд подскакал к нему.

— Господин! — тяжело дыша и вытирая лицо платком, проговорил Махмуд. — Это Юлдыбай. Здесь можно передохнуть.

— Спешить надо! — только чтобы лишний раз досадить Махмуду, проворчал отдохнувший на верблюде Ахмат. — Шомбой небось на хвосте.

— Я что-то не пойму, господин! — изумился Махмуд. — Какой Шомбой? Никакой Шомбой уже не страшен. Сюда он дороги не знает и даже если и напал на наш след, то давно в песках зарылся.

— Ладно, — слезая с верблюда, снисходительно согласился Ахмат. — Передохнем...

Насупилось небо над Русью чёрною тучею. Опять подул с востока леденящий душу человека свирепый ветер. Грянул сверху град смертоносный. Медленно, звериной поступью продвигался к истерзанной русской сторонушке, к Липецкому и Воргольскому княжествам, мучитель Ахмат.

...Мало было ему препятствий у берегов Гирканского моря. Персы татар не трогали — да и некому трогать: ильхан[19] Абага был жестоко побит золотоордынским ханом Менгу-Тимуром. Спокойно было и в Ширване, и лишь в горах Большого Кавказа произошла заминка, чуть не стоившая Ахмату жизни. Непокорные аланы как снег на голову средь летнего дня налетели на его небольшой отряд.

Случилось это ранним утром при попытке перехода предгорного Сулака[20].

— Что-то тревожно у меня на душе, — поглядывая по сторонам и вверх на горы, молвил Махмуд. — Враг прячется и хочет на нас напасть.

— Не говори ерунды! — гаркнул Ахмат. — Надо реку переходить. Где брод?

— Здесь перейдём Сулак, — указал Махмуд в сторону бурлящей реки, вскакивая на своего Арзака.

Конь привстал на дыбы, затанцевал, и весёлое, голосистое ржание звенящим эхом отдалось в горах. Конь Ахмата тоже заплясал в беспокойстве, кружа вокруг Арзака. Это взбесило Ахмата. Он резко задёргал поводья, закричал на Махмуда:

— Почему здесь? Утопить нас хочешь? Не видишь, что горы кончаются? Пойдём вдоль берега вниз, там перейдём речку! — хрипел он, с усилием натягивая поводья.

— Нет, господин, — возразил Махмуд. — Когда-то мы с твоим отцом были в здешних местах с ханом Беркаем. Усмиряли горцев. Если пойдём вниз, то завязнем в болотах. Там Сулак тяжело перейти будет. И даже если перейдём, то впереди Терек. Местность незнакомая, вокруг враждебные племена. Терек там не перейти. Двинемся вдоль гор, перейдём его выше и по степи в сторону Ергени[21]. Так все орды ходят, это самый безопасный путь.

— Ладно, будь по-твоему, — глядя исподлобья, кивнул Ахмат, отпуская поводья. Конь вырвался на волю и намётом пустился к реке.

Яркие лучи утреннего солнца, ударившись о вершины гор, брызгами рассыпались по ясному голубому небу, предвещая хорошую погоду. Отряд, осторожно ступая по камням, подошёл к берегу Сулака. Вода, скользящая по горному грунту, с шумом и свистом летела куда-то вниз, растекаясь там по равнине, приостанавливала свой бег и, как бы отдыхая от головокружительного спуска, уже спокойно, не торопясь добиралась до морских просторов.

— Река слишком быстра, — на редкость здраво рассудил Ахмат. — Верблюдов загубим. Добро на...

Он не договорил — в воздухе засвистели стрелы, и с гор стремглав, с гиканьем бросились на отряд десятка три горцев. С одного верблюда со стрелой в горле упал погонщик. Махмуд быстро развернул Арзака в сторону набегающих алан, прикрывая Ахмата от их натиска, приняв на себя сабельный удар двух нападавших, с ходу сразил первого из них. Но и Ахмат оказался проворным воином: косым ударом отсёк голову второму напавшему на Махмуда горцу. Завязался короткий бой, и внезапность и численное превосходство не помогли горцам. Более опытные и юркие татары, хотя и с потерями, выиграли сражение. Аланы же были почти полностью уничтожены, лишь несколько человек ушли обратно в горы. Заваленная трупами людей и животных небольшая площадка смердела кровью.

— Надо своих похоронить, — предложил Махмуд.

— Некогда! Некогда! — замахал руками Ахмат. — Аланы похоронят. Быстро берите верблюдов и оставшихся лошадей и переходим реку!

Он подстегнул коня, но у самой воды передумал и оглянулся:

— Махмуд! Не возись там. Погонщики сами справятся. Плыви вперёд. Ты ведь говорил, что знаешь брод...

За сплошной стеной высоких деревьев не видно горизонта. Но видно, как над головой хмурятся, блекнут и умирают звёзды.

— Утро близко, — поёжился князь Олег Воргольский — влажная предутренняя лесная свежесть залезала под кафтан и дальше, в исподнее, обмурашивая кожу. Медленная езда по узкой лесной тропинке не давала согреться.

— Скоро ли доберёмся до Липеца? — спросил Олега князь Мстислав Карачевский.

— Ефим! — резко окликнул своего стремянного[22] князь Воргольский и Рыльский.

— Я тут, княже! — приостановив коня, отозвался Ефим.

— Что-то не туда нас, кажись, ведёшь! Не на Дубок ли?

— Да нет, княже, — виновато ответил Ефим. — Не на Дубок. Но, признаю, маленько сбились с дороги. На кремник[23] Воронеж попадём, а там до Липеца рукой подать.

— Ну хорошо хоть, что не на Дубок, — засмеялся князь Олег. — Далеко от Дубка до брата. А Воронеж и Липец рядом, поприща[24] не будет. А может, Святослав в Воронеже сейчас? Может, как раз на пир попадём?

— Да, в богатых местах вы со Святославом княжите, — позавидовал Мстислав. — Леса и поля полны дичины, в реках рыба стеной стоит, земля жирная, знатный хлеб растит, города червлены. Кра-со-га! — От нудной езды на зевоту потянуло Мстислава. — У тебя два богатых города: Рыльск и Воргол. У Святослава — Липец, Онуз и Воронеж. А у меня один Карачев да несколько крепостиц небольших, и на те зарятся братья с племянниками. Житья не дают, — вздохнул Мстислав. — Да, кстати, мы на Онуз поедем охотиться?

— В устье Матыры, — важно откинувшись в седле, молвил Олег. — Там всякого зверя навалом. Медведя хорошо бы затравить, медведь мне нужен для потехи, а в тех местах их много.

Лес неожиданно кончился. Восток нежными красками озарил лица путников. Солнце ещё пряталось в своём гнездовье, но из-под земли уже сыпало лучи на небо, пробуждая ото сна всё живое. Птицы начинали петь и щебетать вовсю. Вдали, в туманной синеве, смутно завиднелись купола деревянных церквей.

— А вон и Воронеж! — указал плёткой в сторону города Ефим.

Подстёгнутые кони пошли в намёт. Топот копыт возле кремника заставил отряхнуться от вязкой дремоты городских сторожей. Со стены крепости они, щурясь, вглядывались вдаль.

— Не-е, не татары! — сказал один.

— Да зачем с ентой-то стороны татары? — недоумённо вопросил другой сторож. — Татары со стороны Матыры ходють. А енто с Дону. Князья, могуть быть. Можа, брянскай аль воргольскай.

— «Брянскай аль воргольскай»! — передразнил первый сторож. — А можа, енто баскак летить?

— Можа, и баскак! — не стал возражать второй. — Однако беги, Мытарь, к воеводе... Да не баскак енто! Баскак прямо в Липец, к князю, обычно преть, а тут на Воронеж. Что ему на Воронеже делать? — И, помолчав немного, протяжно добавил: — Отряд ма-а-аленькой...

— Ладно, гляди внимательней, Прокоп Фомич, — спускаясь по лестнице вниз, наказал товарищу Мытарь. — Кто бы там ни был, баскак аль князь, всё одно воеводе доложить надо.

Покуда гости подскакали, прибежал и воевода:

— Где они?

— Да вон, Иван Степанович, — указал в сторону леса ещё не поднявшемуся на стену воеводе Прокоп. — Кажись, князь Олег Воргольскай.

— «Кажись, кажись»! — укорил воевода Прокопа. — Уже старый дружинник, а всё не можешь отличить ворога от друга. — Он приложил руку ко лбу козырьком и воскликнул: — Ну вот! Брат нашей княгини Агриппины Ростиславны Олег Ростиславич Воргольский! Открывай ворота! — закричал во всё горло.

Ворота распахнулись, и конный отряд вошёл в город.

Воевода поприветствовал князей и велел немедля послать доложить Святославу Ивановичу Липецкому о прибытии гостей.

— Постой, Иван Степанович, — перебил его Олег. — Мы чуток передохнем и сами поскачем в Липец.

— Нет-нет! — возразил воевода. — Князь гневаться будет. Пускай ему о вас доложат.

— Ну, делайте как знаете! — махнул рукой Олег.

Воронеж, древний, летописный, располагавшийся на крутом берегу одноимённой реки, был одним из городов Липецкого княжества. Южная его часть была защищена рекою, западная и юго-восточная — оврагом, а с севера был вырыт глубокий ров и возведена высокая насыпь, на которой из дубов сложили кремник. Любой противник раньше расшибал лоб о такую крепость, но для татар не существовало преград. Да и в отличие от остальных врагов татары обычно ходили на грабёж зимой. Замерзшие реки уже не были препятствием, потому и брали так легко они русские города и крепости. Заметим, что тот, старый Воронеж никакого отношения к нынешнему не имеет. Три крепости: Липец (Липецк), Воронеж и Онуз — находились недалеко друг от друга. Первый на берегу Липовки, второй, как уже сказано, на Воронеже и третий — недалеко от устья Матыры. Все эти города были разрушены первыми во время нашествия Батыева, но впоследствии восстановлены усилиями князя Липецкого и окрестного народа. И к описываемому времени, несмотря на тяжёлое бремя татарского ига, ощущение его постоянного дыхания, люди русские продолжали здесь жить, работать, строить и защищаться.

Овеянный древними преданиями и легендами Липец укрывался среди деревьев в могучем сосновом лесу на берегу быстрой и полноводной Липовки. Кроме речной защиты Липец имел естественные отвесные каменные обрывы на юге, западе и севере, которые охраняли его от нашествий врагов. А с пологой восточной стороны был насыпан земляной вал. Крепость, защищённая высокими дубовыми стенами, для многих была неприступна. Даже сам Бату-хан не смог её взять с наскока, пришлось потрудиться. Он, после убийства рязанского князя Фёдора, быстро пожёг и Онуз, и Воронеж. Липец стал первой преградой, где Батый встретил упорное сопротивление, но и он был взят и сожжён. И пошло пламя войны и разрухи по всей Руси Великой.

А потом — иго татарское. Однако жизнь продолжалась, и сидел князь Липецкий в своей крепости. Татары дерзки в набегах, но побаивались воронежских лесов. Здешние жители хотя и те же русские, но более смелы, выносливы, хитры и беспощадны к недругам. Видно, сказалось закаливание характера близостью Дикого Поля[25], и местный люд с незапамятных времён упорно сопротивлялся и хазарам, и печенегам[26], и половцам, а вот теперь татарам. Когда липчан сильно не тревожили, они могли платить дань по поговорке: «Князю ли, хану ли, а платить всё равно надо». Но только бы не трогали, только бы давали возможность работать. И татары их не трогали, вернее, трогали редко. Побаивались, потому что жили здесь сорвиголовы, искусные в бою. Многие военные хитрости переняли они у степняков-разбойников, даже тактику охвата Чингисханову быстро уловили и усвоили. Не могут заманить их татары в ловушку, а липецкие витязи сами кого угодно и куда угодно заманят. И мастеровые здесь знаменитые, особенно в Онузе. Гончарным делом занимаются, свою посуду имеют. Кузнечное дело поставлено не как везде, тут кузнецы особенные. Много железа плавят (руда ведь на поверхности лежит), оружие куют, плуги, лемеха, наконечники на сохи железные. Свои купцы имеются, ведут торговлю и далеко ходят, с Киевом и Новгородом торгуют. И кабы не близость кочевников, расти и процветать этому краю, да вот незадача: только наладят свой быт липчане, как набег татарский. Поцепляются с ними, пустят кровушку свою и чужую, и айда в леса воронежские. Отсидят невзгоду — и опять за дело.

Святослав гордится своим народом: уж больно непокорный супостатам, перед татарами шапки не ломает. Да и немудрено — все мягкотелые убежали в ещё более дремучие леса — под Владимир, под Ростов Великий и дальше, на север. Здесь же остались только отчаянные, витязи, одно слово. Да и сам князь Святослав Липецкий в рот никому сроду не заглядывал, смело водил дружину на татар-разбойников. Дань давал, а как без дани? Но людей липецких не трожь. Голова полетит у всякого, кто поднимет руку на липчанина.

Исполин духом и телом князь Святослав. Светловолос, голубоглаз. Он не помнит Батыева нашествия, был совсем пелёночником во время той трагедии, и когда началась битва, его унесла в лес кормилица. Был ещё старший брат, говорят, татары увели в полон. И мать чуть не попала в татарский обоз, но спаслась. Слуга Тимофей ночью подкрался, перерезал верёвки и уволок матушку-княгиню. Но брата спасти не смог, мальчик в другом обозе был. Отец в том же бою погиб, защищая землю родную, да и матушка умерла вскорости. В тот тяжкий год она была ещё брюхата. Родила Александра и померла: не выдержала ужаса татарского, гибели мужа любимого и потери старшего сына, первенца Фёдора. После погрома татарского приезжал Великий князь Ингварь Рязанский. Подтвердил права на Липецкий удел за пелёночным князем Святославом и уехал.

Так и остался сирота Святослав Липецкий безо всякой поддержки. Воспитали и выкормили его и брата простые люди, уцелевшие после Батыева нашествия. Хорошо хоть междоусобицы никакой, никто на земли липецкие не зарился: ни черниговские князья, ни рязанские. Татар боялись, близко уж очень те кочевали. Да и татары сюда долго не заглядывали, думали, делать тут нечего. Так незаметно и оклемались, отстроили Липец на новый лад, Онуз и Воронеж восстановили. Липец — главный город удельного княжества. Онуз, как и прежде, город ремесленников, Воронеж — защита смердов[27] и другого люда окрестного. Да на счастье липчан, и баскак им добрый достался. Из монголов, крещёный несторианин[28]. Дань брал, но не охальничал, не сильничал, всё делал по-божески. Одна печаль жгла князя Святослава: сынов не было. Родила жена Агриппина двух дочек, да и те померли в младенчестве. Вот и не рожает боле. У Алексашки с наследством дела немного получше. Дочь есть старшая, выдана замуж на сторону. Его жена Мария ещё и сына родила, Даниила. Когда вырос княжич, хотели сосватать за него муромскую княжну Авдотью, да не успели со сватовством, великие князья Александровичи перехватили. Александра Невского сына младшего, тоже Даниила, но Московского, женили на Авдотье.

Однако Данилушка Липецкий той женитьбе на муромской княжне московского князя обрадовался до беспамятства. Не хочет он брать жену со стороны, хоть и княжеского рода. Любит он дочь воронежского воеводы Ивана Степановича Гольцова Аксиньюшку. Оно, может, и к лучшему. Какая княжна пойдёт в княжество, где нужно всё время быть начеку, где жить приходится в постоянной опасности и тревоге? Здесь всякая женщина наравне с мужчиной умеет меч в руках держать, иначе не выжить. И сам князь Святослав женился на местной княжне Рыльской, не стал сватать невесту ни во Владимире Залесском, ни во Владимире Волынском, ни даже в Рязани. Воргол, Рыльск, Брянск и Карачев — что тебе Липец, Пронск, одно и то же. Вот и сватаются и кумуются здесь, на местах, под сабельный звон татарский.

Князь Святослав поднялся сегодня раньше обычного, ещё до зорьки, до первых петухов. Что-то не спалось. Умылся. Оделся.

— Ты куда в такую рань собрался, сокол мой ясный? — приподнявшись на локте и зевая, спросила заспанная жена. — Аль тревога какая?

— Да нет, спи, — только и ответил князь.

Ясная ночь бодрила душу и тело. Князь легко запрыгнул на своего пегого скакуна, подаренного баскаком Содномом, взял с собой нескольких кметей[29] и решил прогуляться по полю и лесу, подышать свежестью раннего утра, посмотреть, как отдыхают его верные подданные, не беспокоит ли кто их сон. «Дети княжеские» — так любовно называл Святослав жителей своей земли. Он князь и в ответе перед Богом и совестью за каждого, кто бы тот ни был: боярин родовитый, холоп[30] или смерд. Он князь и должен защищать их от татарина лихого или жидовина-обдиралы: всякого сброду здесь появляется непрошено. И «дети княжеские» отвечают ему взаимностью, мало в княжестве предателей, голову за повелителя своего большинство готовы сложить не задумываясь, на добро добром отвечают.

Зорька ещё только слепо пробивалась через небесные преграды, а князь уже в Поройской пустыни, в скитальном месте святых отцов. Монахи тоже уж на ногах, хлопочут.

— Заглянем к игумену[31] Зосиме, — шепнул стремянному Долмату князь.

Настоятель монастыря встретил Святослава приветливо. Сходили в только что отстроенную на княжеские и мирян деньги монастырскую церковь. Внутри ещё пахло красками. Помолились на образа Спаса Сурового, Богородицы, Николая Угодника, потом обошли обитель. «Не совсем хорошо всё устроено», — подумал князь. Пообещал помочь настоятелю. И снова на конь. А зорька уже занимается.

— Поедем на Воронеж, — скомандовал Святослав. — Там отстоим заутреню и о житье-бытье тамошних детей княжеских справимся, об их заботах изведаем.

Спустились в овраг. Туман окутал землю, дороги не видно. По выходе из оврага туман рассеялся. Сыро и зябко. А вот и слобода Студёная. Повеселела она: обновлённые, из вековых дубов избы поглядывают узорчатыми окнами. Крыши в основном соломой крытые, редко где кугою, а уж черепицею — это у особо богатых, мастеровых здешних, пожелавших не в городе жить и не на посаде, а в слободе. Но встречались и курные избы, закопчённые, смердов-неудачников.

Народ давно проснулся, выгоняет в стадо коров, коз, овец. Гуси кагакают, маша крыльями, разминаются, поют петухи, овцы блеют беспрестанно, поднимая пыль на дороге.

Люди здесь уважительные, князя все сразу угадывают. Мужики снимают шапки и медленно, с достоинством кланяются. Бабы тоже поклоном приветствуют.

— Зайдём, Долмат, в какую-нибудь избу квасу попить, — предложил князь.

Любил он деревенский квас страсть, но как ни заказывал своим поварам квас деревенский отваривать, всё одно так не получалось. Повара ворчали: «Да обстановка в терему не позволяет насладиться тем питьём, только в избе деревенской сладко квас пьётся». Святослав Иванович с этими объяснениями не соглашался и продолжал укорять слуг, называя их неумехами. Озадаченные повара пошли на хитрость: стали возить из деревни в дубовых бочках от самой искусной бабы-квасоварильщицы в терем напиток сей. Но, испив, Святослав Иванович снова назвал их неумехами.

Возле одной добротной избы остановил князь коня. Изба размашиста: саженей[32] шесть в длину и четыре в ширину, огорожена острым тыном. Святослав Иванович спешился, соскочили с коней и Долмат с кметями. Князь сам отворил калитку, дверь избы и вошёл. За ним последовал Долмат. Изба просторная, полы вымыты и выскоблены топором до желтизны. Сразу видно, что хозяева опрятные и чистые люди. Князь снял шапку, вытер сапоги о рогожу, постланную специально у порога, и трижды перекрестился на святой угол, где висели образа, писанные на досках, с окладом басменной работы[33]. Хозяйка, увидев гостя, ахнула, запричитала, начала в пояс кланяться, выговаривая:

— Ой, князюшко, родненький, Святослав Иванович, присаживайся на лавочку, присаживайся!

Вошёл хозяин, здоровенный, плечистый детина. Руки мускулистые, натруженные, синие вены выпирают. Снял шапку и поклонился:

— Здрав будь, благодетель наш Святослав Иванович! Присаживайся, гость дорогой.

— Да некогда засиживаться, — ответил князь. — Не найдётся ль у вас кваску испить? Дюже жажда томит. Да и, признаться, люблю я деревенский квас, с детства приучен его пить. У простых людей возрастал, вот и привык. А в княжеских хоромах такого не отведаешь. Прямо беда с моими поварами. Никак не научатся квас хороший отваривать.

— Как не быть квасу-то! — засуетился хозяин. — Любушка, принеси из погребца холодненького, — обернулся к жене. — Тебе, князюшка, холодненького? — спохватился, когда та уже убежала.

— Холодного, холодного! — кивнул князь. — Ну, как поживаете? Не обижает ли кто?

— Да что ты, Святослав Иванович! Трудами праведными живём и твоей заступой. Про татар, слава Богу, — перекрестился мужик, — начали помаленьку забывать. — Посмотрел на дверь — не идёт ли его Любушка. — Спасибочки, Святослав Иванович! Поборами не мучаешь, даёшь ладно жить христианину, а иногда и помогаешь. Дай Боже тебе крепкого здоровья! Вон и детишки растут, горя не знают. Хлеб сеем — кормимся...

Вошла хозяйка с корчагой кваса. Налила в ковш и подала князю. Тот выпил с удовольствием, вытер усы и крякнул:

— Хорош квасок, хорош! Долмат, — повернулся к спутнику, — отведай деревенского.

Долмат тоже приложился к ковшу.

— А можа, откушаете? — спохватилась хозяйка. — Я б я и шенку сделала.

— Да нет, спасибо, пора нам, — откланялись князь со стремянным и вышли из избы.

В грудь им пахнул аромат свежего утреннего воздуха, и в сердце будто гусли заиграли. Насаженные кругом ивы, свесив свои узкие листья, приветствовали гостей шелестом.

Князь вдел в стремя левую ногу и вмиг оказался на коне. Подождав, когда сядут остальные, с места взял в галоп.

Отъехав от слободы саженей на триста, отряд нагнал обоз из шести телег.

— Тпрррууу! — остановил коня Святослав. — Куда путь держите, православные?

Смерды, увидя князя с дружиной, не мешкая соскочили с повозок, сорвали шапки и упали на колени в земном поклоне. Святослав приказал им подняться, и те, крестясь, несмело встали со словами: «Прости нас, княже!»

— Да что это вы говорите? — начал укорять смердов Святослав. — Вы ни в чём передо мной не виноваты. И я, чай, не хан татарский, чтоб падать лицом в пыль, а такой же православный, как и вы. Богу нашему, Спасу и Богородице надо отбивать земные поклоны, а не мне. — Святослав Иванович помолчал. — Так куда же путь держите?

— Косить травушку-муравушку, — загалдели, перебивая друг друга, смерды. — Сенокос начался, скотинушке кормец на зимушку надобен.

— Ну, помогай вам Бог! — произнёс Святослав Иванович и снова в намёт. Смерды поклонились удаляющейся дружине.

Резво мчатся кони, аж ветер в ушах свистит. Любит князь быструю езду, красиво сидит на своём пегом скакуне, прямо врос в коня, словно они — единое целое. Да и кмети у князя как на подбор — красивые, стройные и так же на конях усидчивые.

Вооружение у дружинников Святослава Липецкого необычное. Не мечи они носят русские, не сабли татарские, а шашки касожские[34]. Не для большой битвы его малая дружина пригодная, а для короткой схватки. И не раз Святослав Липецкий выигрывал такие. В дружину набирал юношей увёртливых, ловких, преданных и смелых. А коли большой набег татар случается, то помимо малой дружины сражаться идут главная дружина и ополченцы. Они-то вооружены мечами, пиками да топорами. А почему Святослав Иванович предпочёл шашку кавказскую сабле татарской, об том особый рассказ.

Как-то с отрядом баскака Соднома приехал в Липец касог по имени Шумах. Побывал в Онузе, увидел, как там кузнечное дело поставлено, и воскликнул: «Я же не воин, я — кузнец! Хватит мне с баскаком шастать, у людей добро отбирать. Сам работать хочу, остаюсь у князя Липецкого». Так Онуз, а с ним и князь Святослав заполучили прекраснейшего мастера-оружейника. Шумах-то и начал ковать и закаливать сталь булатную, делать кавказские сабли, которые сам называл «сашхо» — шашка, значит, по-нашему. Когда привык в Онузе жить, говорить по-русски наловчился, то хвастать начал, что у него в жилах есть русская кровь. Когда-то, лет двести с лишним назад, князь Мстислав Тмутараканский[35], брат Ярослава Мудрого, победил князя Редедю Касожского и забрал пленных с собой в Тмутаракань. Там Шумахова прапрадеда мать родила от русского, а когда Мстислав стал князем Черниговским, их роду он разрешил возвратиться на Кавказ. И тогда все дети, от русских мужиков рождённые, тоже назад ушли. Вот и Шумах ведёт своё родство от русского дружинника.

А тут, в Онузе, ещё до этого касога был свой замечательный русский кузнец Михаил, родом как раз из Тмутаракани и пришедший в Онуз после разгрома родины его татарами. Перебрался он с берега Понтийского моря[36] на берег небольшой русской речушки со странным названием Матыра, левого притока Воронежа. Михаил и раньше знал секреты мастерства изготовления шашек от тех же касогов, у них научился, но предложить липецкому князю это оружие не насмеливался: думал — русы не могут отказаться от мечей. Но когда Шумах подарил Святославу первую шашку, у князя глаза загорелись, и он позволил касогу заняться этим мастерством, а потом велел вооружить шашками малую дружину. К Шумаху присоединился Михаил, и стали они соревноваться, кто лучшую шашку откуёт. А когда Михаил умер, то этим делом занялся его младший сын Дымарь, да так наловчился, что превзошёл и отца своего, и Шумаха.

Много ещё дивных историй в княжестве Липецком случалось. Однако радость мирного труда сменялась трагическими днями разбоя татарского. Но здешний народ, как уже сказано, умел постоять за себя. Вот и сейчас с князем Святославом, как на подбор, все дружинники могучие едут. Да и сам князь — загляденье: выделяется даже среди рослых кметей не столько синим парчовым кафтаном и шапкой с собольей опушкой, сколько статью и молодцеватостью.

Заметили впереди всадника, скачущего навстречу. Приостановились.

— Из Воронежа посыльный, — наклонился к князю Долмат. — Что-то случилось там...

— Неужто татары? — посуровел Святослав.

Посыльный, вздыбив коня, доложил:

— Князья Олег и Мстислав в гости пожаловали!

Святослав с Долматом переглянулись. Князь улыбнулся:

— Что ж, гости — это хорошо. А баскак Содном с ними?

— Ни одного татарина с ними нету!

«Знать, что-то не так...» — насторожился князь.

Немного погодя они уже были в крепости Воронеж. С гостями Святослав обнялся по-братски.

— А где Содном? — спросил первым делом. — Он же у тебя был, князь Олег.

— В Орду вызвали, — грустно ответил Олег. — Спешно. Там какая-то замятия случилась, но нам он ничего не сказал. Ты вроде бы ближе к Орде, — усмехнулся. — Думали у тебя узнать подробности.

— Ничего я не знаю, — с досадой буркнул князь Липецкий и подумал: «Тогда с вестями скоро должен приехать бирич[37] Василий». Добавил вслух: — Пока ничего не случилось, гулять будем. Давно у меня таких гостей не было.

Шумах раздул горн в кузне. Сунул в пламенный зев заготовки на мечи.

— Мечи князю понадобились, — недовольно ворчал в усы касог. — Как будто татары уже лезут. Пускай бы один Дымарь их делал.

Не любил Шумах ковать эти, как он называл русские мечи, «окувалухи». Не по сердцу ему было это дело.

Ворота скрипнули, и в кузню, хихикая, вошёл Дымарь.

— Лёгок на помин! — шикнул Шумах.

— А что? — задорно подбоченился Дымарь. — Аль вспоминал про меня? То-то я икал всю дорогу.

— Обожрался, вот и икал, — проворчал Шумах. — Ну а поминал недобрым словом. — Он недовольно отвернулся, подошёл к горну и начал нехитрым приспособлением нагнетать воздух, раздувая угли. Потом искоса зыркнул суровыми чёрными глазами: — Зачем пришёл? Аль что не получается? Подсмотреть хочешь, как я делаю эти окувалухи?

— Подсмотреть, как ты гвозди куёшь и как баба ворчишь! — засмеялся Дымарь. — Эх, больно мне нравится, когда ты злишься. Смотри не переусердствуй с воздухом. Мечи ему делать не хочется! Рабочие и боевые топоры ему не нужны! Касожская кровь играет? А вон, смотрю, наши кривые ножи ковать начал.

— Не твоего ума дело, что я кую и что во мне играет! — огрызнулся Шумах. — У меня играет, когда на твою жену гляжу. Укусить охота! — съязвил касог, но и это не проняло Дымаря.

— На мою жену у тебя, брат, все зубы повыпадали! — хохотнул он.

Шумах сверкнул острым оком на мастера-соперника и подумал: «Да годиков двадцать назад отделал бы её так, что долго б под подол заглядывала: не чёрт ли там побывал и не рога ли оставил!» Однако промолчал и начал усердно шевелить угли в топке кузни, а затем заработал мехами. Угли задымились, загудели, выкинули плотные клубы дыма, валом повалившие и в трубу и мимо, вспыхнули и загорелись.

— Ну ладно, позубоскалили — и будя, — в знак примирения улыбнулся Дымарь. — Не гостевать я пришёл, по делу.

— Гутарь дело, — согласился Шумах. — А лясы неча точить без толку.

Так всегда встречались онузские кузнецы: сначала повздорят, а потом уже по-дружески, уважительно разговаривать начинают. Ведь настоящие мастера никогда не завидуют успеху другого, а перенимают опыт, улучшая своё мастерство.

— Да посоветоваться пришёл, — признался Дымарь.

— Чево надо?

— А вот, посмотри. — Дымарь показал деревянную, с серебряной обшивкой заготовку рукояти меча, который делал в подарок ко Дню ангела князю Святославу. — Ты подарил нашему благодетелю шашку, — с обидой сказал, — а я хочу подарить ему красивый царский меч. Но, как ни стараюсь, рукоять не получается по душе. Посоветуй что-нибудь.

Шумах взял заготовку, вышел на улицу и на утреннем свету начал рассматривать.

— Хороша, зря коришь, — кряхтя по-стариковски, похвалил. — Только не хватает камней драгоценных. — И начал пояснять, где чего не хватает, а потом предложил: — Помогу я тебе с этим делом, но и ты мне поможешь с рудою.

Действительно, Шумаху всё тяжелее становилось добывать руду. Единственный сын Паго, в крещении Василий, не пошёл по стопам отца, а был принят в дружину князя и сейчас биричем послан в Орду, там службу княжескую исполняет. Ещё подрастает внук Демьян, однако и на того надежды нет, не стремится в кузню к деду, а всё скачет на коне, тоже готовится в дружину вступать.

— Старость гложет, — вздохнул Шумах, — а помощников нету. Ты счастливый, Афанасий. Твой старший уже приглядывается к делу... — Снова тяжело вздохнул. — А отдай-ка свою Марию, она уже в соку, за Демьяна. Может, хоть правнук мой станет кузнецом? Посторонних учить неохота, да и некого. Вот принял Митьку Шорохова. Вроде бы и умный, и умелый, но ленив. И сегодня нету его, наверно, ещё спит. Вишь, без молотобойца работаю.

Старик поник головой, свесив седую бороду на грудь, в глазах печаль.

— Ну так сватай внука, а там посмотрим. Может, и объединимся.

Шумах поднял голову. Надежда сверкнула в глазах.

— Хорошо, ждите. Как бы заготовки не перегреть! — спохватился он и побежал в кузню. Выхватил одну из горна и начал стучать по ней молотком, бормоча какой-то приговор. Потом сунул заготовку в приготовленную в чане вонючую смесь. От резкого запаха в кузне стало тяжко дышать.

— Да что же это у тебя так воняет? — в который уже раз пытаясь выведать секрет смеси кавказского кузнеца, спросил Дымарь.

— Что воняет, потом булатом крепким станет, — покосился Шумах на гостя.

— Хоть бы показал, что кидаешь в воду для закаливания металла! — с обидой проговорил Афанасий.

— Внуку нашему общему покажу, — с ехидцей ухмыльнулся Шумах.

— Пора мне домой, милый, пора! — отталкивая беспокойного Демьяна, шептала Мария. — А то батя приглядится и совсем в клеть запрет!

— А я тебя выкраду! — тяжко дыша от возбуждения, пообещал Демьян. — Рано ишо домой, любимая, — притягивая к себе девушку, пытался поцеловать её он.

— Дёмушка, милый, не надо! Ведь срамота это, перед Богом грешно и перед людьми стыдно!.. — Мария вырвалась из крепких объятий парня и побежала домой.

Демьян крикнул вдогонку:

— Завтра вечером приходи к прежнему месту!

Мария оглянулась, раскрасневшаяся и ещё более привлекательная. Молодая грудь её высоко вздымалась от глубокого дыхания. Демьян опять было кинулся к девушке, но та воскликнула:

— Нет, Дёмушка, не приду! Если ты такой буйный, не приду! — и скрылась за деревьями.

В голове Демьяна шумело. Ночная свежесть не могла остудить его тело и душу: жар любви сильнее прохлады леса. Передёрнул плечами и прошептал:

— Всё равно моей будешь, любимая! — Вдохнул полной грудью и тоже побежал домой.

Дед и мать ещё не спали. Старик встретил внука подчёркнуто строго:

— Где тя леший носит до позднего времени? — И: — Женить пора! — заявил вдруг.

Демьян вздрогнул. Он не ожидал такого разговора, да ещё в отсутствие отца. И кого же, интересно, дед ему приглядел?.. Куча мыслей в голове смятенного Демьяна. Он прошёл в избу, нащупал на столе деревянную крынку, зачерпнул воды и с жадностью опрокинул её в рот. За спиной кряхтел дед. Мать укладывала спать младшего сына Маркияна.

— Нелюбимую брать не буду! — повернулся к старику Демьян, подозревая, что тот намерен сватать невесту у кого угодно, только не у Афанасия Дымаря. Опасения парня питались слухами о враждебных отношениях между кузнецами, и Демьян заранее ощетинился как ёж и ухватился за спасительную соломинку: — Да и Петров пост сейчас. А кто ж в пост сватается, разве что безбожники?!

— В Петров пост сватовство не грех, — подошла мать. — Плясать мы там не будем, рыбки поедим и о свадьбе сговоримся.

— Не надо мне никакой свадьбы! — продолжал горячиться Демьян.

— А тебя и спрашивать никто не собирается, — отрезал дед. — Завтра пойдём сватать за Марию!

«Какую Марию? — заметались у Демьяна мысли. — Только бы не Аникушкину!..»

— С Аникушкиной жить не буду, хоть она и богатая! — заявил. — И как же без отца? — схватился ещё за одну соломинку.

— Твой отец бродяга! — рявкнул Шумах. — Можа, он ещё двадцать лет в Орде просидит. Жди, пока сам состаришься! Говорят, ложись до утра! Всё!

Демьян стремительно рванул из избы на сеновал. Душа его кипела. Вскоре пришла мать:

— Успокойся, сынок.

— Да не успокоюся я, маманя! — чуть не заплакал Демьян. — Не хочу Машку Аникушкину, не люба она мне!

Мать погладила его по голове:

— Да не пойдём мы к Аникушкиным, угомонись. Знаем, что ударяешь за Дымаревой, её и присмотрел дед.

Демьян вытаращил глаза: откуда знают?

— Знаем, сынок, знаем. Благодари деда. Они с Дымарём хоть и не ладють, но на твоё счастье про вас сговорились.

Дёмка вмиг успокоился и со вздохом облегчения рухнул в сено. Косой месяц через боковые щели сеновала просунул серебристые щупальца и пощекотал лицо Демьяна. Парень улыбнулся и уснул богатырским сном.

— Опять кудай-то собрался! — кричала Милица на своего мужа Самсона. — Хоть что-нибудь дома бы сделал! То шастает по лесу, то пьёт без просыпу. Мне одной разорваться, что ли?!

Женщина зарыдала. Трое мал-мала меньше детишек окружили Милицу, жалобно озираясь то на мать, то на отца и не понимая, о чём это они так шумно спорят. Но ни громкие стенания жены, ни испуганные взгляды детей сроду не останавливали Самсона. Он знал лишь два дела — охоту и пьянство.

— Ведь говорили батюшке люди: «За кого дочь отдаёшь? За бродягу!» — продолжала вопить Милица. — Нет, не послушал доброго совета, выдал меня за этого ирода. Теперь вот мучаюсь одна с ребятишками. Ни дров заготовить, ни корма скотине накосить. На охоту всё, на охоту! И хоть бы охотник был добрый, а то так, баловство только! Уйдёт с таком и придёт с таком. А что принесёт, тут же пропьёт!..

От вчерашней попойки и Милицыного плача у Самсона кружилась голова. Последний кусок вепрятины пропил вчера людям онузского купца Рвача. Сейчас башка трещит от мёда рвачовского. И Самсон разозлился.

— Где Максим? — вспомнил вдруг про старшего сына.

— А что тебе Максим? — утёрла слёзы Милица. — Он ещё ребёнок, а работает и за себя, и за тебя, проклятого! Он семью содержит, без него давно бы по миру пошли!

Однако пьяница заметался по избе с криком:

— Он что, не может дров заготовить? Небось всё дрыхнет в саду на сене? Ну, щас я его разбужу!

— Не трожь! — вцепилась кошкой Милица в Самсона. Тот рванулся, но она не отпускала, и Самсон закружился, как собака в погоне на собственным хвостом, а одёжа затрещала по швам. Тогда Самсон схватил жену за косу и резко дёрнул, а потом с потягом врезал кулаком по темени. Женщина охнула, ударилась о стену и распласталась на полу, потеряв сознание. Дети с визгом «Маманя!» кинулись к ней.

Самсон же вылетел во двор, схватил лохань, зачерпнул из колодца холодной воды, подбежал к спящему сыну и окатил его с головы до ног.

Максим вскочил с обезумевшими глазами и заорал, разряжая утренний густой молочный воздух диким «А-а-а-а-а!».

Помчался в лес, ломая по дороге ветки, а потом развернулся — и в обратную сторону. Не обращая больше внимания на отца, всё с тем же жутким воплем запрыгал по-козлиному и замахал руками как крыльями.

— Чевой-то с ним? — прошептал Самсон. Он не понял, что погубил сына. Окатив спящего ледяной водой, он свёл Максима с ума. Отрок стал блаженным.

На шум начал сбегаться народ. Никто не мог уразуметь, что произошло, а Самсон как ни в чём не бывало повертел тяжёлой головой и подумал: «Пойду опохмелюсь под залог. А что заложить? Нечего. Может, поверят под будущую дичину? Что, ежели опять к людям Рвача? Да нет, эти под залог не дадут! Или дадут во что кладут. А-а-а, попытка не пытка!»

Самсон опоясался широким ремнём, взял колчан со стрелами, накинул на плечо лук и пошёл по улице. Уже светало, где-то вдалеке отсчитывала людям года кукушка. Очнувшаяся жена, ещё не зная, что произошло с сыном, слала вслед Самсону проклятья. В гневе она желала мужу неудач «на охоте, и на всякой дороге, и во всяком жилище». Малыши вцепились дрожащими ручонками в юбку матери и, суча босыми ножками, жалобно визжали. Однако их непутёвый родитель упорно двигался к своей цели.

Терем Рвача был ещё закрыт. Самсон постучал в дверь.

— Ктой там? — послышался заспанный голос холопа Исая.

— Да я, Самсон! Открой!

— Чевой там надо?

— Да открой! Дело есть!

— Какой там дело? — зевнул холоп, но всё же открыл, вытаращив на Самсона свои мерянские глаза[38].

— Слышь, Исай, хмель голову ломит. Нет ли чё? — сморщившись, простонал Самсон. — Ты меня авчерась поил, ты и опохмеляй!

— Тише, не ори, — озираясь по сторонам, зашипел Исай. — Стой тута. Щас сбегаю у сына хозяйского спрошу.

Исай скоро возвратился с корчагой браги и ковшом. Только налил в ковш, показался хозяйский сын Антип. Пока Самсон пил, Антип приговаривал:

— Пей, Самсон, пей. Потом сослужишь нам службу.

Самсон выпил. Отёр бороду и усы:

— Да хоть щас!

— Нет, щас не надо, — возразил Антип. — Опосля батюшке сгодишься, а можа, и мне. А пока пей. Исай, налей Самсону ещё ковшик. Брага у нас есть, много браги...

— Так, братья! — сказал князь Святослав Олегу и Мстиславу. — Заутреню отстояли, завтрак съели, собирайтесь на охоту. Может, медведя на Матыре затравим. Ты же, брат, охотник! — похлопал по плечу Олега. — Там должно быть всё готово.

Пока князья собирались, посланный Святославом в урочище Перемонще старший ловчий[39] Семён Андреевич готовился к встрече охотников.

Девственные воронежские леса раскинулись на несколько десятков тысяч поприщ вширь и вглубь по всему бассейну Воронежа с его притоками и верхней части Дона к югу до Тихой Сосны, касаясь своим окоёмом Дикого Поля и соединяясь на севере с бескрайними знаменитыми муромскими лесами, где, по преданию, водились всякие чудища и главный — Соловей-разбойник. Обитала в здешних лесах дичь разная: и белки, и куницы, и лоси, и олени, и медведи бурые захаживали. А на реках селились преспокойненько бобры и другие твари водяные. У местных жителей промысел пушного зверя был одним из самых доходных.

Святослав и его брат Александр имели свои богатые охотничьи угодья с постройками для отдыха и веселья. И устье Матыры давно уже выбрал Святослав для забав.

Был у князей Липецких на случай непредвиденных обстоятельств и глухой лесной уголок для укрытия в местечке Кулики, куда не ступала ничья нога, окромя особо доверенных лиц, и где всё было готово на случай большого набега татарского. Правда, укрываться в том лесу князю с родственниками пришлось лишь в далёкой юности, почти тридцать лет назад, когда Неврюева рать[40] шла на помощь Великому князю Владимирскому и Киевскому Александру Невскому. Но про то время уже все позабыли, и к куликовскому укрытию давно заросли почти все тропинки. Однако Святослав, хотя и был отчаянным воином и человеком простодушным, беспечностью не страдал. «А чёрт его знает, что завтра может быть, — говорил он самому преданному своему боярину Семёну Андреевичу. — Ты за куликовской засадой поглядывай». И Семён Андреевич помимо исполнения забот ловчего здесь, на местах, наведывался и в Кулики. Боярин приводил туда особо доверенных людей, поправлял жилища, менял запасы продовольствия на свежие и уходил обратно, оставляя для присмотра небольшой вооружённый отряд, у которого не было других забот, как почивать в сей местности на всём готовом.

А сегодня в урочище Перемонще с утра кипела работа: ладили луки, стрелы, копья, рогатины и прочую снасть для охоты.

— Куда? Ну куда прёшь, мурло неотёсанное! — кричал боярин младшему ловчему, который в суматохе тащил вязанку стрел не в оружейную избу, а на кухню. — Аль варить их собрался?

— Да я... это... хотел...

— Что ты хотел? — схватил отрока за ворот старший ловчий и развернул в сторону оружейной избы. — Говорят тебе, не суетись! Думай, прежде чем что-то делать. А то ещё посмотрю — и на Воронеж отправлю землю пахать!.. Вот ведь, — покачал он головой. — И зверя выследит, и из лука славно бьёт, а суетится. Ивашка-белая сермяжка... Эй! Постой! — спохватился он.

Младший ловчий испуганно замер, ожидая нового подзатыльника.

— Ладно, не бойся, — улыбнулся Семён Андреевич. — Небось проследил медведя-то?

У Ивана сразу загорелись глаза.

— Проследил, Семён Андреевич! Как же, проследил! Матёрый медвежака. За Матырой, недалече отсель. Даже видал раз, как он косулю задрал.

— Ну хорошо, иди, — похлопал Ивана по плечу боярин и сорвался с места, опять заорав что есть мочи: — Куда прёшь! Куда, леший, окаянная твоя душа?!

Какой-то всадник лихо перескочил через ограду, но сбил верхнюю жердину.

— Тебе что, калитки нету? Сопляк! — ещё пуще взорвался Семён Андреевич. — Скоро князь приедет, а у меня беспорядок!

— Да ладно... Не бес...

— Я те дам «не беспокойся», черномазая твоя рожа! — грозно сверкал глазами Семён Андреевич. — Врезать бы те плёткой по нужному месту, тогда знал бы, как ограды ломать да коней губить! Вишь, — указал кнутовищем на лошадь. — Ногу поранил! А ежли в поход? Делай ограду, сучье племя! — замахнулся кнутом на приезжего.

Демьян Шумахов (это был он) отшатнулся:

— Да изделаю я щас твою ограду! Хватит кричать! Я от князя Александра Ивановича.

— И что князь? — смягчился боярин.

— Скоро сам будет.

— Ладно, встречу, — важно кивнул Семён Андреевич и, уже не так важно, добавил: — У-у-у, паршивец касожский!

Демьян привязал коня. Из оружейной избы вернулся Иван и помог младшему Шумахову починить ограду.

— Чтой-то не пойму, почему злой нонче Семён Андреевич, — удивлялся Иван.

— Да к нашему Святославу Ивановичу гости приехали, князья Олег Ростиславич Воргольский и Мстислав Михайлович Карачевский, — пояснил Демьян. — И сюды пожалуют на охоту — вот боярин и лютует. Не хочет ударить в грязь лицом. А, вона и князь Александр Иванович!

Из-за кустов матырского леса показалась небольшая дружина князя Александра.

— Всё готово к охоте, Семён Андреевич? — ещё издали закричал он.

— Готово-готово, Александр Иванович! — бросился навстречу боярин.

— Пойдём-ка в сторонку, Иван, — предложил Демьян. — Не будем мешать, понадобимся — кликнут.

Солнце уже высоко висело над макушками сосен. На небе ни облачка. Из огненного жерла светила падали жгучие лучи, от которых никли и вяли трава и листья на деревьях. Всё живое старалось спрятаться от жары, и князь, боярин и дружина ушли в лесной терем. Иван с Демьяном распахнули кафтаны и рухнули под густой куст на мягкую траву. Демьян сладко потянулся, Иван прилёг на бок, подложив кулак под щёку.

— Эх, Ванюха! — расслабленно зевнул Демьян. — Сорвалось нынче у меня сватовство. Женить меня дед собрался.

— И на ком же?

— Да прям в точку старик попал. На ком я хотел, ту и сватать будем. Марью Дымареву.

— И почему ж не посватались?

— Да разбудил меня дед, когда ишо петухи не трезвонили, начали собираться — а тут тиун[41] Святослава Ивановича заявляется. Князья, грит, из Воргола и Карачева приехали, ты, грит, шустрый, касог, будешь посыльным. Дед насчёт сватовства и прикусил язык, против тиуна Агафона не попрёшь. Вот меня сюда и прислали.

— Да не горюй, Дёмка! — махнул рукой Иван. — Хомут на шею надеть ишо успеешь. А охота седни будет знатная. С месяц назад выследил я за Матырой медведя. Матёрый зверь. Из муромских лесов, видать, припожаловал. Я все его повадки уже знаю. Поведу князей на медвежью потеху.

— Здорово! А не врёшь?

— Вот те крест! — побожился Иван. — Но огромадный зверь, с ним осторожность нужна. Это тебе не лось и даже не вепрь, чуть промажешь — вмиг задерёт. — Иван сел, почесал затылок, разгребая свалявшиеся жёлтые кудри. — А ты всё-таки счастливец, Дёмка.

— Чем это?

— Да вот на желанной девушке женишься.

— А у тя, Ванюх, такой разве нету? — удивлённо посмотрел на друга Демьян.

— Нету, Дёмка, нету.

— А Варька Прохорова?

— Не любит она меня, — отрешённо вздохнул Иван. — На Рвачова Антипа поглядывает, а меня гонит.

— Да ты что? — вскочил Демьян, уставившись на друга своими пронзительными угольными глазами. — Рвачи, они и есть Рвачи! А ты-то её любишь?

— Ишо как! Насмотреться не могу, а она за Антипом бегает.

— Ну, я этого так не оставлю! — сквозь зубы угрожающе процедил Демьян.

— Да брось, Дёмка! — Иван тоже поднялся. — Брось. Сердцу не прикажешь. Что ты ей сделаешь? Только рассмешишь.

— А ты-то что? — возмутился Демьян. — Ты-то чего спишь? Ты понахальней к ней, девки нахальных любят. Антип — нахал, вот она к нему и липнет.

— Я нахальничать не умею, — вздохнул Иван. — Я её по-настоящему люблю, и ежели не судьба — так и быть по сему.

— Ничего, Ванюх, не горюй, — ухмыльнулся Демьян. — Варвара подруга моей Маньке, через неё мы стезю и наладим...

— Эй! Демьян! — услышали друзья голос боярина.

Дёмка оглянулся как ошпаренный.

— Я!

— Скачи на Воронеж, — скомандовал Семён Андреевич. — Передай Святославу Ивановичу, что всё готово, можно приглашать гостей.

Демьян в одно мгновенье взлетел на коня, свистнул — и с ходу в намёт. И снова через ограду, но на этот раз не зацепив за перекладину даже кончиком копыта. Пригнувшись к холке, крикнул:

— Не горюй, Ванька, Варька будет наша!

— Вот зараза! — выругался Семён Андреевич. — Опять чуть забор не свернул. Иван! Какую это Варьку вы собрались выкрадать? А-а-а, — махнул он рукой, — мне-то что. Сбегай, пока делать нечего, дров подколи, мало, кажись. Да обсмотри рогатины получше, и, можа, стрелы ишо нужны.

Хотя всего и запасено было в достатке, Семён Андреевич перестраховывался, чтоб не было потом неприятностей.

А Демьян, растрепав на ветру смоляные кудри, гнал коня вперёд. Вот и брод через Воронеж. На другом берегу девушки полоскали бельё, колотя его вальками. Демьян переплыл реку и дал несколько кругов, обдав девок водопадом брызг из-под копыт.

— Пошёл прочь, дьявол черномазый! — завизжали те. — Всю воду взмутил, паршивец касожский!

Одна из девушек схватила ведро, зачерпнула воды и ловко окатила озорника с головы до ног. Другая метила коромыслом по спине Демьяна, да промахнулась и попала по крупу коня. Бедная животина взвилась на дыбы и чуть не скинула седока.

— Ваше счастье, что спешу! Некогда связываться, а то б я вас!.. — Демьян свистнул по-разбойничьи и поскакал вдоль берега в сторону крепости.

— Вот же шалопай! — расхохотались девушки, бросая озорные взгляды на Марию Дымареву. — И ты за этого басурманина выходить собралась?

У Марии кровь бросилась в лицо. Она нагнулась над бельём и ещё усерднее заколотила по нему вальком. Подруги же продолжали шутковать.

— Нет, вообще-то он ничего, только чёрен уж больно! В сапухе, што ль? И как ты с ним, Мань, целуешься? Пачкает небось?

— Не целуюсь я с ним! — ещё больше покраснев, огрызнулась Мария. — На что он мне?

— Да так уж и на что? — не унимались пересмешницы.

— А ну хватит, девки! — вступилась за подругу Варвара Прохорова. — Аль завидки берут, что не вам такой малый достался?

А Мария собрала недостиранное бельё и пошла домой.

— Кудый-то, Мань? — заволновалась Варвара. — Брось обижаться!

— А пущай они тута без меня погутарють, — бросила через плечо Мария. — Можа, касог к кому из них переметнётся.

— Ах-ах! Какая гордая! — всплеснула руками соперница Дымарихи Аникушкина Мария. — Да если надо, любая из нас отобьёт у тебя Демьяна. Девки, слыхали?

Нынче дед Шумах собрался Демьяна сватать к Дымарихе, а молодой Шуманенок сбежал из дому. Видали, как охальничает?

— Брось брехать-то, Аникушка-болтушка! — снова вступилась за подругу Варвара. — На дело князь послал Демьяна. Тиун Агафон специально приходил, а то б уж просватали.

Мария оглянулась:

— Варь, да не затыкай ты им рты, пущай побрешут, можа, полегчает, а то дюжа их досада берёт!

И пошла лёгкой походкой лебёдушки. При небольшом росте девушка не казалась маленькой, так как была ладно сложена и стройна, как молодая ёлочка. Она была страсть как хороша, и, встретившись взглядом с её большими глазами, любому трудно было отвести взор от их глубокой, озёрной синевы. Не зря Демьян буквально прилип к ней, дав понять всем остальным отрокам, что готов голову за неё сложить. И, зная горячность и неуступчивость касога, никто не пытался даже приблизиться к Дымарихе. И она крепко привязалась к парню...

Демьян летел стремглав исполнять волю княжеского боярина. Вот и Воронеж. У ворот его встретил сам воевода Иван Степанович Гольцов.

— Примчал, черномазый? — ухмыльнулся воевода.

— Всё на Перемонще готово! — запыхавшись, соскочил с коня Демьян. — Просят князей на потеху пожаловать, господин воевода!

— Хорошо-хорошо! — кивнул Иван Степанович. — Сейчас доложу Святославу Ивановичу.

В тереме уже давно ждали сигнала к отъезду.

— А может, и ты с нами, Даниил? — ещё раз спросил племянника Святослав.

— Да нет, дядя, поезжайте без меня, — отказался княжич. — Возьмите лучше Ивана Степановича, пускай охотой потешится, от забот своих отдохнёт, развлечётся. А я Воронеж посторожу. Дружина тут есть, а я князь, мне пора к военному делу приноравливаться.

— Молодец! Конечно, ты прав, — согласился Святослав. — Видать, и впрямь пора тебя на Воронеже князем ставить. Как звучит, гости дорогие! — повернулся к окружающим: — Князь Даниил Александрович Воронежский!

— Да ладно, дядя! Хватит шутить! — покраснел княжич. — Я серьёзно.

— И я серьёзно, — убрал улыбку Святослав. — За всем углядеть уже не могу. Брат мой Александр пущай за Онузом присматривает, ты сиди здесь, на Воронеже, а я удельным князем Липецким останусь.

— Всеми вместе догляд будем иметь, дядя родненький! — обрадовался Даниил. — Делить княжество в такую годину опасно!

— Эх, кабы все Рюриковичи так думали! — вздохнул Мстислав Карачевский. — Татарина поганого тогда не допустили бы до Земли Русской. А то ведь братья друг другу глотки поперерезали, глаза повыкалывали. Вон мой родный брат, князь Роман Брянский, совсем затерзал мою вотчину...

— Ладно, Мстислав Михайлович, прости, что перебиваю, — извинился Святослав, — но потом договорим, после охоты, а сейчас время не терпит, пора в путь!

Солнце замерло на самой вершине необъятного бледно-голубого небосвода и беспощадно жгло землю. Кое-где, правда, блуждали спасительные пушистые облачка, которые иногда заслоняли светило, создавая лёгкую прохладу. И ещё маленький ветерок пытался развеять зной, но делал это так слабо, что, казалось, только ещё больше раззадоривал Дажбога[42]. И кругом стояла такая тишь, так звонок, сух и прозрачен был воздух, что жужжанье мухи или пчёлы было слышно далеко. Даже птицы прекратили свой полёт, пение и щебетание и спрятались под листьями деревьев или в траве.

Охотники лениво ехали по берегу Воронежа. Раскалённый песок дышал огнём, обжигая копыта коней. Вода так и манила, освежиться хотелось всадникам — мочи нет.

— Господа князья, — нарушил тишину Мстислав Михайлович. — Вы посмотрите, какая красота вокруг! Наш брат Святослав Иванович, наверное, счастлив, владея таким краем. Мы приехали сюда на потеху, но не одна охота доставит нам удовольствие. Я думаю, что купанье подарит не меньшую радость...

— Князь! — перебил его Святослав. — Охота к ночи может оказаться неудачной!

— Да успеем, — поддержал Мстислава Олег Воргольский. — Усталость от жары река как рукой снимет.

Святослав кивнул, спрыгнул с коня и, сбросив одежду, первым кинулся в спасительную воду. Поднялся гвалт, шум, плеск. Князья и часть дружинников как дети наслаждались речной прохладой, и вдруг...

С того берега над головами купающихся с гудом и свистом полетели стрелы, одна из которых насквозь пронзила дружинника Никиту. Тот не успел даже ойкнуть — упал замертво в воду, окрашивая её кровью. Кто-то завопил: «Татары!», но на противоположном берегу Воронежа никого не было видно. Наступило замешательство, ошеломлённые люди не могли сообразить, что же произошло. Первым опомнился князь Святослав. Выбежав из воды, он скомандовал:

— На конь! Догнать мерзавцев!

Дружинники, стоявшие на стороже, вскочили на коней и через минуту оказались на другом берегу. Остальные быстро оделись и тоже поспешили в погоню, но поиски убийц не увенчались успехом.

— Но ведь кто-то же пускал стрелы! — недоумевал Святослав. — Неужто у нас в лесу завелись разбойники?

— Татары это, — буркнул Мстислав Михайлович.

— Да откудова им взяться?! — воскликнул Святослав. — Их тут годов двадцать не было, баскак Содном не даёт им разгуляться.

Долго судили-рядили и решили, что нагрянула шайка разбойников, пуганула купальщиков и, не испытывая судьбу, скрылась в чаще леса.

— Никиту отвезите домой — приказал князь. — Велите Агафоньке, чтобы выдал семье на погребенье всё положенное. Хотя нет, я сам ему прикажу и сам прибуду на похороны. Демьян! — обратился к молодому Шумахову. — Отвезёшь с Егором Никиту и скачи в Воронеж. Накажи князю Даниилу моими словами, чтоб не выходил из детинца и зорко смотрел за другим берегом реки. Неспокойно у меня на душе. Всё-таки думаю, не татары ли начали озорничать?

Траурная процессия тронулась в одну сторону, охотники — в другую.

Демьян, сделав как велено, вместе с Егором Клешневым поскакали в воронежский кремник. Родня Никиты заголосила, а Демьян не переносил слёз и потому быстро откланялся в доме покойника. Однако княжича Даниила он не застал.

Тот, едва Святослав с дружиной и гостями отбыл из Воронежа, отправился в условленное место к своей возлюбленной.

...Их глаза встретились. Аксинья улыбнулась, нежное лицо заалело, и она смущённо опустила ресницы.

— Милая моя Аксиньюшка... — прошептал Даниил. — Вот мы и наконец вдвоём... тут...

— Нехорошо это, Данилушка, — отворачиваясь, вздохнула девушка. — Люди увидят, что скажут?

— Не увидят, — часто и шумно задышал от волнения Даниил. — Не увидят, дорогая моя! — И попытался прикоснуться к её щеке горячими губами.

Аксинья отшатнулась:

— Не надо, Данилушка, не надо!

Даниил немного остыл и, хотя сердце и продолжало гулко колотиться в груди, заговорил уже более спокойно:

— А давай, Аксиньюшка, на лодке покатаемся. Посмотри, погода какая замечательная!

— Нельзя вдвоём, Данилушка, — прикусила губку Аксинья. — Что люди подумают? А вот завтра праздник Ивана Купалы[43], мы с девчонками и парнями пойдём на тот берег в лес и там погуляем.

— А тогда давай нынче с твоими подружками и моими друзьями на малом ушкуе по реке покатаемся. На другой берег сплаваем, дров заготовим для Купалиных костров, к празднику как следует приготовимся. А ночью гулять будем, через огонь попрыгаем, от грехов очистимся.

Аксинья снова опустила глаза, щёки опять покрылись румянцем. От смущения красавицы у Даниила перехватило дыхание, и он тоже покраснел.

— Я щас! А ты иди в свой терем и зови подружек. Только самых близких, чтоб в один ушкуй поместились...

Через некоторое время лодка была готова к отплытию. В неё влезли несколько пар молодых людей и, весело разговаривая, с шутками-прибаутками отплыли к левому берегу Воронежа. И не знали отроки и девки в тот счастливый час, что рвутся уже снова на их землю татары, а передовой отряд о десять коней вышел к реке и потревожил князя Святослава. Ватага ушкуйников слышала крики и далёкий шум на обоих берегах Воронежа.

— Святослав Иванович с дружиной резвится, — сказал кто-то из молодёжи.

Княжич Даниил, которого иногда уже звали князем Воронежским, улыбнулся. Любил он дядю. Умным, добрым и красивым казался тот племяннику. И он действительно был таким, это признавали даже недруги князя. «Жаль убивать этакого красавца», — вымолвит позже... Но нет, это будет потом. Это будет развязкой трагедии. А начало её — вот оно.

Не знал княжич Даниил, что не резвится князь Святослав Иванович, а встретил опасность на берегу любимой реки, и что сражён уже стрелой ногайской дружинник Никита, и что насылает на земли славного Черлёного Яра мучителей и убийц алчущий крови и золота бесермен[44] Ахмат. Не знает об этом Даниил Александрович. Рождённому в относительно спокойное время, ему хорошо со своей Аксиньюшкой, её подружками и отроками-друзьями, боярчатами воронежскими...

Вот и левый берег, пологий. Лодка с размаху ткнулась в песок. Девичий и ребячий гомон огласил лесную чащобу, распугав зверей и птиц.

— Айда дрова собирать на костёр к празднику Ивана Купалы! — крикнула веселуха Маланья и мгновенно скрылась за деревьями.

— Нет, сперва по малиннику пробежимся, — возразила другая Аксиньина подружка, Дашутка Свищова. — Малинки спелой хочется!

И вдруг послышался короткий девичий вскрик. Молодёжь насторожилась, однако было тихо.

— Леший небось балует, — улыбнулся Даниил.

— Пускай ребята по дрова, а мы по малину, — поддержала Дашутку Аксинья и, откинув за спину косу, побежала в лес. За ней с визгом устремились подруги.

— Аксютка! — воскликнул Даниил. — Аксютка! Куда? — И замер как вкопанный, будто ноги привязали к земле невидимыми верёвками.

Немного постояв, махнул рукой и предложил друзьям искать сушняк и таскать поближе к берегу, где нынешней ночью они намеревались развести купальный костёр и прыгать через огонь, водить хороводы. Хоть преподобный Зосима и запрещал сии бесовские пляски — в этот день Православная церковь отмечала праздник Рождества Предтечи и Крестителя Господня Иоанна, — но всё ещё живы были языческие обычаи. И молодёжь, несмотря на запреты, исполняла древний ритуал у костра, а потом бежала в церковь замаливать грех.

Но на сей раз юных жителей Липецкого княжества подстерегала беда лютая. Татары дали залп из луков по княжеской дружине и мигом скрылись в лесу. Ими предводительствовал русский предатель, иначе степняки так легко не ушли б от погони. Сделав своё чёрное дело, предатель отлучился в Липец, полагая, что без него татары ничего предпринимать не будут.

Князь Святослав, не обнаружив татей[45], направился с дружиной и гостями в Онуз. Ну а татары, хотя и остались, заметив, что дружина князя ушла, двинулись дальше по левому берегу Воронежа, ища место для переправы. И вдруг они увидели скользящий по водной глади ушкуй с безоружной молодёжью. Быстро отправив коней в чащу леса, татары устроили засаду. Лёгкие, как птицы, они схватили отбившуюся девку, а после начали охотиться на отроков. Первым подстерегли княжича Даниила. Тот не успел и ойкнуть, как ещё по-детски хрупкое тело захлестнул аркан, а три татарина заткнули парню рот тряпицей, заломили руки за спину и связали. Всё произошло так молниеносно, что княжич не успел ничего понять.

Татары быстро переловили беспечных отроков и начали охоту на девушек, уже не обращая внимания на их визг и крики о помощи. Большинство девушек тут же были изнасилованы. Видя позор своих подруг, парни пытались выпутаться из верёвок, но чем сильнее напрягали ещё не окрепшие мышцы, тем сильнее затягивались супоневые верёвки, причиняя страшную боль. От отчаяния и нечеловеческого напряжения у княжича Даниила глаза налились кровью. Он, связанный, с трудом сумел подняться, но, сделав несколько прыжков, упал. В голове пронеслось: «Лучше смерть, чем позор!.. Аксиньюшка, милая, укройся где-нибудь или умри, но не давайся извергам на поруганье!..» Выбившись из сил, княжич затих, по щекам его потекли слёзы.

Растрёпанных, в разорванной одежде девушек татары приволакивали связанными и бросали рядом с отроками. Даниил с ужасом встречал взглядом каждую несчастную, но Аксиньи среди них не было. Даниил и не предполагал, что его возлюбленную словно Бог спас. Услышала девка крики подруг — и точно передалась ей страстная мольба княжича. Аксинья бросилась в заросшую крапивой яму и затаилась. По звучавшей нерусской речи она поняла, что напали татары, и страх заставил превозмочь жгучую боль. Лицо и тело Аксиньи покрылись белыми волдырями, которые вызывали мучительный зуд, но девушка, стиснув зубы, терпела и не шевелилась. Несколько раз мимо, бормоча что-то по-своему, пробегали татары, но сунуться в гущу ядовитой травы не решились...

В это же самое время Демьян прибыл в кремник Воронеж.

— Где княжич Даниил? — сразу спросил он сторожей, стоявших на северных воротах.

— А вон, слышь? — заулыбался молодой сторож, широко разинув рот и оскалив белые зубы. — Забавляется княжич с девками! Слышь? Визжат, будто их режут!

Демьян прислушался. Хотя и юн был он, да сметлив. Сразу распознал не весёлый, а испуганный девичий визг.

— Быстро дружину! — резко скомандовал Демьян. — Всех сюда!

Сторожа опешили.

— Да што с тобой, Дёмка?! — перестал скалиться молодой. — Щас Прокопа Фомича позову, он тут за главного. Не, ну а што стряслось-то? Ну княжич забавляется...

— Я те забавлюсь, псово племя! — замахнулся на сторожа кнутовищем Демьян. — Бегом ко мне этого потерявшего нюх старого кота Прокопа!

— Но-но! — отшатнулся парень. — Не воевода ишо — длинником[46] замахиваться! — огрызнулся он и побежал в кремник.

— Что случилося, Дёмка? — спотыкаясь на ходу и придерживая рукой болтающийся на бедре меч, испуганно спросил запыхавшийся Прокоп.

— Беда, Прокоп Фомич, пришла! — продолжая вглядываться вдаль, на другой берег реки, вымолвил Демьян. — Кубыть татары напали. Давеча дружину Святослава Ивановича с того берега обстреляли, Никиту Шорникова убили!

— Насмерть? — обомлел молодой сторож.

Демьян зло рявкнул:

— Во дурак-то! А как же убивают, на жизнь, что ли? — Повернулся к Прокопу: — А щас, слышь, девки визжат? Как бы на княжича не напали! Он хоть при оружии?

— Да не! — испуганно моргая бесцветными глазками, выдавил старый дружинник. — И што делать? За князем посылать?

— Пока проездим, княжича татары угробят! — отмахнулся Шумахов. — Надо своими силами действовать.

— А сколь их, татаров-то?

— А кто считал? — нахмурился Демьян.

— Так как же действовать? Ведь я могу выставить только двадцать дружинников, — пожаловался Прокоп Фомич. — Да и крепость совсем без людей оставлять нельзя. От силы человек пятнадцать можно дать... — Он с волнением всматривался в темноту леса на противоположном берегу реки: а ну как татары нападут и на детинец?

— Воинов мало — хитрость нужна... — молвил Демьян. — Давай мне человек десять, самых сильных и отважных. Хитростью княжича вызволять из беды будем.

Вскоре были отобраны одиннадцать бойцов-молодцов.

— Вот что, други мои! — подражая князю Святославу, повёл речь Демьян. — Наш княжич, видать, попал в беду. Мы не знаем, сколь врагов, но у нас есть преимущество — внезапность. Навряд они нас ждут, хотя за берегом следят непременно. И вот что я предлагаю. В первую очередь всем раздеться до исподников. Из оружия взять одни шашки, чтоб легко было. Плыть на тот берег будем под водой по течению, во-о-н туда, — указал в сторону небольшого выступа на левом берегу, заросшего камышом. — Кто не сможет долго держать воздух, пускай берёт в рот тростниковую трубку. А лучше всем плыть с трубками. И предупреждаю: из воды не высовываться. Поняли? Будешь захлёбываться и тонуть — тони, но чтоб без писку! Голову снесу каждому, кто вынырнет прежде времени.

После ещё нескольких наставлений воины погрузились в воду.

Опытный противник пригляделся бы к движущимся вертикально по реке непонятным зелёным палкам и небольшим круговым, ни с того ни с сего появляющимся волнам. Но, похоже, степняки не знали этой хитрости урусов и ничего не заметили. Бесшумно выбравшись на берег, воронежцы сели в круг. Немного отдышавшись, Демьян снова начал распоряжаться.

— Силай! — обратился к одному из дружинников. — Пойдёшь со мной в дозор. Нужно выследить вражью свору, определить, скока их и как лучше напасть. Антон! — шепнул другому. — Ты за старшего останешься. Выстави вперёд двух ребят и смотри в оба. Да чтоб тихо! Чтоб слышно было, как муха жужжит!

— Понятно, — кивнул Антон.

Разведчики ушли. Бесшумной кошачьей походкой они подкрались совсем близко к неприятелю. Подошвы ног искололи о сучья в кровь, но не проронили ни слова, понимая друг друга с полувзгляда. Заметили стоящего поодаль лагеря вражеского отряда дозорного. Он торчал почти на виду у остальных, и убрать его нужно было тихо. Молниеносным взмахом левой, ударной руки Демьян срубил с плеч неприятеля голову так ловко, что татарин не успел издать ни звука. А Силай поймал летящую на землю голову и подхватил падающее окровавленное тело. Демьян взял труп за ноги, и они с Силаем вынесли его из поля зрения татар. Те, занятые издевательствами над пленными, и не заметили исчезновения своего караульного.

Отойдя на приличное расстояние, Демьян сказал:

— Татар немного, но нужно снять дозорных. А как дозор снимем, ты бежишь за ребятами. Нападаем одновременно по кругу. Ни один гад не должен уйти живым, иначе беда: за их гибель наше княжество сотрут с лица земли. А так ничего не видали, ничего не слыхали. Ясно?

— Куды яснее! Но сомненья меня берут...

— Какие сомненья? Говори быстро!

— Ты уверен, что татары все тут? И ещё — не привёл ли их кто из местных предателей?

— О предательстве я тоже думал, но с этим потом разберёмся. А насчёт татар уверен. Они считают, что вся дружина ушла со Святославом Ивановичем, нас не видели.

— Ладно, действуем.

Они сняли ещё двух дозорных, а потом Силай привёл остальных мстителей. Татар окружили, и нападение было таким стремительным, что враги не успели даже сабли вынуть из ножен. Их изуродованные трупы уже плавали в крови, а связанные пленные ещё не поняли, что произошло. Когда их развязали, они сначала плакали, потом смеялись, и смех этот звучал так странно, что освободители подумали, что бедняги сошли с ума. Одна из девушек вскочила, подбежала к берёзке и, обняв её, начала биться головой о ствол. Силай с Демьяном еле оттащили несчастную.

— Оставьте меня, ироды!

Пришлось опять её связать.

Княжич Даниил молча сидел в стороне, угрюмо потупя взор. А потом вдруг дико закричал:

— Аксютка! Где ты?

Этот крик заставил очнуться лежащую в крапиве Аксинью. Она была как в дурмане, всё казалось ей каким-то наваждением.

«Аксютка! Где ты?» — снова влетело в полузатемнённый разум девушки. Она осмелела и привстала. Теперь уже более явственно послышалась родная, русская речь.

«Неужели нас выручили? — мелькнула в мозгу надежда. — Неужели наши пришли?..»

— Аксютка! Ты где? — услышала голос Даниила уже рядом и увидела сквозь заросли его силуэт.

— Я здесь, родный мой!.. — Она молнией вылетела из крапивника и кинулась на шею Даниила.

Они долго и жарко целовались, плакали, смеялись, снова плакали и снова целовались...

Когда наконец все успокоились, встал вопрос, что делать с трупами. Решили оттащить их подальше в лес и закопать. Хотели было пострелять из луков татарских коней, дабы не осталось никаких следов, однако сжалились над животными: договорились послать двух отроков сопроводить табун до границ Дикого Поля и там отпустить на все четыре стороны. Подумали и послали Антона и молодого дружинника по имени Костюха.

Солнце уже улеглось спать, а месяц и звёзды, проснувшись, заступили ему на смену, когда княжич Даниил с дружиной похоронили татар и, измученные, возвратились домой.

Тяжёлым камнем легла на душу Святослава смерть Никиты. А ещё тяжелее было сознание того, что в твоём княжестве появился враг. Кто бы он ни был — злой татарин или русский тать, лесной разбойник, не даст этот враг смерду-пахарю обрабатывать землю, убирать урожай. Неспокойно будет рудокопам и мастерам кузнечного дела. Всем будет боязно за свой живот и жизнь близких.

Невесёлый прискакал князь с дружиною и гостями в урочище Перемонще на берегу Матыры. Перво-наперво заговорил с Александром о произошедшем. Младший князь начал успокаивать брата: мол, разбойники случайно заглянули в Липецкий край и долго не пробудут, потому как делать им здесь нечего.

— Нет, Алексашка! — хмуро взглянув на брата, вздохнул Святослав. — Не случайно это. Чует сердце беду, нависшую над княжеством, над людьми нашими... Ну да ладно, Бог помилует, не допустит несправедливости! Авось пронесёт. Утро вечера мудренее. Поехали на охоту.

Святослав Иванович ещё раз глубоко вздохнул и тяжело поднялся с лавки, так тяжело, будто на спину ему пятипудовый мешок взвалили.

— Медведь будет? — спросил старшего ловчего.

— Будет, Святослав Иванович, — почтительно ответил Семён Андреевич. — Ивашка Сшибанов выследил, говорит, матёрый зверь.

— Это смерда воронежского Сшибана сын у тебя тут орудует?

— Он.

— Позови мне его! — приказал князь.

— Иван! Ива-а-ан! — поспешно закричал Семён Андреевич.

Иван словно из-под земли вырос. Поклонился в пояс князьям, свесив курчавую светлую голову, и, сверкая огнём голубых глаз, произнёс:

— Я тута, князь, приказывай, что делать!

— Ух, какой прыткий! — повеселел Святослав Иванович и похлопал Ивана по плечу. — Молодец, молодец! Отец — пахарь, сын — охотник! Ну, веди нас. Вооружайтесь, господа медвежьи ратники, рогатины берите. Пешком пойдём? — повернулся снова к Семёну Андреевичу.

— Конечно, пешком, — заискивающе улыбаясь, кивнул тот.

— Да что с тобой, Семён Андреевич? — заметив несвойственную старому боярину суетливость, спросил князь. — Аль медведя испугался? Чай, не впервой на зверя этого ходишь.

— Не знаю, Святослав Иванович, не знаю, — покачал головой боярин. — Первый раз в жизни робость берёт, и не медведя боюсь. Увидел печаль твою, князь, и предчувствие нехорошее, целый день муторно на душе, всё из рук валится.

Князь изменился в лице, но ничего не сказал. Начали вооружаться. Святослав Иванович зашагал в лес, и вся ватага охотников и прибывших на пир гостей двинулась за ним.

Солнце уже пересекло вершину неба и неуклонно скользило вниз. Духота спала, из леса потянуло свежестью, которая приятно овевала распаренные тела охотников. Шли молча, лишь Семён Андреевич продолжал суетиться, бегать от Ивана Сшибанова до князя и обратно, давая распоряжения. Вот он расставил людей полумесяцем. Первый — Иван с толстой и длинной рогатиной.

Приседая и пружиня ногами, как целящийся на мышь кот, Иван стал продвигаться вперёд. Видно ночуя медведя, оглянулся и, приложив указательный палец к губам, дал знак остальным быть осторожными. Глаза его азартно горели, как у свирепого волка. Он махнул рукой, чтоб все присели, и продолжил путь один, пригнувшись ещё ниже. Потом тоже сел на корточки. Из-за кустов показалось огромное лохматое чудовище, и всем стало ясно, что легко с ним не справиться.

«Какой матёрый!» — подумал князь, готовя к бою рогатину и кинжал.

Медведь заревел, когда Иван напал на него. Неожиданная атака человека обескуражила зверя. Размахивая лапами, он кинулся вперёд, но напоролся на ловко подставленную охотником рогатину. Однако натиск медведя был столь мощным, что толстая дубовая слега не выдержала и затрещала. Раненый зверь ещё больше рассвирепел и сильнее надавил на рогатину. Иван изловчился и накинул на шею медведя петлю, но на мгновенье потерял бдительность, и зверь в ярости когтистой лапой полоснул по туловищу охотника. Клок рубахи вместе с вырванным мясом полетели в сторону — бок Ивана вмиг был обнажён до рёбер. Ловчий отскочил и упал. Ещё немного, и медведь задрал бы его, но подоспел на выручку князь Святослав. Когда зверь кинулся на лежащего врага, князь успел подставить свою рогатину. Медведь не выдержал второго удара и повалился, а Святослав Иванович, не мешкая, опутал его верёвкой. Зверь задрожал в злобе, пытаясь вырваться из крепких пут, но, чувствуя своё бессилие, издал ужасный рёв. Многоголосое далёкое и близкое эхо несколько раз повторило грозный рык царя лесов.

— Что с Иваном? — Для князя жизнь его людей была превыше всего, и он, бросив медведя, подбежал к столпившимся возле раненого охотникам. — Что с ним?

— Ничего, дышит! — ответил хлопочущий над помощником Семён Андреевич. — Кровь я остановлю, а раны залатаем. Затянутся на молодом теле быстро, жить будет.

Но Иван дышал тяжело: раны были слишком глубоки, чтобы можно было ожидать его быстрого выздоровления. Семён Андреевич продолжал колдовать над охотником.

— Молод ты, Ивашка, — шептал боярин, — и несметлив. Плохо изучил повадки зверя, вот и попал под когти...

Тряся над Иваном глиняной посудкой, он, осторожно размазывая по ранам вонючую мазь, приговаривал заклинанье и время от времени дул на окровавленную грудь, то ли для закрепления заговора, то ли для облегчения страданий.

— Ничего, милок, всё подживёт, — бормотал. — Ты ещё молод. Всё вынесешь...

Иван скоро очнулся. Застонал, напрягся, вызвав тем новое кровотечение. Семён Андреевич, как мог, успокоил его и снова остановил кровь. Потом сделали носилки, положили на них пострадавшего и понесли в Перемонще. Медведя привязали за лапы к двум дубовым палкам врастяжку, за концы взялись четверо здоровенных охотников и потащили зверя следом за Иваном. Прибыв на место, медведя посадили в клетку, а Ивана отнесли в избу для раненых.

В дубовом тереме, в просторной светлой палате, гости уселись по чину и званию. На главном месте, с торца стола, сам хозяин — князь Святослав Иванович Липецкий. По правую руку от него — Александр Иванович, но левую — Олег Воргольский и Рыльский. Рядом уже немолодых лет князь Мстислав Михайлович Карачевский. За ними бояре да дружинники.

Наливали хмельными напитками кубки серебряные и позолоченные. Брага да мёд лились родником нескончаемым, было и вино заморское. А кушанья рыбные! От них стол прямо ломился. Петровский пост на дворе, день Иоанна Крестителя, по-старинному Ивана Купалы, — потому и рыбы всякой видимо-невидимо. Осетрина, привезённая с Итиль-реки из Сарай-Беркая[47], местная рыба в изобилии: и голавль краснопёрый, и окунь, и щука жареная да пареная — пальчики оближешь. Повара осторожно с речного хищника кожу сдирают, как говорят, тулупом. Выбирают изнутри всё до косточки, фаршируют рыбное мясо специями и снова заталкивают в щучий чулок целиком. Потом ставят в печь раскалённую и запаривают. Ох и вкуснятина получается!

— Говорят, где-то на севере медведей едят, — сообщил сотрапезникам князь Мстислав Карачевский.

— Грех это, — поморщился Семён Андреевич. — Медведь что человек, только не разговаривает. Да он и был когда-то человеком, только за какие-то грехи его так Господь Бог наказал. Тяжела его судьба...

— Как и тяжела доля русского народа! — выпив мёда крепкого и закусив основательно, заговорил Святослав Иванович. — Вот уж скоро полвека, как Русь под пятою татарскою, а мы, природные князья русские, плоть от плоти Рюрикова племени, у ханов в услужении. Да хорошо, если попадётся баскак христианской веры, как наш Содном. Не так страшен и язычник мунгальский. А коль басурманина-магометанина пришлют? Уж он-то из нас все потроха вытрясет!

На короткое время в светлице тишина воцарилась. Жуть какая-то...

— Тяжко, князья, тяжко, — подхватил Мстислав Михайлович Карачевский. — Меж собой передрались-перерезались. Вот мой родный брат Роман Брянский, царствие ему небесное, — перекрестился, — всю жизнь не давал мне покою. Всё ему мало было, всё старался отхватить от мово княжества. И дети по его стопам пошли, особенно Святослав Романович, племянничек родненький, докучает. Так щиплет княжество, что моготы больше нету. Как разбойник на мои земли является. Людей убивает, угоняет к себе, холопами делает.

— Да, видать, князь Роман и его детушки, — поддержал Александр, — забыли заповедь отца своего, Михаила Черниговского, о почтении к братьям.

— Забыли, — кивнул Мстислав Михайлович. — Ведь не понимал князь Роман, не понимают и дети его, которые передрались сейчас за Брянское княжество, что, поднимая меч на братьев, они тем самым становятся помощниками татар, проклятых убийц Михаила Всеволодовича Черниговского. Ой, никогда не забуду, как батюшку да его боярина Фёдора мучили! Я тогда был ещё отроком, с батюшкой в Орду прибыл. Не стал он кланяться их бесовским кустам поганым, проходить меж костров дымящих и на брюхе подползать к Батыге...

— Уж слишком гордо повёл себя твой батюшка, — промолвил князь Олег. — Все князья кланялись и жизни сохранили. Одному Великому князю Александру Ярославичу Невскому Батыга простил такую вольность.

— Негожие слова говоришь! — обиделся Мстислав Михайлович. — Не самодурство у моего батюшки и боярина Фёдора то было, а великая вера в Бога нашего Иисуса Христа и попытка защитить честь русского князя, нашу с вами поруганную честь. И не будем судить поступки отцов, тем более геройские. Единственная вина Михаила Всеволодовича Черниговского, что он в своё время тоже участвовал в усобицах, накликая на наши головы нечисть татарскую. Не в ладах был с князьями рязанскими да владимирскими. Тоже лез и на Великий Киевский стол, посидел с полгода, а потом выгнали его оттуда. Так и разоряли и ныне разоряем Русь православную.

«Из Киева твоего батюшку никто не выгонял, — не без ехидства подумал Олег Воргольский. — Сам сбежал, спасая шкуру от Батыевой рати. Воеводу Дмитрия оставил Киев защищать и умирать, а сам к сынку своему в Венгрию убежал...»

Пока Олег про себя злорадствовал, князь Мстислав умолк. То ли почувствовал недобрые мысли Олега, то ли по другой причине, но больше князь Карачевский не проронил ни слова. Все, кроме Олега, сидели понуря головы, и за столом воцарилась какая-то жуткая тишина, от которой князь Святослав даже вздрогнул. Он предложил налить в кубки вина заморского. Выпили, и разговор продолжился.

Святослав, видя смущение карачевского князя и что тот хочет ещё что-то сказать, но терзается сомнениями, обратился к нему:

— Говори, Мстислав Михайлович, говори!

Застенчивый гость оглядел сидящих за столом и вздохнул:

— Люди добрые! Кабы видели вы, как моего батюшку татары конями топтали. Раздели его и боярина Фёдора донага и давай лошадьми по ним ходить. Кони храпят, не слушаются, а татары наседают, наседают. Он кричит: «Погибаю за веру православную!» — а сам крестится усердно, спешит, пока руки целы, пока не перешибли, крестится...

Князь замолчал. В горле комок горечи застрял, слеза выступила. Он в смущении отвернулся, смахнул слезу и продолжил:

— Кровь полилась из разбитой головы Михаила Всеволодовича, по бороде да на сыру землю-матушку.

Я тогда остолбенел от ужаса. Хотел кинуться на заступу к батюшке. Помню, что-то кричал, но не знаю что — в голове всё перемутилось, перевернулось. А потом утащил меня от греха подале боярин Самсон... Но после всё-таки мне и моему брату Роману пришлось ползать на брюхе перед проклятым Батыгой. Но эти униженья и пролитые слёзы не спасли наш родовой Чернигов от разорения. Разделили, раздробили некогда великое и могущественное княжество. Мне Карачев достался, Роману — Брянск, а Симеон стал князем Новосильским.

— А что ж, старшему ничего не досталось? — удивился Александр. — У вас же был ещё старший брат, Ростислав.

— Да он не пожелал жить на Руси, — пожал плечами Мстислав Михайлович. — Женился на дочери венгерского короля Белы Анне и остался при дворе тестя. Хитро поступил: свою шкуру спас, но родины лишился.

— Он разумно поступил, — заступился за изгоя князь Олег. — Мне не подвернулось такое счастье, а то жил бы сейчас в Мадьярии припеваючи.

Князь Святослав недовольно посмотрел на родственника, но заговорил о другом:

— Да, все мы одного, черниговского, корня: и карачевские князья, и брянские, и новосильские, и липецкие, и воргольско-рыльские, и рязанские, и муромские, и пронские. У всех у нас один пращур, Великий князь Святослав Ярославич Киевский и Черниговский. Олег Святославич когда-то с Владимиром Мономахом вёл борьбу за свою черниговскую вотчину, а мы между собой, черниговскими наследниками, никак землю не поделим.

— Да хоть бы сейчас, под татарами, не хорохорились и успокоились, — поддержал брата князь Александр. — А то ведь что творится вокруг! И не только меж черниговскими наследниками, Ольговичами, но и Мономаховичами идёт борьба, ещё кровопролитней нашей. Вон посмотрите, какую сыновья Великого князя Владимирского и Киевского Александра Ярославина Невского Дмитрий Переславский и Андрей Городецкий меж собой тяжбу затеяли. Всё спорят, кто из них Великим князем должен стать, а Русь от их спора кровью умывается!

— Дмитрий — князь слабый, — заметил Олег. — А коль ты слаб, то передай стол более сильному. Тем более Андрею Городецкому ярлык ханом даден.

— А по мне, прав Дмитрий Александрович, — перебил Олега Александр Иванович. — Он старший князь, он и должен княжить. А то ведь из-за этого у нас и идёт резня. Есть лествичное право[48]: от старшего брата к младшему, от отца к старшему сыну и так далее. Так и должно быть, безо всякой отсебятины, — выразительным жестом руки заключил свою речь князь Александр Иванович.

— Эх, ребятушки-князюшки! — повысил голос Святослав Липецкий. — Хватит о грустном грустить, давайте веселиться, песни петь. Эй, Семён Андреевич, зови скоморохов да гусляров!

— Пост ведь, отец родной, Святослав Иваныч, — напомнил боярин. — Не надо бы скоморохов. Если гусляров одних?

Князь Святослав подумал и сказал:

— Скоморохов и правда не надо, а гусляры пускай былинками душу пощекочут.

Старый боярин позвал гусляров степенных, грустное пение которых и в пост не возбранялось. От их слезливых напевов ещё сильнее на душе защемило, но Святослав не стал больше хмуриться: слишком забот много, чтоб слезами обливаться. Он поманил пальцем Семёна Андреевича и шепнул ему на ухо:

— Как там Иван?

— Ничего, батюшка князь, ничего, — так же тихо ответил боярин. — Похудел, правда, осунулся, но ничего, выживет. Он ещё молод, здоровьем Господь не обидел, всё будет ладно.

— Ты вот что, Семён Андреевич, — взял князь со стола кувшин мёда крепкого, налил в кубок серебряный и подал боярину. — Это снеси Ивану. Пускай выпьет, скажи, что от князя. И кубок отдай в подарок, заслужил. Да, закуски набери поболе, осетрины, пускай покушает.

Боярин скрылся за дверью. Гусляры, старики странники, запели песни былинные про былое величье Руси Киевской, про битву Ильи Муромца с Соловьём-разбойником, про доблесть и мужество князей русских и дружинников. Не умолчали гусляры и о печали русичей, о крушении государства Русского от злого татарина.

И вдруг поспешно возвратился Семён Андреевич, весь взволнованный и как полотно бледный с лица. Святослав сразу заметил перемену в настроении боярина и подумал: «Неужто Иван помер?»

— Святослав Иванович! — подбежал Семён Андреевич.

— Что случилось, не томи! — поторопил князь.

— Бирич твой, Василий Шумахов... — запнулся боярин.

— Что? Что с Василием? Говори же скорей!

— Прибыл Василий, плохой с дороги!

— Где он?

— В палате для раненых, где Иван лежит. В беспамятстве.

Гости настороженно переглянулись.

— Что-то стряслось, — шепнул Олег Мстиславу.

Святослав Иванович повернулся к брату Александру и попросил забавлять гостей, а сам вышел на двор. Там, безразличная к людским тревогам и заботам, сияла во всей красе летняя ночь. Косой месяц ясно глядел вниз с запада тёмно-синего небосвода. Степенные старые звёзды, слушаясь своего серпастого сторожа, спокойно и плавно вели хоровод вокруг срединной, видать, главной и любимой его звезды. Только непослушная молодёжь забавлялась, гуляла по небу неразборчиво, срывалась вниз и, не долетев до земли, погибала безвременно, на мгновение вспыхнув от испуга и погаснув.

Князь Святослав добежал до больничной избы, Семён Андреевич, по-старчески пыхтя сзади, еле поспел за ним. Полумрачная горница была наполнена стонами больных, над которыми колдовали лекари. Иван был в памяти. Заметив князя, он стиснул зубы и перестал стонать. Василий же метался на подушке и что-то бормотал. Князь подошёл к его кровати и кратко спросил:

— Что с ним?

— Глубокая ножевая или сабельная рана под ребром, — ответил лекарь грек Гавриил. — Много крови потерял.

— Что-нибудь говорил?

— Нет, — заморгал потемневшими от волнения глазами старший ловчий. — Мы заметили, что к ограде подъезжает странный всадник. Он был почти в беспамятстве, но на коне держался. Мы ахнули: «Да это ж касог!» А он только успел шепнуть: «На Куликах...» — и начал падать. Еле успели подхватить.

— Что на Куликах? — удивился князь. — При чём тут Кулики? Он придёт в себя? Какие дела в Орде, вот главное!

— Кровь литься перестала, — пояснил Гавриил. — Если нутро не повреждено, то быстро очухается.

Василий застонал, начал скверно ругаться. Потом снова затих, задышал мерно.

— Ты иди, Святослав Иванович, а когда Васька очнётся, мы тебя позовём, — предложил Семён Андреевич.

— Нет, тут побуду! — наотрез отказался князь. — Я сам из его уст должен узнать о положении дел в Орде. И что в Куликах? Подь-ка сюда, Семён Андреич.

Князь и старший ловчий вышли на улицу, и Святослав шепнул:

— Что-то стряслось в Куликах. Сажай на конь верного человека, пускай скачет туда, да чтоб завтра вернулся. Ваську, если придёт в себя, при этих греках спрашивать не буду.

Семён Андреевич ушёл, а князь вернулся в избу и сел у постели Ивана:

— Грудь болит?

— Да нет, господин Святослав Иванович, не дюже, — скривился, силясь улыбнуться, Иван. — Зарастёт, аки на псу.

— Ну, поправляйся, Ванюша. Ещё не раз вместе на охоту сходим!

Иван, прикрыв глаза, забылся в тяжёлом сне.

Святослав подошёл к кровати Василия и не заметил, что из палаты исчез один из лекарей, который прибыл вместе с князем Олегом. Зато сразу обратил на это внимание старший ловчий. Он искоса посмотрел на Гавриила, который хотя и был лекарем Святослава (его полгода назад прислал в Липец тот же князь Воргольский, рекомендуя сестре Агриппине Ростиславне), но остался тайным доверенным лицом прежнего хозяина. Ловкий пройдоха, Гавриил быстро втёрся в доверие к княгине и бесхитростному князю и постоянно интриговал при дворе. Семён Андреевич, замечая это, предупреждал Святослава Ивановича, но князь, пока было тихо с татарами, на всё смотрел сквозь пальцы. Однако, когда случилась беда на реке Воронеж, да ещё и при неизвестных обстоятельствах был ранен бирич Василий, князь насторожился. И может, впервые с недоверием посмотрел на Гавриила. Когда князь вышел с боярином на улицу, Гавриил заподозрил неладное и мигнул Олегову лекарю Ермолаю — подслушай. Подслушать разговор Ермолаю не удалось, но он проследил за Семёном Андреевичем и, увидев поскакавшего куда-то всадника, дал команду стремянному князя Олега Ефиму, а сам воротился в больничную избу. Семён Андреевич строго скосил глаз на лекаря: «Где был?» Ермолай не растерялся: «До ветру ходил». На том и закончили. Ефим же после команды Ермолая направил вдогонку за посланцем князя Святослава своего доверенного, юркого и наглого бестию по прозвищу Клоп.

— Держись на расстоянии, — напутствовал Клопа Ефим. — Хорошенько запомни дорогу. Я б и сам, да нельзя: заметят.

Клоп мчался, ориентируясь на стук копыт коня гонца. Держался он сперва на расстоянии, но потом, поняв, что преследуемый может услышать топот его коня, соскочил на землю, снял кафтан и, оторвав рукава, обернул обрывками копыта лошади. Крепко завязал их супонью и снова начал нагонять уже порядком опередившего его княжеского гонца.

Эта хитрость сначала сработала, но порученец Семёна Андреевича Аникей тоже был, как говорится, тёртым калачом. Не раз успешно выполнял он тайные задания князя, вот и сейчас сразу услышал погоню и поехал на Кулики не прямым путём, а кружным. Вскоре стук копыт преследователя исчез, но чувство опасности продолжало давить на затылок. Надо было обезвредить злоумышленника, заманить в ловушку и хоть на время избавиться от него.

Чтобы создать иллюзию удаляющегося конского топота, Аникей достал две дощечки в форме валька, которым женщины на реке выбивают грязь из белья. Он спрыгнул на землю и начал стучать этими дощечками друг о друга: издаваемый звук действительно был похож на цоканье копыт. А когда Клоп подъехал к месту засады, Аникей схватил лук, натянул тетиву, и стрела насквозь пронзила шею его коня, который, как подкошенный, завалился на правый бок. Аникей же, не мешкая, прыгнул на своего коня, развернул его в обратном направлении и ускакал. Добрался до Куликов он под утро.

А тем временем в Перемонще в больничной избе очнулся Василий Шумахов. Он медленно поднял тяжёлые веки, в глазах мутился туман.

— Откройте двери и окна, — попросил сухими губами. — Разгоните дым...

Святослав наклонился к нему:

— Тут нету дыма, Василий. Ты ранен, потому у тебя и дымно в очах.

— А-а-а, Святослав Иванович... — вздохнул Василий. Потом, превозмогая боль и медленно поворачивая голову, осмотрел присутствующих. Опытный разведчик, он никогда не болтал лишнего при посторонних. Но говорить всё-таки было надо, и он сказал о том, что не представляло особого секрета.

— В Орде замятия, — еле слышно молвил Василий. — Хан Менгу-Тимур отошёл к Всевышнему. Говорят, не без помощи темника Ногая. В Сарае сейчас главенствует ставленник всемогущего нойона[49] Тудан-Менгу. Тудан-Менгу — бесермен, но он слаб, на троне продержится недолго. Наш баскак Содном был оклеветан и чуть не потерял голову, но вовремя ушёл с младшим сыном покойного Менгу-Тимура Тохтой в степь за Итиль, в Белую Орду.

Василий замолчал, прикрыл глаза, и в избе воцарилась тишина. Потом бирич снова открыл глаза и зашептал уже совсем еле слышно. Святослав Иванович ещё ниже наклонил голову.

— Содном промахнулся. Ушёл с Тохтой. Но Тудан-Менгу мало просидит в Сарай-Беркае. Старшие сыновья... — Василий почмокал пересохшими губами: — Мне бы воды... — Напившись, продолжил: — Законный царь татарский из Улуса Джучи Тохта не скоро придёт в Сарай. На место Тудан-Менгу метят старший сын Барту-хана, внук Туту-хана Телебуга и ещё один внук Туту-хана, старший сын Менгу-Тимура Алгуй. Телебуга сильней. Алгуй ему не перечит.

— Но ведь, кроме Тудан-Менгу, все тобой перечисленные Чингисиды из Улуса Джучи, — возразил князь. — Почему же только Тохта нам выгоден?

Василий покачал головой:

— Все эти Чингисиды под пятой врага Руси Ногая. К тому же часть из них приняли бесерменскую веру. Тохта же хоть и язычник, но у него в советниках много несториан, которые сносно относятся к Руси. Ведь не зря же с ним ушёл христианин Содном. Кроме того, Тохта враждует с Ногаем. Но беда наша в том, что Ногай слишком силён и посадит в Сарае только выгодного ему хана. Тудан-Менгу Ногаю чем-то не угодил, и ему недолго осталось сидеть на столе в Сарае. Ногай сейчас склоняется в пользу Телебуги, который возле Сарая со своим туменом гарцует, чувствует силу, в ладах с Ногаем. А наш Содном далеко отсюда и, видно, больше не возвратится. Баскачество рыльское, воргольское и липецкое откупил у Ногая — видишь, княже, Ногай всем в Орде распоряжается, — так вот, откупил, на наши грешные головы, баскачество бесермен из Бухары Ахмат. Ух и злющий, падла! Уже направил к нам десяток своих головорезов, которые но пятам преследовали меня. С ними был какой-то наводчик, видать, из наших краёв. Дюже дорогу хорошо знает, сволочь. Но кто, я не угадал. Некогда было угадывать, бежать пришлось...

Василий моргнул, давая понять князю, чтоб выпроводил посторонних, но князь намёка не понял, и Гавриил с Ермолаем остались. Семён же Андреевич суетился возле Ивана и не заметил потуг Василия. И тогда, видя бесполезность попыток удалить чужаков, Шумахов сказал:

— Недалеко отсель они меня и ранили.

Святослава Ивановича как обожгло: «Так вот кто обстрелял нас на Воронеже!»

Он приказал Семёну Андреевичу бить тревогу, а Василий опять поманил его:

— В свите Ахмата есть белый человек...

— Ну и что? — не удивился князь.

— Ой, как на тебя похож, княже, — слабо улыбнулся Василий. — Высок, белокур, станом прям, голубоглаз. Даже завитки чуба такие же. Я сначала удивился: зачем это сюда наш князь пожаловал? Подумал, что Ногай вызвал, даже кинулся с поклоном, а он уставился непонимающе, видать, по-русски ни гу-гу. Я ошалел, а Ахмат на меня с ногайкой, да орёт по-татарски: «Ты что к моему слуге пристаёшь?» Хорошо, что двойник твой заслонил меня от удара Ахмата. А этот бесермен от злости чуть не лопнул. Как бросит на землю ногайку, как начнёт её топтать да кричать: «Махмуд! Ты посмел заступиться за неверного урусута! Я с тебя живого шкуру сдеру!» — Василий помолчал. — Княже! У тебя ведь пропал брат родной. По-моему, он это...

Святослав Иванович от удивления раскрыл рот, но осознать до конца эту неожиданную весть не успел: в избу вошёл Семён Андреевич.

— В тревоге пока надобности нету, — сказал. — Пойдём, Святослав Иванович.

Князь глянул на лекарей и строго приказал:

— Следите за больными! Не дай Бог с ними что случится — несдобровать вам обоим. Дыба всегда наготове, да и Дёжкин соскучился по любимому ремеслу — суставы выворачивать.

На улице Семён Андреевич сообщил князю о том, что произошло в Воронеже. Об этом рассказал прибывший в Перемонще сын Василия Демьян.

— Та-а-ак! — протянул князь. — Значит, отряд уничтожен и следов его татары не найдут. А проводника убили? — спохватился. — Быстро Демьяна в мою палату в тереме!

Молодой Шумахов вмиг оказался пред очами князя.

— Говоришь, коней татарских в Дикое Поле вернули? — пристально посмотрел на Демьяна князь. — Надёжные люди погнали табун?

— Антон Свиристелкин и Костюха Ломов, — кивнул Демьян. — Они надёжные.

— Ничего татарского не взяли?

— Ничего, Святослав Иванович.

— Добро. Ну а были с татарами русские?

— Да вроде нет.

— Но ведь кто-то их сюда вёл, кто хорошо знает наши дороги. Середь убитых такого не было?

— Нет, Святослав Иванович, не было. Как есть все на подбор татары.

— Значит, этот русский ушёл домой, а татары ждали его в лесу, — предположил князь. — Предатель где-то здесь, у нас живёт. Что будем делать, Семён Андреевич? А ты иди, Демьян, иди.

Демьян ушёл.

— А я считаю, что этому предателю щас горше нашего, — почесал бороду боярин.

— Почему же?

— Да с него ж спросят, куда отряд делся и как сам остался жив.

— Верно мыслишь, — кивнул князь. — Но всё же ухо востро надо держать. А негодяя надобно выявить и предать смерти.

— Постараемся, — пообещал боярин. — Хотя трудно будет. Не найдя татар, он затаится или вообще убежит из княжества.

— Ну ладно... — Князь встал. — Неприятностей, похоже, не избежать, однако пора к гостям возвращаться.

Ужин продолжался. На князя глядели уже пьяные лица. Святослав сел на своё место, налил кубок мёда крепкого, выпил в три глотка, шумно выдохнул, закусил жирным куском севрюги. Заблестела борода, по рукам потёк рыбий жир.

— Братцы, — даже не захмелев, заговорил князь. — Беда на нас надвигается. Беда лютая. В Орде замятия великая, а во Владимирском княжестве повздорили Александровичи. Сыны Невского никак не поделят отцовский стол великокняжеский. Вскоре ждите Неврюеву рать новую, да и Соднома уже больше не будет, откупил наше баскачество бесермен Ахмат. Быть крови. А пока, ежели хотите, продолжим гулянье. Не хотите — давайте выпьем на посошок и отдыхать, а утром по домам...

Пока в Перемонще допивали последние чарки, Аникей добрался до Куликов. Из-за горизонта пробивались первые, предутренние лучи солнца, но Аникею некогда было созерцать красоту пробуждающегося небесного светила. На месте куликовской засады он увидел страшную картину: все сторожа побиты, добро разграблено.

— Так вот о чём в первую очередь молвил Шумахов, — пробурчал под нос Аникей. — Засада разгромлена, а Васька, раненый, еле ноги унёс...

Солнце выглянуло из-за вершин деревьев и начало припекать лица убитых. От трупов понесло зловонием, и у Аникея перехватило дыханье. Лица погибших были чёрными и частью уже объедены насекомыми и мухами. Недалеко зловеще каркали вороны, они тоже хотели присоединиться к трапезе. Трупы уже нельзя было трогать, и Аникей соорудил из прутьев кустарников плетёные настилы под тела, ими же и прикрыл их. Выкопал каждому по неглубокой могиле и похоронил убиенных невдалеке от заимки.

«Так-то лучше, — подумал. — А потом перезахороним как положено, с отпеванием».

Тем временем очнулся Клоп. Он лежал в овраге и не сразу сообразил, где находится и что произошло. К тому же от удара о землю сильно гудела голова. Клоп отряхнулся, сбил пыль и грязь с одежды. Выйдя из оврага, увидел мёртвого коня и вспомнил о ночном происшествии.

«Пешком не доберусь», — вздохнул, но всё же побрёл в обратном направлении. На его счастье, попутно ехали четыре подводы со строевым лесом для ремонта онузского детинца. Увидя всего в ссадинах, оборванного незнакомца, работники с подвод насторожились и приготовили на всякий случай топоры.

— Кто таков и откель топаешь? — спросил одетый в домотканый серый армячишко мужик.

— Выручайте, православные! — чуть не плача, взмолился Клоп. — У вашего князя Святослава Ивановича гуляет мой князь Олег Ростиславич Воргольской... А я ночью по свежему воздуху поскакать люблю. Вот и налетел на злых людей. Коня мово подстрелили, а меня обобрали, избили...

Княжьи работники переглянулись.

— Так это твоя лошадь на дороге валяется с простреленной шеей? — спросил, продолжая с недоверием глядеть на Клопа, всё тот же мужик, видимо старший. Он не выпускал из руки топор.

— Моя! Моя! — торопливо заголосил Клоп. — Ох, заберите, братцы, до Онуза. Век буду помнить доброту вашу и молиться за ваше здоровье!

Мужики потеснились, и так незадачливый лазутчик добрался, на сей раз без приключений, до урочища Перемонще. Но, не доезжая немного до места, он неожиданно спрыгнул с подводы и мгновенно скрылся в лесу.

— Разбойника мы подвезли! — закричал старшой. — Надо немедля доложить князю Александру Ивановичу!

Остальные мужики загалдели:

— В лесу у нас разбойники появились, на гостей нападут!..

— А откудова они о гостях знают?..

Но долго раздумывать не пришлось. Скоро работники увидели Семёна Андреевича и рассказали о попутчике.

— Я так и знал... — И Семён Андреевич поспешил в терем, где после ночного гулянья отдыхали хозяева и гости.

А в это самое время Клоп незаметно подкрался к своим и окликнул сторожевого воина. Тот раскрыл рот, увидя Ефимова гонца в таком неприглядном виде, но Клоп приставил палец к губам и просипел:

— Тсыыы!

А потом, ничего не объясняя, потребовал немедля разыскать Ефима.

Ефим тоже удивился жалкому виду неуловимого Клопа.

— Что, маху дал? — с издёвкой спросил он.

— Перехитрил меня липецкий дружинник, — чуть не плача, прохрипел Клоп. — Перехитрил!

— Поручить ничего никому нельзя! Они теперь знают о наших проделках, не сносить нам голов. Забирай любого коня и скачи в Рыльск, подальше отсель. Потом поговорим. И смотри, в Воргол не заявляйся! — погрозил кулаком Ефим...

Гости разъезжались без особых церемоний. Святослав Иванович холодно сообщил князю Воргольскому и Рыльскому о пропаже из его дружины человека. Олег Ростиславич растерянно заморгал: Ефим с Ермолаем действовали на свой страх и риск, не посвятив в свои планы князя.

— Как пропал человек? Кого нету? — повернул он голову к Ефиму.

— Да Клопа, господин Олег Ростиславич. Я услал его в Воргол, чтоб предупредил о твоём возвращении, — ёрзая в седле, соврал Ефим.

Олег пожал плечами:

— Ну вот видишь, Святослав Иванович, просто слуга заботится о господине.

— Дай-то Бог, — не стал продолжать разговор князь Липецкий. — Пора, брат, в дорогу. Проводить тебя и Мстислава Михайловича далеко не смогу — я в Липец, а до воронежской сакмы[50] вас доведёт Демьян Шумахов.

Когда переправились через Воронеж, Святослав подъехал к Мстиславу Михайловичу. Обнял его крепко.

— Прощай, брат, — промолвил. — Брянским князьям не поддавайся! Нужна будет помощь — присылай гонца. Прощай и ты, Олег Ростиславич, — сухо кивнул шурину. — Ежели что не так — не обессудь.

— Теперь ты к нам с ответом, — угрюмо молвил князь Олег больше из вежливости, чем искренне.

— Живы будем, приеду. Но чует сердце — жарко скоро всем нам придётся. В Орде бесермены пересиливают, не устоять там христианам. А бесермены для православных, что вода для огня. Зальют они Русь кровью, быть беде.

— Не кручинься, Святослав Иванович, авось всё миром кончится, — попытался утешить липецкого князя Мстислав Карачевский.

— Дай-то Бог, дай-то Бог... — несколько раз повторил Святослав. Потом подстегнул коня и умчался к себе домой, где завалился в постель со словами: «Больше, видать, спокойно спать не придётся». Проснулся только на утро следующего дня вместе с восходом солнца.

Демьян возвратился поздно ночью, когда уж и непонятно было, что ближе — закат минувший или рассвет грядущий. А вот и ранние петухи запели. Отца Демьянова Василия, бирича князя Липецкого, перевезли из больничной избы в Перемонще в липецкий детинец, под неусыпный надзор лекарей. Демьян же поставил в стойло любимого скакуна, дал ему две осьмушки овса, а сам залез на сеновал и провалился в глубокий богатырский сон. Но едва забрезжил свет — парень не успел ещё и разоспаться, — как на сеновал забрался дед Шумах и начал толкать внука:

— Хватит дрыхнуть, непутёвый бесёнок! Пока князь тебя снова не захомутал, собирайся, свататься пойдём.

Демьян посмотрел мутными невидящими глазами на деда, что-то пробурчал, махнул рукой и снова завалился в сено и засопел.

— Та-а-ак! — протянул дед Шумах. — Ну, щас я тя...

Не поленился старик спуститься вниз. Взял крынку, зачерпнул воды и, кряхтя, залез обратно, чтобы плеснуть холоднячку в лицо внуку, но остановился. Пробивающийся через щели сеновала утренний свет осветил Демьяново лицо. Худощавое и смуглое, с прямым, правильной формы носом, оно выражало мужество и растущую мужскую силу. Чуть пробивающиеся под носом усики довершали сходство со взрослым, созревшим мужчиной. Чёрные кудри завитушками нависали на лоб и служили живописным дополнением к остальным достоинствам парня: высокому росту и не по годам широким плечам — к гармоничному облику русского витязя, в жилах которого течёт и касожская кровь. А закрытые веками с длинными ресницами глаза придавали лицу ещё детскую, мягкую и нежную свежесть.

Шумах улыбнулся, жалко стало будить внука.

— Хорош джигит, хорош! — проговорил дед. — Добрый будет джигит! — И начал выбирать из кудрей Демьяна стебли и листья.

Парню защекотало лоб, и он заулыбался во сне, завертел головой, ещё глубже зарываясь в сено.

— Пора женить тебя, нора, а то помру и не увижу правнука, наследника не успею научить кузнечному делу... — И старик плеснул водой в лицо внука.

Демьян вскочил, как ошпаренный:

— Да ты что, дед?! Куда будишь в такую рань?

— Не рань, милок, не рань! — оскалился Шумах. — Вставай, свататься пойдём.

— Кто ж в такую рань ходит-то?

— Я хожу, — отрезал дед. — Собирайся, пока князь тя опять куда не услал.

— Да можа, и так, — кивнул Демьян и пошёл умываться.

— Ты слыхал? — обливаясь холодной колодезной водой, пробормотал. — Мой батя, твой сын, из Орды раненым приехал.

— Да слыхал, слыхал, — недовольно буркнул Шумах. — Не сносить ему головы, касогу бестолковому! — заругался. — Говорил, берись за кузнечное дело: и выгодно и безопасно. А он скакает по вшивым ордам! Щас в палатах князя отлёживается, отсыпается, как будто своего дома нету. Говорят, плох очень, не то выживет, не то нет. И ты туда же, непутёвый! Кому я своё мастерство передам? Ведь годами накапливал умение, а наследника не оказалось! — Шумах со злостью ливанул ледяной воды на голову внуку. Демьян заревел, зафыркал, растирая тело ладонями и разгоняя по нему кровь. — Собирайся, бесёнок! Может, доживу ещё до тех лет, когда мой правнук начнёт перенимать моё дело.

Появилась мать. Слёзы на щеках, покрасневшие от долгого плача глаза страдальчески уставились на сына.

— Надо бы подождать, пока отец встанет, — несмело прошептала.

Шумах сердито заходил по двору.

— Ты что, Анютка? Да Василию на нас наплевать! Мотается по степи, как оголтелый абрек, и семьи не знает. Жди его! Как же! У него щас чуть болячка подживёт, так опять в степь зальётся, про сына и не вспомнит. В общем, никаких боле разговоров! Собирайся, Демьян! Собирайся и ты, да утри сопли. Ноне сосватаем, а свадьбу на Покров сыграем, чай, до Покрова на Ваське всё как на псу заживёт.

Анна шмыгнула носом, утёрла концом платка слёзы и пошла собирать сына и сама одеваться.

Вскоре все были готовы. Младший Маркиян сбегал за дедушкой и бабушкой, родителями Анны. Эти старые степенные люди были не на последнем счету в Онузе. Сам дед, Андрей Сергеевич Взбалмочный, выходец из стольного Киева, был искусным мастером гончарного дела. Его посуда славилась не только в Липецком крае, но и в Рязани, Чернигове и даже до родного Киева доходила. Искусно слепленные, крепко обожжённые и красиво выкрашенные крынки, корчаги, кружки и миски были нарасхват в обеих столицах Руси Великой — в Киеве и во Владимире-на-Клязьме. И, уже много лет живя в Онузе, на свои изделия продолжал он ставить клеймо киевского мастера. Два средних сына его, Устин и Фрол, пошли по стопам отца — гончары. Старший Степан и младший Фома служили у князя Святослава Ивановича в дружине.

С Андреем Сергеевичем и его женой Авдотьей пришла говоруха-сводница Матрёна Мерянка, незаменимая в таких делах, как сватовство, хотя случалось, что порой её и заносило.

— У вас ярочка, а у нас баранчик! — прямо с порога затараторила Матрёна, задрав кверху свой курносый нос. — Они расстрялись, нельзя ль их соединить?

— Посмотрим-посмотрим, гости дорогие, — поклонился сватам хозяин дома Афанасий Дымарь. — Проходите в горницу, там разберёмся...

Матрёна продолжала тараторить, когда к месту, а когда и невпопад. Но на неё мало кто обращал внимание.

Дымарь зря прождал прошлый раз, когда сговорились с Шумахом, рассердился на друга-соперника и даже обиделся. Получалось, что он сам навязывается со своей дочкой.

Дымарь ворчал:

— Да мою Марью-красавицу и князь не погнушается сосватать!

Однако, узнав об отлучке Демьяна по приказу Александра Ивановича, Дымарь успокоился: «Ну, когда придёт, тогда и придёт. На стол накрыть недолго».

И вот он, Шумах, как снег на голову в летний день — заявился спозаранку в воскресенье.

Горница у Дымаря просторная, светлая. Хозяйка, худощавая, суетливая Ульяна, быстро застелила скатертью длинный дубовый стол и начала заставлять его разными угощеньями. Гости сели на лавки. Жених остался в дверях.

— Мать, что есть в печи — на стол мечи! — скомандовал Дымарь. — Гости у нас дорогие, сам Шумах, оружейных дел мастер, припожаловал!

Завершив предварительную беседу, Дымарь принёс из подвала большую крынку с крепким мёдом. И — началось застолье.

— Значит, ярочку ищете для своего баранчика? — не стал заезжать издалека Дымарь. — А хорош баранчик-то? Может, он ярочке и не ровня?

Шумах не любил таких разговоров, хоть и носили они чисто символический характер. В словах Дымаря усмотрел издёвку, сам-то всегда рубил сплеча. Вот и на этот раз не понял традиционной в таких случаях шутки Дымаря. Горяча всё ж касожская кровь! Сколь лет жил среди русских, а так и не научился понимать их иносказаний в речах, дипломатии и околесицы. Хотя русские пословицы и поговорки Шумах вроде бы и освоил, но часто применял их не к месту и не ко времени. Вот и теперь брякнул такое, что все в недоумении переглянулись.

— Я за своего Козьму кого хоть возьму! — запальчиво отрезал он. — А ты свою Маринку поводи по рынку!

Эти слова старого касога прозвучали оскорбительно для невесты. Однако сватовство из-за выходки Шумаха, к счастью, не расстроилось: хозяева списали казус на нерусское происхожденье деда. Тут и Матрёна кстати пришлась. Она соображала быстро.

— Свахи и сваточки! — повела Матрёна заливистым певучим голоском.— Мы ить ишо не видали ни ярочку, ни баранчика, а ужо решаем, кого на базар, а кого в стойло. Ну-кася, сват Афанасий, — повернулась к Дымарю, — покажи свою ярочку, а мы своего баранчика. Посмотрим, как они глянут друг на дружку, а там и будем решать их судьбинушку!

У всех отлегло от сердца. Дымарь кивнул Ульяне, и та скрылась за дверью. Анна завела в дом своего богатыря, а тут и невеста подоспела. От смущения у неё всё лицо стало алым, Демьян тоже застеснялся и отвёл взор. Ульяна легонько подтолкнула Марию ближе к Демьяну. Та ещё больше покраснела, опустила глаза и совсем потерялась. Однако Ульяна что-то строго шепнула дочери. Мария подняла лицо, и все поразились её красоте. Действительно, девушка была словно редкий, диковинный цветок, из неизвестной, тайной местности завезённый в Липецкий край. Зря дед хорохорился, такую невесту не придётся водить по рынку. Всяк посчитает за счастье великое взять её в жёны.

И Шумах просто раскрыл рот. Он редко видел Марию и не замечал в ней особенной привлекательности. Девка да девка, как все. Но сейчас она точно предстала перед ним в новом, изумившем его свете.

— Хорошь, слющай! — забормотал от удивления с акцентом Шумах.

Он вскочил с места и... совершенно неожиданно для самого себя соединил руки молодых людей и воскликнул:

— Ого-го! Хорошь нашь дэт, как хорошь! Ца-ца! — пощёлкал языком на кавказский манер, потирая ладони. И наконец снова перешёл на чисто русский говор: — Сват Афанасий, наши дети созданы друг для друга. Твоя дочь хороша, слов нет, но и мой внук неплох. Давай играть свадьбу! Давай венчать их нынче же!

— Э, сваток, не торопись! — возразил Дымарь и кивнул Ульяне. Та поняла намёк и увела Марию, Шумах показал на дверь внуку. Дымарь продолжил: — К свадьбе нужно готовиться, и комкать важное дело не след. Да и какая свадьба может быть на жниву? Ты забываешься, сват. Да нас из церкви взашей погонят! Люди засмеют, а князь такую выволочку устроит, что и осенью от свадьбы откажешься! Подождём Покрова. Всё по-людски чтоб.

— Куды торопишься, батя? — вмешалась в мужской разговор и Анна. — Василий лежит при смерти, а ты спешишь...

— Цыц, дурёха! — топнул ногой Шумах. — Очухается твой Василий. А свадьбу и без него сыграть можно. Он хоть и выздоровеет, всё равно ни об чем не позаботится. — Повернулся к Дымарю: — Афанасий, не слушай баб, они хороших слов не скажут. Давай через неделю повенчаем детей и свадьбу сыграем. Чего у тебя не хватает — я помогу, у меня всё есть. А вы что молчите? — выкосил гневные угольные глаза на Андрея Сергеевича и его жену. — Зачем пришли? Сватать внука или мёд пить?

— Да мы что? Мы согласны...

— «Мы согласны, мы согласны!» — скривил рот, передразнивая Андрея, Шумах. — Никого не хочу слушать. Марию через неделю заберу. В церковь и в дом Демьяна, внука моего...

Шумах ужас как разошёлся. Старику очень понравилась невеста, и он готов был биться за неё всеми доступными и недоступными средствами, красноречием своим затмил даже говоруху Матрёну. Та сидела и только успевала глазами хлопать. Но наконец, воспользовавшись крохотной паузой, Матрёна всё-таки вклинилась в разговор и затараторила:

— Сваточки мои милые, сваточки распрекрасные! Вот и ладно всё получается, вот и складно делается! Свадебку играть быструю. Что томить голубков сизокрылых? Смотрите, какой ясный соколик Дёмушка и кака красна девица Машенька! Чистый изумруд она, красавица. Парочка распрекрасная, во всём свете не найдёте такой — одно заглядение! Правильно дед Шумах гутарит. Понравилась ему голубка Машенька свет Афанасьевна. Сейчас времечко опять настало ненастное. Не успеют, боюсь, голубки наши натешиться, не успеют налюбиться как следует. Грозной тучею воронье проклятое надвигается!..

— Да что ты сама как ворона каркаешь? — не выдержал жутковатой речи сводни Дымарь.

Но Матрёну было уже не остановить. Её курносый нос ещё больше вздёрнулся, цветастый платок наперевяз перекосился, и из-под него полезли кудлатые волосы. Она захлёбывалась словами, от выпитого хмельного блестели глаза.

— Нет, сваточек дорогой, нет! Была я год назад у своих на Мокше[51]. В Орде непорядок, ханы перерезали друг дружку. А раненый зверь опасен. И в Великом княжестве Владимирском идёт резня кровопролитная. Средний сын Александра Невского Андрей Городецкий пошёл войною против брата старшего, Великого князя Димитрия Переславского. И если б только со своею дружиною, так куды бы ни шло, а то выпросил он у хана золотоордынского тумен татарской конницы. Ихние темники Калдый и Ачадай по нашим местам к Владимиру прошли на помощь Андрюхе Городецкому. Много разору моим сродственникам принесли, по лесам они прятались. А щас, я слыхала, к нам баскака нового присылают, говорят, злющий стерва, бесермен. Ждите беды на наши грешные головы! Спешите волюшкой насладиться!..

— Ладно, Бог не выдаст — вепрь не съест! — Слышал когда-то такую поговорку от князя Святослава Шумах и сейчас ввернул её в разговоре. — Хватит болтать непотребное. Пугает тут какими-то калды-булдыями и чаводаями. Перепила, вот и влезли в твою башку мысли несуразные. Забрела к своим безмозглым мордовцам, а им видятся со страху одни эти, как их, ачадавы-волкодавы!

— И никакие они не безмозглые! — взвилась Матрёна. — Это твои родичи безмозглые!

— Ну, будя вам, будя лаяться-то без толку! — усмирил разошедшихся не на шутку сватов Дымарь.

В избе на время наступило затишье. Как ни странно, но вспыльчивый Шумах на слова Матрёны никак не отреагировал и даже успокоился. Может, для кавказского мужчины встревать в спор с бабой — ронять своё достоинство? Как бы там ни было, но после недолгой паузы касог спокойно промолвил:

— А Матрёна права...

Все в недоумении переглянулись. О чём он? О нашествии татар?

— Матрёна права, что свадьбу через две недели гулять надо, — уточнил дед.

И хозяева и гости с облегчением вздохнули, только богобоязненный Афанасий возразил:

— Нет, сват, не обессудь. Ты — касог, Матрёна — меринка. Вы оба не так близко ко Христу, Богу нашему, стоите. Не будем гневить Его. На Покров сладим свадебку, не ране. И так согрешили, что на Петров пост сватаем.

— Да ты что, сват, ныне Петров день уже, — возразил Дымарю сидевший до того молча Андрей Сергеевич.

— Ах, правда, прости Господи грехи наши тяжкие! — перекрестился Дымарь. — Совсем запутали... — Хотел сказать «нерусские», но вовремя прикусил язык.

Шумах посуровел.

— Будь по-твоему, Афанасий, — только и проворчал.

Проснувшись, Святослав помолился, умылся, оделся, поцеловал жену и пошёл к Василию. Бирич выглядел уже повеселее. Гавриил, может, и нехотя, но ради собственной шкуры, которую мог попортить страшный палач Дёжкин, приложил немало стараний, чтобы больному стало легче. Да, бесспорно, сказались тут угрозы князя: впервые видел лекарь Святослава Ивановича таким хмурым и жёстким. Князь строго велел всем оставить его с Василием наедине, и Гавриил с дружками быстро ретировались.

— Что про Кулики хотел мне поведать? — спросил князь.

— Когда я уходил из Ногайской орды, — начал Шумахов, — Ахмат послал мне вдогонку десяток конных. Мы с Андреем Кавыршей, меняя лошадей, пытались оторваться, но татары, бестии, на пятки нам наступали. Андрюха малым отчаянным был... — Василий уронил на подушку слезу.

Окна покоев были открыты. В них ворвался свежий, с ароматным запахом цветов ветер. Бирич вздохнул:

— Я не ожидал, что Андрюха примет такое решение. Он свильнул в сторону, а я и не заметил. Когда же услыхал, что погони нет, понял: Андрей увёл её на другую дорогу. Наверное, убили его. Долго я скакал в одиночестве, а когда уже подъезжал к Куликовой засаде — думал там сменить запалившихся коней, — татары меня вновь настигли. А сторожа в Куликах спали, сонные тетери. Я крикнул: «Татары!» Они повскакали, как чумовые. Не могут найти мечи, колья хватают. Но что колом сделаешь против сабли? А шашка у меня одного. Вот они нас, как цыплят, и перерезали. Я очухался к вечеру, татар уже не было. Вижу, сторожа мёртвые, кругом всё разбито и разграблено. И главное, с погаными был какой-то русский предатель. Он опаснее всех, и его надо найти непременно.

— Но мы уничтожили тот отряд, — заметил князь. — И теперь предатель не сможет показаться хозяевам на глаза. С него же спросят, почему все погибли, а он уцелел. Но как же тебе всё-таки удалось выбраться из Куликов?

— А просто,— улыбнулся Василий. — Мой Буян подошёл и начал губами теребить меня за ухо — я от того и очнулся. Буян лёг рядом, я навалился животом на седло, он поднял меня, и вот видишь, княже, я здесь... — Шумахов нахмурился: — Андрюху татары точно зарезали...

В дверь постучали. Вошёл слуга, поклонился в пояс:

— Господин Святослав Иванович, боярин Семён сын Андреев с порученцем Аникеем.

— Зови немедля!

— Да, Святослав Иванович, — вновь заговорил Василий. — Чуть не забыл. Возвращается Рвач с каким-то заданием от Ахмата...

Через порог шагнули Семён Андреевич и Аникей, и после разговора Святослав приказал снарядить отряд особо доверенных гридней[52] — перевезти из Куликовой засады трупы в Онуз и похоронить с воинскими почестями.

— Ловко ты провёл воргольского лазутчика! — улыбнулся князь Аникею. — По всему, матёрый тать, а ты его перехитрил, молодец! Ну хорошо, ступай. А ты, Семён Андреевич, со мной.

Святослав с боярином вышли в соседнюю горницу.

— Как случилось, что на Куликовой засаде сторожа нарушили главную заповедь воина — быть бдительным? — едва сдерживаясь от гнева, проговорил князь.

— Да я их наставлял... — дрожащим голосом начал оправдываться Семён Андреевич.

— Мне отговорки не нужны! Ты полностью отвечаешь за все наши ловчие места, — разозлился Святослав. — Люди погибли, тайная засада раскрыта! Как это, боярин, понимать? Надоели княжеские харчи? Так я тебя враз заменю!..

Семён Андреевич от страху не мог вымолвить ни слова, лишь побагровел да левый глаз судорожно задёргался. Князь сел на лавку. Долго молчал. Потом вздохнул:

— Ну вот что, Семён Андреевич, думаю, такой разговор у нас был первым и последним. Постарайся в Кулики посылать более надёжных людей. Чтобы они там не пьянствовали и обжорством занимались, а исправно службу несли. Понял?

— Понял, Святослав Иванович, понял! — прорезался голос у старика. — Всё будет сделано, как прикажешь.

— Как прикажу? — с иронией усмехнулся князь. — Да разве я за всеми вами угляжу один? А ты для чего? Думать надо и посылать на заставу верных людей, а не тех, кто спят, как объевшиеся коты. Господи, прости мою душу грешную! — перекрестился,— Про покойников надо говорить или хорошо, или ничего. Да, — вспомнил Святослав, — распорядись, чтоб похоронили убиенных с воинскими почестями, а родственникам окажи из моей казны помощь. На панихиду прибуду сам.

Небо пасмурнело. Сплошная окладная тень упала с него и накрыла землю. А вот и мелкий муторный дождик сыпанул. Тучный чернозём начал размякать и склизнуть.

— Ну, чёрт, проклятье! — прячась от дождя под кожаное покрывало, ворчал Ефим Матвеевич Рвач. — Макар! Чего хавало раскрыл? Говорят тебе, полоумному, погоняй, а то застрянем! До дома уже близко, а не доедем. И к ночи дело — на разбойников наскочим! — толкал холопа палкой в спину Рвач.

Макар легонько, жалеючи, подстегнул пару. Лошади взбодрились и перешли на рысь, шлёпая копытами и раскидывая в разные стороны грязь, которая залетала и в повозку. Рвач угрелся под покрывалом и задремал.

Ефим Матвеевич ехал из ставки Ногая. Он называл себя купцом, но на самом деле был сущим разбойником. Жил в Онузе, но по характеру и образу жизни весьма отличался от земляков. За необузданный нрав ему и дали кличку — Рвач. Однако в Орде он был своим человеком, был вхож даже к хану. Там он одаривал всех, и его не трогали. Говорили, что у него в разных местах имелись разбойные шайки, которые грабили купеческие и княжеские караваны. Многие знали Рвача в Новгороде Великом, во Владимире, в Нижнем Новгороде, в Рязани. Везде он имел своих людей. Чтоб легче сплавлять награбленное, жил поближе к Дикому Полю, в Онузе.

Вот и сейчас, после очередной вылазки в степь, Рвач возвращался домой с большим прибытком. Раньше ему в грязных делишках мешал Содном, но сейчас этого «выродка», как называл прежнего баскака Рвач, уже не было, а о новом он прослышал одним из первых и явился к нему на поклон с подарками. Татарскому бесермену Ахмату Рвач понравился, и он сразу же поручил ему присмотреть в Воргольском и Липецком княжествах места для строительства слобод, в которых он, Ахмат, будет собирать верных людишек и с их помощью грабить княжества.

— Слободы ставить на Руси баскакам запрещено ещё ханом Батыем, — засомневался было Ефим Матвеевич.

Но Ахмат отрубил:

— Кому-то, может, и запрещено, а мне сам Ногай разрешил делать в моих владениях всё, что захочу. Темник Ногай сейчас в Орде хозяин.

Рвач осёкся и, прикинув, остался доволен поручением Ахмата. Теперь ему и сам князь Святослав не князь, а подданный. Всем известно, что баскак выше князя, значит, и он, порученец баскака, тоже выше, потому как сам будет от князя требовать дань, а не наоборот.

Пока ехал, присматривался, где ставить слободы. Одну лучше между Ворголом и Липецем, чтобы и оттуда и отсюда добро везти в одно место. На Дону, в устье Репеца, — тоже подходящее место для скопления товара и всякого другого богатства... С этими мыслями Рвач уснул.

Домой он прибыл, когда уже совсем стемнело, потому приезда его никто в Онузе не заметил, кроме разве что сторожей, стоявших на городских воротах.

После встречи с биричем Василием Святослав Иванович собрал боярскую думу. На думу был приглашён и настоятель Поройской пустыни преподобный игумен Зосима.

— Господа бояре, — медленно заговорил князь Святослав. — Из Орды дурные вести. Там побеждают бесермены!

Бояре (в основном старшая дружина) переглянулись, заволновались.

— Соднома убрали. Баскаком теперь будет бесермен по имени Ахмат. Говорят, зело лют и беспощаден к православным. По словам Василия, к нему уже переметнулся предатель, называющий себя купцом, Рвач, который с каким-то поручением едет, а может, уже и приехал к нам, в Липецкое княжество.

Князь посмотрел в сторону боярина Космача, доводившегося Рвачу сватом. Невольно и все сидящие повернули взоры. Гаврила Космач, почуяв особое к себе внимание, как-то съёжился и виновато забегал глазами. Но князь заявил:

— Гаврила Васильевич, мы к тебе не в претензии. Брат за брата не в ответе, а тем более за свата отвечать резона нету. После думы поговорим наедине.

Космач успокоился, а Святослав Иванович перевёл взгляд на остальных:

— Ну? Что будем делать?

Первым заговорил князь Александр:

— Вооружать ополчение надо. Укреплять кремники. Готовить дружину. Отпор надо дать поганым!

— А что скажешь ты, Даниил Александрович, князь Воронежский?

Княжич скраснел и смутился, услышав в свой адрес такой громкий титул. Хотя Даниил ещё не совсем оправился от ран и переживаний после столкновения с татарами, но всё же держался молодцом и бодро восседал в деревянном кресле по левую руку от князя Липецкого. И пусть чувствовалось смущение в его мягком юном голосе, но была явная твёрдость в намерениях. Бояре переглянулись, но не удивились. Все князья липецкого рода были тверды в годины испытаний, вот и Даниил выказал такой же характер.

— Княже! Я готов умереть в битве под твоим червлёным знаменем! Нельзя пускать в наше княжество бесерменского баскака. Встретим ненавистного ворога на подступах к нашим рубежам!

Святослав Иванович улыбнулся. Вспомнил, как когда-то и сам был горяч и несдержан. Александр Иванович тоже улыбался, и в глазах его чувствовалась гордость за сына. Да Александр, хотя и был не намного моложе брата, сам всё ещё оставался по-мальчишески дерзким и безрассудным. Может, оттого, что не чувствовал всей полноты ответственности за княжество, сидя за спиной старшего брата.

— Ну ладно, ладно! — немного остудил порыв Даниила Святослав. — Давайте-ка послушаем бывалого воина, воеводу воронежского Ивана Степановича Гольцова.

Воевода встал, разгладил рыжую окладистую бороду, пристально оглядел думцев. Никого не пропустил, угадав настроение и прочтя мысли каждого. Потом поклонился князьям в пояс и заговорил:

— Речи князей Александра Ивановича и Даниила Александровича — речи мужей достойных. Бесерменов действительно нужно бить на подступах к нашим рубежам, но не пустить баскака мы не имеем ни сил, ни права...

Он умолк, и в горнице воцарилась тяжёлая тишина. Первым не выдержал её гнёта Гаврила Васильевич Космач. Чувствуя невольную вину за действия свата (чёрт бы его, Рвача, побрал!), Космач начал усиленно сопеть и шаркать под лавкой сапогами. Воронежский же воевода продолжил:

— Согласен с князьями, что нужно немедля укрепить детинцы во всех городах, вооружить смердов и городской мастеровой люд. Но первыми военные действия начинать против баскака не след, дабы не озлить Орду. Ведь за одного убитого татарина от княжества камня на камне не оставят. И применять силу против татар надо только в крайнем случае, когда уж совсем невмоготу будет. Я так думаю! — И воевода сел.

Другие думцы тоже высказались, а князь Святослав заключил:

— Господа! Новый час испытаний выпал на нашу долю. Я внимательно всех выслушал и пришёл к выводу, что не пущать баскака мы не имеем права, но и терпеть бесчинства не намерены. Пустим Ахмата, а там посмотрим. Но к встрече гостя должно приготовиться. Нынче же начнём укреплять стены липецкого детинца, подправим также крепости Воронеж и Онуз. Вооружим ополчение, благо, что заказ наши кузнецы-мастера получили. И, насколько я знаю, оружие уже есть в достаточном количестве. Гаврила Васильевич! — посмотрел князь на Космача. Боярин снова заёрзал на лавке, будто его кто-то кусал. — Зайдёшь в мою горницу после думы, обмозгуем поведение твоего свата-иуды. А остальных попрошу каждого на своём месте сделать всё для укрепления оборонительных сооружений княжества, выкупа оружия и готовности дать в любой момент отпор врагу.

Дума зашевелилась, люди стали расходиться. Князь Святослав повернулся к брату:

— Слыхал, Василий Шумахов сказал, что у Ахмата служит человек, очень похожий на меня?

— Нет! — удивился Александр.

— А может, это наш брат нашёлся?

— Что-то не верится, — пожал плечами князь Александр.

— Ладно, — кивнул Святослав. — Это по прибытии Ахмата обязательно выясним.

Князь Липецкий прошёл в соседнюю горницу; за ним засеменил, виновато пригнувшись, Гаврила Васильевич. В горнице посветлело. Тучи, носившие дождь, стали разбегаться, и солнечные лучи, вырвавшиеся из облачной темницы, ударившись о слюдяные окна, разбрызгивали разноцветные радужные огоньки. Святослав Иванович сел в любимое греческое кресло, подаренное баскаком Содномом, Гавриле Васильевичу указал на лавку. Немного помолчал, собираясь с мыслями, и мягко сказал:

— Ты, Гаврила Васильевич, не волнуйся. В твоей верности мы не сомневаемся.

— Да я за тебя, княже, — вскинулся Космач, — готов нынче ж голову сложить!

— Головы мне твоей не надо, — улыбнулся князь. — А вот службу сослужить верную ты обязан.

— Что прикажешь, всё исполню, Святослав Иванович, — заверил Космач.

— Не сомневаюсь, — хитровато прищурился Святослав. — Тогда к делу. Говорят, Рвач уже вернулся.

— Говорят...

— Ну так вот. Если вернулся, то немедля поезжай к нему в гости. Сватья же всё-таки.

— Да-а, — заморгал глазами боярин. — За грехи мои послал Бог такого свата, будь он неладен! От такого свата хоть в омут кидайся!

— Ну-ну, не горюй, — успокоил Космача князь. — А оно, может, и к лучшему, что именно ты состоишь в родстве с этим выродком. Ты явись к нему и выведай у него все намерения Ахмата...

«Чёртов сват! — мелькало в голове у Космача. — Опять припёрся воду мутить. И что с ним князь церемонится? Давно приказал бы башку отбить!»

А Святослав вдруг рассмеялся:

— Убить мы его всегда успеем, боярин. Но убить легко, а что толку? На его место баскак найдёт другого предателя, которого мы не сможем выследить. А этот вот он, весь на виду. Только ты, Гаврила Васильич, поаккуратней с ним, не выдай ненароком своих намерений. Побольше ругай меня...

— Что-о-о? — испугался боярин.

— Ругай, говорю, меня посильнее.

— Да ты что, княже?! Разве ж я могу ругать своего добродетеля?

— Гаврила Васильевич, надо! Понимаешь — надо. Поругаться на князя ради его же пользы не грех. Ничего тут страшного нет, главное, чтоб Рвач тебе поверил и раскрылся. Я ценю твою преданность, но преданным нужно быть не только на словах, но и на деле. А дело наше главное — посрамить врагов.

— Не знаю, получится ль притворяться у меня!

— Должно получиться.

— Должно?.. — задумался на мгновенье боярин. — Ладно, всё сделаю, как прикажешь, княже!

— Ну и хорошо, Гаврила Васильевич, иди. Как добьёшься от него чего путного, — сразу ко мне.

— Андрюха, брат, неужто жив?! — забыв все боли, прохрипел Василий, увидя на пороге Андрея Кавыршу. — Иль я в бреду?

Андрей кинулся к постели друга.

— Лежи-лежи, — придержал он рванувшегося с кровати Василия. — Я уже знаю, что настигли тебя басурмане!

— Настигли! — пустил скупую мужскую слезу бирич. — А ты-то как ушёл? — Василий так опешил от встречи с Андреем, что не заметил стоявшего сзади князя.

— Когда мы переправились на правый берег Усмани, — начал рассказ Андрей, — и уже приближались к воронежскому лесу, я оглянулся и увидел, что татары тоже перемахнули речку. Я понял, что вдвоём нам не уйти, но знал, что ты меня не бросишь, и потому немного отстал, а когда ты скрылся за первыми деревьями, свернул вправо. Татары клюнули и — за мной, думая, что гонятся за обоими. — Андрей перевёл дух, глаза его горели. — Ну а чуть пройдя вдоль леса, я тоже углубился в чащу. Татары следом. Ну, думаю, влип! И вдруг заметил отросшую в сторону толстую ветку дуба — и, не останавливаясь, встал на седло ногами, ухватился за ветку и запрыгнул на неё. Мой гнедой, ты знаешь, — учёный конь. Он меня понял и налегке ещё сильнее дал деру. Я же, прыгая с дерева на дерево, как кот, успел далеко уйти от дороги, татары меня не заметили и погнались за конём. И гнедой — молодец! — увёл басурман в лес, запутал следы и спрятался в чаще. Я подумал, что тебя татары уже не достанут. Они ещё долго по лесу блудили, а потом, когда ушли, гнедой меня нашёл, и я вернулся домой. Но как же ты-то попался?!

— Да вот попался, — вздохнул Василий. В это время князь Святослав Иванович незаметно вышел из покоев. — Не сразу понял я твой замысел, а пока догадался, что приключилось, татары опять на хвост сели. Вот видишь, чуть жив остался.

— Зря суетился, — пожал плечами Андрей. — Никуда б я не пропал.

— Ну, теперь-то вижу, что зря... — Василий вдруг сморщился от боли. — Слушай, брат, кто-то в татарском отряде был из наших. Ведь среди косоглазых мелькал русский.

— А ты его угадал?

— Нет.

— Рвачов холоп Дормидонт.

— А больше его не видал?

— Нет. Говорят, что когда он узнал, что татары сгинули, то смотался тоже. Кто-то видел его после в Онузе в хоромах Рвача, а потом след простыл.

— Надо князю сказать.

— Да он небось знает...

Долго беседовали друзья. Василию на глазах стало лучше.

— Слышь, Андрюха! — встрепенулся он. — Мой отец-касог без меня сына мово Демьяна женить решил. Свадьбу к Покрову готовят, а я и погулять не смогу. Ты уж, Андрюха, посиди там на свадьбе у Дёмки заместо отца.

— Да ну, что ты, что ты! Какой из меня отец? — замахал руками Андрей. — Я ж чуть ли не годок твоему сыну. Да к Покрову ты и сам ещё десять раз очухаешься, понял?

— Ты не представляешь, как на душе скверно, — глянул на брата князь Святослав. — Не выношу я измены и предательства! Видать, не из той материи сшит, чтоб вот так, запросто, делать вид, что ничего не произошло.

— Ну, тебя ещё никто не предавал! — возразил Александр Иванович. — То, что в нашем княжестве живёт этот мерзавец Рвач, ещё ничего не значит. В семье не без урода. Да его, кстати, убрать легче лёгкого. А может, ты не доверяешь Космачу?

— Что ты! — отмахнулся Святослав, сел на лавку и обмяк всем телом. — Эх, братец! Ты прекрасный воин, ты бесстрашен в бою, но мало быть отважным, надо уметь ещё и хитрить, угадывать каверзы супостата и понимать его намерения. Распознавать врага, казавшегося другом...

— О ком ты? — широко раскрыл глаза Александр. — Кого подозреваешь?

— Олега, князя Воргольского и Рыльского! — отрезал Святослав. И такая злость заискрилась в его очах, что Александр Иванович даже испугался: давно он не видел брата в таком возбуждении. Видать, допекли думы о столкновении с Ордой, а что столкновения этого не избежать, князь Липецкий уже не сомневался.

Александр Иванович не выдержал его жёсткого взгляда, отвёл глаза и нерешительно сказал:

— Совсем недавно Олег Ростиславич гостил у нас. Никаких недоразумений не было, и вдруг, как по злому навету...

— По навету... — повторил князь Святослав. — Вдруг... И не вдруг всё это, брат мой милый. Я долго размышлял и пришёл к выводу, что на Олега положиться нельзя.

— Но на чём основаны твои подозрения? — вспыхнул Александр.

— А на том, уважаемый князь Онузский! — сдвинул брови Святослав. — И вообще, в случае моей гибели ты станешь князем Липецким, и пора тебе помимо воинских качеств усваивать ещё качества государственного мужа, мимо глаз которого не должна проскальзывать даже самая скрытая подлость.

— Слушай, — поморщился Александр. — Не хочу я твоей гибели, и не нужно мне липецкого княжения. Я доволен тем, что являюсь у тебя воеводой.

— Да не о том речь, Саша!

— А о чём же? — заходил по горнице Александр Иванович.

— Ты хорошо помнишь приезд гостей из Воргола и Карачева?

— Помню. А что, Мстислав Михайлович тоже в чём-то замешан?

— Да нет, Мстислав — истинно благородный князь. Весь в батюшку своего, Михаила Всеволодовича Черниговского, зверски убиенного в Орде безбожными татарами. А вот Оле-е-ег!.. — Святослав Иванович хлопнул разлапистыми ладонями по коленям. — Шурень мой оказался не так благороден. Видал, как отделали Ваську Шумахова?

— Конечно, видал. Еле живой, — удивился вопросу брата князь Александр,— Но при чём тут Олег Ростиславич. Не он же его ранил?

— Ясно, не он. Но помнишь, Василий сказывал про куликовскую засаду? Что это наше тайное место посетили татары?

— Ну?

— Ну так вот, когда я послал своего человека посмотреть, что там произошло, то Олеговы сподручные тоже нарядили, вдогонку нашему, соглядатая. Однако Аникей перехитрил врага... Да ты что, действительно не понимаешь? — снова рассердился Святослав. — Вспомни расставанье с гостями и то, что у них пропал человек.

— Так его ж Олег послал в Воргол за какой-то надобностью.

— Сашка-Сашка, бесхитростная душа, доверчив ты слишком! Я и сам бесхитростен, — признался князь Липецкий, — но не до такой же степени. Да Олег услал того шныря, боясь разоблачений: этот человек гнался за Аникеем. И ещё знай: Олег Воргольский и Рыльский и в наши хоромы подослал соглядатая.

— Кого же? — раскрыл рот от удивления Александр.

— Лекаря, гречанина Гавриила.

— И есть доказательства?

— Эх, Алексашка! Когда у нас баскаком был Содном, тогда и горя не было. Плати умеренную дань, и никакой хитрости не надо. Но вот Соднома нету, и Олег Воргольский заюлил, все наши тайны, на всякий случай, выведать хочет. Когда Аникей поехал в Кулики, Гавриил с лекарем Олега Ермолаем и стремянным Ефимом послали вдогонку за ним своего. На убитом коне преследователя, на копытах, были обтрёпанные рукава кафтана, чтоб бесшумно скакал. Это подтвердили и онузские мастера-деревщики, подвозившие человека в кафтане без рукавов. И он признался мужикам, что «обутый» мёртвый конь — его.

Князь Александр продолжал сидеть с вытаращенными глазами.

— А от кого стало известно про то, что ты мне рассказал?

— Да-а-а! — многозначительно протянул князь Липецкий. — Знать, мало я посвящал тебя в свои тайны, а теперь тужить придётся. Я думал, у нас Содном вечно баскачить будет, да и себя точно считал вечным: мол, всё ещё впереди. Ан нет! Запомни, милый братец: мы стоим на пороге кровавой схватки с Ордой и, может быть, чего совсем не хотелось бы, со своим братом Олегом Воргольским и Рыльским. А потому хватит тебе сидеть у меня за спиной, пора по-настоящему княжением заниматься. В первые бояры отдаю тебе Семёна Андреевича. Он умён, хитёр и опытен. Довольно ему за зверьём бегать, да и чую, в ближайшее время ловчие нам не понадобятся. За двуногими извергами гоняться будем, а может, и самим убегать придётся. Семёна Андреевича объявишь в Онузе главным боярином. Это ему будет приятно и добавит рвения в службе. С ним заведёшь и других надёжных помощников, Семён Андреевич в людях разбирается. Слушай его советы и всё на ус мотай. Да, займись лекарем Гаврилой, через него прощупайте ещё раз князя Олега. Я же с Космачом буду выходить на Рвача и через него на Ахмата.

— Ох, справлюсь ли? — нерешительно протянул Александр Иванович.

— Князья не должны сомневаться! — отрубил Святослав. — Справишься. Ещё и меня чему-нибудь научишь.

От окладной тучи остались одни лохматые хвосты, уплывающие к юго-востоку. Солнце, вырвавшись из плена, осветило землю, обогревая всё живое и попутно засасывая в небеса сброшенную ещё недавно из туч влагу для образования новых туч. Округа пробудилась от тягучей водянистой дремоты. Прыгая с ветки на ветку, защебетали и зачирикали, обрадовавшись солнышку, голосистые птахи. Небесное светило, с вершины поглядывая на свою лежанку за горизонтом, начало не спеша спускаться вниз.

В это самое время и решил боярин Космач навестить своего свата Рвача.

Терем купца-грабителя в Онузе, выстроенный из вековых дубов, с высоты глядел по сторонам. Красивое крыльцо, отделанное резными узорами, и такие же окна улыбались гостям, но хозяин хором являл полную противоположность своему жилищу. “Нависшие на глаза брови и изогнутые подковкой губы выражали злобу и жестокость. Маленькие крысиные глазки прятались в глазницах, чтобы не смотреть на окружающих, а подсматривать за ними, ничего не упуская из виду. И вообще, Рвач очень походил на слизняка, от одного вида которого мурашки по телу бегут.

Космач не любил свата. Сам хоть и небесхитростный, но беззлобный, он не переносил скрытных и жестоких людей. И потужил, что взял сноху из этого рода, хотя претензий к ней не имел. На счастье Космачей, не в отца она пошла, а в мать, кроткую, добрую женщину, которая замуж за этого крота вышла лишь от безысходной бедности. Вот и сейчас она искренне обрадовалась Гавриле Васильевичу.

— Ах, сваточек дорогой в гости пришёл! — загоношила, всплеснув руками, потом глянула на мужа и осеклась: всю радость как рукой сняло.

Рвач сердито зыркнул на жену, после повернул голову в сторону свата и буркнул грубым хриплым голосом:

— Рады гостю. Раздевайся. Дело пытать аль от дела лытать пришёл, сват? — спросил, дожидаясь, пока Космач разденется. Пропустив его вперёд, в гостиную, крикнул: — Эй, Марфутка, подавай на стол! Князёк небось ко мне послал? — Это уже свату.

У Космача от этого унизительного «князёк» всё закипело внутри. Он слишком уважал своего князя, чтобы выслушивать такие слова, и хотел было дать достойную отповедь хаму, но, вспомнив наказ Святослава, сдержался. Даже бровью не повёл.

— Мне до князя дела мало, — уселся за стол Космач. — Я пришёл в гости. Иль особое приглашение требуется?

Рвач смутился, пальцы его забарабанили по скатерти.

— Да нет, что ты! — сменил тон. — Сват завсегда может запросто приходить к свату без приглашенья, таков закон предков, и нарушать его никому не позволено. Да не обижайся, не обижайся. Как там моя Варвара? Чево не привёл её к отцу?

— Не подумал, сват, не подумал. Варвара ничего, хорошая у меня сноха, за дочь у нас живёт, об тебе печалится. Как там мой батя в Орде, говорит. Могут ить убить нечестивцы поганые! — соврал Космач.

В действительности Варвара не любила отца, боялась и никогда не прощала его за мать, которую, особенно по молодости, Рвач жестоко избивал, так что кровью подплывала. Но что могла сделать девчонка? Она даже не могла ненавидеть изверга — грех. Она могла его только не любить. И теперь Варвара к матери ходила, лишь когда отца не было дома.

— А как Дорофей поживает? — вспомнил Рвач и про зятя.

— Да и Дорофей с Божьей помощью жив-здоров. Кланяется, повидаться желает.

— Ну-ну! — промычал Рвач.

Наконец стол был накрыт. Сваты перекрестились на лик Спаса и выпили мёду крепкого. Ели сначала молча. Потом Рвач, подогретый хмельным, разговорился.

— Севрюжки, севрюжки попробуй, сват, — угощал он гостя. — С Итиль-реки севрюжка. Баскак Ахмат приказал специально для меня наловить, — хвастался Рвач. — Севрюга — это тебе не щука и не голавль. Севрюга — смак, во рту тает! — Рвач демонстративно взял серёдку рыбины и начал уплетать её, обливая бороду и руки рыбьим жиром.

Космач тоже цапнул немалый кусок, тоже начал есть, причмокивая и всем своим видом изображая удовольствие. Утёр рот:

— Рыбка действительно хороша! Видать, ты, сваток, спознался с большой шишкой в Орде?

— Да есть малость, есть, — сверкнул из глубины век кротиными глазками Рвач, заподозрив подвох. Потом облизал в удовольствие все десять пальцев и потянулся за кружкой с мёдом. После нескольких глотков, покрякивая, вытер бороду рушником и кивнул: — Да, спознался я с хорошими людьми. А у баскака Ахмата за первого гостя. Вот и дал он мне небольшое заданьице... — И вдруг осёкся.

— И правильно, сваток, правильно! — Космач потянулся, разминая затёкшие от сидения мышцы, и зевнул, всем своим видом давая понять, что слова Рвача не представляют для него интереса. А потом, к великому удивлению хозяина, заявил: — Липецкое княжество — слабое, да и князь Святослав не ахти какой могутный. И что ты близко снюхался с новым баскаком, сваток, — это хорошо, хотя и ответственность, конечно, большая. Татары не любят неисполнительных, — с дальним прицелом ввернул Космач. — Небось одному-то трудно справиться с заданьем баскака?

— Каким заданьем? — вскинулся Рвач.

— Да не заданьем, а заданьями, — поправился Космач. — Ну, которые тебе придётся выполнять. Я ж говорю: тяжело всё делать самому.

— Гм, а ты бы что посоветовал? — прищурился Рвач.

— А я бы те посоветовал не забывать про родню.

Рвач насторожился:

— Кого имеешь в виду?

— Во! Да хочь бы себя. Сват я тебе али не сват?

— Я в твоей помощи не нуждаюсь! — шарахнул кулаком по столу Рвач и умолк.

Похоже, Космач действительно отшатнулся от князя и хочет сблизиться с Ахматом для собственной пользы, но рисковать Рвач не хотел. Он слишком хорошо знал Космача, которого не так-то легко было сбить с толку и заставить изменить долгу. Для этого нужны были слишком веские причины. «А где они, эти веские причины? — думал предатель. — Их нету!» Однако, весь скроенный из интриг и коварства, Рвач о людях судил по себе, говоря: «Человек есть существо червивое и рано или поздно выползет на поверхность, когда его грязную нору затопит вода». Так, может, и Космач тоже такой же червяк и предаст своего благодетеля, дабы найти более тёплое местечко под солнцем? Но всё же сразу довериться свату Рвач не рискнул, хотя и закумекал уже, что к исполнению задания Ахмата можно будет привлечь сына Космача, своего зятя Дорофея. В итоге Рвач сменил гнев на милость и буркнул:

— Ну ладно, сваток. Давай-ка ещё по кружечке выпьем, может, чего и надумаем.

Выпили ещё по кружке мёду крепкого. Закусывать не стали — сыты уже.

— А что-то и зятёк не пришёл? — прогнусил Рвач. — Аль на што обижается?

— Да нет, — возразил Космач. — Я ж сказал: они с дочкой завтра собирались наведаться. — Хотя такого он и не говорил, но понадеялся на пьяную память свата и, в общем-то, понял намёк на возможность сотрудничества. — Поутру провожу их к тебе, готовь детям подарки, сват, — выдавил из себя улыбку Космач.

Шумах торопился со свадьбой. Раненый сын не больно его волновал, а на внука старик возлагал большие надежды. Да и Демьян поторапливал деда, проявляя молодое нетерпение. Мария была ему страсть как люба.

Свадьбу назначили, как и решили, на Покров Пресвятой Богородицы. Никто не придёт на гулянье во время полевых работ, и хотя кузнецы не имели прямого отношения к земледелию, у них было много родственников-пахарей, а какая свадьба без родни. Да и князь запрещал, и церковь не одобряла до Покрова свадьбы гулять, так же как и любые другие развлечения во время жнивы не поощрялись. Кстати, о князе. Святослав Иванович узнал о женитьбе Демьяна и пообещал сам приехать вместе с братом Александром Ивановичем.

Дед Шумах, узнав о таких гостях, ещё усерднее стал заниматься устройством свадьбы. Да и Дымарь, тоже не желая ударить в грязь лицом, старался вовсю. Много было заготовлено мёду крепкого, браги сногсшибательной, достали даже вина заморского. А с кушаньями ещё проще. Убивали баранов, свиней, быков двух- и трёхгодовалых: благо на дворах у кузнецов скота было много.

— Пойду резать старую овцу, — заявил однажды Шумах.

— Да зачем же резать, она ещё окотиться должна, — возразила сноха.

— Я её не подпускал, хватит ей по базу шляться, — настоял, как всегда, на своём упрямый Шумах.

— И я с тобой, — увязался за дедом младший внук Маркиян.

Шумах затащил животное в сени. Овца, почуя нож, стала упираться и блеять. Шумах тянул её изо всех сил, Маркиян же путался под ногами, стараясь помочь, да только мешался.

— Уйди ты! — раздражённо крикнул дед.

Маркиян отскочил к двери, а Шумах подтащил-таки овцу к лобному месту, оседлал её, задрал морду кверху и полоснул острым ножом по горлу. Кровь хлынула в подставленную кадку. Резак дождался, когда кровь сойдёт и обессиленная скотина упадёт. После этого он отрезал у овцы голову и положил её, а сам пошёл в хату подточить лезвие ножа, чтоб легче было сдирать шкуру.

Маркиян остался во дворе один, и вдруг... И вдруг обезглавленное животное в смертельной агонии вскочило на все четыре ноги. Маркиян побледнел от страха, рванул с места и что есть мочи побежал на улицу, но зацепился за плетень. Ему показалось, что это безголовая окровавленная овца держит его. Маркиян завизжал от ужаса, дёрнулся... Домотканая рубаха треснула, и Маркиян, вырвавшись на свободу, в два прыжка очутился за сараем, из которого совсем недавно дед вывел ещё живую и с головой овцу. Здесь Маркиян, дрожа всем телом, остановился, боясь оглянуться на чудовище...

И вдруг раздался голос деда:

— Маркиян! Где тя черти таскают?

— Я тута! — выбежал из укрытия мальчик.

— Чё орал?

— Да за мной овца гонялась!.. — И дрожащим, испуганным голосом поведал о своём страшном приключении.

Шумах улыбнулся и погладил внука по голове:

— Больше она гоняться не будет. Успокойся.

Для веселья на свадьбу были приглашены гусляры-песенники, скоморохи с гудками, сопелями, дудками, бубнами, трещотками и прочими инструментами. Хотя церковь не одобряла эти «бесовские изделия», издающие, музыку, народ не мог веселиться, да ещё на свадьбе, без скоморохов. А Шумах не хотел скучной свадьбы и сделал всё, чтоб гулянье прошло потешно.

Мария ни жива ни мертва сидела в светлице. Вот-вот должен был примчаться на тройке лихих коней жених. Под венец молодую наряжали её подруги, платье надевали, золотистую косу заплетали.

— Ох, милые подружки, как страшно замуж идти! — плакалась Мария. — Дёмка такой буйный. Ой, подруженьки мои милые, подруженьки хорошие, ой, как страшно!

Девчата подсмеивались:

— Да уж и впрямь буйный у тебя касог! Просто змей. Настрадаешься ты с ним, Марьюшка!

— Хватит лясы точить! — перебила остальных лучшая подруга Варвара Прохорова. — У Дёмки она будет жить как у Христа за пазухой.

Девушки притихли, Мария немного пришла в себя. А вот и тройка зазвенела бубенцами.

— Ах! Приехали! — всплеснула руками Мария, похолодела вся, зашаталась и чуть не упала в обморок. Благо Варвара поддержала и шепнула на ухо:

— Держись, Машка! Не так страшен чёрт, как его малюют!

Варвара чуть приободрила невесту, но даже и в церкви во время венчания та была сама не своя. Делала всё по подсказкам священника и окружающих, как кукла.

А когда вышли на улицу, Демьян коршуном налетел на возлюбленную, схватил в охапку, посадил в повозку, сам, не соблюдая ни приличия, ни обычая, запрыгнул на место рядом с невестой, гикнул, свистнул — и понесла тройка свадьбу с шумом и гамом, с песнями и заразительным хохотом. Следом ещё несколько телег катило-летело, подымая пыль столбом.

Возле дома молодых встретили родители с иконой, благословили ещё раз — и пошла плясать озорная и буйная свадьба.

На самом почётном месте князья Липецкие Святослав Иванович и Александр Иванович с супругами сидят. Княжич Даниил составил компанию дружине младшей. Он по юности своей от почётного места отказался и ушёл в место разгульное и весёлое.

Сначала все по старому обычаю отведали хлеба-соли. Потом вино и мёд полились рекой. Закуски гостями уплетались за обе щеки.

Молодых то и дело поднимали, требуя «горького». Те не противились, но всякий раз смущались, а Мария при каждом рёве «Горько!» заливалась пунцовой краской.

Но вот наступило время расставания невесты с родительским домом. Слёзы хлынули из её глаз, заплакала и матушка. Демьян взял на руки свою молодую и отнёс в телегу. До дома доехали быстро. Когда остановились, Мария задрожала всем телом.

— Ой, Дёмушка, боязно... — обвила руками, чтоб не упасть, крепкую шею мужа.

— Чего ж ты дрожишь, Марьюшка?.. — Демьян снова поднял её и понёс в опочивальню. Мария была в полном смятении.

«По закону полагается разуть мужа», — подумала она. Демьян не стал особо утруждать молодую жену, помог ей снять с себя сапоги. Сапоги-то сняла, а вот самой раздеться... Как стыдно и боязно! Да и как в постель чужую ложиться?.. Дрожа стянула верхнюю одежду, Демьян потянул её к себе, жарко целуя. Мария только и успела ойкнуть.

— Машенька! Любимая и единственная!.. — огнём дышал Демьян.

Жар бросился и в лицо Марии. Она закрыла глаза и оказалась точно в тумане. Сама не поняла, как до конца разделась. А может, её раздел Демьян? Не заметила, как и он разделся. Дёмка прижался своим телом к обнажённому тонкому девичьему стану. И перина пуховая, и подушка мягкая обволокли её теплом, горячее, сильное тело Демьяна навалилось сверху. Мария попыталась сопротивляться...

— Дёмушка, милый! Что ты делаешь? Не надо сейчас! Дёмушка, давай подождём до завтра!..

Но Демьян уже ничего не слышал. Им овладела неукротимая страсть. Девушка продолжала сопротивляться, отчаянно сжимая колени, но не выдержала настойчивого напора, расслабилась, и вдруг жгучая боль кольнула внизу живота... Случилось то, о чём предупреждали женщины! И ей в эту минуту хотелось одного — вырваться из клещёвых объятий Демьяна. Мария снова попыталась сопротивляться, но сил не было, только ещё больней стало. Демьян быстро насытился любовной страстью, лёг рядом и начал засыпать. Марию же одолел страх. Она растолкала мужа и чуть не заплакала:

— Дёмушка, не спи! Дёмушка, проснись!

— Что с тобой, Машенька? — в полудрёме буркнул Демьян.

— Страшно!

— Чего ж ты боишься? Здесь, кроме нас, никого нету.

— Оттого и страшно, что никого.

— Но я-то с гобой.

— Но ты же спишь.

Сон действительно одолевал Демьяна, он помотал головой:

— Не сплю, милая, не сплю... — И тут же засопел. Мария горько вздохнула, прижалась к нему и, немного поморгав в темноте, сама не заметила, как уснула крепким сном. Через слюдяное окошечко уже слабо пробивался утренний свет. На пороге был новый день свадьбы.

...Разбудил молодых грохот глиняной посуды, разбиваемой родными жениха на счастье. Демьян с Марией подняли сонные головы.

Гости гурьбой ввалились в опочивальню: весёлый гомон, звонкий добродушный смех, шутки-прибаутки.

— Довольно, сонные тетери! — галдели озорники.— Али дюже сладкой ноченька показалась? Скоро пастушки придут ярочку искать, а мы её ещё не спрятали!

Насмеявшись вдоволь, гости вывалились обратно, оставив молодых. Демьян обнял Марию, крепко поцеловал и отвернулся, чтоб не мешать ей одеться. Потом не выдержал и снова потянулся с поцелуями.

— Хватит, Дёмушка, хватит! — испугалась было Мария, но всё ж набралась смелости и сама поцеловала мужа. Поднялась с постели, стала одеваться. Встал и Демьян.

А в доме новые хлопоты. Девки-подруги подхватили Марию и куда-то с хохотом и острыми словечками увели. А вот и ряженые заглядывают в горницу.

— Эй, люди! — кричат.— У нас авчерась ярочка со двора сбежала! Не видали? Может, мимо вашего двора проходила? А может быть, и в ваш хлев зашла? Может, в тёмную закутку ненароком забрела и никак выхода не найдёт?

— Нет-нет, не видали! — отвечала бойкая девушка, троюродная сестра жениха. — Хлева наши открытые, можете поискать!

Шумной ватагой кинулись по хлевам и по сеням шарить, по горницам дома вынюхивать. А гусляры тем временем заиграли плясовую, и закружилась на лужайке хороводная. Молодым задорные старички подплясывают. Солнышко уже давно покинуло свою опочивальню за лесом и стало поглядывать между листьями деревьев на веселящийся народ. А вот и ярочку нашли. На сеновал забилася. Вся дрожма дрожит.

— Знает, куды прятаться, ярочка! — пошутила сваха Матрёна. — Чтоб сенцо было рядышком!

— А ктой-то носик поцарапал? — спросил вострый на язык ряженый.— Неужто баранчика себе туточки нашла и он поранил бедную, неразумную ярочку?

Мария опять залилась румянцем и стала оттого ещё красивее.

Увидя свою любимую, Демьян и сам загорелся огнём пламенным, но помочь ей никак не мог: она была целиком во власти своей родни. Однако, натешившись вдоволь, ряженые скоро её отпустили для приготовлений к новому дню свадьбы. Второй, похмельный, день проходил ещё веселее и задорнее. Снова пожаловали оба князя с княгинями и княжич Даниил с гурьбою молодых воронежских дружинников.

Когда гулянье уже подходило к концу, Афанасий Дымарь попросил слова и обратился к властителям Черлёного Яра, князьям Липецким:

— Дорогие наши князюшки, милые заступники! Боле всех на вашу долю приходится заботы о спокойствии суетной нашей жизни. Вы наша охрана, а мы, ваши подданные, должны заботиться о том, чтобы ни в чём вы не нуждались. Охотник должон позаботиться о достатке в дичине, смерд обязан поставить хлебушка в потребном количестве, рыболов — рыбу всякую, золотых дел мастеру положено одаривать вас всевозможными украшениями, а кузнецу обеспечивать князей оружием и для дружинников, и для ополчения.

Я знаю, дорогие наши гости, князья наши благородные Рюриковичи, Святослав Иванович и Александр Иванович, что предпочитаете вы русскому мечу шашку касожскую. Что ж, может, это и правильно. В мирное время этой безделушкой, да простит меня сват Шумах, — Дымарь искоса посмотрел в сторону деда, — можно от мухи отмахнуться, но в серьёзном сражении без меча русского никак не обойтись. Так примите от меня в дар, наши витязи, мечи булатные! — Дымарь взял в руки меч, вытащил его наполовину из красиво отделанных камнями самоцветными ножен, поцеловал лезвие, воткнул назад в ножны и протянул Святославу Ивановичу.

Князь встал, чуть повлажнели глаза. Он принял меч из рук булатных дел мастера, проделал ту же процедуру с целованием, что и Дымарь, посмотрел на сверкающее жало русского оружия, по-детски улыбнулся и щёлкнул им, в ножны вдевая. А Дымарь тем временем достал ещё один такой же меч и вручил князю Александру Ивановичу.

Все притихли. Растроганный Святослав Липецкий взял ответное слово:

— Я и не знаю, как вас, дорогие хозяева, отблагодарить! Думаю, с такими людьми, как Афанасий Михайлович, мой бирич Василий, его сын Демьян, дедушка Шумах, — с такими людьми, да с таким оружьем, — князь поднял над головой подарок, — мы сокрушим любого врага!..

И сел. Молчание было недолгим. Снова зазвенели весёлые бубенцы, заиграли душевные гусли. Снова поднялся гвалт. Люди опоражнивали кубки серебряные и кружки глиняные с мёдом и вином. Заедали уже тем, что попадалось под руку, без разбору. Опивались, объедались, пели, плясали и снова пили, пока не устало солнышко смотреть на всё это и не спряталось за вершинами деревьев, а затем и вовсе убежало за горизонт.

В дорогу Рвач собирался в глубокой тайне, время отъезда не сообщил даже самым близким родственникам. Только в последний момент был оповещён, и то глубокой ночью, зять Дорофей. Посланец Рвача разбудил его, и, не поняв ещё толком, в чём дело, Дорофей уже мчал на коне с десятком всадников мимо крепости Воронеж, правым берегом реки. Потом, под утро, отряд свильнул от берега и пошёл намётом в сторону Воргольского княжества. Дорофей пытался выведать у тестя цель поездки, но бесполезно. Рвач, как воды в рот набрав, молчал.

Смешанный дубовый и берёзовый лес постепенно редел, иногда появлялись большие поляны. Разноголосый гомон птиц скрашивал усталость путников. Пора бы и потрапезничать, но Рвач был неумолим.

— Приедем на место, там и откушаем, — повторял одно и то же.

«Если тестюшка так говорит, значит, путь будет недолог», — подумал Дорофей и отстал от своего не очень любимого родственничка.

Не успело солнце коснуться верхушки небосвода, как всадники достигли известного боярака[53], который, всё углубляясь, тянулся к левому берегу Дона. Однако, не доехав полпоприща до реки, Рвач резко свернул вправо, и, проскакав ещё некоторое время на север, путники оказались на крутом берегу Дона, в устье Репеца. Речка журчала, как бы разговаривая сама с собой, не таясь и не обращая никакого внимания на суетившихся вокруг людей.

— Так, привал! — тяжело слезая с коня, молвил Рвач. — Тута и обоснуемся.

— Донщина, — сказал Дорофей, подходя к тестю. — А что мы тут будем делать?

— Дюже любопытен ты, зятёк. Много будешь знать — скоро состаришься. Дочь моя, не натешившись, вдовой может остаться, — сурово глянул на Дорофея Рвач. — Хотя ладно, теперь таиться не стоит. Так слушай, зять: тута мы будем для нового баскака Ахмата слободу ставить.

— Сло-бо-дууу?! — удивился Дорофей. — Да это ж земля князя Святослава. — Несмотря на предупреждение отца проявлять осторожность в разговорах с Рвачом, молодой человек не сдержался: — Как же можно?

— Нам всё можно! — небрежно бросил Рвач. — Были земли липецкие — стали татарские.

— Так баскакам ещё хан Батый запретил ставить на Руси слободы!

— То был хан Батый, а сейчас хан Ногай.

— Как Ногай? — изумился Дорофей. — В Сарай-Беркае, по-моему, ханом сидит Туды-Мунгал.

— Не Туды-Мунгал, а Тудан-Менгу, — поправил Рвач.

— Какая разница...

— А такая! Ай, зятёк, какой же ты несообразительный, — махнул плёткой по траве Рвач. — Вас с отцом не поймёшь. То, по-вашему, в Сарае сидит не хан, а шут гороховый, и всем управляет темник Ногай, а то вам Тудан-Менгу подавай! Да перестань перечить! Совсем запутал, чёрт кудлатый! Чем тебе Ногай не хорош?

— Да мне всё равно, — сердито буркнул Дорофей. — Только зачем же татарскую слободу ставить в русском княжестве?

Рвач сверкнул крысиными глазками. Дорофея как обожгло, и он осёкся. Чтобы загладить оплошность и остаться в свите тестя, начал оправдываться:

— А вообще-то нам что татары, что князь — один хрен, обдиралы. Кому дань ни платить, всё одно.

Дорофей повернулся на каблуках. В душе его кипело негодование, в голове бушевала мысль: «Мой тесть — негодяй и предатель! По его разумению, кому ни служить, лишь бы калита[54] полна была. Готов за деньги татарину зад лизать, иуда! Погоди же, ещё пожалеешь о своём предательстве. Выгоду ищешь, сволочь поганая!..»

Рвач заметил волнение зятя:

— Что, осуждаешь меня?

— Да что ты, батя! — очнулся Дорофей. — Я думаю, как лучше устроить слободу, — быстро нашёлся.

— Чтобы потом легче было разрушить её таким, как ты? — напрямую рубанул Рвач.

— Ты что, отец? — сделал изумлённый вид парень. — Я помогать приехал. Может, и мне что-нибудь перепадёт?

— Перепадёт, перепадёт, ежели ладно служить Ахмату будешь, — снова сверкнули в узких глазницах Рвача блестящие злые угольки.

— А мне кому ни служить, лишь бы навар был, — смело, даже нагло, заявил Дорофей, а про себя подумал: «Проверяет, сука! О Господи, прости мою душу грешную! На отца жены так говорить!..»

Пройдя немного вдоль берега Дона, Рвач повертел головой, остановился и окликнул подтягивающего подпругу коня сына:

— Антип, а Антип!

— Что, батя?

— Что-что! Чего стоишь на отшибе, как сбоку припёка? Обмозговать надо, что дальше делать.

— А я думал, вы с зятьком уже всё обмозговали, — опустил глаза Антип.— Думаю, чё ж мешать?

Рвач зыркнул зло:

— Не хочешь с отцом работать — проваливай!

— Да я ничего! — втянул голову в плечи Антип.

— Ну а раз ничего, то слухай. Нам две слободы надо построить. Тута, в Донщине, будем складывать дани Липеца и Воргола. И ещё одну слободу надо поставить ниже по Дону, может, в устье Воронежа. Туда будем переправлять дани опять же из Липеца, из Рыльска и, мабуть, ещё откель, смотря на какие города господин Ахмат получит ярлык от Ногая...

— Я знаю, где вторую слободу поставим! — неожиданно заявил Антип.

— И где? — поднял бровь Рвач.

— А за Кривым Бором. Или на Большой Верейке. Или где речка Смердячья Девица. Я там был, на Туровом Липяге...

— Хорошо кумекаешь, сын, — похлопал по плечу Антипа Рвач. — Смердячья Девица, говоришь? Знаю те места. А Кривой Бор слишком близко от Донщины.

— Так, значит, где? — уточнил Антип.

— На Смердячьей Девице. И ты поедешь искать место. А с собой... — Внимательно посмотрел на Дорофея, потом глянул в сторону спешившегося отряда. Мотнул головой: — Из тех возьмёшь двоих, кого хочешь. Завтра и отправляйся.

Ахмат был готов к отъезду в свой баскаческий край. Только вот что-то нет отряда, высланного на разведку с Рвачовым холопом Дормидонтом. Да и от самого купца пока никаких вестей. А без них как ехать? Хотя...

— В Курск в первую очередь наведаюсь, — буркнул сам себе Ахмат. — Потом в Рыльск, Воргол и Липец. Надо страху нагнать на урусутских князей, только страхом и заставишь повиноваться. Неправда, что урусуты не боятся смерти, все боятся, и они тоже. Вот этот Рвач — подлостью дышит, а подлый человек труслив. По Рвачу и сужу об урусутах. Однако куда же исчез отряд? Неужели липецкие разбойники перехватили? Да, поеду сначала в Курск. Там, говорят, князёк слабенький, тихо, как мышь, сидит. На Руси его даже и не знают...

Махмуд! — крикнул.— Готовься к отъезду. Сейчас к господину Ногаю наведаюсь — и в путь, на Курск...

Когда Ахмат возвратился, всё было готово к отправлению. В Курск прибыли к вечеру третьего дня. Встретил Ахмата курский князь с почтением. Был среди встречающих и посланник Рвача Антип. Узнав подробно о положении дел во вверенных ему землях, Ахмат через три дня отбыл в свои владения, в начинающую строиться слободу.

— Мц-ца-ца! Хорош урусутский мест! — щёлкая языком и сладко чмокая губами, восхищался чуть уже научившийся русской речи Ахмат. — Мой владень хорош! — заявил стоящему рядом Рвачу, глядя с крутого берега Дона на привольно раскинувшийся луговой противоположный берег. — А чито коназ Святослав? Чито-та не видать его? Гдей-та она?

— Отказалси явиться, господин баскак. Отказалси, — раболепно-ехидно улыбаясь и низко кланяясь в пояс, ответил Рвач. — Он у нас гордый!

— А Олег Водгойский? — поинтересовался Ахмат.

— Тоже отказалси, — вздохнул Рвач.

— Хорош, хорош... — несколько раз повторил Ахмат. — Я их привёл могу на верёвка, на цеп. Поди сюда, Махмуд! — крикнул по-татарски. — Снаряжай отряд о трёх десятках — по слободам Олега и Святослава проскочите, да чтоб от тех слобод бревна на бревне не осталось.

Махмуд ушёл, а Рвач обратился к Ахмату:

— Откуда у тебя, хозяин, этот Махмуд? Я ещё в орде хотел спросить, да всё недосуг было.

— Это моя родител холоп. А чито?

— Да нет, ничего... — замялся Рвач. — Понимаешь, слишком уж похож на нашего князя Святослава, ну прямо вылитый. Не из этих ли краёв он случаем?

— Нет-нет! — вдруг насупился Ахмат. — Отец моя у кыпчак взяла. Кыпчак она, Махмуд. Не урусут. Он урусут резал буде!

— Ой ли?! — покачал головой Рвач.

— Махмуд! — снова кликнул слугу Ахмат. — Готов отряд?

— Готов, — по-татарски ответил Махмуд.

Рвач внимательно посмотрел на него. Высок ростом, длинноногий, а кыпчаки низкорослы, коренасты. Светлые волнистые волосы, голубые глаза, тонкий нос. Но и это не главное. Многие имеют высокий рост, голубые глаза и светлые волосы, главное — сходство поведения, повадок, движений рук, плеч, бровей. Наклон головы при походке именно на правую сторону, прямой, даже чуть выгнутый назад лукой стан. И это неуловимое свечение небесного цвета глаз, в минуты тревоги особый их прищур и особенное, присущее только князю Святославу и Махмуду передёргивание плечами.

«Во время Батыевой рати у липецких князей пропал трёхлетний брат. Не он ли это? — думал Рвач. — И ведь это может обернуться для Ахмата бедой... А по-шлю-ка я своего Антипа проводником в отряд, чтоб он с Махмуда глаз не спускал. Правда, говорят, что обращённый в мусульманство славянин коварнее и злее любого татарина. Может, и этот уже привык в магометанстве?» — заключил свои мысли Рвач и позвал Антипа.

Вскоре отряд под командованием Махмуда, перейдя Репец, углубился в лес и оказался в пределах Воргольского княжества.

— Давай сперва по Репецу дань соберём и приведём полон в слободу, — через толмача[55] предложил Антип.

Махмуд утвердительно кивнул. Перед его очами теперь расстилался лесостепной пейзаж, который незаметной тревогой вдруг запал в душу, да так, что защемило сердце ордынца. Ему почудилось, что всё это он когда-то уже видел, до того знакомыми показались эти места. И что-то из далёкого, давно забытого детства всколыхнулось в душе нестерпимой болью и закричало жалобным голосом: «Да ведь это ж родина моя, мой отчий край, где я родился, где гулял по этим чудесным лесам с родным батюшкой своим!..»

И тут в памяти отчётливо, как наяву, возникло видение: отец, русобородый витязь в кольчуге и остроконечном шлеме, перепоясанный широким поясом. На бедре прямой меч, точь-в-точь как у урусутов, с той лишь разницей, что у отца он богаче обрамлен самоцветными камнями...

Махмуд как вошёл в туман. Он уже не видел ничего перед собой и полностью был поглощён этим туманом. И вспомнил он мать, такую красивую, ласковую и нежную. В безбрежной дали сияли её лучезарные, небесного цвета глаза, только были они почему-то печальными.

— Мама!.. Милая, дорогая моя мама!.. Что с тобой случилось?.. — прошептал по-татарски Махмуд.

И вот мать всё ближе и ближе. И она говорит, словно грустное эхо: «Наконец-то ты вернулся, сыночек родной... Как долго я тебя ждала, кровинушка ты моя ненаглядная... Где же ты пропадал так долго? В каких краях скитался? Измучилась я, тебя дожидаючи, защитник ты наш, заступник земли нашей, народа нашего многострадального! Ведь затерзали поганые пришлецы из сатанинского племени землицу нашу, сосут без устали кровушку православных христьян... Освободи, славный витязь, наследник Святогора могучего, землю родимую! Прогони прочь ворогов!..»

Махмуд вроде и не понимал самих слов, но чувствовал их значение...

И вдруг отец, строгий, суровый, тоже начал что-то ему показывать, о чём-то просить, умолять. И он точно явственно услышал: «Федюшка! Защити свою землю! Заступись за православных!..»

Очнулся Махмуд только в Донщине. Видение исчезло внезапно, как и не было. Махмуд с ужасом огляделся по сторонам. Одежда его пропахла гарью, вокруг множество оборванных, измученных и израненных урусутов. Что это? Откуда эти люди? Он так и не понял...

Вечерело. Солнце медленно уходило за горизонт. По мере наступления темноты робкие звёзды смелели и алмазно сверкали своими острыми лучами на тёмно-синем бархате небосвода.

Махмуд лёг на краю обрыва, подстелив под себя попону и подложив под голову седло. Он был полностью во власти пригрезившихся днём видений.

«Значит, я не кыпчак, а урусут!» — билась в голове настойчивая мысль.

«Правильно, сынок, ты русский князь!» — вдруг снова услышал он голос и увидел точно спускающуюся с небес, в белом, развевающемся на ветру одеянии мать. За ней — молчаливый и угрюмый отец...

— Мама!.. — прошептал Махмуд и испугался. Он впервые в жизни почувствовал страх. Страх от произнесённого слова, и не на татарском, не на тюркском, а на неизвестном доселе, но, знать, таком родном языке.

— Мама!.. — вновь простонал он. Родители стояли близко, и Махмуд протянул руку, пытаясь прикоснуться к ним. Но не дотянулся и снова услышал: «Фёдор, защити, спаси свою землю от поганых! Ведь ты же русский князь!..»

«Князь, князь, князь!» — набатно билось в голове у Махмуда...

Забрезжил рассвет. На востоке медленно заалел небесный купол. Кто-то крикнул:

— Махмуд!

Витязь быстро поднялся. Седлая коня, он чувствовал страшную усталость и полную душевную опустошённость.

— Я — здешний князь! — вдруг тихо сказал он и... оторопело огляделся. Вокруг хлопотали Ахматовы карачу и воины. Отряд трогался.

— Сегодня вниз по Дону погуляем, — сообщил Махмуду через толмача Антип. Но Махмуд почему-то и без толмача понял этого неприятного урусута. — До устья Воронежа много слобод князя Святослава. Их надо как следует пошевелить...

И...

«Останови их, Федюшка! Останови! Они снова хотят пролить русскую кровь! — вновь воззвала тень матери. Она вскинула длинные худые руки к небесам: — Господи! Помоги князю Фёдору обрести душу русскую! Дай, Господи, ему силы защитить страну свою!..»

Махмуд очнулся. В грудь ему ударил свежий воздух. Отряд спускался в овраг. Вдали завиднелся синий широкий батюшка-Дон. Свернули влево, и на овальных берегах боярака показались хлева и хижины русского посёлка.

— Хомутовку щас накроем! — расплылся в зловещей улыбке Антип, глаза его сверкнули по-волчьи. А десятник Хасар уже приказал высекать кремнём огонь и разжигать накрученную на палку облитую салом ткань.

— Вы что хотите делать?! — вскричал Махмуд.

— Как что? Выкуривать урусутов. Жги, Ильяс! — велел одному из воинов Хасар. Махмуд не успел и рта раскрыть, как загорелся ближний хлев.

Почуяв неладное, из хат повалили с криками и воплями люди. «Татары!» — визжали женщины и кидались врассыпную в лес. Мужики с вилами, рогатинами и топорами начали оказывать сопротивление непрошеным гостям. И только тут окончательно очнулся Махмуд. Он выхватил из ножен саблю и ударил плашмя по крупу коня. Скакун заржал, встал на дыбы и одним прыжком оказался в гуще татар. Махмуд в мгновенье ока настиг Ильяса и с неимоверной силой нанёс косой удар, располовинив его с левого плеча направо почти до седла, и кольчуга не помогла. Затем, скрежеща зубами, направил коня на Хасара. От неожиданности и страха тот выпучил глаза, выронив саблю из рук. Махмуд играючи, как репу, снёс с его плеч голову. Да так сильно махнул он саблей, что та, уже вся окровавленная, в молниеносном, секущем движении нанесла смертельную рану в грудь ещё одному случайно подвернувшемуся под горячую руку татарину. Пока Антип и остальные опомнились, Махмуд убил шестерых. Взбодрённые неожиданной подмогой, жители Хомутовки перешли в наступление и обратили татар в бегство. Антип надсадно завопил:

— Ухо-о-одим!..

Разбойный отряд повернул вспять, Махмуд бросился за беглецами вдогонку. Он настигал своих бывших соплеменников и рубил, рубил беспощадно, гнал вдоль берега Дона, прорываясь сквозь заросли сосняка, легко, как барс, перескакивая через овраги. Ветки стегали по лицу, царапали кожу, но он, не обращая на это внимания, дико ревел и продолжал наносить смертельные удары. Кровавый след простирался по тропам до самого Ахматова звериного лежбища. Первым прыти дал Антип и потому вперёд всех достиг Донщины. Жидкий на расправу, Антип хотел скакать дальше в лес, но его остановил окрик Рвача:

— Куда несёт нелёгкая?!

Антип от испуга не мог слова вымолвить. Следом за ним подскакал один из спасшихся татар.

— Шайтан! Шайтан! — орал он.

— Да что случилось, объясни толком! — вцепившись железной хваткой в уздечку, остановил коня сына Рвач. Антип выпрыгнул из седла и, дрожа всем телом и заикаясь:

— Ма-аа-хмууд взы-зыбесилси! Ру-у-ууубииит!.. — выкосил от страшного напряжения сведённых в судороге челюстей левый глаз.

— Кого рубит?

— Своих! Си-си-сичас туууут будет!

Ахмат наконец сообразил, что произошло, и быстро поднял на конь оставшихся в лагере воинов. Так как в сабельном бою Махмуда легко не взять, Ахмат приказал им стать в полукруг и стрелами подбить коня, а Махмуда заарканить.

— Его нужно прилюдно казнить примерной казнью в назиданье другим! — заявил Хасану взбешённый Ахмат.

Злейший враг Махмуда, Хасан был в восторге. Готовя аркан, он щерился:

— Давно я говорил твоему отцу, что этот кыпчакский выродок много бед принесёт. И вот он рубит наших бахадуров[56]!

На горизонте появились два всадника. Первый неистово кричал, а второй, встав на стременах и подняв над головой саблю, медленно, но верно приближался к своей жертве. Татарин видел воинов Ахмата и пытался всеми силами дотянуть до них. Он извивался, визжал, втягивал, как черепаха в панцирь, голову в плечи — и всё-таки сабля Махмуда настигла несчастного и полоснула его по спине.

Удар был такой, что тело татарина развалилось пополам. Верхняя часть вместе с вывалившимися кишками отлетела в сторону. На траву полилась густая, тёмно-красная, с хлопьями кровь. Из глотки вырвался нечеловеческий, захлебывающийся вопль. И эта половина упала на спину, продолжая бить руками по земле. Конь же с другой половиной туловища, залитый кровью и нечистотами, ворвался в полукруг татар. Его пропустили, и он помчался дальше.

Татары по команде Ахмата натянули тетивы своих луков и одновременно выстрелили. Несколько десятков стрел пронзили грудь и шею Махмудова скакуна, который замертво грохнулся оземь, далеко отбросив седока. Махмуд не успел и опомниться, как был заарканен Хасаном. Первый раз в жизни он потерпел поражение, но цена его поражения была велика. Витязь спас целое селение русских людей от неминуемой гибели. После налёта татар они ушли в лес, забрав с собой всё самое ценное. О случившемся же быстро сообщили князьям Олегу Воргольскому и Святославу Липецкому, которые усилили подготовку к отпору непрошеным гостям. Да и около двух десятков татар закрыли глаза навеки...

Крепко связав Махмуда, «штаб» Ахмата, куда входили и Рвач с Антипом, начал свой суд.

— Четвертовать его! — злобно предложил Рвач.

— Слишком лёгкая смерть, — возразил Хасан. — Четвертовать — не казнить, а по головке гладить. Ему нужно придумать такую казнь, чтоб другим наука была. Чтоб каждый знал, чего стоит поднять руку на баскака и его воинов.

— Верно, Хасан. Четвертование для такого преступника — слишком мягкое наказание, — согласился Ахмат...

А пока в шатре Ахмата шёл суд, по лагерю полонянников с берегов Репеца прошёл слух о том, что к татарам в плен попал князь Святослав Иванович Липецкий. Среди несчастных раздались возгласы уныния.

— Ну как же теперь без князя-то? — воскликнул один.

— Да не князя поймали, — возразил другой. — Это Князев брат Александр. Сначала он с татарами ходил на нас, а потом возмутился, хотел отбить своих, вот его за то и связали.

— Какой бы князь ни был, — снова заговорил первый, — а спасать его надо. И не Александр это вовсе. Я всех князьёв знаю. Тот, который у татар, истинно Святослав Иванович. Выручать его нужно!

— А как? — пожал плечами сосед по верёвке, высокий смерд, с окладистой, широкой, как лопата, русой бородой. Он встал, невольно потащив за собой плюгавого мужичонку, подошёл к сосне и, почесав о ствол спину, добавил: — Мы же сами повязаны.

— Что-то надо придумать, — вздохнул плюгавый, и...

— Тссс! — вдруг предупредил об опасности мужик с окладистой бородой. — Кажись, жалует баскаков холуй!

Это был Дорофей. Его острый слух уловил крамольный разговор полонянников.

— А ну молчать! — скомандовал Дорофей. Он подошёл к высокому мужику и, сунув ему незаметно в руку кривой нож, подаренный Дымарём, отошёл в сторону. Радостная улыбка осветила лицо мужика. Он быстро перерезал на своих руках верёвку, но освобождаться от неё не стал, ещё рано. К тому же появился сторожевой татарин. Мужик сел на землю, а татарин оглядел сбившихся в кучу пленников. У бородача часто забилось сердце: «Если найдёт нож, то лютой смерти не миновать!»

Но татарин не заметил ничего подозрительного, потоптался и ушёл. Немного погодя бородач начал перерезать путы у товарищей по несчастью. Первым освободил он тщедушного мужика, который сразу же предложил план действий.

— Вот что, односельчане, пока сидеть смирно, а когда стемнеет, мы с Артёмом пойдём выручать князя. Как освободим, я прокричу кукушкой — и сразу все в лес.

Солнце уже клонилось к закату, как неожиданно небо стало заволакивать сплошной чёрной пеленой. Хлынул осенний проливной дождь с порывистым ветром, сразу промочивший насквозь полунагих полонянников. Татары попрятались в юрты. Строители, возводившие терем для баскака, тоже укрылись под навес. Оставили свои посты и охранники. Скоро земля покрылась мраком, и даже сидевшие рядом люди не могли различить друг друга. Поджарый толкнул соседа:

— Пора, Артём?

— Пора, Влас!

Больше не проронили ни слова. Тихо, на цыпочках пробрались к тому месту, где лежал связанный.

Махмуд был крепко-накрепко перепоясан кожаными ремнями. Всё тело мучительно ныло: ремни больно врезались в мышцы, конечности затекли и зудели. Но Махмуд стойко переносил страдания и не издал ни звука. Он был сейчас совершенно безразличен ко всему, хотя и знал, что Ахмат готовит ему казнь необычную. Но мысли пленника были далеко от предстоящих мучений, и только сознание собственного бессилия волновало его.

«Ну что такое для Руси десяток татар убитых? — мелькало в голове Махмуда. — Вот если б я целое войско разбил — дело другое...» Но как вырваться? Нет, не от казни он хочет бежать! Мучило сознание неисполненного долга.

Небо хлестало по лицу и обнажённому телу дождём, заливало глаза, ветер пронизывал насквозь. И вдруг что-то зашуршало рядом, и...

— Князь, князь!.. — шептал кто-то. — Мы щас...

В одно мгновение ремни были перерезаны. Махмуд резко поднялся — голова пошла кругом.

— Бежим, князь! — услышал он сквозь шум дождя. — Бежим!..

Махмуд не понял своих освободителей, которые, прокричав несколько раз кукушкой, тут же скрылись в темноте, полагая, что пленник последует за ними. Но Махмуд не привык бегать от опасности, да и некуда ему было бежать.

Он подошёл к шатру Ахмата, столкнул лбами двух стоявших у дверей нукеров и тихо опустил бесчувственные тела на землю. Потом прислушался к разговору в шатре.

— Я думаю, пусть сгорит на костре! — Это Антип.

Другие предлагали колесование, кол, но ни один из этих способов казни не устраивал Ахмата.

— Отец мой слишком высоко вознёс дерзкого... кыпчака! — задумчиво промолвил он. — Слишком высоко — и Махмуд возомнил себя сыном достойного Темира. Но не бывать тому! За одну только жизнь моего любезного друга Хасара я должен отнять у него несколько жизней. Нет, не то вы говорите, не такую смерть предлагаете для Махмуда. Он заслуживает казни, от которой и дух Чингисхана содрогнётся в небесах. Я знаю, что должна быть такая, но не могу её придумать...

— А чево тут придумывать? — хмыкнул Рвач. — Когда ханом Золотой Орды был, царствие ему небесное, — перекрестился, — Менгу-Темир, казнили молодого рязанского князя Романа. Я был при том. Уффф! Какая казнь была-а!.. Всем казням казнь! Романа резали по суставам, кожу с головы снимали, аж глаза выскочили...

— Вот так и будем казнить Махмуда! — торжественно объявил Ахмат, и...

И в это время в юрту вошёл Махмуд. В каждой руке он держал по сабле, взятой у оглушённых нукеров.

— Рано казнить меня собрался, Ахмат, — усмехнулся Махмуд. — Я ещё, как видишь, свободен!

Рвач испуганно завизжал и кинулся в угол юрты, начал рвать её полы, пытаясь выбраться наружу. Кувыркнувшись с подушки, юркнул следом и Ахмат. На Махмуда набросились несколько нукеров, и началась короткая ожесточённая схватка.

Увы, после стольких испытаний Махмуд был уже не тот, силы оставляли тело. А ему пришлось сражаться почти с десятком татар и двумя русскими, Антипом и его слугой. Ловко орудуя саблями, Махмуд уложил троих татар, но в юрте было тесно. Антип изловчился и сзади ударил противника по правой ноге. Махмуд упал как сноп: Антип перебил ему коленный сустав. Но и лёжа Махмуд пронзил каждой саблей ещё по врагу, одного задушил голыми руками, однако остальные гурьбой накинулись на него с путами, и скоро Махмуд был снова связан.

Ахмат верещал:

— Режьте ему сухожилия, чтоб не встал! Режьте!

Палачи развернули беззащитного Махмуда лицом к земле и саблей рассекли сухожилия на ногах. И только теперь Ахмат опомнился.

— Кто его развязал? — неистово завопил он. — Кто его охранял? Немедля переломать сторожам хребты!

Скоро выяснили и как всё случилось, и что в слободе не осталось ни одного полонянника. Нашли и прятавшихся от дождя шестерых охранников, стороживших пленных и Махмуда. Они всё время повторяли «урус», пытаясь сообщить о разговоре Дорофея со смердами, но их никто не слушал, и приговор Ахмата был приведён в исполнение: всем шестерым ударом головой о землю сломали позвоночник. Сначала несчастные просили пощады, а потом, уже с перебитыми хребтами, молили о смерти. Но она пришла не скоро. Взяв за руки и за ноги, их пошвыряли с обрыва на каменистый берег Дона, где они в страшных муках медленно умирали.

Казнь же Махмуда превратилась в особенно изуверский ритуал. Ахмат уселся на возвышенном месте, на специальном деревянном настиле, покрытом красивыми персидскими коврами и обложенном подушками, и полулёжа смаковал предстоящее зрелище. Иногда с его губ срывалось:

— Резать его! Резать! Шкуру сдирать!..

В свите баскака были Рвач, Антип, и поодаль стоял Дорофей. В отличие от родственников, он чувствовал себя очень скверно. Бледнея от одной мысли о казни, он пытался отвернуться от жертвы и спрятаться за спинами зрителей, крестился и шептал:

— Господи, спаси и сохрани, спаси и помилуй! Господи!..

Зато Рвач был напряжённо-внимателен. В ожидании казни он нетерпеливо приподнимался с места и всем телом подавался вперёд. Как и Ахмат, повторял:

— Резать! Резать! Резать!..

Антип же казался окаменелым. Он тоже был жесток, но на такой казни находился впервые и потому испытывал растерянность. Нет-нет, не жалость, не сострадание, а просто растерянность от встречи с неведомым и жутким.

Всё было готово, Махмуд лежал на траве. Ахмат подал знак. Махмуда подняли и привязали к специально вкопанному в землю столбу. Приговорённый был в полузабытьи и не обращал внимания на палачей. Он был погружен в собственные, не имеющие никакого отношения к предстоящему мысли. Махмуд снова увидел мать и отца. Мать в глубокой печали стояла рядом и что-то говорила. Отец тоже что-то шептал. Резкая боль в суставах пальцев вывела Махмуда из забытья. Это мучители надрезали верхнюю часть указательного пальца правой руки, а потом сломали фалангу по суставу. Махмуд сказал:

— Больно... — но так тихо, что не услышали даже палачи.

А они продолжали своё кровавое дело. Сломали весь палец, а затем по частям начали резать и ломать остальные. Когда дошли до кисти руки, то от жгучей боли Махмуд очнулся и увидел лица извергов. Шепнул:

— Не дождётесь...

— Что?! — удивился палач.

— Ничего! Делай своё дело, пока цел!

Услышав такие слова от уже изувеченного человека, палач испугался. Он заторопился и сломал руку Махмуду в локте. Из горла страдальца едва не вырвался стон, но Махмуд сдержал его. Когда выламывали руку в плече, он начал терять сознание. Зрители недовольно зароптали.

— Почему он молчит? — орал Ахмат. — Ты жалеешь его, палач!

— Ты мягко с ним обращаешься! — поддержал Ахмата весь красный как бурак Рвач. — Заменить тебя надо!

А палач только того и ждал. Он бросил орудия казни и отбежал. Пока меняли палача, к Махмуду снова пришли мать и отец.

«Терпи, сынок, терпи! Ты погибаешь за святое дело, за свой народ!..»

Новый палач вырвал Махмуда из забвения, вылив ему на голову кадку ледяной воды. Махмуд очнулся. Увидя его взгляд, первый палач в ужасе бросился в лес, и даже Ахмату стало не по себе. Но Махмуд был спокоен, хотя не было у него уже правой руки. Когда мучители принялись за левую, Махмуд снова провалился в какую-то тёмную яму.

А татары продолжали измываться над уже бесчувственным телом. Выломав в суставах и отрезав все конечности, они начали сдирать с ещё дергающихся мышц кожу. Палач крепко зажал в кулаке прядь волос на макушке и острым ножом надрезал кожу у основания волос жертвы, заворачивая и отдирая её. Забелел оголённый череп. У самых опьяневших от этого зрелища вырвался рёв восторга. Рвач кричал громче всех:

— Режь его! Режь!..

Когда окровавленную, изуродованную, с содранной кожей голову отделили ножом от туловища, надели на пику и подняли вверх, совершенно озверевшая толпа взвыла. Дорофей чуть не упал в обморок; он вырвался из беснующейся массы и побежал к лесу. Палач потрясал пикой, и вдруг — солнце в мгновение ока скрылось за облаками. Несмотря на осеннюю пору, ярко вспыхнула молния, и с оглушительным треском раскололось небо, задрожала земля. Всё остолбенело смотрели вверх. В следующее мгновение снова ослепительно сверкнула молния, голубой извилистой змеёй вонзилась в поднятую палачом пику и, пробежав вниз, прожгла его руки, тело и ноги. Палач рухнул как подрубленное дерево. Голова Махмуда полетела в лицо Рвача. Предатель в ужасе кинулся в шатёр. От дикого страха дрожал каждый кусочек его тела, и Рвачу казалось, что полы шатра вот-вот распахнутся и появятся обезображенные останки. А главное — голова, с этими глубокими, вывернутыми белками глаз...

От затылка до пят Рвача пробил холод, и он стал кутаться, зарываться во всё, что попадалось под руку, но порывы ветра с рёвом и свистом закружили адскую карусель и начали ломать татарские шатры. А шатёр Рвача взлетел и опустился уже внизу, на берегу Дона. Рвач вскочил и кинулся бежать. Хлынул проливной дождь. Предатель заскользил и упал в лужу грязи, неистово дрожа. Татары тоже были объяты страхом, пытаясь спрятаться хоть где-нибудь. Все были поражены гневом неба, наказавшего убийцу Махмуда.

Весть о случившихся на Дону кровавых событиях быстро дошла до Липеца. Ахмат бесчинствовал вовсю. Вопреки обычаям, заведённым ещё Бату-ханом, он построил в княжествах Воргольском и Липецком две слободы, грабил окрестные селения, уводил людей в полон и пополнял свою казну, опустошая подвластные ему княжества.

Василий, ещё не совсем оправившийся от ран, был отправлен в Золотую Орду и через месяц вернулся с вестью.

— Хан Тудан-Менгу отрёкся от престола в пользу своего племянника Телебуги! — соскочив с коня и едва переводя дух от волнения и быстрой езды, радостно крикнул Василий. Потом вбежал в княжеские палаты и повторил то же самое.

Святослав встал с лавки, прошёлся по палате. Шумахов не сводил с него глаз.

— Ну и что это нам даёт? — хмыкнул князь.

— Как что?! — удивился Василий. — Телебуга ненавидит Ногая, хотя и сел на царский стол по его воле. Мы же у Телебуги можем добиться другого баскака.

— Думаешь?

— Уверен, Святослав Иванович.

— Да, хорошо бы... — Князь снова тяжело сел на лавку. Он страшно устал: морщины, спутники печали и горестных раздумий, легли на лицо, виски покрылись белизной. — Слыхал, в Ахматовом логове казнили какого-то Махмуда? — тихо спросил Святослав. — Говорят, был очень похож на меня и заступился за наших...

— Я рассказывал, княже, что видел его, — загорелись глаза Василия. — Точь-в-точь ты!

— Да пришли какие-то чудаки и говорят, что кто-то их из татарского плена освободил, а они вроде освободили меня, — пожал плечами князь. — Похоже, их освободил Дорофей, а они того Махмуда. Потом и связной Дорофея Константин Ломов подтвердил. Только Махмуд не ушёл из лагеря Ахмата, а устроил там резню, да такую, что Ахмат с Рвачом еле уцелели, но и сам жестоко поплатился...

Святослав Иванович поднял тяжёлый взгляд на бирича:

— Вот что, Василий. Ахмат не только наши земли разоряет. Его отряды до Воргола доходили, сёла пожгли, большой полон забрали. Об этом сообщил Ломов. Дорофей вместе с тестем и шурином участвует в разбоях и мне всё до мелочей через Константина передаёт. В наше княжество Ахмат далеко не заходит: или Рвач остерегает, или сам боится. Но Олегово всё разорил. И вот удивительно: Рыльское княжество почти не трогает, а ведь это тоже Олегова земля. Да, ещё мне передали, что в Ахматовой слободе Донщине много жидов приютилось, их предводителя Зеболоном зовут. Торговлю справляют, а награбленное вывозят в Сурож[57], и наших людей туда же в рабство гонят. — Святослав на мгновенье замолчал. Потом жёстко рубанул рукой: — Надо что-то делать. Убеди Олега объединиться и совместно ударить по татарским слободам.

— На это он не пойдёт, — покачал головой Василий.

— Ну тогда придумай что-нибудь! — дёрнул щекой князь. — Телебуга, говоришь, враждует с Ногаем? Нужно это использовать, а с князем Олегом всё же поговори. Поезжай.

Василий выехал в Воргол вечером, чтобы к утру добраться до места. С собой взял постоянного спутника Андрея Кавыршу, Демьяна и десяток воинов из младшей дружины князя Святослава. Ехать решили не обычным прямым путём, через Тешев монастырь, а кружным, чуть севернее, чтобы избежать возможной встречи с татарскими разъездами. Нет, они не боялись, просто не хотели раньше времени тревожить Ахмата. Сначала липчане двинулись на Дубок, потом у устья Сосны перешли Дон и, обогнув с севера устье Ельника и Тешев лес, к первым петухам прибыли в Воргол. Стояла уже глубокая осень, целую неделю лившие дожди вконец рассолодили дорогу. По тягучей грязи и в сплошной темноте пробирались липецкие послы, но, несмотря ни на что, прекрасные наездники и опытные следопыты, они подошли точно к северным воротам воргольского кремля. Крепко постучали.

— Кто там? — послышался голос со сторожевой башни.

— Люди князя Святослава Липецкого срочно к князю Олегу Воргольскому! Он часом не в Рыльске?

— Нет, не в Рыльске! Тута! Ждите до утра. Открывать в такую темь не велено, мобыть, вы татары!

— Вы там очумели? — заорал Василий. — Мы промокли до нитки, а он — «татары»! Открывай немедля, рязанская морда, а то щас вмиг ворота в щепки разнесём!

— Но-но! Потише, не шали! — заворчал сторож. — «Разнесём»! Я те разнесу! Сам с рязанской рожей прёшь! И вообще — со своим уставом в чужой монастырь не суйся!

— У нас с твоим князем один устав, — отрезал Василий. — Добром говорят: открывай ворота и доложи ему, что из Липеца прибыл бирич князя Святослава со срочным посланием. Не ясно, што ль? Татары вот-вот всех погубят!

За воротами испуганно зашептались, потом другой сторож крикнул:

— Щас, подождите, князю доложим, хоть и не любит он, когда его ночью будят. Щас, ждите!..

Немного погодя щёлкнули засовы в воротах, скрипнули петли, и гостей впустили вовнутрь детинца. Вскоре в своей мрачной горнице их принял полусонный князь Олег.

При словах об объединении для удара по Ахматовым слободам сон Олега как рукой сняло. Он закашлялся и едва ли не начал задыхаться. Расстегнув ворот рубахи, приказал настежь открыть окна. Потом встал с кресла, прошёлся туда-сюда и твёрдо заявил:

— Нет, нет и ещё раз нет! Недоброе задумал мой брат Святослав. Против татар воевать! Он что, ополоумел? Да они нас в два счёта разнесут по кочкам!

— Так уже давят, — возразил Василий.

— Значит, надо ехать к хану Телебуге на суд. Телебуга сюда Ахмата баскаком не посылал — Ногай своевольничал. Думаю, против бесермена он нам поможет. Пущай князь Липецкий меня дожидается. А вы пока отдохните в наших палатах. Завтра вечером отправитесь в обратный путь и передадите брату моему, что нужно ехать нам вместе к Телебуге, суда просить над охальником, а не силой на силу отвечать.

— Ну а как же...

— Никаких «ну а как же»! — занервничал Олег, теребя бороду. — Пущай Святослав Иванович ждёт меня в Липеце, я скоро. Надеюся, с Божьей помощью мы в Сарае с ханом договоримся.

— А откуда ты знаешь?..

— Я всё знаю! — перебил Шумахова князь и позвал Ефима, который проводил гостя в опочивальню. Ветер хлестал по окну крупными каплями дождя. Василию стало не по себе. Сплошная тьма не давала спать и наводила на невесёлые размышления.

«От Олега нашему князю подмоги не будет, — назойливая как муха мысль лезла в голову. — Кабы он сам не стал нашим лютым врагом...»

Но мысль постепенно угасала, Василий задремал — и во сне вдруг увидел Олега. Лицо князя расплылось в ехидной улыбке, глаза навыкат. Оглядываясь по сторонам, точно боясь кого-то, он зашептал на ухо Василию: «Брось своего князя, брось! Переходи ко мне, первым боярином тебя сделаю. А Святослав обречён, татары его зарежут. Я его зарежу, зарежу, зарежу!..» — И Олег стал удаляться в чёрную пустоту.

Бирич дёрнулся и проснулся. В горнице стояла мёртвая тишина, только осенний ветер продолжал тоскливо свистеть в трубе и за окнами, да хилый, словно больной, свет начал проползать через слюду. Василий плюнул:

— Тьфу! Приснится же такая мерзость!.. — И вдруг вскочил: «Бежать отсюда! Немедля!..»

Он начал одеваться и обуваться, но, немного поостыв, передумал, хотя ложиться больше не стал. Поднялся, толкнул дверь. За ней стоял Ефим.

— Ты что тут делаешь? — удивился Василий.

Ефим засуетился, глаза растерянно забегали.

— Сторожу! — с трудом выдавил.

— А у вас тати в хоромах живут? Могут убить? — поинтересовался Василий.

— Да нет, никаких татей тут нету! — покраснел Ефим. — Просто... заведено у нас охранять именитых гостей.

— Ну ладно, иди, я тебя отпускаю, раз татей нету.

— А сам-то куды собралси? — насторожился Ефим.

— А твоё какое дело? — огрызнулся Василий. — На кудыкину гору. За прутьями.

— За какими прутьями?

— Ракитовыми.

— Хватит шутить! Ежели собралси по детинцу прогуляться, то я тебя должон сопровождать, — пояснил Ефим. И, помолчав, добавил: — Князь Олег Ростиславич приказал.

— Ну сопровождай, коль приказал. Я в нужное место захотел, туда тоже со мной пойдёшь? Ну давай, не отставай только.

Хоть и неловко было Ефиму, но всё-таки побрёл за Шумаховым. Василию он не мешал, и гость скоро перестал обращать на Ефима внимание.

Небо очистилось от облаков. Сильный ветер растащил их по углам небосвода. С севера потягивало на мороз. Василий побродил по лабиринтам воргольского детинца и крякнул: «Жидковат кремник! Пожалуй, Ахмат без особой натуги его возьмёт».

Он обернулся — Ефима рядом не было. Однако из-за угла деревянной церкви уловил на себе чей-то пристальный взгляд.

«Не, без присмотра не отпускают. Всё-таки надо ехать, — решил Василий. — Надоело! В Орде следят и здесь, на Руси, и то следят! И не кружным путём поеду, напрямик махну, через Черниговку. А татары попадутся — примем бой!»

Он вернулся в терем. Навстречу выскочил Демьян.

— Дёмка! — приказал Василий. — Подымай дружину! Уезжаем немедля!..

Вскоре, как растревоженный улей, загудел весь терем. Появился Олег Ростиславич.

— Что случилось? — с тревогой спросил. — Татары близко?

— Татар-го мы как раз и не боимся, — почти с вызовом ответил Василий. — И нечего об нас беспокоиться, княже, просто время нам убираться восвояси.

— Да что стряслось, объясни толком! Нельзя ехать середь бела дня!

— Нет, княже, — решительно мотнул головой Василий. — Мы — домой. Я передам Святославу Ивановичу твой ответ, и он будет ждать тебя в своём княжестве.

Вскоре дружина была готова.

Солнце поднялось уже довольно высоко. Его косые осенние лучи лениво поглядывали вниз. Свистящий, пронизывающий ветер принёс лёгкий морозец, который быстро сковал бесснежную землю.

Немного проехав по левому берегу Сосны, Василий повернул к броду. В засушливый год река была неглубока.

— Куда ты? — удивился Демьян.

— К чёрту в гости! — огрызнулся отец. — Неча у себя на Руси околесничать да тёмными путями, как разбойники, блудить. Мы дома, пущай татары боятся и окольными путями разъезжают.

Василий был раздражён, как никогда. Обычно рассудительный, принимающий взвешенные решения, сегодня он был просто неузнаваем.

— На Черниговку, други, на Черниговку! — после перехода через Сосну скомандовал он и, подстегнув своего вороного, рванул вперёд.

Г1о небу плыли редкие бело-серые перистые облака, наводя на землю тень. Подул холодный ветер, однако для привычных к лютым морозам русских всадников сиверко не был помехой. Крепкие и краснощёкие, они продолжали гнать коней. Смуглый Василий выделялся среди других и весёлыми цветами одеяния. На голове его ярко алела маковка собольей шапки-гречневика — Шумахов редко надевал шелом и кольчугу, как бы подчёркивая удаль молодецкую, пренебрежение к опасности. Бирич князя Липецкого действительно резко выделялся на фоне своей кольчужной братии.

Отряд шёл косяком по лесостепным просторам Липецкой и Воронежской Руси, и вдруг ветер повернул и ударил в лицо Василия и его спутников сильным запахом гари. Шумахов остановил отряд. К нему подъехал Демьян.

— Отец! — нахмурился. — Рядом Черниговка. Похоже, её жгут татары!

Неожиданно сзади послышался топот коня, и из-за кустов показался всадник, которого дружинники явно не ждали. Он, видно, тоже не ожидал остановки отряда и, резко осадив своего скакуна, на глазах у ошеломлённых липчан быстро развернулся и помчался обратно. Демьян хотел ринуться вдогонку, но Василий покачал головой:

— Стой, сын, нет смысла.

Подъехал Аникей:

— Василий Фёдорович, это Клоп.

— Что за Клоп? — удивился бирич.

— Да Олегов прихвостень из Рыльска, — пояснил Аникей. — Его Клопом кличут. Это он, бестия, за мной гнался в Куликах, да я его перехитрил. Его, кстати, по-христиански Евстигнеем зовут.

— Понятно. Олег Ростиславич по-родственному нас провожает, — съязвил Василий. — Ну ничего, пускай пока потешится, может, полегчает.

— Василий Фёдорович, Клоп-то нам не опасен, но впереди татары, — заметил Андрей Кавырша. — Сразиться не боязно, боязно не выполнить задание князя. Не наше дело мечами звенеть, наше дело — переговоры.

— Андрюха, милый, да надоели мне эти переговоры, крови татарской пустить хочу! — И бирич подстегнул коня.

...Отряд напал на грабителей стремительно и неожиданно. Завязалась сеча.

— Дорофей, и ты здесь?! — вырвалось у Шумахова при столкновении с одним из врагов.

— А куда мне деваться? — отбиваясь от злых ударов шашки Василия, буркнул Дорофей. — Васька, рубись со мной и слушай внимательно. Костя Ломов ушёл ещё утром, и с ним я не смог передать важное со-о-б-ще-ние!.. — задыхаясь от напряжения боя, еле вымолвил Дорофей. — Да осторожней, Васька, а то и вправду голову отрубишь! Ну так вот. Как только бой закончится, скачи в Липец, по-моему, нашего князя отравить хотят...

У Василия шашка застыла в руке.

— Откуда известно?

— Утром от меня уехал по заданию Ломов... Да ты сражайся, сражайся, а то татары или Рвач заметят наше баловство, и мне тогда конец! В лесу я видел встречу тестя моего... Сзади татарин! Идёт мне на подмогу. Как крякну, руби назад!

Татарин, не подозревая подвоха, зашёл в тыл Шумахову и только занёс саблю для удара, как получил сильный укол в живот шашкой и со стоном рухнул на землю.

— Продолжай гутарить, Дорофей, — позаторопил Шумахов. — Кто встречался в лесу?

— Рвач с Князевым лекарем, гречанином Гаврилой. Рвач сумочку какую-то лекарю передал. Боюсь, отрава там. Секани мне по морде, чтоб кровь пошла!

— Зачем?

— Надо нам кончать, а то не успеешь князя спасти. Я от боли заору, начну убегать и увлеку за собой татар. Вы за нами не гонитесь, а быстро скачите в Липец!..

И Василий, изловчившись, нанёс лёгкий удар по лицу «врага». Брызнула кровь. Дорофей взвыл так, что Василий даже испугался, а Дорофей очертя голову помчался в сторону Донщины. Его крик был до того жутким, что и татары в страхе бежали с поля боя, бросив добычу и пленных. В их беспорядочной толпе убегали и Рвач с сыном Антипом. Липчане кинулись было вдогонку, но их остановил зычный окрик Василия:

— Назад! Князь в беде!

Полонянники, увидя неожиданное освобождение, заголосили, завопили, запричитали, моля Бога о здоровье освободителей.

— Распутайте полон и домой! — скомандовал Шумахов. — А вы в лес, к Липецу поближе, — велел освобождённым.

Управившись с пленными, отряд намётом ускакал в Липец. Увидев князя Святослава в полном здравии, Василий рассказал ему о предательских намерениях Гавриила.

— То-то ныне его почти целый день не было, — прохаживаясь по двору вдоль стены детинца, задумчиво сказал князь. — И такой улыбчивый явился. Не нужно подавать виду, что мы знаем о его планах. Я уже велел, чтоб за ним наблюдали. На кухню он, конечно, не пройдёт, но с лекарством отраву может мне дать вполне.

— Святослав Иванович, надо ускорить это дело, — посоветовал Василий. — Притворись нынче же больным, позови Гаврилу, потребуй лекарства. И заставь его же и выпить.

— Ловко придумано! — усмехнулся Святослав.

К вечеру он «занемог». Гавриил смешал какой-то тёмный настой и принёс Святославу Ивановичу. Долго смотрел на лекарство князь, потом начал подносить чашу ко рту. Гавриил следил за ним с напряжённым вниманием, но Святослав вдруг спросил:

— Гаврила, а у тебя голова не болит?

— Да нет, — недоумённо пожал плечами грек.

— А мне кажется, болит. Сам я что-то раздумал лечиться, а ты — давай пей, — протянул чашу лекарю князь.

Гавриил изменился в лице:

— Нет, господин, не могу, потому что это средство только больным предназначается. Я же здоров, и мне оно будет вредно.

— А мне не будет? — прищурился князь.

— У тебя, господин, голова болела, ты просил снадобье, я и приготовил.

Святослав улыбнулся:

— Это снадобье ты приготовил для себя, лекарь, ты его и пей!

— Нет-нет! — закрывая руками рот, завопил Гавриил. — У меня голова не болит. — Крупные слёзы полились из глаз. — У меня голова не болит!..

— Щас заболит! — кивнул князь. — Василий!

В опочивальню вошли бирич и четверо здоровенных гридней.

— Чево надо, княже?

— Да полечить вот этим снадобьем моего лекаря. Захворал, бедный, а сам всё никак не насмелится.

Гавриил кинулся к двери, но его сбили с ног и заломили руки за спину. Потом, держа, словно в тисках, гридни открыли лекарю рот, и Василий вылил туда содержимое чаши. Гавриил захлёбывался, пытался выплюнуть жидкость, но Василий ударил его по кадыку. Лекарь дёрнулся, сглотнул и, выпучив глаза, испустил дух.

— Псу и псова смерть, — проворчал князь. — Закопайте эту падаль в лесу.

Весть о покушении на Святослава Ивановича скоро облетела всё княжество. Люди охали, ахали и спрашивали друг друга: «Что ж теперь будет?..»

В Липец прискакал князь Александр. Взбежал по крутой лестнице в терем и, скинув на руки холопа кафтан, крикнул:

— Где он?

— Кто?! — недоумевая, переспросил холоп. Затем, сообразив, указал на дверь княжеской палаты.

— Брат, что с тобой? — воскликнул Александр, бросаясь в объятья Святослава Ивановича.

— Пока ничего, — улыбнулся князь Липецкий. — Гаврила хотел меня отравить, да сам же своим ядом и поперхнулся.

— Хазарин проклятый! — выругался князь Александр.

— Не хазарин, а грек, — поправил вошедший игумен Поройской пустыни Зосима. — Хотя то, что он хотел сотворить, в духе хазарских выходок. Ну, слава Богу, ты жив и здоров, Святослав Иванович! — обнял князя священник.

— Да, нельзя доверять этим инородцам! — вздохнул бирич Василий. — Помнится, от руки хазарина Анбала Ясина погиб сто лет назад Великий князь Андрей Боголюбский...

— И эти греки — сущие хазары! — перебил Василия Александр. — Ведь все знают, что творится в Византии. В Царьграде они, греки, своих императоров всех извели. Ни один не умер естественной смертью: кого отравили, а кого зарезали. Оттого и неспокойно в Царьграде, оттого и рушится вера православная. Там турки с Востока наседают, латины[58] с Запада, а нам татары житья не дают.

— Вы правы, благородные собеседники, — вздохнул игумен, садясь на лавку. — И вы правильно вспомнили судьбу благоверного Великого князя Всея Руси Андрея Боголюбского. Хазарин что волк, как его ни корми, он всё в лес глядит, чтоб туда убежать да ещё и ягнёночка прихватить. Князь Андрей Юрьевич доверился сущему волку, Анбалу, облагодетельствовал его, из грязи вытащил, одел, обул, обогрел, напоил, накормил, вельможею сделал, а тот продал своего хозяина убийцам, врагам его Кучковичам. Да ещё над мёртвым телом издевался, нечестивец, псам на съедение бросить грозился. Но были и у благоверного князя Андрея заступники. Не побоялся супостатов Кузьма Киевлянин. Как ответствовал он иудею Анбалу: «Ах, еретик проклятый! Уж и псам бросать благочестивое тело князя собрался! Да помнишь ли ты, жид проклятый, в каком платье пришёл сюда? Теперь стоишь ты в бархате, а князь лежит наг, но прошу тебя честью: сбрось мне что-нибудь!» — Зосима умолк.

— Но какая участь постигла извергов! — снова заговорил Василий. — Был я четыре года назад с поручением Святослава Ивановича в граде Владимире. Был и в Боголюбове, и тамошние люди показали мне место, где по приказу брата князя Андрея Всеволода Большое Гнездо свершилась казнь над супостатами. Их живыми заколотили в дощатые ящики и бросили в озеро, которое и поныне называют Поганым. Тела убивцев оказались непогребёнными, и, говорят, души их не знают покоя, летают над озёрами, а в день гибели князя Андрея... вернее, в ночь перед днём апостолов Петра и Павла тела казнённых в озере всплывают. Вид их ужасен: распухшие, синие, водянистые, глаза кровью налиты и сверкают, как уголья. И всю ночь они воют и воют, просят погребения. Люди православные шарахаются от этого озера. А их, супостатов, ничуть не жалко, так им и надо. Неверные они, инородцы эти, — заключил свою речь Шумахов.

— Правильно, Василий, — кивнул князь Александр.

— Ну, вы это, выбросьте дурь из головы! — нахмурился Святослав. — У нас в княжестве, помнится, и касоги живут. Иль ошибаюсь?

Бирич осёкся. Замолчал и Александр.

— И не в том дело, — продолжил Святослав, — к какому роду-племени ты принадлежишь. Главное, чтобы душа была добра к людям и смиренна перед Господом нашим Иисусом Христом и верой нашею православной.

— Приятно слышать слова такие из уст твоих, Святослав Иванович, — поднялся с лавки игумен. — Однако пора и честь знать. Слава тебе, Господи, — повернулся к святому углу, крестясь, прочитал «Отче наш...» и удалился.

— Миленький мой Данилушка, — мягко и ласково шептала Аксинья на ухо княжича. — Как же я люблю тебя!

— Аксиньюшка! Дорогая моя! — попытался прижать девушку к себе Даниил, однако Аксинья сопротивлялась горячим объятьям возлюбленного.

— Данилушка! Не надо, рано ишо, не надо так-то... Боязно и непристойно это. Нельзя так! — Она вырвалась и побежала, весело подпрыгивая.

Даниил — за ней, и вдруг поскользнулся и со всего маху шмякнулся на мёрзлую землю. Шапка отлетела в сторону, белёсые кудри рассыпались. Аксинья оглянулась и залилась звонким смехом.

— Ах, ты так! — вскочил Даниил и, в два прыжка оказавшись рядом, обхватил её за талию и впился губами в нежные, ещё по-детски припухлые губы подруги. Аксинья поначалу не сопротивлялась, но потом снова начала упираться руками в грудь княжича.

— Данилушка, миленький, люблю я тебя... — шептала. — Но не надо так! Отпусти, миленький, отпусти!..

— Слушай, а выходи за меня! — неожиданно воскликнул княжич.

Аксинья резко дёрнулась, но вырваться не смогла.

— Что ты, что ты, Данилушка? Ты князь, а я всего-навсего воеводская дочь. Неровня мы. Небось отец твой и дядя княжну какую уже присмотрели. Ведь хотели сосватать за тебя муромскую Авдотью.

— Авдотья давно за Даниила Московского выдана, — возразил княжич. — Только ты мне мила. Ты царица моя, Аксиньюшка! Я упаду на колени перед батюшкой, буду молить дядюшку, чтобы сватать тебя, только тебя!

Аксинья затрепетала:

— Смеёшься, князь Воронежский? Потешишься и бросишь!

— А хочёшь, завтра придём со сватами? Я уговорю родителей...

И они снова слились в объятиях. Ветер шевельнул было шелковистые кудри Даниила и затих, не стал тревожить милующихся. Солнышко глянуло на них, улыбнулось и спряталось за облако, чтоб не мешать своим невольным присутствием. Перестали шуметь и деревья. Только берёзовые золотистые, кленовые червонные, дубовые коричневые и пёстрые липовые листья падали на головы влюблённых, примешивая к аромату их волос и молодых тел терпкий запах осеннего леса. И птички лесные вдруг проснулись от осенней зябкости и защебетали, словно отогревшись теплом двух жарких сердец.

Вечером Даниил навестил дядю. Святослав Иванович трапезовал с женой Агриппиной Ростиславной, и племянника пригласили к столу. Проголодавшись за день, Даниил с удовольствием кинулся уплетать мясо вепря и диких гусей. Князь улыбнулся:

— Да тебя, Данила, наверно, дома не кормят?

— Не перебивай, — заступилась за парня тётка. — Здоровое тело требует обильной пищи.

— Да я не перебиваю, — пожал плечами Святослав. — Набегался за день, вестимо, не успел и поесть. Что ж, дело молодое.

Насытившись, Даниил отвалился от стола:

— А я, дядя, вообще-то к тебе не есть пришёл, а за благословением.

— Каким благословением? — удивился князь.

— Жениться хочу, дядюшка и тётушка.

— Жениться?! — повела бровями и Агриппина Ростиславна. — И на ком же?

— На дочери воеводы Воронежского Ивана Степановича Гольцова Аксинье, — твёрдо проговорил Даниил.

— Как на Аксинье?! — всплеснула руками княгиня. — Ты же князь и жениться должен на княжне!

Святослав Иванович неодобрительно посмотрел на супругу. Та уловила взгляд мужа и дёрнула плечиком:

— Разве я не права?

Святослав Иванович повернулся к племяннику:

— А отец тебе что ответствовал?

— Он сказал, что не против, только получи, мол, благословение дяди, он в роду старший, ему и решать.

— Вот как?.. — сипловато протянул князь Липецкий. Откашлялся, вытер губы рушником и кивнул: — Я согласен.

Агриппина Ростиславна фыркнула:

— Так и обмельчают князья Липецкие! Так род их и оскудеет!

— Наоборот, укрепится свежей здоровой кровью, — возразил Святослав. — Завтра сватать и пойдём. Спешить надо. Жестокие дни возвращаются...

Даниил нёсся домой, в Онуз, на своём пегом арабском скакуне, словно на крыльях.

— Аксиньюшка! Любимая! — как сумасшедший вопил он. Душа рвалась из груди. Земля качалась под копытами коня и кружила голову. Воздуху не хватало.

— Горлинка моя сизокрылая, лебёдушка моя белобокая! Люблю тебя, милая, больше жизни своей! — летел по лесу восторженный крик князя Воронежского. Да-да, не княжича, а именно князя, полнокровного сподручного Святослава Ивановича Липецкого.

А в это самое время в отцовом тереме сидела горлинка Данилы сизокрылая и, вспоминая в мельчайших подробностях встречу с любимым, занималась рукоделием. И — тоже шептала, краснея от смущения:

— Соколик мой ясный, любовь моя поднебесная, княжич мой сладкогубый, где ты сейчас порхаешь? Что с нами завтра будет?..

А завтра было сватовство. Невеста-красавица вышла на показ, покраснела и отвернула лицо.

— А и впрямь хороша, — шепнула мужу княгиня. — У Данилушки губа не дура!

— Да, такую не грех в княжеский дом взять, — согласился Святослав Иванович. — Ну вот, а ты её не хотела.

— Но он же всё-таки князь.

— Ничего, обвенчаем, и она княгиней станет. Бог даст — потомство пойдёт доброе, будет кому княжить в Липеце.

Агриппина Ростиславна опустила глаза, больно кольнуло под сердцем. Бог не дал им с мужем наследника, и сказанные вовсе не в обиду ей слова князя Агриппина приняла как укор за своё малоплодие. Слеза капнула на лежавший на коленях рушник.

Святослав Иванович заметил перемену в её настроении. Понял свою оплошность и поспешил загладить.

— Не печалься, любимая, — наклонился он к уху жены. — Данилушка нам заместо сына родного. Не гневи Господа Бога. На все земные дела Его воля.

Агриппина Ростиславна подняла глаза, наполненные слезами, вытерла их:

— Да я так, ничего...

Подбежал ко княжеским четам сват Иван Степанович Гольцов, слегка подвыпивший и полный счастья. Ведь роднится-то с кем?! С князьями Липецкими! Внуки-то пойдут княжеского роду! Разве ж мог он когда предположить такое? Даже в самом дивном сне не могло присниться.

— Угощайтесь, сваточки, угощайтесь, милые наши властители! — налил он в кубки вина заморского из запасов в собственных подвалах. — Ешьте, ешьте лососинку, оленятинки отведайте. Всё приготовила для гостей дорогих моя Агафьюшка, — посмотрел в сторону жены. Та тоже сияла от счастья, глядела на высокородных сватов Святослава Ивановича, Александра Ивановича и их жён и смущалась.

А Иван Степанович не унимался в суете своей:

— И дочушка моя, Аксиньюшка, искусница! Вместе с матушкой готовила угощеньице!..

А князья смотрели на воеводу и точно не угадывали его. Всегда строгий и сосредоточенный воин, зря не бросавший слов на ветер, ныне от счастья семейного Иван Степанович преобразился и казался таким мелким и беззащитным. Но это сейчас, когда нет опасности, он мелок и суетлив. Появись враг — и воевода, не задумываясь, бросится на него с мощью и силой богатырскою. Он, суровый русский витязь, не раз видел смерть в её страшном костлявом обличье. Воевода не носил по-ребячески шашку, а предпочитал этой игрушке русский меч или шиповатую булаву, которой крошил головы врагов Отечества, да так, что трещали шеломы и у татар, и у литвинов болотных[59], иногда появлявшихся в пределах любимого Черлёного Яра. Но сейчас казался он гостям неказистым мужичишкой, и всё из-за того, что счастье великое свалилось на его буйную, воинственную голову.

— Смотри, брат, — заметил князь Александр. — Наш Иван Степанович и на воеводу не похож. Я его таким первый раз вижу.

— Ничего. Редко и ему и нам выпадает радость повеселиться...

Сватовство прошло. Быстро настал день венчания. И свадьба раздольная, во всю ширь русской души, уже была заказана. А венчал молодых в Успенской церкви игумен Поройской пустыни Зосима.

Жених, стройный красавец Даниил, сверкал счастливыми, небесного цвета глазами. На лице невесты отражались противоречивые чувства и счастья, и трепета. Поглазеть на обряд венчания отпрыска князей Липецких собралось столько народу, что ни в церковь не пробиться, ни за её пределами не устоять. Здесь же была и Варвара, жена Дорофея. Её сторонились, шептали нехорошее об отце, брате и муже. Свёкор, Гаврила Васильевич Космач, как мог, охранял невестку от обидчиков. Но Варваре от этого не было легче. Комок горечи стоял в горле.

«Где же ты, любимый мой Дорофеюшка? — смятенно думала она. — Неужели заслужил ты такую неблагодарность? За что на меня люди ненавистно и люто глядят? Ведь можешь ты голову свою сложить, а никто и не узнает, что служил ты верой и правдой господину своему, князю Святославу Ивановичу...» Варвара знала об истинном положении мужа в стане врага, но терпела обиды и ни словом о том никому не обмолвилась. Никто не знал, что Дорофеюшка её — злейший враг предателя Рвача, её батюшки. Молчала, терпела и молчала...

А венчание приближалось к концу.

— ...Венчается раба Божия Аксинья рабу Божьему Даниилу, — услышала, как сквозь пелену, невеста громогласное пение преподобного Зосимы. А дальше снова всё как в сплошном тумане. Её куда-то повели, даже не помнила куда. Всё вокруг сверкало, блестело позолотой, играло яркими красками — и замирало сердце невесты. «Только б не упасть!» — испугалась она.

А потом свежий воздух. Кони. Свадьба. Новые гости.

— Кто это? — спросила, указав на одного.

— Князь Олег Воргольский, — ответили.

«Что ему здесь надо?» — подумала Аксинья и испугалась ещё больше.

А тут и суровый взгляд в сторону гостя свёкра, Александра Ивановича.

«Почему он таким весёлым и жизнерадостным был, а при виде Олега Воргольского стал таким сердитым? Неужто татары? — мелькнула в её голове страшная мысль. — Данилушку моего в поход позовут!..»

— Не отдам! — внезапно крикнула, уцепившись обеими руками за кафтан мужа.

Все в изумлении оглянулись.

Даниил обнял жену:

— Что с тобой?

Аксинья прижалась к нему всем телом и задрожала:

— Тебя не отдам, Данилушка! За тобой пришли, в поход зовут!

— Да что ты, милая? Это дядя, князь Олег Ростиславич, к нам в гости пожаловал.

И все поняли причину беспокойства невесты, и никто не проронил ни слова в укор или насмешку. По сути, она была права.

Онуз и Воронеж гуляли на славу. Князь Святослав Иванович не пожалел казны на свадьбу единственного племянника. Князь Александр Иванович тоже имел немалые запасы и питья и съестного. Да и Иван Степанович, воевода Воронежский, небедным слыл по округе, открыл калиту нараспашку, немалые траты понёс.

Попал на двухдневную попойку, сначала в Онуз, а потом в Воронеж, и бродяга Самсон. Набрался до беспамятства. Ночевал в каком-то хлеву. Утром поднялся, ничего не понимая и не помня. Еле вышел на улицу.

«Вроде бы и Онуз, — рассуждал дурной башкой Самсон. — А вроде бы и нет. Где же мой дом?»

Побрёл куда-то. Видит, Матыра течёт. Всё, кажись, на месте — значит, Онуз. Река покрылась тонкой коркой льда. Пробил её Самсон, напился, ополоснул лицо. Обожгла ледяная вода кожу, но ничего, зато освежился.

«А где же лук и колчан со стрелами? — подумал пьяница. — А где два убитых зайца? Куница и пять уток? Где? Украли. Первый раз в жизни добычу домой нёс — и пропала. Так мне и надо, пьяни бестолковой!..»

Хотел было идти к дому, а глядь — целая дружина свадебных на лошадях мчится. За ними толпы зевак бегут, спотыкаются.

— Молодых на Воронеж повезли! Молодых повезли! — орут зеваки.

«На Воронеж!» — мелькнуло в воспалённом мозгу Самсона.

— Эх! Была не была! — крикнул и прыгнул на запятки крытой телеги, столкнув примостившихся там ребятишек. — На Воронеже и опохмелиться будет чем!

Докатили скоро. А на улице уже мёдом да брагой всех желающих потчуют.

— Ух и щедры наши князи! — хвалили властителей Черлёного Яра жители Воронежа.

— Да и воевода наш не промах, — ветрел в разговор Самсон.

— А ты откуда такой взялся? — глянула дремучими глазами на Самсона отвратительная пьяная воронежская рожа. — Чай, с Онуза? — И, не говоря больше ни слова, рожа нанесла гостю сокрушительный удар в лицо. У бедняги шапка отлетела в одну сторону, а сам жахнулся в другую.

— Да за что ж ты его бьёшь, мурло скотское?! — вступился за Самсона другой подвыпивший Воронежский мужик. — Я авчерась в Онузе был, там меня никто не трогал. А ты, поганец подзаборный, гостей забижать!.. — размахнулся и в свою очередь двинул в подбородок обидчика Самсона. Тот пошатнулся, но устоял и, ни минуты не раздумывая, шарахнул кулаком в лицо противника. Однако Самсонов заступник был хоть и поплюгавей и поменьше ростом того верзилы, но увёртливее и ловчее. Он пригнулся, кулак просвистел над головой, а драчун с разгону упал на живот и прокатился по грязи и льду, изодрав харю и руки в кровь. Тут подбежали ещё мужики и с одной и с другой стороны, и завязался кулачный русский бой, с рёвом и сплошной ухарской бранью.

Хотя Самсон и был охотником, но не до кулачек. Да в Онузе и не было принято бить друг другу морды. Онузцы, народ в основном мастеровой, были по своему общественному положению выше, чем воронежские смерды, и потому кулачными боями занимались крайне редко. И Самсон, вырвавшись из-под могучих ног дерущихся, которые могли его запросто затоптать, сплюнул выбитые зубы и поплёлся туда, где ещё продолжали подносить. Быстро упившись, он прилёг на небольшом клоке сена возле какого-то забора и уснул. Пролежал до вечера, а когда проснулся, то почувствовал боль в челюсти. Однако не потерянные зубы его занимали, а тяжёлая голова. Самсон прислушался. Где-то недалеко мужики пели песни.

«Значит, там пьют!» — подумал он.

Пошёл на голоса, и действительно, возле бочки с мёдом лежали несколько мужиков. Один из них наклонил деревянную посудину и хлебал прямо из неё. Самсон дождался, когда питок оторвётся от бочки, и сам к ней пристроился. Тянул долго, пока не утолил жажду. Немного погодя зарябило в глазах. Небо вроде бы очистилось от облаков, ночь была светлой. Над трубами домов зависла неполная луна. Однако у Самсона в глазах их оказалось две.

— Два месяца, — лёжа на спине, прошептал и расплылся в блаженной улыбке Самсон. — Во допился, два месяца вижу!

— Не два, а три, — вдруг повернулся лежавший рядом воронежский мужик.

— Ты боля выпил, тебе и гластятся три, — пояснил Самсон.

— Хто боля выпил? — уставил мутные зенки на охотника сосед. — Я рю, што на небе ныня три месиса, а не два. Тебе што, в морду брызнуть? Так я брызну!

— Опять влип! — вздохнул Самсон.

— Чё? — грозно вопросил сосед.

— Я говорю, на небе три луны, — пояснил Самсон.

— Да ты чё мне бошку морочишь? — снова взвился сосед. — Где ты видишь три месиса, когда их два? Со мной спорить вздумал? Ты хто будешь? Говорят тебе, не два, а три сесяси... брррыыы, меси... ик... месисы, — совсем запутался сосед и повернулся в сторону ещё одного спящего гуляки. — Эй, Гаврюха, проснись!

Гаврюха пробурчал:

— Чаво надо? — И глубже уткнул голову в грязное сено.

— Гаврюха, проси-си-ниси... — снова начал толкать друга мужик.

— Чаво? Отвяжись, Мирон!

— Погодь! Тут какой-то чудак спорить со мной удумал.

— Дай ему в харю, коль спорит, — посоветовал Гаврюха.

По телу Самсона от таких слов пробежал озноб.

— Да нет, Гаврюха, лучше ты разреши спор. Сколько месяцев на небе, два или три?.. Во! — удивился Мирон. — Уже один!

Гаврюха вывернул голову к небу:

— А с какого краю? — и, ткнувшись носом в солому, засопел, вновь объятый пьяным сном.

— А ну яво! — махнул рукой Мирон. Поболтал бочонок, определяя оставшееся количество жидкости, потом приложился, пососал из отверстия в боку. После попытался встать, но поскользнулся и рухнул. Посмотрел на Самсона:

— О! Скока вас на одну бочку! — и захрапел.

Самсон осторожно огляделся — рядом никого. Осмелел, потряс бочку. Мёду было ещё много. Самсон стал пить, пока не задурнило. Глянул на небо: месяцы выстроились рядами.

— Хватит! — решил Самсон и, шатаясь, побрёл прочь в темноту. Путь оказался нелёгок. Его швыряло по сторонам, и он снова забыл, где находится. Вроде Воронеж... А вроде и Онуз.

«А, вон моя хата», — увидя плетень, похожий на домашний, обрадовался Самсон.

— Плетень! Кто переставил мой плетень? — крикнул. — Эй! Милица! Открывай калитку, муж вернулся!

Но никто не вышел, только через оконный пузырь был слышен мужской голос.

— Ты что, гулящая баба, завела кого? — орал Самсон, продолжая искать калитку. Наконец нащупал её и открыл. Подойдя к двери хаты, начал бухать по ней кулаками и сапогами: — Отворяй, сука!

— Ты что стучишь, пьяная рожа? — выскочила на порог женщина и стеганула Самсона по лицу рушником.

— Это не моя баба... — изумился Самсон. — А где ж моя баба?..

— У тебя дома! — продолжая стегать, приговаривала чужая баба. — Дома твоя баба!..

Ошеломлённый охотник, закрываясь руками, не успел опомниться, как на пороге появились два здоровенных мужика, один постарше, другой помоложе, видать, отец с сыном. Того, который постарше, Самсон, кажется, уже где-то видел. Да не он ли утром так заехал ему в челюсть, что ажельника два зуба вывалились? Самсон порядком струхнул, хмеля как не бывало. Но мужик бить Самсона не стал — вместе с сыном взял его за руки за ноги и перекинул через плетень, пригрозив, что ежели ещё сунется, то уж тогда бит будет нещадно.

Хромая, охотник поплёлся наугад, не зная куда. Хмель продолжал выходить, во всём теле усиливалась боль. И бродил он по улицам Воронежа, пока не набрёл обратно на то место, где месяцы считал.

Пьяные мужики спали мёртвым сном рядом с бочкой. Самсон потрогал бочку — там всё ещё плескалось. На земле лежал деревянный ковш. Самсон налил и выпил. Посидел. Боль стала утихать, по жилам потекло блаженство. Выпил ещё, а потом ещё и повалился в одну кучу со спящими.

Но что-то не спалось, и вдруг Самсону захотелось непременно куда-нибудь спрятаться. Он долго, кряхтя, ползал на четвереньках. Подняв глаза, обнаружил, что перешёл ему дорогу какой-то сарай или сеновал. А рядом стоял стог сена. Из последних сил Самсон вскочил на ноги и побежал, как бык на красную тряпку, к этому стогу. Воткнулся в сено лбом и стал в него зарываться.

Пригревшись, Самсон было уснул, но тут явились чёрт и четверо чертенят. Чёрт был страшен: рога как у козла торчат в разные стороны, пятак как у свиньи, а глаза кроваво-красные, да ещё с зелёным отливом. Шерсть дыбом, как у старого вепря-секача, а морда сизая. Чертенята схватили Самсона за руки и ноги, а чёрт навалился, точно медведь, и начал душить его. Самсону было страшно, больно и душно, и помощи-то ждать неоткуда. Из глотки пьяницы вырвался истошный вопль, и в этот момент черти вытянули его из стога за шиворот, причём самый главный чёрт рычал:

— Што ты орёшь, пьяная рожа? Развалил мне сено и орёшь, как татарин недорезанный!..

Потом Самсона бросили, и он упал, а когда очнулся — чертей как и не бывало. Перед ним стояли мужики, старший из которых громко кричал:

— На чужбине нажрался до чёртиков и сено мне брыкать? А ну прибирай на место!

Самсон поднялся, боязливо озираясь, взялся за вилы. Рядом здоровенные молодые парни. Весь в огне и поту, охотник трясущимися руками начал дёргать вилами. Работа не клеилась.

— Батя, брось его мучить, — заступился за Самсона один из молодых. — Вишь, он сам не свой.

— Вижу-вижу, — кивнул отец, — но проучить сукина сына надо!

— Да хватит тебе, бать, — снова подал голос Самсонов заступник. — Грех больного обижать. Мы сами, правда, братаны?

— Вестимо, правда, — кивнул другой парень. — С кем не бывает. На свадьбе перебрал странник.

— Ладно, странничек, иди-ка своей дорогой, — забрал у Самсона вилы старший.

Самсон молча вернул хозяину вилы и, кланяясь и заискивающе улыбаясь, засеменил прочь. Но его вдруг окликнули:

— Эй, стой!

По телу Самсона пробежала дрожь. «Убьют!» — ахнул.

Однако опасения пьяницы не только не оправдались, а даже наоборот: мужик похлопал его по плечу и дружески сказал:

— Грех больного отпускать, нужно тя полечить. Пойдём на похмелье браги выпьешь.

От такой неожиданности у Самсона ещё сильнее пересохло в горле. Моргая красными глазами, он хотел что-то сказать, и не смог.

Мужик покачал головой:

— Ну пойдём, мил человек, пойдём.

Он повернулся и направился к избе. Самсон, всё ещё не веря такому счастью, поплёлся за своим спасителем.

Отгремела, отшумела свадьба. Пора в дорогу, к зверю в пасть.

— Думаю, мало толку от ласки хановой нам будет, — сдвинул брови Святослав Липецкий.

— Но и начинать войну с татарами самим не резон, — возразил князь Олег. — Враз раздавят, как мурашиное гнездо. Наступят одной, а то и двумя ногами, Телебуговой и Ногаевой, и разотрут. А то, может, хоть одну, Телебугову, сумеем отставить в сторонку.

— Не верю я хановой ласке, хоть убей, не верю. Да и как нас Телебуга встретит, ещё неизвестно. Возьмёт и головы на кол насадить прикажет, для украшения своего дворца. А то и пострашней казнь устроит. Они, татары, мастаки изуверские казни для русских князей придумывать. Вон как Менгу-Тимур молодому Роману Рязанскому велел конечности по суставам резать и псам бросать на съеденье, — вздохнул Святослав. — А сейчас Ахмат по наущению Рвача у себя в воровских слободах такое устраивает, что Менгу-Тимур ему, пожалуй, и позавидовал бы.

— Что хан удумает, одному Богу известно, — согласился князь Олег. — Но повторяю: первыми начинать войну не след...

— Да мы ж и не начинали! — взорвался Святослав. — Это разбойник Ахмат её против нас уже ведёт полным ходом. И против тебя, князь Воргольский, в первую очередь!

— Так вот и будем искать защиты у Телебуги от бесчинств и своеволия этого бесермена! — стоял на своём князь Воргольский и Рыльский.

— Святослав Иванович, — вмешался воевода Воронежский Иван Степанович. — Мне хоть и не след встревать в княжеский спор, но всё-таки попытать счастья путём переговоров имеет смысл. И отвергать с наскоку мирный путь не стоит.

Святослав Иванович посмотрел на старого воина, покрытого шрамами минувших боев, и вздохнул: «Ежели даже такой богатырь настаивает на переговорах, то, может, я в чём-то и ошибаюсь? Да и брат Александр с племянником помалкивают. Ну ладно, поедем к хану...»

Ох как не любил он этот Сарай! Прав был блаженной памяти князь Михаил Черниговский, тыщу раз прав! Лучше умереть мученической смертью, чем поклониться басурманам. Как противно проходить через их очистительные шаманские костры, вползать на брюхе в их поганые юрты, пить их вонючий кумыс! Тьфу!..

— Хорошо, господа соратники и гости, — согласился Святослав, но голос его звучал печально. Он посмотрел на брата: — Ты, Александр Иванович, остаёшься здесь за меня. В случае моей гибели примешь Липецкое княжество. Не обижай жену мою Агриппину Ростиславну...

— Да что ты, брат! Как можно с таким настроением ехать в Орду? — заволновался Александр. — Нет-нет, ты вернёшься целым и невредимым, и мы ещё вместе повоюем!

— Но-но, не возражай. Знаю, что говорю, в Орде всякое может случиться. Чай, не на прогулку по воронежскому лесу еду. Тем более там бесермены пересиливают, а они заклятые враги христианскому миру, хуже Батыя. Нету там Сартака[60], христиан теперь запросто убивают. И чует моё сердце, что скоро вся Золотая Орда будет бесерменской. На Русь идёт мгла чёрная окончательного порабощения, наваливается беспросветное иго хуже Батыева! Ну ладно... Семён Андреевич?

— Слушаю!

— Собирай дары. В Орду много даров везти надо.

Святослав умолк. Тягостно было и на душе у остальных. Все уже чувствовали над головой саблю и аркан татарский...

— Ну-ну, не печальтесь! — попытался подбодрить их князь. — Рано горевать начали. Сбираемся в дорогу. Где Долмат?

— Я тута, княже! — вбежал стремянный.

— Готовь малую дружину. Завтра в поход.

— Слушаюсь.

Было уже поздно, и Святослав велел всем расходиться. Князю Олегу отвели отдельные покои, малую воргольскую дружину разместили в гриднице. Князь Александр и Даниил уехали в Онуз, намереваясь утром проводить посольство до Половецкого шляха[61] в Диком Поле. Воевода Гольцов возвратился в Воронеж. Ему было приказано зорко следить за дорогами, ведущими на запад, в слободы Ахмата. Враг пока только оттуда мог появиться.

Уставший и опечаленный, Святослав Иванович пришёл в свои покои. Жена не спала.

— Да на тебе лица нету, князюшко мой родненький! — обняла и проводила супруга к постели Агриппина Ростиславна. — Что в думе решили?

Князь тяжело сел. Так плохо ему ещё не было, к ногам словно пудовые камни привязали. Святослав Иванович медленно разделся и упал на подушку. Агриппина прильнула к его плечу.

— Чем опечален, соколик мой ясный? Какая кручина душу изводит? Какая змея ядовитая в грудь заползла и ядом тело отравляет? — спрашивала княгиня, лаская мужа нежной рукою.

— В Орду ехать надо, милая, в Орду, к хану в логово... На поклон к татарину вонючему! — ударил рукой о край кровати князь и вскочил. Агриппина Ростиславна в испуге снова начала успокаивать его:

— Погубишь ты себя, своею ненавистью лютою к татарам погубишь. Нельзя же так... Хотя и я такая же! — вздохнула княгиня. — Все мы одного, черниговского корня, воинственные Ольговичи, потомки Святослава Ярославича. Михаил Черниговский не покорился, и нас не милуют враги. Князья Владимирские, Мономаховичи, те похитрее. Притихли там, в северных лесах, как кроткие овечки. А черниговцы и рязанцы — народ упрямый, вот и гибнут. Александра Невского простил хан Батый, а Михаила Черниговского за такую же провинность казнил.

— Не милуют нас, — согласился князь. — Вон и Романа Рязанского за малую вольность сказнили. Люто сказнили. И разве шакал шакала покусает? Разве Телебуга пойдёт ради нас, православных христиан, против бесермена Ахмата и его покровителя Ногая? Эх, моя б воля, я бы всю Русь в свои руки взял! Какое воинство ведь можно сколотить! Разве уступили бы мы татарам? Я же все их повадки изучил, каждый замысел разгадываю. Мне бы только войска поболе — я б свой охват им показал, не хуже Чингисханова. Эх! За грехи наши Господь Бог нас наказывает... — качал головой князь.

— Ну хватит, хватит, успокойся! Засни, а то ведь дорога не из лёгких предстоит, — уговаривала княгиня мужа. — Спи, мой милый, спи. — И потянулась к свече, чтобы потушить её...

Утро встретило путников сурово. Небо заволокло чёрными низкими сплошными облаками, пошёл крупными хлопьями снег, дунул ветер, поднимая позёмку и бросая в лица людей жёсткие снежные брызги. Всем показалось, что до Половецкого шляха добирались очень долго.

— Только бы не нарваться вам на разъезды Ногая, — с тревогой молвил Александр. — Ну, давай прощаться!

Князья, не слезая с коней, крепко поцеловались.

— Держись, брат, — сказал напоследок Александр. — Я тебя тут не подведу, будь спокоен. И помни: что случись с тобой — убийц из-под земли достану и отомщу.

Святослав Иванович попрощался с племянником, со свитой Александра и, не сказав боле ни слова, чтобы не выказать слабость, дёрнул поводья коня и устремился вперёд, в Дикое Поле, к свирепому восточному зверю в лапы.

«Да, не налететь бы на Ногаевы разъезды, — думал он. — Хотя и Телебуговы для нас тоже не мёд...» Но, несмотря на все опасения, до Сарая доехали без особых приключений.

А в это самое время в золотоордынской столице находился средний сын Александра Невского Андрей Городецкий. Он пытался отнять у брата Дмитрия Переславского ярлык на Великое княжение Владимирское.

— Мне б его заботы, — бросил Долмату Святослав Иванович, узнав про интриги князя Городецкого. — И что ему неймётся? Один раз уже наводил Казгадыеву и Алчедаеву рать. Сколько татарва пожгла городов и селений русских! Мало ему Димитрий Александрович хвоста накрутил — так нет, опять лезет. Тьфу, пропасть! — сплюнул князь Святослав.

За окном раздался топот конских копыт.

— Кого это несёт нечистая в поздний час? — забеспокоился Долмат и вышел на улицу. Вскоре в дверях появился Олег Воргольский.

— Здравствуй, брат, — сняв шайку, поприветствовал он Святослава.

— Здрав будь и ты, Олег Ростиславич, — привстал с лавки князь Липецкий. — Какие новости из царского дворца?

— А, всё то же, — с досадой буркнул Олег. — Ты вот ноне себе передых сделал, а я снова маялся и обивал пороги вельмож. Пообещали устроить приём у хана, да только царь сильно занят, никак Великое княжение Владимирское не устроит. Обмельчали Мономаховичи, готовы друг другу глотки перегрызть.

— Это точно, брат на брата пошёл... — задумчиво промолвил Святослав. — Каков был Александр Ярославич Невский, а? Его сам хан Батыга уважал. А эти... — Князь заходил по комнате.— Кажешь, царю татарскому некогда уделами заниматься?

— Видать, так...

— И я говорил, что делать нам тут нечего. Поехали-ка домой. Сами с Ахматом разберёмся!

У Олега от удивления и страха округлились глаза.

— Да ты что?..

— А то! На своей земле суд сами вершить будем!

— Какой суд? Опомнись, князь! Да после бегства из Орды от наших владений камня на камне не оставят. Да и навряд ли сумеем мы самовольно из степи вырваться. На первом же поприще перехватят и задницами на колы посадят!

— Ну а ты что предлагаешь?

— Ждать суда хана.

— Пока он соизволит с нас шкуру содрать? — Святослав посмотрел на шурина. В глазах его сверкала ярость. Олег аж присел и робко пробормотал:

— Святослав Иванович, да пойми ты наконец, что нельзя нам начинать войну с Ахматом. Подождём ещё немного.

Князь Святослав со злостью махнул рукой и тоже сел на лавку. Немного помолчав, фыркнул:

— Ну ладно, подождём...

А ждать и впрямь пришлось недолго. Так как Дмитрий Александрович Переславский ставку делал на Ногая, то Телебуга, противник могущественного темника, не стал особо раздумывать и отдал ярлык на Великое княжение Владимирское Андрею Городецкому. А для укрепления среднего Александровича на престоле великокняжеском дал ему отряд своей конницы. И Северо-Восточную Русь уже в который раз из-за княжеских усобиц объяло пламя татарского погрома: Андрей Городецкий навёл нехристей на свою многострадальную землю ради собственных честолюбивых замыслов, чтобы уничтожить старшего брата Дмитрия, а с ним и простой русский народ.

Но вот дошла очередь у хана Телебуги и до удельных князей Липецких и Воргольских, некогда воинственных Ольговичей, князей черниговских и рязанских, могущественных, знавших, что такое честь, соперников хитрых и коварных Мономаховичей, не дававших покоя ни себе, ни всей Руси. Они, бесспорно, в немалой степени были виновны в дроблении и ослаблении Государства Русского, приведшем к монголо-татарскому порабощению, хотя полностью перекладывать на них вину за это не следует. Не Олег Святославич, внук Ярослава Мудрого, начал усобицу. Его дядья, Изяслав и отец Владимира Мономаха Всеволод Ярославич, сделали племянника изгоем, лишили наследства — Черниговского княжества. За свои законные права поднял мятеж гордый князь Олег и силой отстоял княжескую честь, вернул Чернигов и Рязань. Как рачительный хозяин благоустраивал он свои города, в то время как ненавидящие его киевские летописцы выдумывали про него всевозможные небылицы. Но от этого внук Ярослава Мудрого не стал по своей сути хуже, чем он был на самом деле. И если для киевлян князь Владимир Мономах является образцом мудрого государственного деятеля, а для москвичей — князь Юрий Долгорукий, то липчане и воронежцы могут по праву гордиться князем Олегом Святославичем Черниговским.

Но со времён Олега прошли столетья — и вот его потомки просят защиты у хана татарского от притеснений татарского же баскака. Хмурится князь Святослав Липецкий, но терпит. Малейшее неосторожное слово или движение, даже взгляд может обернуться лютой смертью. Телебуга, восседая на пуховых подушках, слушает удельных князей.

«Да, Ахмата я не посылал баскачить в Липец, Воронеж и Воргол, — думал Телебуга. — Проклятый Ногай возомнил себя ханом и помимо воли моей насылает на урусутский улус самозваных баскаков. А кто он такой, этот Ногай? Червяк! Пастух!..»

— ...и притесняет нас Ногаев посланник... — услышал Телебуга голос Олега Воргольского, и его самолюбие снова поразило упоминание имени Ногая.

«Я хан, а не Ногай, мне и суд вершить над Русью. Спор между владимирскими князьями я разрешил в пользу мне поклонившегося Андрея. Эти тоже ищут подмоги. А чем я помогу? Сильный отряд пришлось услать на усмирение Дмитрия Переславского, и больше войск я отрывать от себя не могу. Ногай только почует мою ослабу в людях, тут же накинется на Сарай, как ястреб степной...»

Телебуга заёрзал на подушках. Жалобщики замолчали. Телебуга кинул косой взгляд на князей.

«Жалкий вид у Олега Воргольского, жалкий. Этот пятки готов лизать, как собака, но ненадёжен. Пересиль меня Ногай — он и Ногаю будет пятки лизать. А Святослав горд! Ишь как стоит! Вроде и почтительно спину согнул, а в глазах всё равно покорности нету. С него не мешало бы шкуру...»

Телебуга опять зыркнул по сторонам. Нукеры готовы в любой момент наброситься на русских. Хан хотел было подозвать начальника охраны, чтобы заломал Святослава, но, немного поразмыслив, передумал:

«Нельзя пока. Он — враг Ногая. Хоть и урусут, но враг моего врага — мой временный союзник. Ведь даже Бату-хан призывал на помощь в борьбе с Гуюк-ханом[62] ихнего князя Искандера Невского... Но горд этот Святослав, слишком горд. В другое время лишился бы он своего тулупа. И лишится. Дай только срок...»

Во дворце установилась зловещая тишина. Вельможи, зная «мечтательный» нрав хана, переминались с ноги на ногу. Что-то шепнул ему на ухо толмач, и Телебуга очнулся.

— Помочь? Ах, да! Помочь надо. Но чем?

После некоторой паузы Телебуга властно изрёк:

— Повелеваю считать действия Ахмата незаконными! Разрешаю изгнать его из пределов Липецкого, Воргольского и Рыльского княжеств. После изгнания незаконного баскака к вам, князья, будет приставлен новый, справедливый и мне угодный. А пока действуйте. На то будет вам мой ярлык и ханская воля.

Князья переглянулись.

— Что ещё? — насупился Телебуга.

— Но как действовать? — проговорил Олег. — У нас мало конницы!

— Ко-ны-цы? — протянул по-русски Телебуга. Потом заявил через толмача по-татарски: — С Ахматом справитесь своими силами. — И сделал знак, что приём окончен.

— А я рад, что Телебуга не дал нам войск, — улыбнулся Святослав, когда князья тронули коней от царского дворца.

— Чему радоваться-то? Аль думаешь, и впрямь своих сил хватит? — зло буркнул Олег.

— Аль нет? — ухмыльнулся Святослав, подстегнул коня и, отрываясь галопом, крикнул: — По крайней мере, меньше грабежа и растрат у нас будет от этих басурман!

Святослав быстро уносился вдаль. За ним скакали его дружинники, богатыри липецкие.

Ещё не началась весенняя распутица 1282 года от Рождества Христова, а князья были уже дома. Условились готовиться к войне, пока грязь разморила землю. Больше ковать оружия, обучать людей, чтобы с первыми сухими днями после сева нанести удар по слободе Ахмата на Дону.

Князь Святослав решил объехать все кузни и сперва заглянул к Шумаху.

— Ну что, мастер? — соскочил с коня и вошёл в кузню. — Оставляй эту безделицу — ковку замков, гвоздей, шашек. Мечи нужны русские! Много! Татар встречать будем!

Шумаха не особенно удивили княжеские слова, и он спокойно ответил:

— Нам не привыкать врагов встречать! А насчёт оружия, княже, так кое-что в запасе уже имеется. — Дед прошёл в глубь кузни, открыл большой сундук, окованный по углам железом, и поманил Святослава рукой. — Вот, гляди. Если мало, ещё наделаем, штука нехитрая.

Князь от изумления широко раскрыл глаза. В сундуке лежали десятка три мечей.

— А вон заготовки, — ткнул пальцем в угол кузни Шумах.

— Молодец, дедуля! — заулыбался князь. — Так говоришь, встретим татарина?

— Непременно встретим!

Святослав, довольный, птицей взлетел в седло. Конь поскользнулся, но устоял.

— Подковать бы надо, — предложил Шумах.

— В другой раз, — махнул рукой князь. — Оружие нам нужно, оружие, а подковы подождут.

Святослав Иванович вытянул коня плёткой, направляясь к кузне Дымаря.

Действительно, распутица уже давала о себе знать. Снег, пригреваясь на солнышке, покрывался чёрными пятнами, а кое-где показывалась талая земля. День был безоблачным, и солнце тёплыми лучами ласково лизало снежную поверхность, высасывая влагу и пуская её ручьями по полям и оврагам.

Завидя княжескую дружину, какой-то смерд поторопился съехать с дороги на обочину, загнав свою лошадёнку в снежницу по. самое брюхо. Смерд рвал поводья, стегал и ругал скотину почём зря. Испуганная лошадь пыталась вырваться из сугроба, но ещё сильнее сползала с обочины в глубокий мокрый снег. Святослав приказал дружине помочь смерду. Когда богатыри бросились к обессилевшей коняге, до смерти напуганный хозяин её кинулся бежать.

— Эй, чудак! Стой! — завопил Долмат. — В снежнице утопнешь!

Смерд, ещё больше испугавшись, прибавил прыти и, увязая в снегу, стал медленно удаляться от места происшествия. Пока он бежал, дружинники успели распрячь лошадь, вытащить на дорогу и её, и сани, снова запрячь и двинуться дальше в путь.

— Тебя, чудак, вытаскивать не будем! — озорно крикнул перепуганному смерду Долмат.

Мужик, часто крестясь, проводил отряд взглядом и повернул обратно. А дружина вскоре была уже у Дымаря.

Афанасий, довольный посещением его кузнечной обители Святославом, весь сиял от счастья. Он, как и Шумах, тоже похвастал своей работой и пообещал сделать оружия столько, сколько потребует князь.

Подоспели весенние праздники. Прошло Сретенье и Сорока великомучеников, наступило Благовещение — великий праздник во время Великого поста. В этот день церковь разрешала ослабить постное воздержание и кушать рыбу. Люди не работали, а усердно молились.

Несчастная Милица, к весне совсем оголодавшая со своим семейством, стояла на коленях пред иконой Пресвятой Богородицы, читала молитву, крестилась и била земные поклоны.

— Мати Божия, Гавриил Архангел, благовестите нас урожаем, благовестите овсом да рожью...

Скрипнула дверь, и в избу ввалился с самого лета пропадавший её муж, горе-охотник Самсон. Он что-то швырнул в угол и сел на лавку. Милица, давно привыкшая к неожиданным исчезновениям и таким же появлениям супруга, даже не оглянулась, продолжая молиться.

— Мати Божия, заступница наша и покровительница, Гавриил Архангел, благовестите ячменём, пшеницей и всякого жита сторицей...

Самсон крякнул и зашаркал ногами по полу. Милица встала с колен, повернулась к мужу, ожидая увидеть его, как всегда, пьяную рожу — и удивилась: Самсон был совершенно трезв, и во взгляде его была даже какая-то озабоченность. Он повертел головой по сторонам и опустил глаза.

Милица заметила в поведении мужа что-то неладное, но сочувствовать ему не стала. Давно уже пропала у неё к Самсону не только женская страсть, но и простое человеческое милосердие. Все чувства зачерствели и потухли.

— Что надо, ирод? — сурово спросила Милица. — Аль в капкан попал заместо зверя, аль другая напасть? Валяй бреши, да только жалости не дождёшься!

Самсон отвернулся. Конечно, он понимал, что слишком сильно изгадил жизнь этой женщины, чтобы рассчитывать на её сочувствие.

— Да я... я проститься пришёл, навсегда ухожу, — вздохнул он.

— А мы с тобой уже давно простились, и нечего лишний раз глаза мозолить, — отрезала жена. — Дома ты никогда не жил, и мне всё равно, уйдёшь навсегда али объявишься года через три... Ну, всё, некогда мне. Ты сытый, а я голодная и дети тоже, а сытый голодного не разумеет. У тебя всё уже запасено, а нам о будущем позаботиться надо! Слава Богу, Господь и люди добрые не бросают, да и Мишатка с Ванюшкой подросли, хорошие помощники... — Милица посмотрела на мужа таким холодным и презрительным взглядом, что у того но телу будто блохи побежали. Отвернулась и через плечо: — У нас сев начался, нам некогда! Миша, Ваня, берите лукошки, пойдём в поле, рожь сеять будем.

— А где же Максим? — вспомнил вдруг про старшего сына Самсон.

Милица ничего не ответила, повернулась и ушла.

В хату вбежали за лукошками вытянувшиеся, как стебли тростника, бледные худые подростки. Они глянули большими и жалостливыми глазами на гостя.

— Здоров, батя, — буркнул один.

— Здрав будь, — вздохнул другой.

— Мы готовы, матушка! — крикнули братья и пошли к порогу. Перед тем как закрыть за собой дверь, Ванюшка оглянулся:

— А Максим наш юродствует в Поройской пустыни. Дураком из-за тебя стал...

Самсон остался один, и думы накатили — горше горького.

«Ну что? Добился своего? Сына сгубил, и теперь даже в собственном дому приюта нет!.. Допился, в кабалу за долги к Рвачу попал, и тот требует к себе в Донщину. А ведь от него добра не жди. Ахмату головорезы нужны — значит, и из меня головореза хотят сделать... А не пойдёшь в Донщину сам — в цепях приведут. Долг, как говорится, платежом красен, а я задолжал очень много, никакой пушниной не расплатишься. Да они пушнины и не требуют, требуют службы верной. А я што, дружинник какой? Я охотник!..»

Самсон встал во весь рост, чуть ли не подперев потолок.

«И домишко скверный, — подумал. — Мог же и попросторней избу поставить, ведь столько добра пропито, что не сосчитать, а семья голодает...

Эхе-хе — и Максимку погубил! — простонал он нутряным, тяжким стоном. — Только что Рвачов холоп Исай повстречался, сказал, чтоб долги в Донщину нёс, а если нечем расплатиться, сам в холопы к Рвачу, кроту этому поганому, шёл. Но там же татары!..»

— До-иг-рал-си! — как бык промычал Самсон и, саданув дверью, вышел из избы.

Яркое весеннее солнце брызнуло в глаза ослепительным светом. Он зажмурился. Ещё раз посмотрел на своё и теперь вроде уже не своё жилище. Зашёл в сарай, взял вилы, почистил скотинье место. И даже слегка на душе полегчало — давно так не работал. Потом вышел из хлева, последний раз глянул по сторонам, тяжело вздохнул и, решительно кинув на плечо лук и прижав к бедру колчан со стрелами, зашагал на запад. Туда, где он начнёт новую, звериную жизнь.

— Куда идти? — коротко спросил Исая.

— Щас и я соберусь. На, выпей браги, — сунул Самсону Исай большую корчагу.

Охотник сел на лавку возле ворот, отвернулся:

— Да не хочу я!

Потом глянул исподлобья на Исая и наткнулся на встречный взгляд. Лицо Исая, по-мерянски курносое, от довольной улыбки стало ещё курносее, расплывшись вширь, глаза играли в издёвке.

— Пей! — повторил он.

Самсон через край махом осушил корчагу:

— Эх, была не была, всё равно помирать! Неси ещё.

— Хватит, — отрезал Исай. — Путь неближний.

Шли полем. Потом глухим дубовым лесом. Долго шли. Исай озирался, останавливался, бурчал себе под нос, качал головой и что-то говорил, но Самсон не слушал его.

Неожиданно из-за кустов выскочил олень. Исай аж присел от испуга, а Самсон в мгновение ока скинул с плеча лук и выстрелил. Стрела поразила красавца в шею. Олень задрал голову и грузно опустился на бок, под его тяжестью захрустели ветки. Животное пыталось подняться, но сумело только вытянуть вперёд ноги. Голова ещё держалась, но ветвистые рога дрожали.

Из носа оленя хлынула кровь, а глаза словно кричали: «Что ты сделал?..»

Самсон в два прыжка подлетел к раненому животному с горбатым ножом, намереваясь перерезать ему горло, и вдруг остолбенел. Он часто убивал зверя, но ни разу не видел у умирающих оленей таких выразительных, наполненных болью и вопрошающих глаз. Что-то дрогнуло в груди Самсона, и комок горечи, отчаяния и жалости подкатил к сердцу. Охотник закричал, да так дико, что Исай с испуга вмиг оказался на макушке дерева. А Самсон зашвырнул нож в кусты, обломил оперённый конец стрелы и, ухватившись за наконечник, вытащил обломок из шеи животного.

Кровь ещё сильней начала хлестать из носа и из раны оленя. Самсон сначала пытался закрыть её ладонями, потом начал рвать на себе одежду и прижимать куски ткани к ране животного, приговаривая:

— Потерпи, милый! Потерпи!..

Но олень быстро терял силы. Через некоторое время он вытянулся и затих. Глаза помутнели и закрылись. А Самсон рухнул рядом с оленем на землю и страшно, как умирающий волк, завыл...

Святослав Иванович опять собрал боярскую думу.

— Видать, нужно готовиться к долгой войне с татарами, — сказал князь. — У кого какие мнения будут?

— Я полагаю, что не стоит гутарить здесь, — посоветовал князь Александр. — Всё обговорить надо на местах. Сесть на коня, осмотреть наши кремники и определиться, что, где и как делать.

— Верно, брат, — кивнул Святослав. — Все на конь!

Когда люди потянулись к выходу, князь Липецкий окликнул тиуна:

— Агафон! Мастеров-строителей собрал?

— Собрал.

— Пускай с нами едут.

— Щас распоряжусь.

Отъехали от княжеских хором и остановились возле помещения для хранения оружия. Князь почесал бороду.

— Тут мы потом с тобой, Агафон, и оружейниками поговорим особо. Да, чуть не забыл. Сколько котлов для смолы отлито?

— Для трёх кремников — двенадцать.

— Мало. Ещё четыре закажи кузнецам.

Выехали из ворот на восточную сторону крепости.

Недалеко шумела своей чистой водой быстрая и полноводная Липовка. Огибая естественный холм с крутыми склонами с севера, запада и юга, она являлась непреодолимой преградой для врагов, особенно летом. Бившие из подножья холма, на котором стояла крепость, Большие Ключи питали реку водой, ускоряя её течение. Она бурлила, шумела, угрожая непрошеным гостям, а попутно пополнялась ещё и водами Малых Ключей, вытекающих из основания высокого и крутого, почти отвесного каменного правого берега, на котором, к тому же, рос густой лес, не дававший развернуться большим силам противника. Хотя, конечно, лес этот таил в себе и опасность: там могли укрываться вражеские лучники. Но этих, в случае чего, можно было оттуда выбить, поэтому князь при осмотре кремника не стал обращать особого внимания на тот берег. Он опять бросил взгляд вниз, где бежала вода. Хотя Святослав Иванович и знал каждый изгиб реки, он ещё раз убедился, что с южной стороны врагу не пробраться. Туда, на юг, неслась его любимая Липовка, широко растекаясь перед впадением в Воронеж и заполняя водой неприступную болотистую пойму.

— С трёх сторон не то что Ахмат, и Ногай не пройдёт в наш детинец, — сказал Святослав. — Меня беспокоит вот этот участок, — указал он плёткой на обветшалые въездные ворота с восточной стороны.

— Ворота нужно менять, — согласился Агафон.

— Надо сделать новые и обшить железом, — перебил тиуна князь. — Земляной вал насыпать круче, оборонительную стену из дубов срубить заново. По мелочам обговорим отдельно. Поехали в Воронеж.

За день дружина князя Липецкого вместе с мастеровыми и работными людьми объехала Воронеж и Онуз. Особенно беспокоил Воронеж. Хотя и стоял он на довольно крутом берегу реки, но всё же северная его сторона была весьма уязвима. Решили при опасности всех женщин, детей и стариков быстро переправить в Липец и Онуз, а в случае падения крепости остаткам дружины по Воронежу и Матыре тоже уходить в Онуз.

Лишь крепость Онуз не беспокоила Святослава Ивановича. Сей детинец действительно был неприступен. Он стоял на высоком берегу Матыры, которая служила естественной защитой с одной стороны, а с трёх других крепость опоясывали глубокие рвы, над которыми жители её смастерили валы из дубовых клетей, для прочности набив их камнями, валунами и обмазав глиной, со временем обожжённой солнцем и превратившейся в монолит. По верху вала тянулась стена из дубовых брёвен, имелись также оборонительные башни с бойницами. За бревенчатой стеной крепостных дел мастера возвели специальные помосты для мощных самострелов. На стенах всегда было вдоволь камней, стрел и всякого другого оружия для обороны, в том числе четыре огромных медных котла для варки смолы, чтобы лить её на головы врагов.

— Онуз к ратной схватке готов! — сказал кратко князь Святослав.

Приехали обратно в Липец, и тут в палату вошёл возбуждённый Долмат:

— Святослав Иванович, к нам от князя Олега Воргольского посланец!

— Зови.

— Севастьян Хитрых, — представился, тяжело дыша от долгой скачки, вошедший. — Бирич князя Олега Ростиславича Воргольского и Рыльского.

— С чем пожаловал? — предчувствуя неладное, спросил Святослав.

— Воргол... в осаде... — шумно выдохнул бирич. — Наш князь просит помощи. Ахмат совсем обнаглел: вместо мирного сбора дани почему-то решил разорить город. Воргол окружён, я еле вырвался. Помогите!

— Та-а-ак! Началось... — искоса посмотрел на соратников Святослав, вскочил с кресла и подошёл к Севастьяну. — Завтра дружина будет готова к бою, мы поможем брату Олегу. Вижу, ты притомился. Долмат! Проводи гостя. Накорми, напои, обогрей и спать уложи. Идите, а мы подумаем, как быть дальше.

— Только спешите! — с мольбой взглянул Севастьян в глаза Святослава. — Побьют ведь наших супостаты!

— Ваш город зело крепок, — возразил князь. — Не скоро они с ним справятся. Ну что, друзья? — когда Олегов бирич ушёл, обратился Святослав к боярам. — Наш час настал! Брату помочь в беде надо. В поход пойдёт моя старшая дружина, а князь Александр останется на месте. Сторожи, брат, города.

— Святослав Иванович! — недовольно воскликнул Александр. — Мой удел — сраженья! Я с тобой!

Глаза Святослава гневно сверкнули.

— Ты — князь! А кто тута останется? Может статься, что Ахмат снимет осаду с Воргола и пойдёт тайными тропами на Липец, а мы все под Ворголом. Тебе не приходила такая мысль?

— Нет, — опустил голову Александр.

— Значит, всё ясно! — махнул рукой Святослав,— Князь Александр остаётся стеречь города, ему в помощь — воевода Гольцов. Со мной пойдут липецкая и младшая воронежская дружины с князем Даниилом при полном боевом снаряжении, с мечами и пиками. А теперь по домам, князю Александру остаться.

Когда все разошлись, Святослав Иванович сказал:

— Похоже, Сашка, началось то, чего мы опасались. Ахмат зарвался, но я уверен: мы разобьём супостата. А что дальше? Ногай этого нам не простит. Мне даже кажется, что он специально послал Ахмата на Воргол, — стерпим или нет?

— А ежели стерпим? — прищурился князь Александр.

— Всё равно Ахмат постепенно нас изведёт, — покачал головой Святослав. — Нет, ничего другого не остаётся, как принимать бой. Так что, брат, жди большой войны. И не в последний поход я иду, скоро и тебе придётся обагрить меч свой татарской кровью. Придут сюда татары, придут непременно. Не завтра, так через год, и мы должны их встретить достойно. Не обижайся, Сашка, на резкость мою и прости. Ещё раз прошу: береги города наши и людей береги!

Князь Александр крепко взял брата за плечи.

— А ты себя береги. Не лезь без нужды в пекло, ведь без тебя наше княжество погибнет. А лучше бы я с войском пошёл. В случае чего моя смерть не такая потеря.

— Ну хватит, брат, всё решено. — Князья обнялись и пошли готовиться к походу.

Ночи уже стали короткими. Утро выступления князя Святослава выдалось тихим и румяным. Ещё только светало, а дружина, звеня железными доспехами, была уже на конях. Перекрестясь, тронулись в путь. Скакать по утренней весенней зорьке было легко и даже весело. Достигли берега Дона севернее Галичьей горы, переправились и вскоре были уже в окрестностях Воргола. Западный ветер донёс дым пожарищ.

— Горят селения наших смердов, — догнав князя, сказал Севастьян. — Или посад. А может, и сам Воргол запалили басурманы!

— Дружина! Подтя-я-янись! Поспешать надо! — зычно скомандовал Святослав.

Отряд перешёл на галоп и уже скоро услышал шум сражения.

— Поспешим, богатыри-липчане! — снова крикнул князь. — Татары кровь русскую льют!

И липецкая дружина с ходу вступила в бой. От неожиданного удара в спину Ахматова рать смешалась. Из Воргола заметили подмогу, открыли ворота, и с неистовым рёвом конная дружина князя Олега врезалась в испуганную и расстроенную орду противника. Враг был смят и уже не помышлял о взятии города, думая только, как спастись из окружения. Ахмат, увидев отчаянное положение своего войска, с отборными татарскими и русскими воинами-предателями решил вырваться из смертельных объятий липецкого и воргольского воинств. Заметив неплотное кольцо русичей, наступающих с северной стороны, он направил удар своей конницы именно туда, ибо, уходя на северо-запад, не встречал, в случае погони, гибельной для себя речной преграды. Реки Сосна и Воргол остались позади и сбоку, и, пройдя несколько поприщ вдоль берега Воргола, Ахмат ушёл в степь, к Ногаю. С ним ускакали Рвач с сыном Антипом и зятем Дорофеем. От Дорофея не отставал Константин Ломов.

Поздно опомнились князья, что Ахмат сбежал. Увлёкшись уничтожением окружённых татар и предателей, они прозевали исчезновение зачинщика этой бойни.

— Где же Ахмат? — спросил после сечи князь Святослав.

— Наверное, в слободе, — ответил один воргольский дружинник.

— Как в слободе? — возразил второй.— Он был здесь. Я его хорошо знаю.

— Быстро в слободу! — приказал Святослав Иванович.

— Постой! — остановил его князь Олег. — Скоро ночь, а до слободы далеко, воины устали. Пускай отдохнут до утра, потом на слободу пойдём. Да и не одна она у Ахмата, надо их все разорить.

— А если сбежит? — не унимался Святослав.

— Он и так уж небось дал деру к Ногаю, — резонно рассудил Олег. — Ахмат не дурак, в слободе своей прятаться не станет. Наверняка уже по степи скачет, не догнать нам его.

— Тьфу! — плюнул князь Липецкий. — Вот напасть-то! — Он ударил плетью своего вороного жеребца и поскакал к воргольским воротам. За ним — князь Даниил со своими воинами и князь Олег с близким окружением.

— Как мы могли упустить этого выродка! — уже в трапезной Олега, выпив заморского вина и снова разгорячившись, не унимался Святослав. — Ведь ты же видел его из Воргола, — повернулся он к Олегу. — Почему не позаботился в первую очередь о поимке баскака?

— Да хватит тебе искать виноватых! — загорячился и князь Олег. — Может, и к лучшему, что убежал. А то, неровен час, мы бы его убили — и отвечай потом перед ханом. Баскак всё же, не простой воин.

— Плевать хотел я на твоего хана! — гневался князь Липецкий. — Этот баскак — грабитель и должен понести суровое наказание!

— Ну... знаешь! — скрипнул зубами Олег. — Ты потише насчёт хана. Он всё же царь над нами и, хочешь или нет, нужно его почитать.

— Да не царь он мне! Я сам себе царь в своём княжестве! — совсем вышел из себя Святослав. — И грабить моих людей никому не позволю: ни царю, ни баскаку!

Олег, видя бесполезность спора, примиренчески сказал:

— Ну ладно, ладно, князь. Время покажет, кто прав.

Поднялись ещё до света и к полудню были уже в Донщине. Небольшую охрану сразу перебили, угнанных в полон расковали и приказали идти по своим хатам. А добровольно сбежавших к Ахмату сковали и приготовили к отправке в Липец и Воргол.

— Где Рвач и Антип? Где Дорофей? — гневно сверкая очами, допытывался Святослав у пойманного Рвачова холопа Исая.

— Они были под Ворголом. Как туда ушли, так я их больше не видел, — дрожащим голосом отвечал тот.

— В цепях до самого Липеца тащить разбойника! — указал пальцем на Исая князь. — И двадцать плетей пока отвесить.

— Да не виноват я! — в голос закричал Исай. — Это Рвач, будь он неладен, меня сюда прислал! Я ж подневольный, у меня же хозяин есть! Меня заставили!

— Всем беглым — плетей! — велел князь. — И в цепях в Липец, а там определим вину каждого и наказание, какое кто заслужил.

Когда Исая увели на порку, к уху князя наклонился Семён Андреевич.

— А Исая при случае надо бы отпустить, — шепнул.

— Зачем? — отпрянул князь. На его лице было такое удивление, как будто бывший старший ловчий, а ныне советник и боярин князя Александра предлагает сжечь его дом. — Зачем? — повторил. — Исай — наш враг.

Семён Андреевич невозмутимо ответил:

— А для укрепления Дорофея в стане Ахмата. Ахмат сбежал, а наш Дорофей продолжит свою тайную службу. Ты же ругал Дорофея?

— Ну, ругал!

— И это слышал Исай. Дорофей не зря ушёл с Ахматом. При нём и Константин Ломов. Жди на днесь его с вестями из Ногаевой орды. А Дорофея в присутствии Исая нужно ещё пуще ругать: мол, предатель, такой-сякой! Исай, когда до Рвача доберётся, ему об том расскажет.

— Да жалко отпускать-то, — засомневался князь Святослав. — И будет ли овчинка выделки стоить? Дорофей и без его помощи при Ахмате удержится, а Исай на воле — это нам лишние хлопоты, а то и жертвы... Но вообще-то мысль хорошая! — встрепенулся вдруг князь. — Приведите гада.

— Не торопись, Святослав Иванович.

— Почему?

— Пускай отстегают.

— А если до смерти?

— Исай живуч, как пёс. Ему эти длинники на пользу пойдут. Ещё больше обозлится, а помереть не помрёт, — успокоил Семён Андреевич. — Давай так: я заставлю Дёмку Шумахова провести Исая мимо нас, а ты ругай почём зря Дорофея, за компанию с Рвачом и Антипом, конечно. А Исаю пообещай колесование, чтоб прибавить прыти.

— И как же он в цепях побежит? — поинтересовался князь.

— Об этом я позабочусь, высвобожу незаметно по дороге.

Когда Дёмка вёл Исая, князь на чём свет стоит крыл всех прихвостней Ахмата. Семён Андреевич при этом заметил, что у пленника слишком плотно сидят на ногах обручи цепей и тем самым доставляют огромное страдание. А услыша про колесование, Исай чуть в обморок не упал. И потом, уже в пути на Липец, совсем занемог, сел и не мог двинуться. Ноги затекли и сильно кровоточили.

— Этот гад не дойдёт, — сказал Семён Андреевич. — Дымарь, сними с него ножные оковы.

— Как снять?! — изумился кузнец.

— Клещами! — раздражённо пояснил боярин.

— Так он же, мерянская бестия, с первого привала сбежит!

— Куда ему бежать? Рвач дал такой прыти, что и пяток не видать было! — захохотал Семён Андреевич. — А без Рвача этот холоп с голоду подохнет.

Усмехнулись и окружающие. Дымарь покачал головой:

— Уйдёт, паразит! Лучше пускай бы тут издох.

— Ему тут издыхать никак нельзя, — возразил Семён Андреевич. — Он будет издыхать в Липеце на лобном месте, сначала на дыбе, а потом на плахе под колесом у Дёжкина. А пока пускай помучается, о смертушке своей лютой поразмышляет. А сбежать не сбежит, я его сам покараулю.

— Ну, твоя воля, Семён Андреевич, — пожал плечами Дымарь. — Ежели у тебя голова крепко на плечах держится, то я раскую, дело нехитрое.

— Но-но-но! — рассердился боярин. — Поговори мне ужо!

Несколько движений клещей и молотка — и цепи с ног Исая со звоном соскочили. Кровь ещё сильней брызнула из ран, и Семён Андреевич велел их перевязать.

Долго ль шли, коротко, но Исаю казалось, что слишком долго. Дорога тянулась вдоль Дона на юг. К вечеру достигли глубокого боярака, в котором за соснами скрывалось русское поселение, в коем сейчас не было ни души: после Ахматова погрома люди разбрелись кто куда. Некоторые, поняв, что спокойной жизни уже не видать, подались на север, в Карачев, а кто и дальше — в Москву, в Тверь, в Новгород. Скот частью порезали хозяева, частью разворовали татары, какой разбрёлся по лесу, одичал или стал жертвой хищников.

Отряд с пленными здесь и остановились на ночлег. Май уже дышал дурманящим ароматом черёмухи и цветов. Соловьиные трели в садах лелеяли слух, размягчая душу и делая её добрее. Усталых людей клонило в сон.

Исая посадили в отдельный хлев, который Семён Андреевич выбрал сам. Осмотрел внимательно, проверил все засовы; заметив ветхость потолка, через который, по его замыслу, и должен был уйти Исай, приказал:

— Добро. Заводите сюда!

Для охраны, опять же всем на удивление, боярин поставил совсем не имеющего опыта в военном деле, только что освобождённого из плена мужика по имени Евтей. На недоумённые вопросы дружинников спокойно ответил:

— Евтей дюже зол на Исая, сторожить будет крепко.

И Евтей заступил на пост. Долго он смотрел в звёздное небо, не смыкая глаз, но в конце концов сон одолел мужика. Исай же долго вглядывался в щели сарая, в ночную тьму, вздрагивал при каждом шорохе. В мозгу стучало: «Дыба, плаха, колесо...» И — лихорадочные мысли: «Если щас не сбегу — плахи не миновать... А сбежать можно через потолок и крышу. Но как туда забраться?..»

Аки зверь в клетке, заметался Исай по сараю. В минуты страшной опасности и смекалка, и силы его удвоились.

— Ага, вот какая-то доска... — Подтащил её к месту, откуда сквозь отверстие в потолке и крыше сарая виднелось звёздное небо. Осторожно приставил доску к стене и начал но ней карабкаться вверх. Кое-как дотянулся до потолка, но доска оказалась гнилой, и Исай полетел вниз, обрушив на себя обломки других досок, опилки, солому.

От шума проснулся Евтей. Прислушался — вроде тихо. Исай так затаился, что даже дыхания его не было слышно.

— Что это? — прошептал Евтей. — А можа, пленник бежать удумал?

Он подошёл к двери — заперта. Заглянуть бы внутрь, да ключ от замка остался у боярина.

«Доложить боярину? — подумал смерд. — Но он приказал не будить, что бы ни случилось. Да и нету боле никакого шума. Можа, это мне показалось? Да! Приснилось», — решил он. Сел на старое, угретое место и снова уснул богатырским сном.

Услышав могучий храп Евтея, Исай стал подниматься с большей осторожностью. Проделал в потолке приличную дыру и просунул голову через соломенную крышу. Звёзды висели так низко, что, казалось, их можно потрогать руками. Соловьи заливались вовсю, и кабы не этот их голосистый пересвист, то весь мир казался бы вымершим. Ни шороха, ни звука, только привязанные поодаль кони уплетали овёс, фыркая и переступая копытами. Исай заметил, что один конь не рассёдлан. «Неужто кто-то сейчас собирается в дорогу?» — подумал.

Наконец Исай решился на прыжок. «Ну, была не была!» — И прыгнул.

Падение было удачным. Ноги спружинили, и Исай повалился набок. Быстро поднялся и кинулся к коновязи. Отвязал осёдланного коня и повёл его в поводу, пока не вывел из боярака в лес. Там прыгнул в седло и, отъехав на приличное расстояние, погнал коня в намёт.

А коня для Исая Семён Андреевич поставил доброго. Проскакав вдоль берега Дона до Кривого Бора, холоп переплыл реку, держась за узду. Перебравшись на другой берег и даже не отжав мокрую одежду, беглец снова вскочил в седло и углубился в лес. Он был до того напуган угрозой жестокой казни, что, боясь погони, мчался не оглядываясь подальше от этого боярака под хлевами, от смертельной опасности. И по мере удаления от неё прямо какой-то животный инстинкт начал подсказывать ему дорогу к хозяину, к Ногайской орде.

Мятежный темник Ногай со своим юртом[63] кочевал южнее Северского Донца. С неделю его ставка находилась на берегу небольшой речушки Лугань. Ногай уже хотел приказать сниматься с места и продолжить кочевье, когда ему сообщили, что прибыл баскак Ахмат с вестями. Ногай тепло принял Ахмата.

— О! Темиров сын решил посетить наше серое место! — заговорил он ласково.

Ахмат был хмур.

— Чем опечалено твоё сердце, дитя моего друга? Присаживайся, выпей кумыса с дороги, это взбодрит твою плоть, очистит мысли, — посоветовал Ногай.

Ахмат выпил чашку кумыса, махнул рукой слуге. Тот принёс дорогие подарки, и баскак преподнёс их темнику. Когда церемония вручения даров закончилась, Ахмату было разрешено говорить.

— Прибыл я из края твоих улусников, о повелитель, Святослава Липецкого и Олега Воргольского и Рыльского, которые, забыв своё место, подняли руку на ставленника твоей милости — баскака...

— Не врёшь ли ты, Ахмат? — взъярился Ногай. — Русь мне покорна, и верно служат её князья. Вот недавно приезжал поклониться Великий князь Дмитрий Переславский. Заметь, не к Телебуге в Сарай приехал, а ко мне. Оставил в залог сына своего Александра. Так же поклонятся и эти мелкие князьки. Но меня тревожит другое: не перехлёстываешь ли ты там в своём усердии?

— Нет, Великий хан, — льстиво повысил титул Ногая Ахмат. — Олег и его родственник Святослав только называются князьями, а на самом деле они разбойники. Они уже снюхались с Телебугой, и тот благословил их на разбой против верного твоего слуги, меня то есть, законного баскака. А ты, Великий хан, проверь — и убедишься сам.

— Но как я проверю?

— А у них, в княжестве Липецком, есть местечко на Дону под названьем Лебедянь. Там водится много лебелей, и князь Липецкий тщательно охраняет это место, не веля никому туда заезжать и даже твоим людям не позволит. Пошли туда охотников-сокольников добыть дичи, чтобы проверить, допустят ли их к тому месту. И ещё, вызови их к себе в ставку на суд со мной и посмотришь, поедут или нет.

Ногай зыркнул на сидевшего рядом приехавшего недавно из Орды хазарина Самуила, встретив его хитрый взгляд. Самуил опустил глаза:

— Надо проучить этих русских негодяев. Пошли сокольников в Лебедянь, ты же хозяин этих земель и повелитель племён, на ней живущих. И если будет на то твоя воля, я бы сам поехал к этим нерадивцам с твоим повелением об их к тебе прибытии.

— Хорошо придумал! — поразмыслив, кивнул Ногай. — Поезжай.

Чтобы достичь родного Липеца, Константин Ломов загнал двух коней и сам чуть живой предстал пред очами князя. С момента появления в пределах Черлёного Яра Ахмата Святослав Иванович сильно изменился. Он стал более осмотрительным и мудрым, но и более раздражительным и вспыльчивым. Константина встретил в приёмной палате — уставший, с одутловатым лицом, признаком недосыпания и постоянных тревожных мыслей, не дававших ему забыться и отдохнуть.

— Ну что там в Ногаевом улусе? — не дожидаясь доклада Константина, спросил князь. — Как Дорофей?

— Плохи дела, Святослав Иванович, — еле держась на ногах, ответил посланец Дорофея.

— Да ты сядь, сядь, — участливо сказал князь. — А теперь рассказывай.

— Ахмат достиг Ногаева юрта. Темник кочует южнее Северского Донца.

— Ну и что?

— Ахмат настраивает Ногая против Липецкого и Воргольского княжеств и почти добился своего. Для проверки вашей благонадёжности Ногай снарядил необычное посольство: в Лебедяни собираются отстреливать лебедей для темника. Видать, Рвач рассказал Ахмату, а тот Ногаю, что ты, княже, слишком ревностно охраняешь это заповедное место. И если ты запретишь такую охоту или начнёшь чинить ещё какие препятствия посольству, Ногай пошлёт сюда карательный отряд.

— Так вот в чём дело, — опустил голову Святослав Иванович.

— И ещё, с отрядом едет хазарин по имени Самуил. Хитрая бестия этот иудей! Его больше всех и надо опасаться.

— Нам на своей земле их опасаться нечего, — запальчиво возразил князь. — Наглеть особо не дадим. А что Дорофей? Как вам удалось убежать из-под Воргола?

— Да это длинная история, княже. Мы пристроились к Ахматову отряду, вместе с Рвачом и Антипом, ну и добрались до Ногаевой орды.

— А Дорофей не на подозрении у Ахмата?

— Да что Ахмат! Он хоть и зверь, но совершенно наивный и ничего не слышит, когда деньги звенят. Вот Рвач — хитрец. Он, кстати, Ахмата на кровавые подвиги и подбивает. Возле жадного Ахмата Рвач не прочь и сам поживиться. Ведь ты, Святослав Иванович, ему не позволял грабежами заниматься, а при разбойнике Ахмате Рвач богатеет. А Дорофей? Дорофей Гаврилович при Рваче укрепился. Недавно примчался чуть не в цепях Исай. Непонятно, как нас нашёл, и главное, татары его нигде не тронули. Весь измученный, израненный — еле живой, словом. Я не знаю, откуда он сбежал и кто на него цепи надевал, только он что-то Рвачу по секрету сказал, и тот к Гаврилычу ещё ласковей стал. А до того на расстоянии держал.

Святослав Иванович с облегчением вздохнул: «Слава Богу! Получилось так, как мы хотели. Хитёр же Семён Андреевич!» — и улыбнулся.

Константин заметил, что князь его не слушает, и замолчал. Тишина длилась недолго. Святослав Иванович очнулся и глянул на Ломова.

— Хорошо-хорошо. Мы их встретим, — сказал хрипло. — А ты ступай, отдохни.

Князь позвал прислугу и велел накормить разведчика, проводить домой и дать ему выспаться.

Самуил прибыл с отрядом татар в Липецкое княжество в конце лета. И пожаловал-то, как назло, в праздник летопровождения — первого сентября. В этот день на Руси встречали Новый год.

Праздник начался с утра. Вся монашеская братия Поройской пустыни с игуменом Зосимой во главе, отслужив молебен в Успенской церкви, собралась в крепости Липец. Надев праздничный наряд, в сопровождении ближних бояр вышел к монахам Святослав Иванович Липецкий.

— С Новым годом, отец Зосима! — сказал князь.

— С Новым годом, Святослав Иванович, — ответил игумен и осенил его благословением, а затем благословил на все четыре стороны народ липецкий.

И пошла горой гульба! Были открыты бочки с вином, брага и мёд лились рекой. Сам князь, ради праздника, выделил для неимущих долю запасов из своей казны на питейные дела. А напившись, люди сошлись за городом на кулачки. Воронежские отроки, объединившись с онузскими, встали против липецких. Но липецкие попроворней ребята и посильней.

— Эй, онузяга! — задорно кричали хмельные липчане. — Слетайте сюда вместе с воронятами, мы вам подсыплем ячменя!

Стенка на стенку пошла. Хоть и пьяный был народ, но всегда придерживался строгих правил: бить только кулаками, ежели кто упадёт, ногами не топтать.

В разгар схватки и показался с воргольской стороны отряд Самуила.

— Ребята! Татары! — крикнул Антон Свиристелкин.

Все замерли от удивления. Злые, с разбитыми скулами и носами, припухшими губами и кровоподтёками под глазами, кулачники недолго думали.

— Бей их! — крикнул кто-то из толпы.

Все разом пришли в движение, и многостенная орава кинулась на татар. Степняки схватились за луки, и несколько сражённых стрелами парней упали замертво. Но и русичи не растерялись. В ход пошли тут же выломанные дубины, и не успели татары вложить в луки ещё по стреле, как наши уже стаскивали всадников с коней. Били их кольями, а некоторые успели вырвать из неприятельских рук сабли и пустить в ход. Завязалась кровавая драка.

До князя не сразу дошла весть о случившемся, но когда узнал об этом, то в полном вооружении выскочил из крепости с дружиной и кинулся на выручку татарам. Однако окрики его и дружинников не помогли. Увлечённые дракой, липецкие отроки не слышали его и продолжали бить степняков. Только несколько человек удалось вырвать у разъярённых парней, каким-то чудом спасся и Самуил. Наткнувшись на стену княжеской дружины и увидев князя, пьяный народ наконец остановился.

— Святослав Иванович! — рявкнул Егор Клешнев. — Отдай разбойников нам на потеху! — И толпа снова угрожающе зашевелилась.

— Стойте! — поднял меч князь. — Опомнитесь! Грех великий на праздник проливать кровь гостей!

— Не гости они нам, — поддержал Клешнева смерд с Репеца Артём. — Они поганые тати, а поганых бить не грех. Они больше нашей кровушки полились!

— Стойте! Кому говорят?! — угрожающе замахнулся обоюдоострым мечом Святослав. — Кто ещё кровь прольёт, будет осуждён на позорную смерть!

Толпа, услыша такие угрозы, отхлынула и стала остывать.

— Уведи их немедля, — кивнул в сторону дрожащих от страха татар Долмату князь.

Долмат повёл степняков в кремник. Святослав Иванович с небольшой дружиной остался с народом.

— Что же вы наделали, друзья? — привстав на стременах, с печалью вопросил у отчаянных отроков князь. — Это ж посланники! Быть беде. Ногай этого не простит!

Люди молча опустили головы. У многих хмель как рукой сняло. Потом начали падать на колени.

— Прости нас, княже! — завопили.

— Бог вас простит, — ответил растроганный князь. — Но басурманы нам не простят. Подымайтесь с колен. Воплями теперь не поможешь. Готовьтесь к войне.

«Ну вот, всё само собой и разрешилось, без лебедей», — подумал и повёл дружину обратно в крепость. Но вдруг остановился:

— Сколько народу побито?

— А кто его знает, — вздохнул кто-то. — С десяток, наверно.

— Похоронить чинно! — И галопом помчался к воротам кремля.

Самуил успел за время отсутствия Святослава опомниться и встретил его уже как хозяин: предъявил Ногаев ярлык:

— Головой ответишь, князь!

Святослав Иванович сверкнул глазами:

— В моих хоромах не кричать! А отвечать я буду только перед своим Богом, Иисусом Христом!

Самуил трусливо опустил глаза:

— Хорошо, я завтра уеду. Тебя же, князь, и Олега Воргольского ждёт у себя хан Ногай.

— Олегу Воргольскому твои слова я передам, но сам являться к темнику Ногаю не желаю. Повторяю: на земле своей я хозяин, а ответ держать буду после смерти только перед Богом.

— До Бога далеко, до Ногая близко, — буркнул под нос хазарин.

— Что?

— А то! Прикажи своим головорезам, чтоб не чинили препятствий нашему возвращению.

— Хорошо, проводим, — строго кивнул князь. — Долмат!

— Я тут, княже!

— Проводишь татар и этого хазарина до Половецкого шляха. Да возьми дружинников побольше, не дай нашим опять разъяриться.

Самуил злобно посмотрел на Святослава и отвернулся.

Князь Олег Воргольский узнал о случившемся с Ногаевым посольством в Липеце и в мгновение ока прискакал к Святославу.

«Лёгок на помине, — поморщился Святослав, увидя в окно примчавшегося на взмыленном коне родственника. — Сейчас будет поучать, что мне нужно делать».

— Как ты мог допустить расправу над посольством? — скинув на ходу кафтан, начал укорять хозяина гость. — Виновных наказал?

Святослав внимательно посмотрел на Олега:

— А ты что, приехал над моими людьми суд чинить? Аль Липецкое княжество и Черлёный Яр уже в твоё владение перешли?

— Но ты понимаешь, что вы натворили? — перебил Святослава Олег. — Ведь гнев Ногая падёт не только на твоё княжество, а и на весь Черлёный Яр, и на княжество Воргольское. Ты понимаешь, что уже скоро надо ждать Ногаеву рать? Ну, допустим, ты и твои разбойники пострадают, и поделом. Но я-то за что страдать должен?

— Да не горюй, — усмехнулся князь Святослав. — Самуил и тебе велел к Ногаю явиться, так что езжай на Северский Донец, Ногай сейчас там кочует. Падай на колени перед самозваным ханом, оправдывайся и всё вали на меня. Может, и простит. Только вот не знаю, простит ли за это тебя настоящий хан из Сарая Телебуга. Он люто ненавидит Ногая за его самоуправство. И вспомни князя Дмитрия Переславского, поклонившегося Ногаю. Кому Телебуга отдал ярлык на Великое княжение Владимирское? Езжай-езжай, попытай счастья. Я же ни к Ногаю, ни к Телебуге не собираюсь.

— Да ты, князь, ошалел? К Ногаю мне ехать незачем! — возмутился Олег. — Мой властелин — царь царей Телебуга, у него и буду искать покровительство и защиту. Советую и тебе к царю явиться, только не уверен, простит ли он тебе гибель Ногаевых нукеров. Хоть они ему и противники, но всё ж татары. А мне тут оставаться смысла нету. За твои лихие дела я отвечать не хочу!

Князь Воргольский схватил кафтан:

— Ефим! Седлай коней! Домой возвращаемся.

Ефим от неожиданности раскрыл рот, но, увидев свирепый взгляд князя и боясь получить батогов за промедление, опрометью кинулся по лестнице вниз. Следом — Олег. Святослав крикнул ему вдогонку из окна:

— Сестру не хочешь проведать?

Олег недовольно махнул рукой, как мальчишка прыгнул на коня и поскакал к воротам детинца.

А Святослав Иванович возвратился в приёмную палату.

«Никому не понять меня в этом суетном мире, — думал он. — Даже брат жены, и тот в момент опасности отвернулся. Да он просто трус и негодяй и ради спасения собственной шкуры готов на предательство. Но что же делать? С Ногаем мне одному не справиться...

Стоп! — мелькнула в голове мысль. — А пошлю-ка я верного человека к князю Мстиславу Михайловичу Карачевскому. Тот смелый воин, может, вдвоём и отобьёмся. Но кого послать? Дорофей у Ногая, Василий Шумахов в Орде. Так... Шумахов...»

— Постой-постой! — заговорил князь вслух. — Дёмка! Не бирич, но малый шустрый, сделаем биричем. Хотя к Мстиславу Михайловичу и необязательно бирича посылать. Главное — доставить весть об угрожающей мне опасности. Долмат! — крикнул Святослав.

Следом за стремянным вошла и Агриппина Ростиславна.

— Дол мат, найди Дёмку Шумахова, да побыстрей!

— Слухаю! — рявкнул, аж княгиня вздрогнула, Долмат и скрылся за дверью.

— Милый мой соколик, — ласково заговорила жена. — Что произошло у вас с Олегом? Почему он так поспешно ускакал?

— Я предлагал ему с тобою повидаться, да он не захотел, — целуя Агриппину, ответил князь. — Видно, не особо ты ему нужна.

— Но ведь на то должна быть причина?

— А причина в случившемся с татарами. Твой братец заместо того, чтоб совместно решить, как обороняться от врага, начал обвинять меня в разжигании войны и требовать, чтоб я поехал к Телебуге на суд. Но ты же знаешь, что за убийство послов в Орде карают смертью. Смерти-то я не боюсь, но татары пришлют сюда карателей для расправы над всеми, и виноватыми и безвинными. Тем более не Телебуга зовёт на суд, а Ногай. Посуди сама, зачем я туда поеду? — Князь опустился на лавку, княгиня рядом, положив голову на плечо мужа.

— А может, обойдётся? — Голос её задрожал. — Ведь не так страшен чёрт, как его малюют. Я тебе, конечно, не советчица, но запомни: без тебя на этом свете мне места нету. Умру с тобой!..

Через несколько часов в терем явился Демьян Шумахов. Весь как на иголках, словно конь ретивый, глаза что угли сверкают. Снял шапку, поклонился в пояс, свесив чёрную курчавую голову:

— Слушаю, Святослав Иванович.

— Подойди сюда, добрый молодец, — поманил пальцем Демьяна князь. — Сядь на лавку.

Демьян присел.

— Вот что, Демьян Василия. — Демьян аж покраснел, услышав из уст князя своё отчество. — Хватит тебе около бабьей юбки ошиваться, пора и посерьёзней делом заняться, чем на посылках у князя Александра бегать. Дело ждёт тебя угодное для всего княжества, но, сразу скажу, весьма опасное.

Демьян вскочил и снова поклонился:

— Рад служить князю Липецкому!

— Сядь! И запомни: не князю ты служишь, а княжеству. Народу, вверенному князю Богом. Знаешь, где находится Карачев?

— Знаю, — кивнул Демьян. — Через Воргол надо ехать.

— Ну так вот. Поезжай в Карачев, но не через Воргол. Князь Олег нам теперь враждебен, и потому направляйся на Лебедянь. Не доезжая Лебедяни, переплывёшь Дон у устья Красивой Мечи и вдоль этой реки — прямо на Карачев. Грамоту писать не буду, передай князю Мстиславу на словах, что мне зимой будет нужна помощь, татары грозятся разорить наше княжество. Если он сможет, то пускай по первому зову гонца придёт с дружиной на подмогу. Понял?

— Понял, — встал Демьян. — Когда ехать?

— Завтра. И возьми в подручные надёжного человека, дорога нелёгкая. Есть верный друг?

— Есть! — радостно кивнул Демьян. — Иван Сшибанов.

— Это не тот ли, который медведя поймал? — поднял бровь князь. — Если тот, то выбор хорош. И главное — не горячись. Будь осторожен с воргольскими, что-то неладное у них творится. Князь Олег, видать, испугался и от страха готов даже на предательство, лишь бы угодить татарам и отвести их гнев от своей земли в нашу сторону.

Князь помолчал. Потом вздохнул:

— Ну иди. Дай Бог счастливой дороги!

Демьян выбежал из терема как очумелый, прямо с лестницы прыгнул в седло, поднял коня на дыбы и поскакал домой.

В избу Демьян вбежал в радостном возбуждении.

— Маша! — с порога крикнул. — Собирай в дорогу! Харчей, одёжу, а я к Ванюшке...

— Куда ж так скоро?! — всплеснула руками Мария.

— Не велено сказывать. По Князеву заданию, — отрезал Демьян.

— Что?.. Куда?.. Вот черти окаянные! — хлопая ладонями о шаровары, завопил дед Шумах. — Один непутёвый, а другой ещё непутёвей. Никакой управы на паразитов!..

— Ого-го! — ввалился Демьян в хату Ивана Сшибанова, горделиво запрокинув голову. — О, и Силай тута!

Он потрепал по плечам удивлённых друзей.

— Ванюха! Собирайся в дорогу! — не откладывая дела в долгий ящик, приказал.

— Да ты сядь сперва, не суетись, — степенно проговорил Иван. — Ну а теперя гутарь толком, куды ехать и зачем?

Дёмка, продолжая важничать, подозрительно посмотрел на Силая, давая понять, что тому не след знать о его планах.

— Куды ехать-то? — повторил Иван.

— За кудыкину гору! — гоготнул Демьян. — Прутья ломать, тя по заду стегать!

— А ежли сурьёзно?

— А ежли сурьёзно, то князь приказал нам ехать в Карачев. — Демьян снова покосился на Силая: — А ты — молчок! Не то...

— Что «не то»? — обиделся Силай. — Что я, лазутчик какой? Чего уставился, черномазый? Взял бы лучше с собой, втроём веселей.

— Я бы взял, — расстегнув ворот кафтана, развалился на лавке Шумахов, — да князь велел вдвоём, а ослушаться я не могу.

— Да ты и не ослушивайся, — хмыкнул Силай. — Кто узнает, что я с вами?

Демьян уставился на него своими угольно-чёрными глазами и, поёрзав на лавке, принял решение:

— Ладно, собирайся и ты! Втроём и правда веселей и сподручнее.

Сладкозвучный утренний перезвон колоколов в Успенской церкви звал прихожан к молитве, когда троица выбралась на Суздальский шлях. Разноголосый птичий хор преследовал путников, которые ехали так быстро, что, проскакав несколько поприщ по лесной чаще, задолго до полудня были уже на берегу Дона, в том месте, где впадает в него Красивая Меча.

— Силай! — крикнул Шумахов, придерживая своего ретивого жеребца. — Где переправа? Ведь мы когда-то здесь бывали. Говорят, тут разбойники дюже лютые шляются.

— Детские сказки, — пробасил Иван.

Выехали на крутой берег Дона, и глазам открылась во всём своём сиянии и просторе голубая гладь обнявшихся при слиянии Дона и Красивой Мечи. Сползающие с берега к воде кустарники и причёсываемые ветром деревья точно вглядывались в казавшуюся бездонной речную глубь.

— Чуть выше надо взять, — указал кнутовищем на север Силай. — Тута не пройдём. Красивая Меча воды поддаёт, да и береговые кусты — не пролезешь.

Глаза ребят сверкали от удовольствия и удали. Как же! Впервые в жизни выполняли столь ответственное задание. Они ринулись вдоль берега, ища переправу, и наконец отыскали удобное место, где Дон был не очень глубок.

— Тута мелко. — Силай пустил своего гнедого вброд. — Пошли.

И друзья вошли в реку. Дон здесь действительно был мелким, лишь кое-где вода доставала до брюха коней. Противоположный берег пологий, но заросший частым кустарником. Не ведая об опасности, посланцы князя углубились в чащу и не успели ахнуть, как послетали с коней на землю и были тут же связаны незнакомцами. Демьян сначала подумал, что это люди князя Олега выследили их, но потом усомнился в своей догадке.

— Ха-ха-ха! — заржал один из нападавших, здоровый и лохматый, как ведьмак, детина. — Попались!

— А у них, поди, и серебришко с золотишком имеется, — прохрипел маленький, сгорбленный, тоже весь заросший волосами и одетый в рванье мужик.

— А кони хороши, атаман! — порадовался добыче третий, ничем особо от остальных не отличавшийся. Всего же в шайке, как насчитал Демьян, было шестнадцать человек.

— Вот тебе и детские сказки, это же разбойники! — успел шепнуть Ивану Силай, пока их, связанных, тащили из кустов на лысый левый берег Красивой Мечи.

— Разбойники, — горестно шепнул и Демьян. — Ну, тогда нам крышка...

Солнце уже высоко поднялось над горизонтом, но косо смотрело через деревья на землю. Разноголосое пение и щебетание птиц заполняло весь лес.

Разбойники немного протащили пленных, потом развязали им ноги и вывели к берегу Красивой Мечи в том месте, где она уже готовилась слиться с батюшкой-Доном. Перешли с левого берега на правый по связанному лыком плавающему бревенчатому мосту, и на земле разбойники снова положили полонённых на траву и связали им ноги.

— Та-а-ак, это наши владения, — заявил тот, которого называли атаманом. — Вы, не спросясь, зашли к нам, значит, тута и должны сложить головы. А чтоб не воняли, ройте себе могилы. Не мы же, в сам деле, должны для вас стараться! — заржал, оскалив жёлтые зубы, атаман и оглянулся на свою шайку.

Та ответила дружным весёлым хохотом.

— Рыть будете по-одному, — снова заговорил атаман. — Мы люди бедные, и лопата у нас одна. Развяжите вон того первым, — указал на Силая.

Под прицелом луков Силай, озираясь по сторонам и потея, начал снимать тупой лопатой верхний, дерновый слой почвы.

— Хучь бы лопату наточили, гады, — буркнул недовольно себе под нос.

— Копай той, какую дали! — разозлился атаман. — А то зубами заставим землю грызть.

— Дольше проживу! — не сробел Силай.

Атаман прекратил бесполезный разговор, а Силай всё-таки снял с трудом верхний слой земли и начал углубляться вниз. Подчищая дно ямы, он, сознательно медля, понемногу выбрасывал землю наружу и продолжал стрелять глазами по сторонам.

— Кунам, — обратился один из разбойников к атаману. — А пленырь никак сбежать хочет. Гля, как зыркает окрест!

Кунам лениво посмотрел на копача собственной могилы, махнул рукой и сквозь зубы процедил:

— Да куда ему бежать? — и снова заржал, как жеребец.

И остальные опять громко засмеялись, в том числе и те, кто держал на прицеле Силая. Задирая вверх клочковатые бороды и трясясь всем телом, они ослабили тетивы и опустили луки. Этим и воспользовался Силай. Он, в мгновение ока спружинив ногами, вынырнул из ещё неглубокой ямы и метнулся к берегу реки. Разбойники от изумления открыли рты и опомнились только, когда Силай, ласточкой раскинув руки, подпрыгнул и полетел с обрыва в реку. Один из разбойников успел-таки выстрелить, и на излёте стрела настигла беглеца, но он уже скрылся в воде.

— Держи его! — заорал Кунам, и вся ватага ринулась к берегу. Молодой разбойник нырнул.

— Рус! Куда? — ещё громче заорал атаман. — Там мелко, сынок! Разобьёшься!

Однако Рус не разбился. Немного погодя вынырнул, вертя головой, но пленника не было.

— Его нету! — крикнул Рус.

— Бегите вдоль берега по течению! — приказал Кунам. — Коли не расшибся, должен где-то выплыть!

— Смотрите кровь! — буркнул пожилой разбойник. — Он ранен, кровь должна быть видна!

И все, забыв про остальных полонянников, кинулись вдоль берега реки.

— Иван, — глухо прохрипел Демьян. — Ползи сюда. Постарайся зубами развязать мне руки, а потом я тебя развяжу. Быстрей, пока они разбежались.

Узел был сложно запутан и не поддавался. Тогда Иван стал рвать верёвку зубами и вдруг вскрикнул.

— Ты что? — шикнул Демьян.

— Жуб шламал! — прошепелявил Иван. Наконец он перегрыз верёвку, и Демьян подкатился к яме, схватил лопату и несколькими ударами перерубил ножные путы. Потом он освободил Ивана.

Разбойники же продолжали метаться по берегу, удаляясь к устью. Парни той же лопатой порезали упряжь у оставленных разбойниками коней и дунули в лес. Отбежав на безопасное расстояние, остановились.

— Вань! — тяжело выдохнул Демьян. — Нельзя бросать Силая. Он ранен и должон где-то выплыть. Я остаться не могу, мне нужно выполнить поручение князя. Останься, Вань, разыщи Силая.

— А ты-то один справишься?

— Теперь умней буду и до Карачева змеёй поползу. А ты найди Силая. Если он слишком тяжёл, скачи с ним в Липец. А если ничего, то ждите меня в устье Птани, ладно?

— Ладно, дуй. Да будь осторожен.

Демьян добрался до Карачева к утру следующего дня. Его впустили в крепость.

— Кто таков? — спросил стражник.

— Гонец от князя Святослава Липецкого, — еле выговорил от усталости Демьян. — Мне бы князя Мстислава Михайловича.

— Ох, не в доброе время пожаловал ты, гонец, — печально покачал головой стражник. — Могу отвести тебя к воеводе Евлампию, а князя нету. Беда у нас приключилася. Племянники Мстислава Михайловича, князья Брянские, захватили Мосальск. Туда и уехал он с дружиной.

— Тогда и я поеду в Мосальск, — заявил Демьян.

— Куды тебе! — удивился стражник. — Еле на ногах стоишь, на первом повороте свалишься. Передохни, перекуси мал-маля, а там видно будет. Щас позову воеводу...

— Нет, не могу! — Демьян из последних сил влез на коня и поскакал прочь.

Полпути до Мосальска Демьян проехал без приключений, но, переправившись через Жиздру, наскочил на десяток вооружённых всадников. Сопротивляться у Демьяна уже не было мочи, и его выбили из седла, а на земле обезоружили.

— Да это ж татарин! — вглядываясь в смуглое лицо пленника, молвил один из нападавших.

И тут Дёмка сглупил. Наверняка татарина не тронули бы ни брянцы, ни карачевцы, но он был слишком бесхитростным и гордым.

— Я те дам за татарина! — Демьян нанёс сокрушительный удар кулаком в челюсть обидчика, вскочил на коня и нырнул в чащу леса.

Проскакал с полчаса, остановился, прислушался — погони не было.

Ночь он провёл в лесу, а утром выбрался к большой поляне и увидел на ней скопление ратников.

«Дружина князя, — подумал. — А какого? Брянского али Карачевского?»

Наученный опытом предыдущих встреч, Демьян, проявляя осторожность, начал всматриваться в дружинников. Но кто ж их разберёт — чьи? А не знамши высовываться нельзя.

И вдруг от основной массы воинов отделился всадник и поскакал прямо в его сторону. Демьян подумал, что обнаружен, и нырнул в чащу. Остановился, присмотрелся и понял, что дружинник едет не по его душу, а видимо, по заданию своего воеводы.

Шумахов сорвал с бедра аркан и трусцой, не показываясь на глаза неприятелю, направился ему наперерез. Когда тот приблизился, Дёмка метнул аркан, и всадник, как скошенный сноп, свалился на землю и неистово заорал:

— Робяты! Брянские сволочи тута!..

Этот вопль объяснил Демьяну всё. Он подбежал к пленнику и, распутывая аркан, спросил:

— Так ты Мстислава Михайловича Карачевского человек?

— А сам не видишь, сволочь?! Чего тебе от меня надо?

— А ничего не надо. Прости, коль причинил тебе боль, но я сволочь не брянская, а липецкая.

— Какая такая липецкая?

И Демьян рассказал какая. Подъехали ещё всадники. Один спросил:

— Кто это?

— Да князя нашего спрашивает, — буркнул недавний пленник Демьяна.

— Князя? А ты что стоишь? — вдруг разъярился другой всадник, видать, воевода. — Тебе какое задание было? Чтоб мигом — одна нога здесь, другая там!..

Обиженный карачевец поспешно ускакал, а Демьяна отвели к князю Мстиславу в походный шатёр.

— Посланник моего друга — мой друг, — приветствовал Демьяна Мстислав Михайлович. — Садись, гостем будешь.

— Да я не гостевать к вам явился. Беда у нас... — И Демьян рассказал, зачем приехал.

Князь Мстислав, опустив голову на грудь, задумался. Мрачные то были мысли. «Какая помощь, когда сам еле справляюсь со своими непоседливыми племянниками?» — думал он. Вокруг князя сидели такие же суровые соратники, и на их лицах читалось то же: «Какая помощь? Самим бы кто помог».

Наконец Мстислав Михайлович поднял тяжёлый взгляд на Демьяна:

— Я рад бы и подсобить Святославу Ивановичу, но видишь, у нас тоже беда! Родные племянники, внуки Михаила Черниговского, брянские князи, затеяли тяжбу ратную. Хотят отнять у меня Мосальск, привели татар на подмогу. Всё княжество разорили, грозятся завоевать и Карачев. Считай, кажный год наводят на меня, грешного, поганых степняков. Вот и сейчас дерёмся с племянниками за Мосальск... — Мстислав Михайлович помолчал и добавил: — Ежли к зиме отобьюсь от брянских князей, то пришлю на подмогу дружину. Однако точно обещать не могу. Только уйдут мои люди в Липец, так племяннички в Карачев и нагрянут... Ты когда думаешь возвращаться?

— Сейчас!

— Брось. Обратной дороги не выдержишь. Проводи его, Евсей, в походный шатёр. Уже вечереет, выспись, а рано утречком, с первыми петухами, отправишься назад. Тебя проводят до Липецкого княжества мои люди. Антон! — обратился князь к румяному богатырю. — Снаряди пять человек в дорогу, и сам за старшего. Да, поезжайте через Новосиль. Заодно завернёшь к брату моему, князю Симеону Михайловичу Новосильскому. Попроси, чтоб помог мне против Романовых отпрысков. Всё! — махнул он рукой и повернулся к боярам.

Проводив Демьяна, Иван вернулся к разбойничьему гнезду. Слез с коня, привязал его и подменного в ещё свежем буреломе и начал бесшумно пробираться к месту своего недавнего пленения. На той поляне суетились разбойники.

— Почему они сбежали?! — орал Кунам. — Свиридов Ты должен был смотреть за полонянниками и лошадьми! — И, размахнувшись со всего плеча, так вытянул разбойника кнутом, что Иван аж вздрогнул, а Свиридон, извиваясь от боли, кинулся прочь, как побитый пёс.

— За что бьёшь, атаман?! — кричал он. — Все побежали — и я побежал!

— Вот тебе, чтоб не бегал! — свистел в воздухе кнут. — Вот тебе! Вот тебе!..

Свиридон, спасаясь от гнева Кунама, прыгнул в воду и быстро переплыл реку. И вдруг заголосил:

— Вон он! Вон он!

Скоро вся ватага была рядом со Свиридоном. На песчаном берегу Дона под кустом лежал окровавленный и без сознания беглец. Прыгая в воду, Силай набрал полную грудь воздуха и, нырнув, поплыл сначала по течению Красивой Мечи, а уже в Дону свернул против течения, сбив тем самым с толку преследователей. Вынырнув возле берега, он осторожно выбрался на сушу и только тут, прячась под кустом, осмотрел рану — насквозь прострелено левое плечо. Превозмогая боль, Силай сломал конец стрелы с оперением и, стиснув зубы, рванул за наконечник. Из раны хлынула кровь, и от резкой боли Силай потерял сознание, а очнувшись, увидел под собой лужу крови. Он не растерялся, разорвал рубаху и перевязал рану. Однако кровь не останавливалась, силы покидали парня, в глазах запрыгали зайчики, и он начал погружаться в сонную бездну.

— Тяпка! — рявкнул атаман одному из разбойников. — Возьми несколько человек, свяжи плот и отвези его в наш хутор. А ты, Коновал, останови кровь, а то помрёт.

Тяпка с помощниками начали строить плот. Коновал, колдуя над раной Силая, какими-то мазями мазал сначала по краям, а потом вдавливал снадобье вовнутрь. Наконец кровь остановилась. Коновал вынул из кармана чистый клок материи и перевязал ею плечо Силая, достал глиняную фляжку, налил немного содержимого в ладонь и начал втирать больному в виски. Дыхание Силая успокоилось, щёки зарозовели.

— Жить будет, — сказал Коновал.

А тут и плот готов. На него настелили скошенной травы с уже успевшими нападать разноцветными осенними листьями, сверху накинули потрёпанный плащ, осторожно положили на эту постель вялое тело Силая. На плот влезли три человека, остальные вновь переплыли Красивую Мечу, сели на коней, ругая на чём свет держится ребят, попортивших упряжь, и вся шайка, снявшись со стоянки, ускакала вниз по Дону.

Иван наблюдал за происходящим из кустов. Когда всадники умчались, он сбегал за своими лошадьми. Одну оставил, а на своей кобыле, продолжая прятаться в лесу, сопровождал вдоль берега плот вниз по течению Дона. Когда же лес кончился, Иван заметался, не зная, что предпринять.

Наконец он решил оставить в лесу и кобылу, а самому идти пешком. Прячась за мелким желтеющим кустарником, где шагом, где бегом, а где и ползком он продолжал преследовать плот, пока не достиг ещё одного девственного леса — урочища Плющань. Пробираясь меж зарослями вишен и берёз, Иван вышел на берег Дона, который делал здесь кривую излучину вправо. Плот же начал приставать к устью какой-то речушки. Подойдя поближе, услышал голоса:

— Ну что? Живой?

— Живой.

— Кунам приказал, чтоб полонянника перенесли в его избу. Сам, говорит, за больным ухаживать будет.

— Тащи сюды плот! В Плющань тащи!

— Зачем в Плющань? Она не ныне-завтра пропадёт, и плот тута останется.

— Тащи, Кунам велел. Он говорит, что пока плот не занадобится. На Дону он далёко виден будет, а тута, в укрытии, не заметен. Понял, морда твоя тупая?

Иван смекнул, что за Силаем будут ухаживать и что Плющань — это речушка, которая почему-то может пропасть.

«Так, Силай пока в безопасности, где он — знаю. Надо встречать Демьяна», — решил Иван и побежал в обратную сторону.

В устье Птани было тихо. Иван заметил Демьяна в окружении чужих всадников, приготовился было выручать друга, однако услышал вполне мирную беседу. Демьян же увидел Ивана без Силая и оцепенел. По лицу его пошли красные пятна.

— Что, убили?..

Его спутники переглянулись:

— Кого убили?

— Да нет, — махнул рукой Иван. — Живой. Только в плену.

— А почему не выручил?

— Да погоди! Эти люди с нами? — глянул Иван на Демьяновых сопровождающих.

— Нет! — мотнул головой Шумахов.

— Так прощайся и поехали. Дорогой всё расскажу.

Попрощавшись с карачевцами, Демьян с Иваном продолжили свой путь.

— Надо немедля выручать Силая, — заявил Демьян, выслушав Ивана.

— Непросто будет, — почесал затылок приятель.

— А ты предлагаешь бросить его в беде? — разъярился Демьян, резко остановив Малого, который аж поднялся на дыбы. — Если ты можешь так поступить, то я не могу!

Иван тоже натянул поводья:

— Не горячись, Дёмушка, а выслушай. Во-первых, Силай в безопасности.

— Откуда знаешь?

— Оттуда! Я слыхал, как атаман велел своему лекарю, чтобы тот сделал всё для спасения Силая. Видать, Силай атаману понравился, и он хочет соблазнить его в шайку. И ещё. Если щас мы его вызволим, то боле навредим. Парень всё время в беспамятстве. А напомни-ка: зачем тебя посылал князь?

— Как зачем? — сверкнул угольными глазами Демьян. — Просить Мстислава Карачевского о помощи!

— Во-во! Ну а ежели мы к разбойникам в лапы попадём, кто сообщит Святославу о твоих переговорах с князем?

И этот довод сразу остудил пыл Демьяна.

— Скачем живей! — воскликнул он. — Да подальше от этого разбойничьего гнезда, а то и впрямь заданье Святослава Ивановича не выполним!

Демьян завернул жеребца влево и вытянул плёткой. Конь рванул с места в намёт. Следом, еле поспевая, пустил свою пегую кобылу Иван.

«Силаюшка, дорогой, потерпи немного, мы за тобой обязательно вернёмся!» — со слезами на глазах клялся Демьян.

— Этого и стоило ожидать! — тяжело вздохнул помрачневший Святослав. — Одни мы остались. И Олег воевать не хочет. Небось уже послал шептуна к Ногаю, чтоб отвести грозу от своего княжества. Агафон! — позвал тиуна.

— Тута я, княже!

— Костя Ломов очухался?

— Очухался, княже, и готов ехать, куда пошлёшь.

— Давай его сюда!

— Слушаю! — Агафон удалился.

— Ну, иди отдыхай, Демьян, долго отдыхать не придётся.

— А можно я с Иваном в лес проскочу? — неожиданно спросил Шумахов.

— Зачем это? — удивился князь. — Ещё не наскакался? Иль русалку где заприметил? Грех это женатому человеку!

— Да поохотиться, — слукавил Демьян.

— Ну, на это дело ты не у меня отпрашивайся, — улыбнулся Святослав. — А впрочем, — посерьёзнел, — не боле двух дней гуляй. Дня через два можешь занадобиться. Понял?

— Понял, княже, через два дня буду дома, — пообещал Демьян.

Он не хотел открываться, что брал с собой третьего человека. Да ещё рассудительный Иван предупредил, чтобы не просил у князя подмоги. Святослав Иванович, конечно, не откажет, пошлёт на выручку Силая большой отряд, что наделает много шума и может невольно погубить парня. Лучше действовать потихоньку.

Князь остался один.

«Нужно сходить на Рудную гору, в Успенскую церковь Господу Богу помолиться. Может, отведёт беду от княжества...»

Святослав Иванович остановил задумчивый взгляд на входной двери. «И с отцом Зосимой надо встретиться, — снова побежали мысли. — Надежды на спасение всё-таки нету, и пускай Зосима в проповедях готовит людей к подвигу, к смертельной схватке с татарвой. Живыми басурманам не сдадимся, лучше умереть в сражении. Как говорил мой пращур Святослав Завоеватель: „Мёртвые сраму не имут. Ляжем костьми за землю русскую¹¹».

— За наш любимый Черлёный Яр!.. — добавил князь вслух.

— Константин Ломов ждёт в сенях, — доложил Агафон.

— Ах, да! — спохватился Святослав. — Зови!

В светлицу вошёл Ломов. Он оправился от тяжёлого перехода из Орды и выглядел молодцом. Статный, крепкий, Константин был полон бодрости и светился счастьем. Снял шапку и поклонился в пояс, доставая шапкой до пола:

— Здрав будь, княже!

— Здрав будь и ты, Костя, — кивнул Святослав. — Можешь идти, Агафон, — махнул рукой.

Тиун вышел, плотно захлопнув дверь.

— Не хватятся тебя там? — спросил Святослав.

— Не должны! — весело тряхнул головой Константин. — А даже коли и хватятся, мы с Дорофеем условились, будто он сам послал меня в Липец к отцу — отвезти награбленное золотишко. Я и вправду привёз боярину Космачу кое-что от Дорофея.

— А коли Рвач не поверит?

— Тогда только на одного Бога надежда.

— Так может, тебе уже нельзя туда? — насторожился князь.

— Мне здесь уже нельзя оставаться, — спокойно ответил Константин. — Кроме меня, туда уже никто не сможет поехать: Рвач быстро отстрелит.

— А тебя не отстрелит?

— Я выкручусь.

— Ну что ж, — вздохнул Святослав Иванович. — Храни, Господь! Заверни в Поройскую пустынь, пускай отец Зосима тебя благословит.

Святослав Иванович прошёлся но светлице. Было раннее утро, неяркие лучи осеннего солнца стучались в окна и, проникая через узорчатые стёкла, разбегались по полу разноцветными огоньками.

— Кажись, на первые морозы солнышко играет, — глядя в окно, заметил Святослав. Постоял немного в задумчивости, повернулся к Константину: — Вишь, зима не за горами, а степные разбойники всегда ходят на грабёж в зимнюю стужу, сам знаешь. Теперь их скоро ждать надо, но куда перво-наперво пойдут? В Воргол или к нам?

— Пути татар неведомы, — пожал плечами Ломов.

— То-то и беда, — вздохнул Святослав Иванович. — А значит, тебе с Дорофеем надо узнать, где их ждать. Ежели двинут сперва на Воргол, то мне рать собирать и идти на выручку Олегу Ростиславичу. А ежели пойдут на нас, будем звать Олега на помощь и готовить к обороне свои города.

— Всё разведаю, Святослав Иванович, будь спокоен, — заверил князя Ломов. — Ну, мне пора.

— Да, езжай, — похлопал по плечу Константина князь — И опять прошу: будь сто раз начеку...

Ломов вышел от князя и тут же был замечен переодевшимся и изменившим внешность до неузнаваемости холопом Рвача Исаем.

Обнаружив отсутствие Ломова, Рвач послал Исая в Липец — проведать своих и проследить за Константином. Увидев Ломова, Исай, не мешкая, отправился в Ногаеву орду с донесением.

К устью Плющани Иван с Демьяном решили идти пешком, оставив коней в балке Сухая Дубна у смерда по имени Митяй.

— В недоброе место собрались, — предупредил их Митяй. — Тама живут одни черти да разбойники.

— Слушай, — почесал затылок Иван. — Давай подумаем, как действовать.

— Давай, — согласился Демьян, смахивая со лба пот.

— Ну вот, — начал рассуждать Иван. — В Плющань они затащили плот с Силаем. Мы, значит, подкрадываемся к укрытию, где Силая запрятали, освобождаем его, садимся на плот — и вниз по Дону.

— А чё, плот не охраняют? — удивился Демьян.

— Вряд ли. Неужто думают, что мы туда сунемся? Небось дрыхнут щас после очередного разбоя...

Лес дышал осенней прохладой. Разноцветные листья, с сухим шелестом падая с деревьев, устилали матушку-землю роскошным ковром. Красные, жёлтые, багряные... Птичьи голоса уже не те, что летом, — грустные песни лелеяли слух путников. А вот и быстрая речушка Плющань...

— А где ж устье? — недоумевая, воскликнул Демьян.

Раскрыл рот и Иван. Неделю назад он видел устье этой реки, а сейчас его нету.

— Слушай! — прошептал. — Да здесь и впрямь нечисть живёт! Глотает речку — вот она и не доходит до Дона. Вона плот стоит на сухом месте. Я видел, как разбойники тащили его по воде, а теперя воды нету, пропадает...

У ребят дрожь сыпанула по телу. Потеряв всякую осторожность, они привстали и, разинув рты, смотрели на невиданное доселе чудо — исчезновение реки. Любой шорох в этот момент перепугал бы юношей до полусмерти, но стояла такая тишина, от которой начало даже давить в ушах, и оба, не сговариваясь, опрометью кинулись прочь от заколдованного места. И...

И вдруг полетели в яму. Яма была глубокой-глубокой. К тому же над ней показались заросшие, мало похожие на человеческие, скалящиеся рожи.

— А-а-а! Попались! — рыкнула одна рожа. — Тяпка, вишь, это те попались, из-за которых мне от атамана кнутом досталось. Да я их постреляю щас, — прицелился разбойник в Ивана из лука, — пока опять не убегли.

— Стой! — отстранил собрата по ремеслу Тяпка. — Батя приказал живыми привести. Он знал, что ещё припрутся выручать друга. Ты что, не слыхал? — грозно прикрикнул на продолжавшего целиться детину Тяпка.

— Слыхал-слыхал, — нехотя отходя от ямы, пробурчал тот.

— В безоружного и беззащитного ты стрелять горазд, — зло процедил Тяпка. — Положь лук и сучи получше верёвку, да супонем перехвати. Рус, а Рус, давай и ты верёвку. Нужно их вытягивать. Эй, медвежата! — крикнул в яму Тяпка. — Зачем в берлогу в такую рань залегли? Зима ведь ещё не началась! — захохотал. — Ну так вот. Выползать по одному, но, чур, не баловать: мы стреляем метко, можем побить ненароком, а не хотелось бы за вас ответ перед атаманом держать. Я ему хоть и сын родный, но за непослушанье не пощадит. Велел доставить вас в целости и сохранности.

— И зачем же это мы ему занадобились? — хрипло спросил Демьян.

— Может, на вертеле, как вепрей, зажарить хочет. Почём я знаю?

— Он у вас что, людоед? — похолодел Иван.

— А ну закрой свой вонючий рот, козёл безрогий! — подошёл к яме Рус. — И батю перестань хулить, а то не посмотрю на запрет, враз твои рыжие кудри на поясе у меня окажутся!

— А ты тоже его сыном будешь? — прищурился Демьян.

— Тоже, — кивнул Рус. — А что? Не похож?

— А кто вас тут поймёт, — хватая кинутый в яму конец верёвки, сказал Демьян. — Вы все на одно лицо, и всё, знать, братья.

— Братья только мы с Тяпкой, — пояснил Рус. — А батя наш Кунам, атаман...

— А ну кончай базар! — заорал Тяпка. — Тяни его суды!

Верёвка резко пошла вверх, и Демьян, отталкиваясь ногами от стенки ямы, помогал тащившим его разбойникам. Когда Демьян оказался по плечи над ямой, его подхватили и захлестнули руки верёвками за спину. Точно так же вытащили и связали Ивана...

— Вот они, батя, — доложил Тяпка вошедшему в сырую землянку атаману.

— Ловкие ребята! — «восхитился» Кунам. — Только почему-то всё в ямы падают.

Демьян завертелся на земляном полу, тщетно пытаясь разорвать верёвку.

— Ну-ну! Не трать без толку силы, они тебе ещё пригодятся, — нагнулся к нему атаман. — Я вижу, что вы добрые парни — по Силаю сужу. Смелые и друг за дружку горой. Знал, что на выручку ему придёте, потому и засаду устроил.

— Где Силай? — насупился Демьян.

— А он у нас в гостях, — выпрямился атаман. — Вот и вы в гости пожаловали.

— Так русские люди гостей не встречают, — вмешался в разговор Иван. — Развяжите нас.

— Будете себя благоразумно вести — развяжем, — пообещал атаман.

— Ладно, ваша взяла, развязывайте, — согласился Демьян.

— А ты, видать, средь своих тоже атаман, коль за всех отвечаешь, — заметил Кунам.

— Может, и атаман! — огрызнулся Демьян. — Только мы по дорогам не разбойничаем, путников не крадём и не убиваем, а служим законному, Господом Богом даденному князю.

— Ладно-ладно, служака! Развяжите, — кивнул Кунам Русу. — Только, — остановил взгляд на Демьяне, — не балуй, а то больно горяч!

— Не пугай, атаман, пуганые!

— А-а-а, пропавшей речкою пуганные! — захохотал Кунам и пошёл к двери. Он первым выбрался из землянки. За ним — полонянники, сзади пятеро разбойников с оружием наготове.

После сырой и вонючей землянки свежий осенний воздух приятно опахнул лица. Находящееся уже в зените солнце ласкало землю нежным теплом. Самый разгар «бабьего лета».

Пробирались через заросли вишняка и орешника куда-то вверх. Шли долго, петляя по бездорожью, но разбойники прекрасно ориентировались в своей вотчине.

— Мы бы сами Силая не нашли. Ишь куда они его запрятали, — шепнул на ухо Демьяну Иван.

— Конечно, не нашли бы! — подтвердил атаман.

— Хватит, Ванька, без толку молоть! — зашипел Демьян. — Не видишь, к кому попали?!

Вскоре показалась небольшая, приземистая аккуратная избушка. Вековые дубы, из которых она была сложена, сверкали желтизной. Окна и наличники, расписанные резными узорами, играли на солнце зелёной, защитной краской. Крыша была покрыта берестой. Сквозь стволы вишняка просматривались и другие избы. «Разбойничье логово», — мелькнуло в голове Ивана.

Перед ними распахнули дверь, и Кунам пропустил пленников вперёд. В избе было тоже светло, чисто и уютно. Хотя обитатели этих мест и вели разбойный образ жизни, на их быте это не отражалось. Да и сами эти люди, несмотря на нечёсаные и спутанные волосы, вид имели довольно ухоженный, и одежда их, часто заплата на заплате, отличалась свежестью.

Силай лежал в углу избы на деревянной кровати. Казалось, он в забытьи. Глаза закрыты, дыхание ровное.

— Тсы-ы-ы, — приставил палец к губам Кунам. — Спит. А сон — это поправка. Не будем ему мешать. Как проснётся, ещё придём, а пока...

— Кто там? — слегка повернув голову, слабым голосом спросил Силай.

Демьян шагнул к постели больного.

— Силай, друг сердешный! — мягко проговорил он. — Это мы с Ванькой приехали навестить тебя.

Силай изобразил на лице подобие улыбки, но вместо улыбки получилась страдальческая гримаса. Однако, несмотря на постоянную боль в плече и слабость, Силай рад был до беспамятства. На глазах его выступили слёзы.

— Как они тебя, гады! — рыкнул Демьян.

Иван тоже обнял друга.

Силай через плечо Ивана шепнул Демьяну:

— Да нет, что ты, они спасли меня... — Глянул на Кунама: — Кабы не они, быть бы мне уже у Господа на небесах...

— Кабы не они, — тоже посмотрел на Кунама Демьян, — ты не лежал бы тут раненый, а отдыхал дома на печи. Зачем им понадобилось нас хватать?

— Зачем — разговор особый, — вмешался Кунам. — А пока пускай отдыхает. Ему разговаривать тяжело, слаб.

Пленники и атаман перешли в соседнюю избу. Там тоже было уютно и светло. Расселись за дубовым столом. В мисках нехитрая еда: хлеб, постные щи, каша с конопляным маслом.

— Пятница, — словно оправдываясь за скудный обед, пояснил атаман. — Постный день.

Но гости и этому были рады. От голода у них давно свело животы.

— Поначалу я думал, что вы воргольские, потому и решил к праотцам отправить, — нарезая хлеб, проворчал Кунам. — Но когда увидал прыть Силая, зная, что в Ворголе таких резвецов нету, смекнул: ребята из Рязани али из Пронска. Потому и оставил вас в живых. Может, в мой отряд перейдёте, вместе промышлять будем? Понравились вы мне. Немного подучить разбойному делу — цены вам не будет.

— В разбойники не пойдём! — чуть не подавившись от неожиданного предложения, зло проворчал Демьян.

— А ты не торопись нас осуждать, — задержал нож в ковриге Кунам. — Мы тоже когда-то хлеб сеяли и свой, родимый, ели.

— Так что же заставило душегубничать-то? — буркнул Иван.

— Не что, а кто... Это история долгая. Ешьте, потом расскажу.

Атаман раздал всем по куску хлеба. Гости и хозяин по очереди стали попинаться ложками в общую чашку и хлебать щи. Не дождавшись конца обеда, Демьян отложил ложку:

— Так почему вы стали разбойничать?

Кунам вытер бороду рукавом:

— Любопытно? Ну слушайте. Это было давно, лет двадцать назад. Воргольский князь Олег был ещё зелен, но уже тогда проявлял свои звериные повадки, хотя не зверем ещё был, конечно, а зверёнышем. Косили мы раз с батей на лугах реки Сосны траву. Лето выдалось жаркое: взмокли, наморились, от усталости чуть с ног не валимся — с самой зорьки и до обеда без отдыху косили. И тут, точно на грех, проезжает мимо дружина с князьком нашим. Мы шапки, как положено, долой, а поклониться уж и мочи нет.

А Олег как завизжит: «Почему не кланяетесь, быдло поганое?»

«Так мочи нету поклоны отбивать, — отвечаем. — Намаялись, косою махаючи».

«Ах вы такие-разэтакие! — завизжал Олег. — На конюшню их! Батогами разбойников!»

Приказал так князюшко, повернул коня и ускакал. А нас скрутили и — на конюшню. И сам, гад, смотреть пришёл, как пороть будут. Велел обоим по двадцать батогов всыпать. Мой батя спрашивает: «За что?» — «Ах, не знаешь, за что? — ещё пуще взвился Олег. — На дыбу его! Да тридцать длинников врезать!» Я-то ещё легко отделался. Двадцать батогов — это тебе не тридцать длинников на дыбе, когда все суставы наизнанку выворачивают, а мышцы натягивают, как струны на гуслях. Короче, я-то живой остался, а батя, царствие ему небесное, — перекрестился на святой угол Кунам, — побоев не выдержал. До дому не довезли — скончался...

Кунам умолк. Потом, точно сглотнув комок боли и горечи, продолжил:

— И решил я князю отомстить. Как-то подстерёг его в поле. Он был с двумя дружинниками. Охрану я завалить успел, а Олег ускользнул: вырвался, гадёныш, и ускакал. И приказал до смерти забить жену, а детишек, сынов моих, совсем ещё малышей, хотел татарам в рабство продать. Но я ночью с друзьями — а вокруг меня стали уже друзья собираться — выручил из полона мальчиков моих, Тяпку и Руса. Вот так, без матери, и выросли ребята в лесу, с дикими зверями вместе. И с той поры мы грабим воргольских, только до Олега всё добраться никак не могу. Неуловимый, бестия. Но ничего, доберусь. Я слыхал, он и вам насолил. Силай сказывал, почему вы этой дорогой поехали — чтоб Воргол обойти. А мы-то сначала решили, что воргольские из Рязани скачут, ведь дорога эта из Воргола и на Пронск, и на Рязань смотрит. Ошиблись, знать, — и чуть не уложили вас в сыру землю.

Кунам опустил глаза и снова стал хлебать подстывшие уже щи. В избу через открытое окно ворвался лёгкий ветерок и охладил трапезников. После щей и гости, и хозяин начали уплетать кашу. Кунам искоса глянул на Демьяна:

— Так что, витязь липецкий, не зарекайся от разбоя. Мы не знаем, что у кого на роду написано, кому какая судьба уготована.

Первым закончил трапезу Демьян и облизал деревянную ложку.

— Браги или мёду? — предложил Кунам.

— Да нет, благодарствуем, — отказался Демьян. — А нас ты разбойничать силой заставишь?

— Ну зачем же? — насупился атаман. — Силой тут не заставишь. Мы люди вольные, и порядок в отряде, пока все заодно. Любой может идти на все четыре стороны, только где и кто нас ждёт? И вы вольны. Погостили — скатертью дорожка. Но, чур, князя своего на нас не наводить. И знаете, чует моё сердце, вы ещё придёте за помощью. Будете и вы душегубничать.

Пленники молча переглянулись. Иван потянулся за кружкой с квасом, попил и снова глянул на Демьяна.

— А за Силая не беспокойтесь, — вытирая губы рушником, заверил Кунам. — Мы его подстрелили, мы и на ноги поставим. Как поправится, сил наберётся — отпустим, держать не станем...

На том и распрощались.

Возвратились назад друзья уже к ночи. Звёзды, мигая, глядели на землю. Над горизонтом серебрилась полная луна.

— А как у тебя дела с Варькой? — спросил вдруг Ивана Демьян.

Иван не ожидал подобного вопроса. Пожал плечами:

— Да никак! — Помолчал немного и добавил: — Избегает она меня. Антипа Рвачова дожидается. Его любит...

— А почему твои родные её не сватают? — не унимался Демьян.

— Ну а зачем? Чтоб потом всю жизнь маяться? Пускай уж идёт за Антипа.

— Так ты её не любишь? — никак не мог понять друга Демьян.

— Люблю!

— Да в чём же тогда дело?

— Она меня не любит.

— «Любит, не любит»! — передразнил Демьян. — Это всё ерунда, характеру у тебя нет! Ну ладно, мы это мигом поправим. Завтра моя Маша пригласит Варьку в гости, а я приглашаю тебя. В гостях она, может, тебя и полюбит.

— Да бесполезно! — махнул рукой Иван.

— А там посмотрим, — ухмыльнулся Демьян.

Вечером второго дня Иван, как бы невзначай, зашёл к Шумаховым. Увидя Варвару, весь залился румянцем.

— О-о-о! Ванюха! Проходи! — сорвался Демьян с лавки и, затащив гостя в светлицу, усадил его рядом с гостьей. Та в смущении отодвинулась и отвернула лицо. Тихо проговорила:

— Ну, мне пора.

— Куда же так скоро? — заволновалась Мария. — Ещё посидим, потрапезоваем...

— Нет. Я сыта. Пойду, — решительно встала Варвара и направилась к выходу.

Дёмка толкнул Ивана — действуй, мол.

Иван вскочил и растерянно затоптался на месте. Мария тоже глазами показывала: иди! Иван буркнул под нос: «Я её провожу», — и выскочил следом за Варварой.

— Варя, погоди! — крикнул уже на улице. Его сердце учащённо колотилось, как будто тесно было в груди и оно хотело выскочить наружу. Юноша испытывал самый настоящий страх. Он и тянулся к девушке, и боялся её, робел настолько, что совершенно не знал, как себя вести, не находил ни единого слова для разговора, боясь услышать резкие, унизительные слова.

И услышал.

— Ну что тебе надо? — с досадой спросила Варвара.

— Да так, ничего... — Иван покраснел ещё больше.

— Ну зачем ты ходишь за мной? Сколь разов говорить, чтоб отстал. Не люб ты мне! Я Антипа люблю! Его жду! — решительно отрезала Варвара и пошла прочь.

Долго стоял Иван, словно прибитый к земле. Боль обиды сдавила сердце, слёзы выступили на глазах. «За что? За что? Ведь я же люблю её!» — мучительно билась в голове одна-единственная мысль.

Ему хотелось догнать девушку или хотя бы крикнуть: «Варя-я-я! Я люблю тебя!» — но мешал горький, удушливый комок в горле, а ноги отяжелели так, будто к ним привязали дубовые брёвна.

И он стоял и смотрел, как в лунном серебристом свете двигалась стройная фигурка любимой девушки, пока она не исчезла за плетнями изб.

Ногай для усмирения непокорных урусутов дал Ахмату карательный отряд головорезов.

«Пускай поживятся мои бахадуры в южных урусутских княжествах, — злорадно думал Ногай. — Да и пора преподнести урок этим гордым княжатам за убийство моих послов. Я с лица земли сотру их городишки! Я размету по ветру копытами моих коней пепел этих городов!..»

— Когда в поход? — уточнил Ахмат.

— Через два дня, если управитесь, — глянул как бы сквозь собеседника Ногай. — Реки уже морозом сковало, а снежных заносов пока нету. Не мешкай. Накажи неверных!

Ахмат, кланяясь, вышел из шатра. Его поджидали Рвач с подручными.

— Через два дня выступаем. Чтоб все были наготове! — приказал баскак.

— Ага, ага, — раболепно склоняясь перед Ахматом, загалдели предатели, и особенно усердствовал в излиянии верноподданнических чувств сам Рвач. — Будем готовы, будем готовы. Сразу на Липец?

— Нет, на Воргол. — Ахмат ускорил шаг.

Немного отстав от свиты баскака, Рвач отыскал взглядом Дорофея. Спросил с затаённой ехидцей:

— А где же Костик Ломов, а, Дорофеюшка?

— Так я ж, батя, сколь разов уже говорил, что домой уехал. Приказал я ему кой-какие вещички домочадцам отправить.

— Ага. Вещички, значит, — пробуравил зятя своими глазками Рвач. — Ну да ладно, коли вещички. Так-так-так... А поезжай-ка ты, дорогой Дорофеюшка, в табун, пригони-ка наших остальных коней. К походу готовиться будем.

— Да я один всех не пригоню!

Рвач снова сверкнул на зятя недобрым взглядом:

— Ну возьми пару ребят.

Дорофей ускакал.

— Вот что, Антип... — посмотрел вслед троице табунщиков Рвач и вдруг раздражённо сплюнул и зло скомандовал своим прихвостням: — А ну прочь! Не дадут с сыном потолковать, дармоеды постылые!

Люди Рвача разошлись, а предатель притянул за ворот кафтана Антипа к себе и прошипел:

— Вишь, сынок, через два дня поход, а Костика Ломова всё нету.

— Ну и што? — непонимающе заморгал Антип.

— Што? Да мнится мне — Костик с Дорофеем лазутчики. И чует сердце: послал Костика Дорофей в Липец не золотишко отвезти. Тут намедни Исай из Липеца прибыл — так он видал, как Костик выходил от Святослава. И коли опять у нас появится, то ненадолго и непременно снова отбудет, чтоб предупредить князя Липецкого о нашем походе. А об этом походе никто знать не должон. Мы их, князьков этих, поодиночке разобьём, понял?

— Понял. Ну а што делать-то? — вытянулась физиономия у Антипа.

— Экой ты непонятливый! — рассердился Рвач. — Возьмёшь пятёрку верных всадников и перехватишь Костика. Да смотри, не заиграйся там, убей его сразу. Мёртвый никому и ничего не расскажет, Дорофеюшка же будет дожидаться его, но сам отстать от нас не посмеет.

— А вдруг Костя не виноват? — засомневался Антип. — Вдруг и правда возил домой награбленное, а Исай обознался. Ведь у Константина есть брат — вылитый он. Да и тот же Исай совсем недавно заверял тебя, что Дорофей наш человек и что на него князь дюже зол.

— Грех я на свою душу возьму, — хлопнул по груди Антипа ладонью Рвач. — Мы сейчас, сынок, рисковать не можем. И... чует всё-таки моё сердце, что Дорофеюшка князю Липецкому служит. Да, доказательств нету, а так, по чутью, дочку вдовой оставлять неохота. Хотя знаешь, Исай никогда не ошибается, так что лучше не рисковать и убрать его, даже если потом выявится, что невиновен был...

Через сутки Антип вернулся довольный.

— Перехватили мы Костика! — начал хвастать отцу. — Отчаянно сопротивлялся, псово отродье! Одного нашего успел заколоть, но прикончили мы его и там же закопали.

— А коня куда дели?

— Какого коня?

— Коня его тоже убили?

— Нет. Сюда пригнали.

— Да что ж ты, сукин сын, бестолочь ненормальная, наделал! — заорал на Антипа и подскочил к нему с кулаками Рвач. — Дорофей коня угадает — и всё. Немедля уводи куда-нибудь и приколи, а мясо отдай татарам, они конину любят.

Антип сорвался с места и... у порога столкнулся с Дорофеем. На миг оторопел от неожиданности — и снова рванул из шатра.

— Чевой-то Антип как чумовой выскочил? — поприветствовав тестя, спросил Дорофей.

Рвач сначала тоже растерялся, но быстро взял себя в руки:

— Да гуляет всё, сукин сын, а к походу ещё не готов. А мы завтра выступаем — вот я и подсыпал ему за воротник.

Дорофей смекнул, что произошло неладное, но что именно, догадаться, конечно, не мог.

На другой день чуть свет татары снялись со стоянки и, поднимая с земли лёгкую снежную пыль, двинулись на север. Войско непосредственно подчинялось тысячнику Румилу, однако главным воеводой был Ахмат.

К татарам за поживой пристроился и хазарин Самуил. Появление в обозе иудея не очень обрадовало Рвача — конкурент по грабежу.

— Этот хазарин после Ахмата второй жирный кусок себе забирать будет! — рычал недовольный Рвач. — А нам одни объедки достанутся. Пожалуй, если дело так пойдёт и дальше, то придётся возвращаться к своему князю.

Впервые за многие годы Рвач назвал Святослава Ивановича «своим» князем, но, конечно же, предатель прекрасно понимал, что возврата в Липец ему не будет. Появление в городе — верная смерть, а такая перспектива никак не устраивала Рвача.

Вскоре каратели вышли к реке Оскол. Переходить слегка замерзшую водную гладь они не стали, а двинулись правым берегом вверх по течению. Шли быстро, потому что селений в этих местах не было и грабить было некого, а для татарина это хуже неволи.

Румил гарцевал на коне. Молодому тысячнику впервые был доверен довольно крупный отряд конницы. Узнав о своём назначении, он тут же купил у фрягов[64], неизменных спутников татар, а до того половецких кочевий, арабского скакуна. Белой масти в яблоках жеребец выглядел замечательно. Кося огненным глазом, неугомонный красавец не стоял на месте, нетерпеливо приплясывал под седоком, и Румил, чувствуя свою значительность, покрикивал на подчинённых:

— Поспешим, поспешим! Не останавливаться! Вперёд!

Ахмат, окружённый братьями и свитой, не обращая внимания на новоиспечённого главнокомандующего, сознательно замедлял шаг. В окружении Ахмата вместе с Рвачом, Антипом и Исаем был и Дорофей.

«Что-то Кости Ломова нету. Неужто до Липеца не добрался? Без него же мне никак нельзя», — настойчиво лезли мрачные мысли в голову Дорофея.

Гудит земля под копытами татарских коней. Хрустит песчаная пыль на зубах конников. Идёт Ахматова рать, несёт смерть и разор в земли Черлёного Яра. Румил гарцует на арабском скакуне, покрикивает. Ахмат понимающе кивает головой, но сопит и хмурится.

«Где же Ломов? Как сообщить Святославу Ивановичу об опасности? — мучительно думал Дорофей. — Скоро Оскол пройдём, к Олыму приближаемся, а Константина всё нет и нет!..»

Дорофей украдкой озирается по сторонам, прячет тревогу за улыбкою, старается шутить. И даже Рвач вроде перестал в нём сомневаться.

— Поживимся в Ворголе добычею, — делится своими планами с зятем Рвач. — Сначала Олег ответит за дерзость Святослава, а потом и сам Святослав поплатится. Ох, и разбогатеем тогда мы с тобой, зятюшка!

— Да, поживимся добычей немалою, — соглашается Дорофей, а в голове одно: «Костика негу, видать, убит сердешный!.. Вороны да волки растерзали его, а князь весточку ждёт... Надо самому уходить и предупредить Святослава Ивановича. Выше устья Олымчика постараться оторваться от татарского отряда. Там леса начинаются — легче уйти незамеченным...»

А вот и Олым, течёт узкой лентою. Блестит ледовый панцирь в лучах не больно ласкового солнышка. По речному зеркалу снежными извилистыми змейками уже гуляет позёмка. Кое-где лесочки появляются да рощицы. Степь кончается. Проехали ещё немного — Олымчик обнялся с Олымом и в правый бок ему втиснулся.

Солнце к закату клонится. По темнеющему небу облака поползли.

«Не миновать пурги, — подумал Дорофей. — Вот в пургу-то я и укроюсь в лесу, а снежок дорожку мою спрячет».

И действительно, небо вскоре совсем почернело, солнце за тучи скрылось, повалили крупные хлопья снега. Отряд остановился, татарские всадники стали искать укрытия. Кто-то в ближний лес подался, Румилу с Ахматом поставили юрты. Среди воинов суета поднялась, все сразу друг о друге забыли, каждый собою занят. Дорофей не остался с Ахматом и Рвачом, а тоже поскакал в лес. Незаметно, от дерева к дереву, от кустика к кустику, он без лишнего шума ушёл от глаз наблюдателей, от зоркого ока своих сторожей.

Долго скакал Дорофей, почти всю ночь не останавливался. Конь под ним добрый, не ведающий усталости. Ветер гудел в макушках дубового леса, на землю падал снег, но не очень обильный, не помеха для путника. А вот и речушка Кобылья. Легко перешёл её Дорофей, остановился, слез с коня, похлопал по морде друга четвероногого ласково, дал передохнуть ему немного, зачерпнул овса из сумки, покормил, сам съел ломтик татарского потного мяса. Завершив трапезу, прыгнул в седло и снова в путь тронулся.

К утру и Дон показался. Небо прояснилось, однако ветер продолжал гулять, разнося по земле выпавшую порошу. Из леса Дорофей выехал на луг. Тут ветер обжигал лицо.

«Не ухнуть бы, — ступая на хрупкий сверкающий ледяной панцирь, подумал Дорофей. — Лёд ещё некрепок».

Парень взял коня за уздцы и стал медленно продвигаться вперёд. Лед трещал, покрываясь сеткой белых прожилок и угрожая провалиться при каждом шаге.

— Господи, помоги благополучно миновать сие препятствие! — шептал и крестился Дорофей. И вот под ногами наконец желанный левый берег Дона.

Космачов ступил на твёрдую землю, с огромным облегчением вздохнул и устало сел. Ему казалось, что по реке шёл дольше, чем от Олыма до Дона. Верный конь тоже дрожал от напряжения всем телом.

— Что, Дружок? Прошли мы с тобой огонь и воду? — устало глянул на жеребца Дорофей. Дружок ответил тихим ржанием. — Ну ничего, тут неподалёку, в бояраке, небольшое сельцо. Там я куплю свежего коня, на него сяду, а ты рядом будешь бежать отдыхаючи. Ну, пошли. Торопиться надо, Дружок, торопиться, пока татары все наши города не пожгли...

Узнав про Ахматову рать, жители сельца заторопились в лес. Уже немало проходило татарских ратей вдоль Дона, и обитатели этих мест привыкли к постоянным бегам. В лесах они приспособили под жильё много временных мест, куда и скрывались при первой же опасности.

Дорофей торопливо позавтракал у одного смерда и купил у него коня. Новый конь был строен, полон сил и с места взял такой резвый бег, что Дружок даже малость приотставал.

Гонец прибыл в Липец. В княжеском тереме трапезовали, но, узнав о прибытии Дорофея, князь Святослав вскочил из-за стола и выбежал в приёмную светлицу.

— Почему сам, а где Константин? — первым делом спросил князь.

— Не знаю!.. — удивлённо протянул Дорофей. — Я думал, он в Липеце...

— Да нет, давно уехал к тебе в Орду.

— Но я его больше не видел.

— Значит, где-то в пути задержался.

— Может быть... Если не убили по дороге...

— Не дай Бог! Будем надеяться, вернётся. Однако с чем так срочно пожаловал?

— С бедой, княже! Большой татарский отряд прёт на Воргол. Нужно быстро собирать дружину и идти на выручку Олегу Ростиславичу.

Князь опешил и медленно сел на лавку. Однако уже через мгновение коротко спросил:

— Много их?

— Хватит, чтоб пожечь всю нашу округу.

— Ты, Дорофей, пока отдыхай... — Князь встал и крикнул: — Агафон! Ну иди, иди в трапезную! — подтолкнул к двери Дорофея. — Там поешь. Марфа! Покорми!..

— Да я хотел домой наведаться... — нерешительно пробормотал Дорофей.

— Хорошо, езжай домой, но к вечеру сюда!

— Я мигом, княже! — радостно воскликнул Дорофей и выскочил на улицу.

— Да где ж Агафон? — начал гневаться Святослав.

— Он за городом, — вбегая в светлицу, доложил стремянный Долмат. — Найти?

— Непременно! Быстро ко мне его!

Скоро нашёлся и Агафон. Он запыхавшись вбежал в светлицу, и князь сердито рыкнул:

— Где тя нелёгкая носит?

— Так крепостные работы справляем...

— Поручи это дело помощнику, а сам собирай дружину. Бояр ко мне зови, пошли за князем Александром и воеводой Гольцовым.

— Да что случилось, княже?

— Татары идут...

Сподвижники Святослава Ивановича собрались быстро. На взмыленных конях прискакали князь Александр с воеводой Воронежским.

— Татары идут на Воргол, — оповестил соратников Святослав Иванович. — Большой отряд конницы. Всех, кто не может носить оружие, надо отправить в леса, в первую очередь женщин и детей. Князь Даниил, жену свою с младенцем Афанасием немедля в лес, подале отсюда. Здесь жарко будет! Дружину мою я сам поведу на помощь Ворголу. Тута, в Липеце, останется князь Даниил, а князь Александр Онуз будет защищать. Воеводе Гольцову быть в Воронеже. В случае падения Воронежа всем ратникам, оставшимся в живых, перебираться в Онуз в распоряжение князя Александра. Липец, я думаю, осаду выдержит. Всё!

— Дядя! Княже! Ну можно я с тобой пойду? — сорвался вдруг с места князь Даниил. — Что мне сидеть в кремнике? Какая польза? Мне биться с татарами хочется!

— А на кого Липец оставим?

— Гаврила Васильевич Космач пускай повоеводствует, — предложил князь Александр.

Святослав кивнул:

— Ладно. Только, чур, прыти поубавь, — предупредил племянника. — А вообще-то я уже и сам думал к походной жизни тебя приучать...

Клоп загнал двух коней, пока скакал из Рыльска в Воргол. Спрыгнув с седла, он забежал в княжескую конюшню, увидел Ефима и истошно заорал:

— Татары! Татары!..

Ефим вытаращил глаза и от испуга потерял дар речи. Он, как выброшенная на берег рыба, только открывал и закрывал рог, желая что-то сказать, и не мог произнести ни слова.

— Ты что стал, как истукан?! — взорвался Клоп. — Беги князю докладывай — татары на Воргол идут!

Ефим схватил Евстигнея за рукав:

— Пошли вместе.

Князь Олег был в гриднице и, услышав топот, шум в тереме, насторожился. Стоявшие рядом гридни взяли оружие наизготовку. В дверь же ворвались Ефим с Клопом, который опять завопил:

— Татары! Татары!

Князь остолбенел. Первым взял себя в руки бирич Севастьян Хитрых. Он рявкнул на Клопа:

— Да заткнись ты, козёл безрогий! Где татары? Сказывай толком, а не ори, как баба рязанская!

— Прут!.. Тьма тьмущая!.. Прям на нас!..

— Где они? — опомнился князь Олег.

— Рыльские их сопровождают. Щас уже вдоль Олыма идут!

Олег, не говоря больше ни слова, побежал в женскую половину терема.

— Авдотья! — крикнул жене. — Быстро собирайся! И сыновей собирай!

— А что случилось? — изумилась Авдотья.

— Татары! Собирайтесь! Мигом! — Олег выбежал из женской и наткнулся на Ефима: — А ты что шляешься, как неприкаянный! Выводи коней!

— Сколько, княже?

— На десять человек! Да телегу приготовь, семью увозить надо. И позови боярина Ефрема.

Вскоре появился, уже в доспехах, боярин Ефрем.

— Воеводствовать будешь в Ворголе! — прямо с порога получил он приказ.

— А как же?..

— А так же! — оборвал его князь. — Ногайские татары к устью Олыма подошли, а может, уже и вдоль Сосны идут. Одним нам с ними не справиться. Я в Орду, царю Телебуге жалиться, а ты пока продержись тута.

— Да сколь держаться-то?

— Пока не приду с подмогой.

— Придётся держаться... — пробормотал Ефрем. — Однако до Орды далеко, и навряд ты поспеешь...

— Поспею! Обязательно поспею!

Ефрем подозрительно глянул на своего господина и вздохнул:

— Ладно, пойду кликать дружину. Не сдаваться же без боя...

Вскоре Князева свита была собрана и поспешно, вихрем выскочила из ворот Воргола. Сперва скакали на юго-восток, потом свернули на юг.

— Гони вдоль Дона, до устья Хопра, и к Итилю, в Сарай! — командовал, дрожа от страха, но зло, Олег.

— Да тут дорога плохая, надо на Липец, — возразил сидевший за кучера Ефим. — На Половецкий шлях надо выходить.

— Совсем сдурел? — взревел Олег. — К Святославу в лапы захотел?

Пожав плечами, Ефим завернул рысаков на узкую тропу в сторону Тешева леса...

После бегства князя Олега в Ворголе началась паника. Собрав самые нужные вещи, люди уходили из города в близлежащие леса. По дороге они заворачивали шедших на защиту Воргола посадских и сельских ополченцев, в ужасе крича непонятливым патриотам:

— Куды прёте? Ворголу конец! Сам князь уже сбёг!..

И город почти опустел. Осталась только небольшая дружина да кое-как вооружённое ополчение из самых смелых и стойких посадских и сельских, предпочитавших бегству сражение и гибель на поле брани. Не зря же говорят, что в войнах погибают лучшие, цвет народа. Вот и в Ворголе остались сражаться лучшие — обречённые на смерть, гордые и мужественные воины. Когда последний трус убежал из города, его защитники наглухо закрыли ворота и зоркими соколами стали смотреть на запад, откуда должен был появиться враг. Воргол был достаточно хорошо укреплён и при умелой обороне мог выдержать длительную осаду. Но князя-то не было! Он сбежал и предал свой город и свой народ.

А Воргол действительно был хорошей крепостью, возведённой на высоком и крутом, ощетинившемся естественной каменной преградой мысе правого берега одноимённой реки. Крепость располагалась вблизи слияния Воргола и Сосны. В этом месте, словно набирая разбег для впадения в Сосну, Воргол течёт параллельно ей, и крепость как бы зажата между двумя водными артериями, что не давало разгуляться противнику во время военных действий. Город и строился с учётом возможного нападения кочевников с юга, востока или севера. Хан Батый в 1238 году разрушил Елец, подойдя к нему с севера, после разгрома Северо-Восточной Руси. Поэтому преемник Ельца (в описываемое время ещё лежавшего в руинах) Воргол, построенный ниже разрушенного города с учётом предыдущего горького опыта, был надёжно защищён с трёх сторон.

Однако через пятьдесят с лишним лет после Батыева нашествия ситуация изменилась. Осколок Золотой Орды, Орда Ногайская, кочевала к западу от «метрополии», и ногайцы, в частности Ахмат с Румилом, наступали на Воргол и Липец с западной стороны. Но и это обстоятельство не было бы роковым, если б не трусость князя Олега, который в союзе со Святославом Липецким мог бы организовать мощную оборону города. Однако этого не произошло, и небольшая дружина с ополчением, несмотря на отчаянную храбрость, конечно же, не могла устоять против беспощадного вражеского войска.

Татары подступили к Ворголу ранним утром. По заснеженному полю гуляла позёмка. Река замёрзла и уже успела покрыться тонким слоем снега. Это давало возможность врагам окружить город, который теперь весь был как на ладони и обстреливался со всех сторон, и вести полномасштабную осаду. Много было в крепости уязвимых мест, которые Ахмат прощупал ещё во время летнего штурма. У Ефрема не хватало людей, чтобы их закрывать, и в крепостных стенах появились проломы, через которые врывались татары и наносили ощутимые удары по малочисленной рати Ефрема. В городе начались пожары, и воевода понял, что Воргол не удержать, и решил, выйдя в поле, вырваться из окружения и уйти в лес.

Собрав в единый кулак всё своё пешее и конное воинство, Ефрем открыл западные ворота и вступил в сражение. Он построил отряд так, чтобы воины чувствовали локоть друг друга и наносили удары по врагу и спереди, и с боков, и сзади. Приказал вперёд особо не вырываться, но и не отставать, держаться кучнее. Конные должны «прорубать дорогу», а пешие — охранять их тыл. Так и старались действовать.

Видя успех тактики русичей, Румил решил повести своих бахадуров напролом, чтобы разрезать строй воргольских воинов на две части и, смешав их, разбить поодиночке. И этот манёвр удался, но он стоил бесшабашному тысячнику головы. Ему сразу пришлось сразиться с самим воеводой. Молодой и гибкий Румил уворачивался от могучих ударов Ефремовой булавы, подставляя под неё своих телохранителей. Но мощь воеводы лишала его возможности сосредоточиться для контратаки и нанесения сабельного удара противнику. Инициативой полностью владел Ефрем. Несмотря на свою массивность, он ловко уклонялся от смертоносных выпадов врагов. И наконец, в очередной раз промахнувшись по тысячнику, Ефрем достал булавой до головы его коня. Даже в общем шуме битвы и скрежета металла был слышен хруст черепа животного, которое, не издав ни звука, рухнуло, как подкошенное. При падении лошади потерял равновесие и Румил. Он попытался устоять на ногах, но Ефрем ещё раз раскрутил булаву и опустил её на голову врага. Однако не успел воевода выпрямиться, как ему в горло вонзилась татарская стрела. Ефрем вскинул руки и опрокинулся на круп коня, который, почуяв гибель хозяина, захрапел и, таща на спине истекающего кровью воеводу, рванул с поля боя.

Так оба войска вмиг были обезглавлены. Но если татары почти не ощутили потерю командира, ибо инициативу сразу взял на себя Ахмат, то для русских утрата была невосполнимой. К их чести, среди них не нашлось трусов, расстроивших боевой порядок. Наоборот, перед лицом смертельной опасности они ещё больше сплотились и, обречённые на гибель, начали биться с фанатичным остервенением. Воргольцы несли потери, дружина их таяла на глазах, однако они по-прежнему держались вместе и медленно, окружённые наседающими татарами, продолжали продвигаться к лесу, оставляя позади кровавую дорогу из трупов своих и чужих воинов. И наконец небольшая горстка, с десяток конных, дошла-таки до леса и скрылась в чаще. Пешие же ратники были либо убиты, либо взяты в плен...

Князь Святослав Липецкий опоздал. Он прибыл к месту битвы, когда Воргол был уже объят пламенем, а татары, рыская подобно волчьей стае, грабили город. Перестроив свою дружину, князь ударил сразу же. Татары даже не поняли, что произошло. Сначала они подумали, что это Олег откуда-то нагрянул, однако Рвач угадал липецкого князя.

— Это Святослав пришёл на помощь родственнику, — шепнул он на ухо Ахмату. — Сей князь зело отчаянный и не вполне представляет наши силы. Потому его нельзя выпускать отсюда. А если уничтожим его, то и Олег не решится сражаться и будет тебе покорен, — сказав так, Рвач про себя подумал: «Это мой зятёк, сукин сын Дорофей, сбежал и предупредил Святослава. Ух! Змею пригрел на груди, а она взяла да и ужалила! Липец разобьём — из-под земли его достану и заколю, как саблезубого вепря...»

Рвач утёр выступившую от злости слюну, сел на коня, выехал на возвышенность и стал наблюдать за ходом сражения. Но его надежда на уничтожение липецкой рати не сбылась. Святослав Иванович был отчаянным воином, но безрассудство брата Александра ему не было свойственно. Быстро перемещаясь небольшой дружиной, он не давал врагу навалиться всеми силами, охватить и уничтожить своё воинство. Не поддавался князь и на хитроумные уловки татар, которые, изображая отступление, пытались заманить его. Святослав выходил из боя — и снова нападал, нанося ощутимый урон ногайцам.

Наконец Ахмат решил перегруппировать силы. Он послал в лобовую атаку отряд, равный по численности дружине Святослава, а остальных всадников разбил на две части, и, когда князь увлёкся сражением с передовой группой татар, оба фланговых отряда противника начали одновременно теснить русскую дружину с двух сторон, угрожая ей окружением.

Сражаясь рядом с дядей, князь Даниил, несмотря на молодость, проявил воинскую смекалку. Срубая одного татарина за другим, он крикнул:

— Княже! Нас окружают! Посмотри по сторонам!

Только тут Святослав поднял голову.

— Без суеты, братцы! — размахивая именным мечом, громогласно закричал он. — Отступаем! Отступаем с боем! К лесу, дружина, к лесу!

И липецкая дружина медленно начала отступать. Постепенно первые воины достигли леса и стали уходить туда. А вскоре и вся рать скрылась в лесу, так что татары не успели сомкнуть кольцо окружения. Лишь несколько ратников, не успевших добраться до леса, упали замертво от стрел и сабель ногайских, преградив неприятелю путь, что сразу же замедлило погоню.

— В чаще нам их не догнать, — резонно заметил Ахмату Рвач. — Останови конницу. Давай до конца с Ворголом разделаемся, а потом немного отдохнём и пойдём на Липец.

Ахмат приказал своим воинам остановиться.

— Действительно, — усмехнулся баскак. — Куда они денутся? — И татары, прекратив преследование липчан, продолжили грабёж Воргола.

А тем временем Святослав Иванович кратчайшим путём, через Черниговку, ушёл на Липец. Жители русских селений, узнав о разорении Воргола и готовящемся нападении татар на их княжество, быстро собирали необходимый скарб, скотину и уходили подальше в глухие леса. А часть черниговских и репецких мужиков — Артём, Влас и другие смерды, которые раньше были в плену у Ахмата, — влились в ряды защитников Липеца.

— Лучше на рати сгинуть, — взял рогатину в руки и с отчаянной решимостью глянул на своего верного друга Влас, — чем спины гнуть в татарской неволе!

— Правду молвишь, — согласился Артём. — Ужо полвека терзает нас татарва. Половцы и те были лучше.

— Откудова ты половцев помнишь? — поморщился Влас. — Половцев ужо сколь нету! Тебя ещё на свете не было, когда татары пришли.

— А мне дед рассказывал, — отрезал Артём. — Бывалоча, налетят половцы, им наши князья скулы повыворачивают на обратную сторону — они и дёру восвояси.

— Да-а! — тяжело вздохнул Влас. — Половцы убегали, добычу малую прихватывали, и ту наши князи с их же имуществом потом отбирали. Вот, говорят, ещё Великий князь Всеволод Черниговский, батюшка мученика Михаила, так тот запросто на половцев ходил, дань с них брал. А ныне князи татарам кланяться должны, десятину им отдавать! А за что?

— Ну, Святослав-то Иванович не кланяется, — гордо хмыкнул Артём. — Он с ними лихо воюет. Не то что рязанские, володимирские али киевские князья. Хоть и великие, а все спину гнут: то перед Мангой-Тамарой, то перед Бугаём. Но те хоть цари, а перед этим-то Ногаем что спину гнуть? Даже Великий князь Володимирский Димитрий и тот на поклон к Ногайке своего сына отправил. Говорят, что сына Димитриева Ногай изводит, со свету хочет сжить.

— Да можа, то и неправда, — усомнился Влас.

— Ну ладно, это не наше дело. Бегим догонять своих, а то подотстали малость, кубыть не затеряться в лесу.

И мужики прибавили ходу.

Князь Святослав Липецкий вернулся домой к полуночи и приказал зажечь свет в большой приёмной палате, а тиуна Агафона послал за ближними боярами, воеводами и князем Александром. Уже далеко за полночь боярская дума была наконец в сборе.

— Вот что, други мои, — ничем не выдавая огромного внутреннего волнения, заговорил князь. — Если не завтра, то послезавтра Ахматова рать будет в нашем княжестве. Что станем делать? Покоримся или дадим поганым бой?

Первым взял слово князь Александр. Он встал, красивый, стройный. Голос его был твёрд.

— Думаю, мира с Ахматом у нас уже быть не может! — заявил онузский князь. — Даже если бы он сам запросил мира, мир этот был бы возможен только при нашей покорности и беспрекословном повиновении Ахмату. Но народ Черлёного Яра не привык кланяться кому бы то ни было. Я лично предпочту смерть рабской неволе.

Следом поднялся воронежский воевода Иван Степанович Гольцов.

— Трудна, кровава доля наша! Почти сорокалетнее спокойствие после Батыева погрома кончилось, и наступила, может, ещё более лихая, чем при Батые, година. Ахмат — враг пострашнее Батыя. Тот разгромил и ушёл, потом лишь дань брал. А этот сел на шею и житья не даёт. Даже если проявим покорность, всё одно Ахмат, как вурдалак, вцепится и будет пить нашу кровь до смерти. Так что и я думаю: лучше смерть в бою, чем позорная жизнь в плену у супостата!

Бояре одобрительно кивали. Все понимали тяжесть положения, выход из которого один — сражаться. Но все понимали и другое: Орда не оставит в покое мятежное княжество, оно будет потоплено в крови. И всё равно отважные жители Черлёного Яра, из поколения в поколение враждовавшие с кочевниками разных мастей, не могли так просто отдать свою свободу. Предки липчан, воронежцев и онузцев ещё много столетий назад сражались в этих местах с гуннами[65], позже всячески сопротивлялись хазарско-иудейскому каганату, отбивались от печенегов, половцев и прочих пришлецов. Вступили они и в неравную схватку с бесчисленными, подобными саранче полчищами Батыя. И всё время после того кровавого побоища люди Черлёного Яра не расставались с оружием, держа его наготове.

— Немощных, стариков, женщин и детей укрыть в лесу, — распорядился князь Липецкий. — Особенно берегите детей, это будущее нашего княжества — всяких дел мастера и воины. Им продолжать начатую нами борьбу за освобождение поруганной родины. Даниил? — глянул на племянника. — Ты отправил жену с княжичем Афанасием в укромное место?

— Так ты, князь, ещё раньше приказал, — немного смутился Даниил.

Через несколько часов Святослав позвал тиуна:

— Агафон? Все неспособные сражаться выведены из кремника?

— Большинство детей, стариков и баб уже в лесу,— доложил Агафон. — Остались те, которые сами пожелали сражаться.

— Биться должны только сильные люди, воины, — сурово посмотрел на Агафона князь. — Всех прочих немедля вон из города! Здесь будет много крови, и не известно ещё, чем всё закончится.

— Хорошо, исполним! — Агафон удалился.

— Действуем, как условились ранее! — посмотрел на бояр князь. — Города зря не сдавать, только в крайнем случае, когда уже и защищать нечего будет. Теперь — все по своим местам! Александр Иванович, останься. Даниил, ты тоже.

— Ну, брат! — обнял князь Липецкий Александра. — Ты уж прости меня, коли что не так...

— Да ты что? — возмутился Александр Иванович. — Мы и выживем и победим!

— Я знаю, что говорю, не перебивай! — Святослав ещё крепче прижал к себе брата. Потом повернулся к племяннику, тоже обнял и прошептал на ухо: — Прости и ты. Чует моё сердце: добром Ахматов поход для нас не закончится. Будь подле отца своего. Онуз — кремник надёжный. Он, пожалуй, только и устоит...

— Дядя! — вскинул вдруг голову Даниил. — А позволь мне с тестем, воеводой Гольцовым, Воронеж защищать. Ведь ты же сам говорил, что я князь Воронежский, а князю не пристало отсиживаться в других крепостях.

Святослав улыбнулся:

— Да ты действительно уже настоящий воин! Ну что ж, князь Воронежский, догоняй тестя, отстаивай от врагов алчущих свой удел, но только, чур, зря под татарские стрелы и сабли голову не подставлять! Ты наша надежда, будущий князь Липецкий и государь всего Черлёного Яра. Господи, оборони его от вражеского оружия, — перекрестил племянника Святослав. — Всё, ступай!

Князь Даниил ещё раз обнял дядю и отца и выбежал из палаты.

— Вот сорванец! — ласково бросил вдогонку юноше Святослав Иванович. — Хороший из него князь получится... Если уцелеет, конечно. — Повернулся к брату: — Онуз и Липец — самые надёжные крепости, а Воронеж осады не выдержит. И видать, на него падёт первый удар. Если Воронеж будет разгромлен, остаткам его защитников будет легко к тебе в Онуз перебраться. И ещё: если татары разделятся и одновременно пойдут на все три крепости, то лучше каждому из нас держаться своей. Рвач знает цену нашим кремникам, и Воронеж татары постараются взять малой кровью, а основные силы направят на Липец. Если так случится, то постарайся прислать мне подкрепление. И конницей мешайте им вести осаду, понял?

— Понял, брат, всё сделаю.

— А впрочем, действуй по обстоятельствам, опыта тебе не занимать, — улыбнулся Святослав. — Ну, с Богом!..

В Липеце подготовка к войне шла полным ходом. По приказу князя всех стариков, женщин и детей вывезли на заранее приготовленные стоянки в густые и глухие воронежские леса. Места для стоянок выбрали в основном по берегам маленьких речек — Боровицы, Кривки, Мещерки и Излегощи. Некоторые люди ушли на Матрёнку и лесную Байгору.

Демьян отправил родственников в лес, а сам вернулся в Липец и сразу отыскал своего друга Ивана Сшибанова. Тот тоже только вернулся из леса. Ведя в поводу коней, приятели пошли к восточным воротам, куда князь распорядился поставить самых сильных и отважных воинов. Ведь ни для кого, в том числе и Рвача, не было секретом, что здесь самое слабое и уязвимое для защитников города место.

— Плохо, что с нами Силая нету, — вздохнул Иван. — Как-то он там?

— А может, доскочим до него? — бесшабашно предложил Демьян.

— Ты что! Татары вот-вот нагрянут, а нас нету! Объявят предателями и трусами, скажут, сбежали с поля боя. И позора тогда... Глянь-ка! — показал пальцем в сторону теснившихся домов Иван. — Вон! Девка! По-моему, Варька Прохорова! Варь-ка-а! — закричал радостно Иван, но тут же осёкся.

— Варь-ка-а! — подхватил и Демьян.

Однако девка уже скрылась за домами. Иван кинулся было её догонять, потащил за уздечку коня, но тот заупрямился и упёрся. А когда Иван с досады стеганул его, конь начал вставать на дыбы, мотать головой и вырываться.

— Вот бестия! — чуть не заплакал Иван.

— Да чё ты дёргаешься? — пожал плечами Демьян. — Всё равно не догонишь — вишь, какую прыть показала!

— А что же она тут делает? — тихо проговорил Иван. — Ведь велено было всем бабам в лес отправляться...

— А сам не догадываешься? — в упор глянул на него Демьян. — Покумекай-ка своей башкой.

— Чего там кумекать! — буркнул Иван. — Не догадываюсь!

— Рвачова Антипа ждёт. Тот со своим выродком-батей наш город приступом брать собирается, вот Варька и надеется увидеть женишка.

Иван побледнел, зачем-то снял шапку, утёр ею лицо и снова надел.

— Да ты не волнуйся, Вань, — начал успокаивать друга Демьян. — Она тебя недостойна, ещё и получше найдёшь. Вот закончим ратиться с татарами — я те такую красу сыщу, сам княжич Даниил позавидует, да и я тоже!

Иван шёл, опустив голову, и молчал. Потом посмотрел тоскливыми, полными муки глазами:

— Такую, как Варька, не сыщешь...

— Да брось! Ну что ты раскис, как баба? — возмутился Демьян. — Поспешим-ка на вал. Не оглянешься — татарва с Антипом и Рвачом наскочут!

И действительно, только друзья подошли к воротам, как на взмыленном жеребце из Воронежа прискакал посыльный. Весь в крови, он что есть мочи кричал:

— Татары! Татары всей мощью на Воронеж накинулись!..

Показался князь Святослав на коне.

— Помощь нужна! — голосил посыльный.

— Боярин Космач! — зычно гаркнул князь. — Воеводствуй в Липеце! Дружина! Быстро на конь! На Воронеж!..

Как стая соколов, примчалась на летучих конях дружина князя Святослава на помощь Воронежу. Город окружала многочисленная татарская конница, кое-где уже были проломлены стены детинца, и в проломы лезли ненасытные враги. Город был подожжён и пылал в разных местах, но защитники не паниковали, оборонялись стойко.

Дружина Святослава с яростью матерого медведя врезалась во вражеский строй. Ряды татар дрогнули, начали тесниться, и князь сумел воспользоваться замешательством противника. Понимая, что спасти город уже невозможно, он пытался отвлекающими действиями помочь его защитникам вырваться из ада сражения. Но воронежцы продолжали биться и в огне.

— Где Рвач? — кричал князь Липецкий. — Где предатель Земли Русской? Иди сюда, на суд князя своего, трус несчастный!..

Однако Рвач в шуме битвы, ржании коней и лязге металла не слышал гневных возгласов князя. Да если бы и услышал, на поединок не поспешил бы. Ратный бой — не его стихия. Тайные убийства и нажива — вот в чём он был искушён.

Рядом с князем, не отставая ни на шаг, стремянный Долмат и Иван с Демьяном. Они были ловкими бойцами: наседая на врага, не оставляли тому ни малейшей надежды на ответный удар. Однако время шло, а прорваться к Воронежу со своей дружиной князю так и не удалось. Да в общем-то, даже если б он и приблизился к стенам города, то мог сам попасть в такую западню, из которой вряд ли бы выбрался. Князь понимал это и потому вёл манёвренный бой, пытаясь отвлечь на себя некоторые силы татар и облегчить защитникам Воронежа отступление. И вот он увидел, что город заполыхал почти со всех сторон. Только в местечке, прилегающем к реке, огня не было видно.

— Может, уйдут?.. — выскочив из гущи боя, прошептал Святослав. — Долмат!

— Что, княже?

— Как дать весть защитникам крепости, чтоб уходили?

— Попробую пробраться к ним со стороны реки, — предложил Долмат, и в это время на них налетели несколько татарских всадников. Снова завязалась кровавая схватка.

— Нет! Стой! — мощно размахивая именным мечом и отражая удары татар, остановил Долмата князь. — Пропадёшь! Вишь, Воронеж весь в пламени! Если там кто и уцелел, то уж небось ушли к Онузу. Да и нам пора уносить ноги. Трубач! Труби отход!

Загудела труба, и дружина Святослава, не нарушая строя, поскакала в сторону леса.

— Увлекай, увлекай их за собой! — кричал князь. — Долмат! Передай трубачу — когда достигнем леса, пускай трубит атаку! Мы там ещё сколь-нибудь нехристей насадим на пики!..

И действительно, встречная атака удалась. Не доезжая до леса, после сигнала трубы дружина резко развернулась и нанесла сокрушительный пиковый удар по неприятелю. В дружине князя был закон — до конца битвы оставлять неиспользованными несколько десятков пик. И вот этими-то оставшимися пиками по наседающему врагу был нанесён удар такой силы, что сразу полегли десятки татар. Остальные завернули коней и помчались обратно. Догнав и порубив мечами ещё немало врагов, дружина прекратила преследование и через лес ушла в Липец.

— Воронеж сгорел дотла, — спрыгивая с коня и тяжело дыша, сказал князь встретившему его воеводе Космачу. — Закрывай ворота наглухо. Нехристей слишком много, а нас мало. Будем сидеть в осаде.

Святослав Иванович поднялся на восточную стену крепости, оглядел окрестности. Вот и первые вражьи разъезды. Они не стали с ходу атаковать кремник, а, дразня русичей, начали гарцевать на быстрых конях вдоль оборонительного рва. По ним выстрелили из луков, но безрезультатно.

— А кто это вон на коне пляшет? — угадал в одном из всадников знакомого Демьян. — Да это ж Антип Рвачов. Святослав Иваныч, дай мы с Иваном его поймаем!

— Не сметь выходить из кремника! — остудил пыл Демьяна князь. — Татары специально его подпускают, чтобы мы ворота открыли и вылазку сделали, а они после на наших плечах в город ворвутся!

Демьян умолк, вглядываясь вдаль. Потом не выдержал и, поднатужившись, заорал во всю ивановскую:

— Антипка! Подстилка татарская! Подь поближе, рожа предательская, я те в харю дам!..

Услышав оскорбительные слова, Антип не остался в долгу.

— Это ты, черномазый пёс, орёшь? Ну выходи на поединок, трус поганый! Что за стену спрятался, баран безмозглый? Иди в открытое поле сражаться! Я батогами весь твой зад кровью измажу, а потом ещё и морду сапухой подчерню!..

У Демьяна желваки заходили ходуном, и он яростно прошипел:

— Ну, сука татарская! Начнётся бой — я тя где угодно достану!..

— Вот-вот, — кивнул князь. — Когда начнётся бой, тогда и сведёшь с ним счёты, а пока терпи и жди своего часа. Пока не на нашей стороне удача.

Скоро со стороны Линовки в кремник прорвался гонец из Онуза. Тяжело дыша, сообщил:

— Воронеж сгорел дотла!..

— Знаем, — оборвал его князь. — А что Онуз?

— Онуз поганые ещё не атаковали.

— Из воронежцев кто уцелел?

— Князь Даниил с горсткой воинов.

— А воевода Гольцов?

— Похоже, погиб.

— Та-а-ак... — посмотрел на рыскающих за городскими стенами татар Святослав. — Значит, они всеми силами на Липец хотят навалиться... — И гонцу: — Тебе уже не уйти назад?

— Если надо, княже, я постараюсь.

— Тогда вот что. Коли пройдёшь, передай князю Александру, что сюда ему соваться не след. Татары вельми коварны, могут отстегнуть, окружить и уничтожить. Но если всё же решит к нам идти, то пускай не стремится попасть в кремник любой ценой, а щиплет супостатов там, в лесу на полянах. Хотя лучше бы сидел в Онузе. И до него дойдёт черёд...

Гонец ушёл тайными тропами. Липец приготовился сражаться. Татары, как и ожидал князь, сосредоточили основные силы с восточной стороны, подтянув туда стенобитную машину — токмач. Липчане в ответ поставили напротив токмача два самострела. Как только татары начали суетиться вокруг токмача, липчане стали стрелять. Искусным стрелком из самострела был кузнец Дымарь, который специально прибыл для этого из Онуза в Липец. Попеременно стреляя из двух орудий, он точно поражал обслугу токмача противника. Видя такое, татары принялись городить защитные щиты, заслоняясь от залпов самострела.

— Сейчас укроются и начнут швырять валуны в кремник, — подойдя к Дымарю, предупредил князь. — Что-то надо предпринять.

— А закидать их огненными стрелами, — предложил Дымарь, прищуриваясь и определяя точное расположение цели. — Поджечь их заграждение и вылазку устроить. Я буду метать огненные стрелы, татары кинутся тушить пожар, а наш небольшой конный отряд пускай неожиданно приблизится и побьёт их.

— Демьян! — крикнул князь. — Возьми десяток проворных дружинников и сделай вылазку, как загорится вон та горожа возле токмача!

Вскоре отряд был готов к бою, но сперва самострелы закидали заграждение токмача огненными стрелами, отчего запылало не только оно само, но и деревянные рёбра стенобитной машины. А едва татары навалились на огонь, как из ворот выскочили всадники на лихих конях, в мгновение ока перебили суетящихся у машины врагов, захватив одного в плен, и унеслись восвояси. Пожар разгорелся не на шутку. Другие татарские воины стали его тушить, но повторный рейд Демьянова отряда снова нанёс им немалый урон.

Ахмат бесновался. За нерасторопность приказал сломать хребет командиру орудия. Несчастного взяли за руки за ноги и головой ударили о землю. Немедленно был назначен новый командир уже полусгоревшего токмача, чтобы спасти который, его пришлось откатить назад и там окончательно потушить. А когда Демьян попытался сделать третий набег на врагов, Ахмат приказал сотне Хасана перехватить дерзких урусутов. Однако, заметив движение неприятельской конницы, Демьян повернул обратно и успел укрыться за воротами, которые тотчас наглухо закрылись. А на татарский отряд, беспечно приблизившийся к стене кремника, посыпались тучи стрел. Враги отступили с большими потерями.

Пленённого татарина привели для дознания к князю Святославу.

— Сколько воинов у Ахмата? — был первый вопрос.

— Не понимай! — нагло ухмыльнулся пленник.

— Всё ты понимаешь, скотина! — выругался князь. — Ну ладно — не понимай! Агафон, зови толмача.

Подошёл толмач и повторил вопрос.

Тот же ответ:

— Не понимай!

— Он что, и татарскую речь не знает?! — усмехнулся князь.

— Всё он знает! — проворчал толмач. — Дурака валяет только!

— А где же вы токмач взяли? — задумчиво спросил князь. — Мне говорили: идут налегке и никаких стенобитных машин за собой не тащат...

— Татарина у Воргола токмача взяла, — неожиданно произнёс пленник.

— А откуда он у Олега? — повернулся князь к Агафону. — Для кого тот его приберегал? Не Сарай же Беркай штурмовать собирался?

— Да уж наверно не Сарай, — хмыкнул Агафон. — Это ещё после нашествия Батыя и штурма татарами Ельца сломанный токмач в наших краях остался. Его воргольцы к себе затащили, починили — и вот теперь им пользуются татары из Ахматовой рати.

— Видать, князь Олег для нас его готовил втайне, — покачал головой Святослав. — И если сам не применил, то уже эти-то попытаются нашвырять нам на головы камней. Ладно, уведите татарина, отсеките башку и сбросьте со стены друзьям в подарочек, всё равно от него проку нету.

Сброшенное со стены крепости тело пленника не произвело на татар никакого впечатления. Их волновало другое. Неудачное начало осады не входило в планы Ахмата, и он решил атаковать немедля, а уж потом подтащить отремонтированный наспех токмач поближе к стенам Липеца.

Татары, спешившись, преодолели оборонительный ров и, неся немалые потери, с лестницами кинулись на стену крепости. Сражённые стрелами, пиками, камнями, облитые кипятком и смолой, они падали вниз, корчась в предсмертных судорогах. Падали со стены и сбитые вражескими стрелами русичи. Воздух наполнился едким дымом, людскими криками, ржанием коней, скрежетом и лязгом металла и набатом церковных колоколов. Увлечённые боем липчане не сразу заметили, как токмач подкатили вплотную к оборонительному рву и...

Ахмат приказал не жалеть ни чужих, ни своих, и огромные камни прибивали атакующих татар к стене кремника, как клопов, только кровь брызгала во все стороны, обагряя стены города. Штурмующие никак не ожидали такого удара из собственного тыла. Кровь, плоть, мозги растекались по треснувшим уже брёвнам детинца, и ногайцы, в панике побросав лестницы, бросились врассыпную от камней вероломного токмача.

Однако они были остановлены и перегруппированы для нового штурма. Ахмат выдвинул вперёд лучников с подожжёнными наконечниками стрел, и по команде они сорвались с места, набегая на крепость и пуская огненные стрелы. Липчане в ответ тоже дали залп из луков, и несколько десятков врагов упали. Но они сделали своё дело: стена детинца загорелась, а токмач бесперебойно швырял в неё камни. Наконец брёвна затрещали, и стена рухнула, погребая под собой защитников города. Туда и устремилась татарская масса.

— Пики в пролом! — закричал князь Святослав.

Десятки пик мгновенно выросли на месте разрушенной стены, и нападавшие точно напоролись на гигантского ежа. Раздались дикие вопли сражённых. Многие пытались бежать, но не могли, потому что идущие за ними не видели, что творится впереди, и напирали. Один смертельно раненный татарин всё-таки вырвался из этого ада и с воем побежал по полю. За ним по земле стелился багровый след, а из живота вывалились кишки. Несчастный пытался собрать их и запихнуть обратно, но тщетно. Наконец он упал, продолжая выть от жгучей боли.

Толпа же татарских воинов, сделав ещё одно кровавое усилие, прорвалась наконец в кремник, и завязалось уличное сражение. Князь Святослав на буланом коне был в первых рядах обороняющихся. В одной из схваток ремень его булавы почти перерубила татарская сабля. Чувствуя, что без ремня тяжёлое оружие в руке не удержать, князь размахнулся и швырнул булаву в могучего татарина, который до этого свалил несколько русских ратников. Булава со свистом пролетела над головами и своих и чужих и размозжила голову татарского богатыря.

В то время как бой продвигался вглубь кремника и волною шёл к хоромам князя, Антип начал шнырять но домам липчан, выискивая добычу. Его примеру последовали и некоторые татары. Когда Антип забежал с поживой в руках в третий дом, он увидел там Варвару.

— Варька? — удивился Антип, роняя на пол награбленное, и оба на миг застыли.

— Милый мой! — кинулась девушка к своему возлюбленному. — Все бабы ушли в лес, одна я осталась, тебя дожидаючи!.. — И начала целовать его, повторяя: — Милый мой, желанный мой!..

— Варюха, неужто и вправду ты меня так сильно любишь? — тяжело задышал Антип. — Ну, коли так, то нечего нам терять время даром... — И Антип, задрав длинную юбку Варвары, попытался повалить девушку на пол.

— Что ты делаешь? — завизжала Варвара. — Нельзя до венчанья!.. Грех перед Богом!..

Но Антип озверел. Он подмял девушку под себя и навалился на неё своим мощным, да ещё и в тяжёлых доспехах телом.

Варвара завизжала ещё громче, пытаясь вырваться из железных объятий Антипа. Ей удалось освободить руки, и правой она вцепилась насильнику в бороду, а ногтями левой в лицо.

— Сука! — взревел Антип и ударил её по щеке.

— Ваня! Ваня! Спаси меня!.. — неожиданно для самой себя пронзительно закричала вдруг Варвара.

Иван вместе с Демьяном сражался неподалёку и услышал её мольбу.

Демьян тоже слышал отчаянный вопль Варвары и крикнул:

— Ванюха! Спасай Варьку, а я тут с ребятами удержу татарву!

Иван вбежал в дом и увидел ужасную картину — полуобнажённую девушку, на которой Антип продолжать рвать одежду.

— Ах ты пёс поганый!..

Иван, не раздумывая, кинулся на врага, но Антип мгновенно вскочил и одним прыжком очутился в углу избы. Иван еле успел отвести от девушки удар шашки, предназначавшийся Антипу. У того меча под рукой не оказалось, он схватил стоявшие в углу грабли и, рыча как медведь, ударил Ивана по голове. Грабли сломались, но шлем слетел с головы юноши, а сам он упал.

Варвара, вся дрожа, отползла к стене и, рыдая, попыталась прикрыть лохмотьями наготу. Предатель же действовал молниеносно. Он схватил свой меч, и, если бы парень не успел откатиться в сторону, меч воткнулся бы не в пол, а в живот Ивана. И тех мгновений, пока Антип вытаскивал меч из пола, Ваньке хватило, чтобы встать и поднять шашку.

Клинки скрестились, и сразу стало ясно, что короткая шашка Ивана не очень подходящее оружие для боя с таким матёрым противником, как Антип, длинный и тяжёлый меч которого рано или поздно наверняка нанёс бы Ивану смертельный удар.

Варвара тоже поняла это, начала судорожно обшаривать глазами избу, и вдруг... И вдруг увидела в противоположном углу косу без косья...

Она изловчилась — несколько поистине кошачьих прыжков — и коса в руках. И когда Антип со страшной силой, пробив кольчугу, вонзил меч в грудь Ивана, Варвара, издав нечеловеческий вопль, кинулась на торжествующего предателя и резанула косой по его обнажённому горлу. Из глубокой раны на девушку брызнула кровь, и она отпрянула от Антипа, который успел повернуться к ней. В выпученных глазах Антипа застыл ужас, казалось, они вот-вот вывалятся из глазниц, и... Рвачов сын рухнул и, дёрнувшись в предсмертной судороге, затих.

А Варвара бросилась к Ивану:

— Ваня!.. — И увидела, что меч Антипа ударил его ниже ключицы. Иван тяжело дышал, из-под кольчуги хлестала кровь. Девушка попыталась стянуть с раненого доспехи, но не хватило сил. И тут в избу вбежал весь потный и залитый вражеской кровью Демьян.

— Варвара! — закричал он. — Пошли отсюда! Князь ранен! Его увезли с поля боя, и дружина уходит!..

— А Иван? — заголосила Варвара. — Его спасать надо! Не оставим же мы его на растерзание басурманам?

— Ну что ты! — Демьян начал снимать с Ивана кольчугу.

— Быстрее, быстрее! — повторяла Варвара. — Не успеем!

Наконец кольчуга была снята, но Иван от боли потерял сознание: в груди его зияла глубокая рана. Варвара принялась рвать остатки своей одежды и с помощью Демьяна перевязывать Ивана. Она страстно желала спасти жизнь юноши, ставшего вдруг самым дорогим для неё человеком на свете. Когда рану Ивана перевязали, Демьян взвалил его на спину и выбежал на улицу. Татары уже вовсю грабили город.

Демьян заметил невдалеке оставленных без присмотра татарских коней, перекинул Ивана через седло и привязал его. Сам и Варвара запрыгнули на других коней и понеслись к восточным воротам. Демьян крикнул:

— Держись сзади! Мне через врагов пробиваться придётся!

Варвара отстала, пропустив Ивана в середину, а Демьян поскакал впереди, защищая друзей грудью. И действительно, только успели перестроиться, как напоролись на конных татар. Правда, те не сразу поняли, кто перед ними, а когда поняли, было уже поздно: ударами шашки налево и направо Демьян срубил двум врагам головы, и вся троица проскочила в освободившийся коридор. Возле ворот суетились три татарина. Они попытались запереть ворота, но не успели. Демьян, ловко орудуя шашкой, уложил двоих, а третий упал сам, закрыв голову руками. Демьян не стал тратить на него время, заметив, что с южной стороны скачут ещё пять русских всадников. Объединившись в восемь коней, они помчались к кустарниковому лесу вдоль Липовки вниз, к её устью.

Беглецы перешли реку и оказались в зарослях леса.

— Куда дальше? — крикнул один воин.

— Погодите! — соскочив с коня и приглаживая мокрые волосы, попросила Варвара. — Снимите Ивана! Что с ним? Не дышит! — запричитала она.

Ивана сняли с коня и положили на снег лицом вверх. Жизнь еле теплилась в нём.

— Ванюша! Родной! Не умирай! Я буду любить тебя крепко-крепко, только тебя буду любить, милый мой! Не умирай! — рыдала девушка, как будто своей страстной мольбой могла спасти его от смерти. И, словно услышав эти запоздалые слова любви, Иван неестественно широко раскрыл уже отрешённые от всего земного глаза, сильно и прерывисто задышал. Но это длилось недолго. Вздохнув глубоко ещё раз, Иван затих, открытые глаза застыли.

— Как же я раньше не разглядела тебя, милый! — билась над ним Варвара. — Я! Я виновата в твоей гибели!.. — Сердце её разрывалось от первого в жизни горя.

Демьян попытался успокоить девушку:

— Не убивайся, отойди! Дай хоть глаза ему закрою. Нельзя покойнику долго смотреть на небо.

Варвара поднялась — и ратник отшатнулся, поражённый её взглядом. Взгляд этот был пронзителен и безумен. Жалобно кривя рот, девушка вдруг улыбнулась и пошла прочь.

— Ты куда? Что с тобой, милая?! — побежал за ней Демьян.

Варвара повернулась и, приложив палец к губам, тихо произнесла:

— Тссс! Не смей называть меня милой. Милой меня должен называть только Ванюша. Я к нему иду. Когда-то он за мной ходил, а теперь я за ним всю жизнь ходить буду. И прощения непрестанно буду просить, пока не простит он меня, неразумную...

— Да что ты, Варя! Иван мёртв! Вон он лежит! — попытался остановить несчастную один из дружинников.

— Не-ет! Это не Иван! Иван там! — показала Варвара пальцем на небо. — Он там. — Лицо её вновь исказила гримаса. — Ва-ня-я! — жалобно протянула. — Миленький мой!.. — К ней, видимо, возвратилось сознание. — Ты заступился за меня и сложил свою буйну головушку... Какая ж я дура! И почему же, проклятая девка, не оценила твоей любви!.. — И снова потянулась к трупу со страшным, запоздалым раскаяньем.

— Не трогайте её, — шепнул товарищам пожилой дружинник. — Пускай поплачет, от слёз легче становится...

Ахмат был безмерно рад: русские города лежали в руинах.

— Чтоб камня на камне от него не осталось! — указал он на стены поверженного Липеца.

— Теперь это наше, — раздвинув во всю ширь от удовольствия рот и совсем зажмурив свинячьи глазки, молвил Рвач.

— Теперь это моё, — спокойно поправил предателя Ахмат. — Моё это! Навсегда! — потряс он кнутовищем ногайки. — Всё ценное собрать и свезти в мои слободы. Всё ненужное — уничтожить. Абдулла! — позвал брата.

— Слушаю тебя! — подскакал на быстрой монголке простоватый Абдулла. Вместе с ним, неразлучный с братом, подъехал более представительный и бравый, гордо сидящий на пегом арабском скакуне Вагиз.

— Поедешь в Туров, на Смердячью Девицу, будешь там принимать часть товара. А я в Донщину, Вагиз со мной.

Вагиз, услышав эти слова, смутился, и его браваду как рукой сняло. Он всегда был неразлучен с Абдуллой, а Ахмата побаивался. Вот и сейчас его взгляд словно говорил: «Как же так? Как же я без Абдуллы?..»

— Со мной поедешь в Донщину, — жёстко глядя на младшего брата, властно повторил Ахмат.

После того как в липецких городах брать было уже нечего, Ахмат приказал сровнять их с землёй и покинул пепелище. Его путь лежал в Донщину, следом ушло и войско. На Дону изверг развил бурную деятельность, отстраивая слободу и принимая захваченные при грабеже ценности и пленных. Среди последних были тринадцать человек боярского звания из Воргола и Липеца, в том числе измученные и израненные воронежский воевода Гольцов, боярин Космач и стремянный Долмат.

— А! И сват тута! — увидя Космача, с издёвкой воскликнул Рвач. — А где же твой сынок и мой зятюшка Дорофеюшка? Хитро ты подослал его ко мне выглядывать. Вот с кого я б с удовольствием самолично шкуру содрал!

— Кровопивец ты, Рвач. Даже дочь корысти ради овдовить желаешь, — спокойно ответил Космач. — Ты есть нехристь, русскому народу лютый и ненавистный вражина... — И получил от предателя сильный удар ногайкой. Кровь брызнула с рассечённого лица.

— Ты что, падаль подзаборная! — возмутился Долмат. — Ловок, гадина, бить связанных людей!

— Не люди вы, а полонённые скоты! — заорал Рвач и, размахнувшись, ударил и Долмата.

Стремянный князя Липецкого, бешено сверкнув глазами, попытался высвободиться из пут, но тщетно: руки были связаны крепко. Рвач ударил ещё раз, потом ещё и ещё. Долмат не мог ни укрыться, ни защититься, а Рвач, войдя в раж, продолжал стегать, превращая его лицо в кровавую маску. Связанные товарищи Долмата пытались ногами оттеснить предателя, но безуспешно. Долмат упал. Полонянники наконец догадались окружить поверженного любимца князя Святослава, принимая на свои спины удары ногайки, пока уставший Рвач не прекратил истязания.

Но на этом страдания несчастных не закончились. Ахмат, наблюдавший за расправой, тоже загорелся жаждой крови.

— Бояра, а бояра, — прохаживаясь вдоль шеренги полуживых пленников, паясничал Ахмат. — Рвача сказала, чито липитиская коназа жива. Така или не така? — повернулся он к Рвачу. — Подарака надо готовить. Отправила их всех к нему...

— По частям, — добавил Рвач.

— Отправила их к коназа, — не поняв, продолжал долдонить своё Ахмат.

— Как? Живых?! — удивился Рвач.

— Я плохо понимала урус слова, — заметил Ахмат. — Може, я не така сказала? Я сказала, что коназа нада отправила их голов, без нога...

— И руки... — вскинулся Рвач.

— Да, и рука его хорош бояр. С кого начал? С эта боярина, — указал он на Космача.

— Нет, господин, — возразил Рвач,— Это мой родич, и ему не пристало первым ложиться на плаху, пускай понаслаждается вместе с нами, а потом с него шкуру снимем, как тогда с вашего Махмуда, помнишь?

— Помнишь-помнишь, — кивнул Ахмат. — Така и сделаешь, — согласился он и подал знак палачам.

Сначала расправились с воргольскими боярами, отрубив им руки и ноги, а после обезглавив. Потом, изуверски медленно, приступили к казни липецких полонянников. Начали с Долмата... Тот, хоть и связанный и избитый, стал сопротивляться, и это ещё больше раззадорило мучителей. Толпа, окружившая лобное место, взревела, Долмата свалили и перепоясали ремнями ноги от пят до коленей.

— Не рубить, не рубить! — завопил Рвач. — Собирай костёр! На костёр его, живьём зажарим!

— Правильна делала, правильна, — закивал в знак одобрения головой Ахмат.

Татары и русские предатели стали собирать брёвна и складывать штабелем. На штабель положили Долмата, который уже не мог сопротивляться. Но когда под брёвна сунули хворост, он закричал:

— Рвач! Креста на тебе нету! Казнишь без покаяния! Привези из Тешева монастыря священника, пускай грехи нам отпустит!

Но поджигатели уже запалили с одной стороны костёр.

— Рвач! — продолжал неистово кричать Долмат. — Приведи попа, ирод проклятый! Развяжи руки, я хоть Господу Богу нашему Иисусу Христу помолюсь!

— Обойдёшься без покаяния и молитв! — прошипел Рвач и ударом сабли отрубил Долмату кисти рук. В лицо ему брызнула кровь. Рвач слизал её с губ языком и спокойно заметил: — Теперь и молиться нечем, а это мы отправим твоему любимому князьку Святославу в подарок от его верного стремянного.

Предатель поднял кисти Долмата и отошёл от разгорающегося костра. Пламя ещё не касалось тела мученика, но он уже чувствовал нестерпимый жар.

— Отруби голову, Рвач! — простонал он. — Тоже пригодится для подарка!

— Голова пускай сгорит вместе с твоей противной плотью! — ухмыльнулся Рвач и пошёл прочь.

— Будь проклят, нехристь поганый! — крикнул вдогонку ему Долмат, посмотрел на небо и зашептал: — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий...

Языки пламени всё разрастались, приближаясь к телу Долмата и обжигая его жгучим дыханием. Сырые дрова потрескивали, и огонь медленно продвигался к центру помоста.

Стоявший рядом с Рвачом охотник Самсон, не выдержав жуткого зрелища, отвернулся:

— Да неужто мы, на самом деле, нехристи? Надо бы позвать попа...

— Не твоё дело, холоп! — оскалил зубы Рвач и хлестнул ногайкой Самсона по щеке. Тот нырнул за спины глазеющих русских и татар, вырвавшись из толпы, прыгнул на коня и помчался вперёд, не разбирая дороги.

А Рвач свирепствовал. Его кровожадность подогревалась ещё и известием о смерти сына Антипа, который, возможно, погиб от рук кого-то из пленённых липчан.

— Они убили моего сына! Сдирать с них шкуры надо! Пусть визжат, как свиньи! — орал Рвач. — Ахмат! Я прошу тебя, прикажи драть с них живых шкуры!

— Драть-драть! — согласился Ахмат, и палачи накинулись на Агафона. Агафон не сопротивлялся, а тоже отрешённо смотрел в небо и шептал молитву. Ему развязали руки, положили на плаху и одним ударом топора отрубили обе сразу. Но перед этим Агафон успел перекреститься.

Из обрубков хлынула кровь. Агафон побелел, закатил глаза и рухнул, как сноп. Не дождавшись дальнейших истязаний, княжеский тиун скончался.

— И этот сдох раньше сроку! — досадовал Рвач.

— Руби его голова! Это вторая рук и первый голова Святослава подарок. Жаль, голова его любимец Долмат сгорел, — сказал не в пример Рвачу весёлый Ахмат и приказал продолжить казнь.

А в это самое время Самсон во весь опор мчался в Тешев монастырь, благо он был недалеко. Спрыгнув с коня возле ворот, Самсон вбежал в Божий храм. Монахи тревожно посмотрели на него.

— Где игумен? — перекрестившись на лик Спаса, спросил Самсон.

— Ушёл в Поройскую пустынь под Липец и ещё не вернулся, — ответил старый монах.

— Поройская пустынь разорена, и Липец татары сожгли. А на Донщине казнят православных без покаяния!.. — с трудом проговорил Самсон. — Там нужен священник, чтоб отпустить им грехи.

Монахи переглянулись, и один кивнул:

— Я пойду. Отец Герасим, выведи из конюшни лошадь, пешком, пожалуй, и не успею.

— Надо спешить, а то и на конях не успеем! — помрачнел Самсон. — Только учти, отец...

— Гесион.

— Учти, отец Гесион: татары свирепы, да и не только татары... Нам тоже за нашу дерзость, может, придётся смерть принять.

— На всё Божья воля, — смиренно ответил Гесион.

Самсон с монахом прискакали на взмыленных конях, когда палачи, резанув полосу на груди воеводы Гольцова, отделяли кожу от плоти. Воевода был в сознании. Тяжело дыша, он громко стонал, до крови кусая запёкшиеся губы. Увидев монаха, слёзно закричал:

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного!..

Монах же, не обращая ни на кого внимания, подошёл к жертве и осенил её крестным знамением. Потом он стал соборовать умирающего и читать молитву; закончив, приложил к губам Гольцова крест.

Татары оцепенели. Они не могли понять, откуда появился монах, и не знали, что с ним делать. Первым опомнился Рвач.

— Гоните его! — завизжал он. — Режьте Гольцова! Режьте!..

Гесиона оттолкнули, но дело было сделано, и монах начал соборовать боярина Космача.

— Кто привёл попа? — орал Рвач. — Он всё испортил!

— Самсон доставил, — шепнул на ухо хозяину Исай.

— Ах, негодяй! Где он? — затопал ногами предатель. — Исай! Вяжи его! Казним тоже, и монаха убить надо! — посмотрел он на Ахмата.

Баскак кивнул стоявшему рядом нукеру. Тот выхватил саблю, подбежал к Гесиону и одним ударом огрубил ему голову, которую бросил в кучу других голов, а туловище оттащил к окровавленным и обезображенным телам липецких и воргольских людей.

С Гольцовым было покончено, и настала очередь последнего приговорённого, боярина Космача. Но ни единого стона не услышали из уст русского витязя палачи, потому что соборование вселило в Космача неистребимую силу духа. Отрёкшись от всего земного, он мысленно был уже на небесах.

Не насладясь в полной мере зрелищем казни (только два воргольских боярина проявили некоторую слабость, остальные одиннадцать казнённых вели себя смело и достойно), Рвач выхватил ногайку и начал хлестать связанного Самсона.

— Вот тебе! Вот тебе!

Когда на Самсоне порвалась одежда, Рвач в исступлении начал стегать по обнажённому телу охотника, Ахмат оттолкнул предателя:

— Хватита стегай. Давай сдирай шкура. Пускай визжит, как баба, когда рожай.

— Хорошо, — согласился Рвач. — Он нам всё равно не нужон. Пользы от него никакой. Даже князя Святослава убить не смог. А теперь хочешь свой грех загладить? Не получится! — грозил кулаком Самсону Рвач. — В Липец тебе возврату нету. Там уже знают, что это ты шарахнул булавой Святослава. И нам ты боле не нужон.

Самсон в ужасе заорал:

— За что такая казнь, хозяин?! Лучше отруби голову!

— Я знаю, что лучше! Ишь надумал! Лёгкой смерти хочешь? — захохотал Рвач.

— Прости! Прости, хозяин! — заплакал Самсон. — Виноват! Я тебе ещё пригожусь!..

Исай что-то шепнул Рвачу. Тот в свою очередь прильнул к уху Ахмата. Баскак подозвал палачей, буркнул им по-татарски, а по-русски крикнул Рвачу:

— Эй! Самсон голов коназ Святослав не нужен?

— Нет, не нужна, — ухмыльнулся Рвач.

— Так за его предатель начинай сдирай шкура с голова. Мане кажесь, со лба начинай надо. Ты как думал?

— Конечно, со лба, — согласился Рвач.

Самсон снова заголосил:

— Я пригожусь! Я пригожусь!..

— Так говоришь — пригодишься? — прищурился Рвач. — Ну, тогда слушай! С нонешнего дня будешь в полной моей воле. Ежели что — сдохнешь ещё хуже, чем эти, понял?

Самсон не мог вымолвить ни слова и только кивал. Коротко переговорив с баскаком, Рвач приказал:

— Исай! Развяжи его!

Несколькими взмахами сабли супоневые верёвки были разрублены, и обессиленный Самсон упал в заледеневшую лужу.

Кровавая оргия закончилась. Ахмат с Рвачом, прохаживаясь, любовались результатами своих деяний. Подошли к жавшимся друг к дружке странникам, схваченным ещё раньше во время охоты за людьми. Странники с ужасом смотрели на палачей, ожидая жестокой расправы.

Ахмат что-то буркнул нукеру, и вскоре татары принесли одежду, головы и кисти рук казнённых, а Рвач обратился к странникам.

— Наш несравненный господин Ахмат милосерден к тем, кто не сопротивляется его воле, — торжественно заявил предатель. — Вы покорны господину, поэтому он не только дарует вам жизнь, но и жалует одёжу бунтовщиков.

Странники засуетились, кривя рты в жалких улыбках, и трудно было понять, радуются они или печалятся. Татары стали швырять им окровавленную одежду, но странники боялись прикоснуться к ней, пока Рвач не рявкнул:

— И с вас шкуры посымать?

И они начали хватать пахнущие кровью зипуны, кафтаны и сапоги.

— Та-а-ак! Ну сущие бояре стали! — с издёвкой промолвил Рвач. — А теперь послужите-ка за ласку и подарки господину Ахмату. Берите вот эти руки и головы, ходите из земли в землю и везде громогласно объявляйте: «Так будет с каждым, кто посмеет оскорбить господина Ахмата!»

Странники с трепетом подчинились: разобрали кому что досталось по котомкам и поплелись по дороге в сторону Липеца. Рвач, довольный собой, в сопровождении Исая направился к лобному месту, чтобы навести там порядок. К нему, уже на коне, приблизился с небольшой свитой Ахмат и важно процедил:

— Я поехала, а тута оставляй моя брата Вагиз. В Турова Абдулла. Глядел и оберегал их. Понимай?

— Понял-понял, господин, — поспешно заверил Рвач. — Всё будет в порядке!

Подстегнув коня, баскак ускакал.

Не прошло и недели, как Святослав Иванович поднялся на ноги. Состояние подавленности у его людей прошло, и липчане начали готовиться к новым боям.

В княжеской избе Святослав собрал уцелевших знатных людей. Их было немного: князья Александр и Даниил, а также Семён Андреевич, прибывшие из Орды Василий Шумахов, Андрей Кавырша и чудом уцелевший Дорофей Космачов.

— Братья мои, — спокойно начал свою речь Святослав. — Мы разгромлены, и городов у нас больше нету, их пожгли татары. Мы не знаем судьбу Гаврилы Василина Космача, Агафона, Ивана Степановича Гольцова, Долмата. Может, они погибли, а может, в руках татарских извергов. Да, воинства нашего побито много, а тут ещё плохую весть привёз из Орды Василий Шумахов. Царя Телебугу настраивает против нас Олег Воргольский, и хан требует меня на суд...

— Не бывать тому! — взорвался Даниил. — Мы всё равно разбиты, и терять нам уже нечего, кроме князя. Потеряем тебя — совсем конец. Надо собрать силы и ударить по Ахматовым слободам.

— Хоть и молод князь Данила, и горяч, а говорит разумно, — поддержал юношу Семён Андреевич. — Неча смерть искать нашему князю в Орде. В лесах будем жить, а покою татарам не дадим.

— Я согласен, — кивнул князь Александр.

— Людей у нас мало, — печально вздохнул Святослав. — Борьба с нехристями — дело богоугодное, да дружина почти вся полегла на поле брани.

— Ничего, народ соберём! — заверил брата Александр. — Смердов и верных холопов военному делу за зиму обучим. Нужно только гонцов послать во все концы Черлёного Яра.

— Ну хорошо, на том и порешим... — Князь Липецкий поморщился от боли, встал и пошатнулся. Даниил с Василием Шумаховым успели подхватить его под руки.

— Ладно-ладно, пройдёт... — еле шевеля губами, проговорил Святослав.

— Княже, да тебе ещё лежать надо! — появился на пороге знахарь Симон. — Ты ещё слаб. Ведите его в опочивальню...

В отсутствие больного Святослава Ивановича подготовку к обучению дружины взял на себя князь Александр.

Демьян с Антоном Свиристелкиным и Евтеем Ломовым отправились в урочище Плющань. Демьяна встретили не очень-то приветливо. Косясь на его спутников, Кунам рыкнул:

— Зачем притащил чужих людей? — Помолчав, спросил: — А где Иван?

— Негу больше Ивана, — снял шапку Демьян. — Убили татары при осаде Липеца. Царствие ему небесное...

Остальные тоже сняли шапки и перекрестились.

— Слыхали про вашу беду, — сочувственно молвил атаман.

— А чего ж на помощь не пришли? — нахмурился Демьян.

— Опоздали, — виновато вздохнул Кунам. — Пришли уже на пепелище, застали там пару десятков татар и отправили их к праотцам.

— Невелика, однако, помощь... А где же Силай? — спохватился Демьян.

— Силай твой жив и здоров, тоже в Липец ходил. Искали мы вас, но не нашли, вы как в воду канули. Силай сказал, что вы можете прятаться на реке Кривке. Ездили и на Кривку, но без толку. Пришлось вернуться.

— Где он сейчас?

— Не терпится повидать друга?

— А ты как думал?

— Ну идём...

Пошли. Вроде и туда, где были осенью, да не той дорогой. А может, глубокий снег и безлистные деревья делали её непохожей на осеннюю. Или Кунам сбивал с панталыку посторонних, чтоб потом это укромное место никто не нашёл. Шли долго. Демьян и его спутники утопали в снегу по самые колени, Кунам же с товарищами шли ровно, не утопая, — на ногах у лесных братьев сплетённые из прутьев орешника корзиночки, которые слегка продавливали снег, но держали человека на поверхности снежного заноса. Демьян же с Антоном и Евтеем вконец выбились из сил.

— Погодите! Не могу больше! — рухнув в сугроб, утёр йот со лба Демьян.

Кунам еле слышно пробормотал: «Щенки!», постоял немного и заявил:

— Вот что, милые. Рассиживаться некогда, да и простудиться на таком холоде раз плюнуть. До селища недалеко, так что наберитесь уж терпенья.

Демьян сверкнул угольными очами на Кунама и, стараясь ступать как можно легче, пробурчал:

— Могли бы и запасные лапти с собой носить!

— Это не лапти, а скороходы, — поправил сын Кунама Тяпка.

— Мы ж не знали, что к нам такие дорогие гости заявятся, — ухмыльнулся другой атаманов сын Рус. — А то б, конечно, прихватили ещё тройку скороходов.

— Цыц вы! Хватит лясы точить! — оборвал их Кунам. — Я вижу, твой друг... Как зовут?

— Антон, — пропыхтел Демьян.

— Совсем, гляжу, он из сил выбился.

Кунам сел, снял плетёнки и протянул парню:

— Одень, а то и впрямь замерзать тут останешься.

— А как же ты? — смущённо спросил Антон.

— Мы по снегу ходить привычные, — усмехнулся Кунам. И действительно, как-то по-особенному мягко ступая, он не проваливался.

Антон надел скороходы, и вскоре ватага была на месте.

Силай жил в той же избе, в которой отлёживался от ран. Он чинил супонью разрубленную в недавней схватке с татарами амуницию, а увидя вошедших, мгновенье изумлённо смотрел на Демьяна, потом поднялся, отбросив седло, и кинулся к нему, всхлипывая, как малый ребёнок.

— Что ты, ну что ты? — обнимая Силая, ласково говорил Демьян. — Ну хватит...

Наконец Силай немного успокоился, вытер слёзы и поздоровался с остальными гостями. Потом спросил:

— А где Иван?

Демьян замялся: говорить — не говорить? Решил сказать.

— Убил его в бою с татарами предатель Антип Рвачов.

Силай обессиленно присел на лавку:

— А ты-то где был? Почему не заступился?

— Силаюшка, дорогой, что ты говоришь? — потухшим голосом промолвил Демьян. — Татары Липец уже взяли, и мы бились на улицах. Антип схватил Варьку Попову, хотел её спортить, а Иван заступился, убил Антипа, но и сам был ранен насмерть. А Варька этого не выдержала, в проруби утопилась. Мы и не думали, что она над собой такое сделает... Ну, хватит горе горевать. Князь Святослав Иванович людей собирает в дружину, кто жив остался после Ахматовой рати. С весны опять пойдём на басурман и предателей. Вы с нами? — посмотрел на Кунама.

— Я с вами! — воскликнул Силай.

— И мы по весне подсобим, — пообещал Кунам. — Только весточку дайте, когда двинете на татар.

— А почему сейчас не хотите идти?

— А ты сперва спроси свово князя, примет он нас ал и нет.

— Да почему ж не примет?

— Нет, ты уж спроси. А то придём от чистого сердца помочь, а он возьмёт да на деревьях нас поразвешает.

— Будь по-вашему, спрошу, — согласился Демьян. — Ведь у нас каждый дружинник на счету... Силай! Ты готов?

— Погодите-погодите! — вскинулся Кунам. — Потрапезуйте сперва, обед на столе.

Гости согласились, поели и вскоре уже мчались по наезженной дороге в сторону Липеца. Завернули на пепелище. Сняли шапки и шлемы, перекрестились, постояли немного и вдруг обратили внимание на бредущих невдалеке людей. Их было трое, одеты слишком справно для бродяг.

— Эй, стойте! — крикнул Демьян.

Мужики оглянулись и, вопреки ожиданию дружинников, не побежали, а, наоборот, пошли к ним.

— Кто такие и куда путь держите? — спросил Демьян.

Мужики оглядели встречных с головы до ног, и один, сухощавый, высокого роста, в кафтане не по размеру, видать, старший в этой троице, невесело улыбнулся:

— Кто такие? Странники мы. Всё ходим по слободам, городам и видим везде только пепел да трупы, и некого нам, как велено было, стращать.

— Стращать? — удивился Силай. — Вам — стращать?!

— Что-то на тебе, длиннобудылый, кафтан мне знакомый, — нахмурился Демьян. — Не убил ли ты и ограбил кого из наших?

— Да нет, — спокойно ответил мужик. — Только зовут меня не длиннобудылый, а Кузьма, и убивать мы никого не убивали. Кафтаны на нас надели люди баскака Ахмата, а стращать мы должны народ вот чем... Евтихий, достань и покажи этим молодцам татарские подарки князю Святославу.

Евтихий, тоже одетый в богатый кафтан, снял с плеча мешок и вывалил его содержимое. Демьян и остальные остолбенели — на снег упала и покатилась под горку мёрзлая человеческая голова, а в сугроб воткнулись восковые кисти рук. Кони заржали и стали вырываться. Силай не удержал своего, и конь бешеными прыжками, поднимая снежную пыль, помчался к лесу.

Козьма же бесстрастно произнёс:

— Кто пойдёт против Ахмата, того постигнет такая же участь.

У Демьяна от гнева потемнело в глазах. Он выхватил шашку — удар, и Кузьма рухнул, обагряя снег кровью. Двое других странников побежали. Демьян кинулся за ними вдогонку.

— Не убивай их! — крикнул вслед более сдержанный Евтей Ломов и сам устремился за одним из беглецов, настиг его и подмял под себя. Подоспел Антон и помог скрутить странника. Демьян же продолжал преследовать свою жертву. Мужик скинул длинный кафтан и, петляя как заяц, увёртывался от ударов шашки дружинника.

— Не убивай! — снова крикнул Евтей, а преследуемый уже добрался до леса и нырнул в чащу. Демьян за ним.

— Вот дьявол черномазый, бестолочь дурная! — выругался Ломов. — Вставай! — приподнял он пленника. — Пошли расскажешь, кого ты со своим дружком Ахматом замучил.

— Никого я не мучил, — всхлипнул Евтихий. — Нас самих чуть не казнили, а потом помиловали. Одели в эти кафтаны, — кивнул на своё одеянье, — и велели идти из земли в землю и стращать людей. А кого стращать-то?! За сколь поприщ в округе вас только и встретили...

Антон первым подошёл к лежавшим на снегу страшным подаркам. Взял в руки голову, повернул её к себе лицом...

— Так это же Агафон!.. — с ужасом прошептал он.

— С него с живого кожу снимали... — потупился Евтихий. — А потом голову отрубили...

— С живого?! — вытаращил глаза Евтей.

— Да, их тринадцать было, и всех казнили... — Странник посмотрел в небо и что-то прошептал.

Антон и Евтей оцепенели. Появился Силай. Он поймал-таки своего коня.

— Эй, чего рты поразевали? Что стряслось?

Антон с Евтеем не могли вымолвить ни слова.

— Им и руки отрубили, — добавил Евтихий, поднял одну и протянул Силаю. Тот попятился. — И кого-то на костре сожгли...

— Хватит болтать! — в бешенстве закричал Антон. — Где Дёмка? Ехать надо к Святославу Ивановичу! Собирайте всё в мешок! Голову туда же!

Всё быстро собрали и привязали мешок к седлу коня Евтея, который вёл себя спокойно, потому что много раз бывал в сражениях и понюхал со своим хозяином немало крови.

— А с этим что делать? — показал на пленника Силай. — Может, и ему башку долой?

Евтихий задрожал.

— Нельзя его убивать, — возразил Евтей. — Мы ещё не всё знаем о случившемся.

— А как же его везти? — почесал затылок Силай. — Коня-то лишнего нету.

— Ничего! — подтягивая подпругу, хмыкнул Ломов. — Привяжем к седлу за руки, он замёрз, пущай побегает за нами и погреется. Да где же Демьян?..

Прошло немало времени, прежде чем вернулся Шумахов, растрёпанный и злой, весь в поту и без шапки. Увидев привязанного к лошади пленника, он выхватил шашку, но Ломов успел отразить его удар своей, а Евтей выбил из рук Демьяна оружие, повалил его на снег, плотно прижал и стал успокаивать. Измученный погоней Шумахов не сопротивлялся, а только кричал:

— Отдай мне его! Убью суку!

— Спокойно, Дёмушка, спокойно, — приговаривал Ломов. — Не надо убивать, он нам ещё пригодится.

— Да на кой ляд нам этот предатель занадобится? — вопил Шумахов. — Дай я его на куски растерзаю!.. — Наконец, угомонившись, проворчал: — Да слезь ты с меня! Задавишь!

— А шалить не будешь?

— Не буду.

Ломов поднялся. Демьян тоже встал, отряхнулся, прыгнул на коня и тронулся с места. За ним гуськом и остальные. Евтихий, привязанный верёвкой к седлу, бежал, спотыкаясь и утопая в сугробах и оставляя за собой петляющий след. Иногда он падал, и тогда конь Ломова, протащив его некоторое расстояние, останавливался. Пленник, красный и потный, дыша всей грудью, садился на снег, но к нему тут же подъезжал Демьян, вытягивал плёткой, и Евтихий, вопя от боли, вскакивал и продолжал свой тяжкий путь, пока совсем не выбился из сил. Тогда его привязали к крупу Силаева коня и уже таким манером добрались до князя.

Из сбивчивого доклада Демьяна Святослав сначала ничего не понял.

— Какие руки? Какие головы?! — удивился он и приказал привести пленника.

Привели, голову Агафона положили на стол. Долго в оцепенении смотрел на неё Святослав Иванович, только левая щека подёргивалась.

— И кого же ещё вы вот так же убили? — процедил он.

— Никого мы не убивали, господин! — судорожно замотал головой Евтихий. — И кого татары казнили, я не знаю. Мне велели носить это, — указал пальцем на голову Агафона, — чтоб народ боялся, — вот и ношу.

— А мы сейчас заставим тебя вспомнить имена казнённых, — зловеще молвил князь Липецкий. — Демьян! Кликни-ка Дёжкина!

Через несколько минут в хату, покачиваясь, вошёл огромный верзила. Лицо его было мало похоже на человеческое, напоминая скорее лошадиную морду. Дёжкин смотрел исподлобья так свирепо, что Евтихий от одного только его взгляда осел и лишился чувств.

До войны с ногайскими татарами князь редко прибегал к услугам палача, и стосковавшийся по «делу» Дёжкин радостно прорычал:

— Слушаю, княже!

— Облей этого холодной водой, — кивнул князь на неподвижного Евтихия.

С улицы принесли кадку с ледником, и Дёжкин опрокинул её на Евтихия. Пленник как ошалелый в мгновение ока оказался на ногах.

— Кирей, — посмотрел Святослав на Дёжкина. — А что, дыба и длинник у тебя готовы?

— Готовы, княже, — улыбнулся палач. Улыбка его и впрямь была ухмылкой лошади, и Евтихию стало жутко.

— Что-то я слышал... — задрожав всем телом, пролепетал он. — Господин! — пустил слезу. — Что-то слышал, слышал!.. — И повернулся в сторону Ломова, помня, что тот недавно спас его от расправы Демьяна.

Однако Евтей был невозмутим, и пленник испуганно забормотал:

— Кажется, там был Дом... нет-нет... Дол...

— Долмат?

— Во-во! Долмат. Долматом одного звали!

— Что с ним сделали? — рявкнул князь.

Евтихий аж присел:

— Сожгли...

— Мёртвого?!

— Не, живого.

— Вот звери!.. Ещё какие имена слыхал? — толкнул Евтихия ногой князь.

— Кажись, кого-то косматым называли, — заторопился с ответом гот. — А возля всё суетился да подначивал какой-то русский, со свинячьей мордой.

— Космача тоже сожгли?

— Нет. С него кожу содрали.

— О Боже!.. — Князь упал на колени перед образами. — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий! Прими в Своё царствие небесное новопреставленных мучеников за веру Твою православную, рабов Твоих Агафона, Долмата и Гавриила!..

Святослав молился долго. Остальные, тоже время от времени крестясь, стояли тихо. Наконец князь с трудом поднялся. К нему подбежали отроки и усадили на скамью.

— А Гольцова там не было? — вновь посмотрел Святослав на пленника.

— Был, — поспешно кивнул тот. — Высокий, красивый пожилой боярин.

— Его сожгли или кожу содрали?

— Кожу, господин...

— Всех моих бояр и воевод казнили, нехристи проклятые!.. — с болью и гневом воскликнул князь. — Слушай, а где же остальные головы и руки? Где голова Долмата?

Евтихий вздохнул:

— Долмата сожгли вместе с головой, только руки успел отрубить ихний боярин со свинячьими глазками.

— Рвач?

— Кажись, Рвач... А остальные руки и головы носят по округе другие...

Святослав прищурился:

— И много вас, предателей, ходит по нашему лесу?

— Много, князь, — опрометчиво брякнул Евтихий, и...

— Кирей! — закричал Святослав. — Сто длинников ему на дыбе! До смерти бей!.. — В ярости вскочил и... рухнул на пол. Бесчувственного, его унесли в соседнюю горницу, а визжащего от ужаса Евтихия уволок из избы, как щенка, Дёжкин.

Узнав о случившемся, прискакали князья Александр и Даниил. Посмотрев на «работу» Дёжкина, Александр Иванович нахмурился:

— Что это значит?

Ему рассказали.

— Прекрати, Кирей! — приказал Александр.

Дёжкин послушался, и князь подошёл к окровавленному неподвижному телу. Вздохнул:

— Не жилец... — И зло зыркнул на Кирея: — Зачем?

— Святослав Иванович приказал.

Александр повернулся и пошёл в княжескую избу. За ним последовал только боярин Семён Андреевич.

В избе было тепло и сухо. Святослав Иванович уже пришёл в память и поднялся с постели. Рядом с ним сидели Агриппина Ростиславна и знахарь Симон и что-то настойчиво доказывали больному, который упрямо мотал головой. Увидев брата, Святослав Иванович встал и нетвёрдо шагнул ему навстречу.

— Сашка, они говорят, что я должен лежать. Но разве может князь лежать, когда враг на его земле бесчинствует?! — И пошатнулся.

Александр подхватил Святослава могучими руками и усадил на постель.

— Правы они, брат, лежать тебе пока надо, а дружину мы подготовим. Оружия на всю войну хватит, один Дымарь сколь мечей наковал. Только вот жаль Шумаха...

— А что с ним? — встрепенулся князь.

— Простудился старик, авчерась преставился, — ответил за Александра Семён Андреевич. — Царствие ему небесное, отличный был кузнец... — И перекрестился на святой угол. Помянули молитвой усопшего и остальные.

— Слушай, кого ты велел Дёжкину запороть до смерти? — неожиданно спросил брата Александр.

Святослав нахмурился:

— А что, помер?

— Я остановил твоего костолома, — пожал плечами князь Александр, — да только несчастный еле жив.

— Позовите Дёжкина, — приказал слабым голосом Святослав. Когда гигант появился, тихо промолвил: — Кирей, отпусти того... на все четыре стороны.

— Он не пойдёт, — проворчал палач.

— Почему?

— Богу душу отдал.

— Ох и дерзок ты на руку, — покачал головой князь. — Ну, царствие небесное, сам виноват. Ладно, иди, но в другой раз не торопись: я отходчив, могу и помиловать... — Святослав умолк и закрыл глаза.

Александр и Семён Андреевич на цыпочках вышли из избы и наткнулись на Силая.

— А ну-ка, рассказывай, что тут стряслось!

И Силай рассказал про странников, про расправу Ахмата и Рвача над боярами и про отрубленные руки и головы. Рассказал и ушёл.

Князь Александр был потрясён.

— Господи, такие люди замучены! Агафон, Долмат, Гольцов, Космач!.. Семён Андреевич! — в голосе его зазвенел металл. — Нужно сыскать остальных странников-стращальников и отобрать останки друзей наших. И не они нас будут стращать, а мы их! А предателей — на деревьях вешать! Кровь за кровь! Не нами начато сие кровопролитие, не мы первыми казнили и мучили, но не можем мы ждать, когда нас всех перережут! И хватит унынию поддаваться. Пока Святослав Иванович немощен, я беру на себя всю ответственность за наши действия. Нужен отчаянный человек...

— Шумахов Демьян, — предложил Семён Андреевич.

— Шумахов? Но у него же похороны. Самое малое два дня трогать его нельзя, а ждать некогда.

— Тогда Силай.

— Силай? Слушай, а куда это он пропадал? Не прятался ль от войны?

— Евтей с Демьяном говорят, что ещё до татар уехал к родичам в Пронск, а там поцеплялся с местными отроками — дело-то молодое, — его сильно побили, больным долго провалялся.

— Ладно, пошлём Силая, — кивнул князь. — А кого ещё?

— Я думаю, Евтея Ломова и человек пять отборных гридней...

— Слушай, а Рвач-то! — вдруг взъярился князь. — Не будет от меня пощады этому извергу! Из-под земли достану и с самого три шкуры сдеру!..

Силай с Евтеем и гриднями отправились вниз по Боровице. Недолго пришлось искать им странников-стращальников. Первую группу поймали в устье Излегощи. Мужики спокойно сидели и трапезовали. Двоих зарубили на месте, а третьего повесили на дереве.

— Собаке собачья смерть! — только и сказал Евтей, а когда развязали мешок, отобранный у странников, то увидели в нём голову боярина Космача.

Других «стращальников» нашли в месте слияния речек Девицы и Усманки. Но эти уже, видать, знали об участи своих товарищей и потому, заслышав топот коней липчан, бросили пожитки и, скинув тяжёлые зимние кафтаны, рванули наутёк. Глубокий снег помешал преследователям, и был пойман и повешен лишь один из мужиков. А вскоре дружинники обнаружили, уже на реке Бай горе, следы костра и лежащие на снегу руки и голову воеводы Гольцова. Странников не было. Похоже, узнав о гибели своих собратьев по несчастью, они побросали всё и ушли от греха подальше.

Отряд Силая выполнил задание князя Александра Ивановича. Понимая, что тел уже не найти, с согласия игумена Зосимы останки погибших мученической смертью похоронили со всеми почестями и исполнением церковных обрядов.

Князь Святослав Иванович Липецкий поправлялся. Он уже бодро садился на коня и объезжал лагеря, расположенные вдоль рек Боровицы, Кривки, Усманки, Мещерки и Излегощи, где собрались его воины и беглый люд — жители разрушенных и сожжённых татарами городов и сел.

Князь Александр обучал новое пополнение из смердов владению оружием и тактике ведения боя.

— Нужно не просто бить татар, а разбить их, — придержав коня, промолвил князь Липецкий. — Ты хорошо придумал, брат, учить ратному делу смердов. Видать, не скоро придётся им снова взяться за плуг, татары уже не дадут покоя.

— Один гад предложил уговорить тебя бросить свой народ и уехать подальше, — сказал Александр.

— И что же ты ответил?

— Я ответил, что князья Липецкие, потомки Великого князя Киевского Святослава Игоревича, свою дружину и народ на произвол судьбы отродясь не бросали. И с врагами Отечества они сражаются до конца, не привыкши убегать с поля брани ради спасения собственной шкуры!

— «Берегись, чадо, кривоверов и всех бесед их, ибо и наша земля полнится ими», — прошептал Святослав и глянул на брата: — И кто же у нас такой советчик?

— Что ты до этого сказал? — поинтересовался Александр.

— Да так, вспомнил слова преподобного Феодосия.

— Это который земляк наш, в молодости курский боярин, а потом киево-печерский схимник? А того советчика уже нету. Не сдержался я и отослал его к праотцам. Да и не наш он человек, — добавил Александр.

— А чей же?

— Помнишь, князь Олег присылал к тебе лекаря Гавриила?

— Это гречин, который хотел меня отравить? Но мы ж его самого отравили! — удивился Святослав. — Неужто воскрес?

— Да нет, помощник был у него, Аметист.

— Хазарин?

— Да, хазарин. Он-то меня и подбивал.

— Зря убил.

— Угу, погорячился, — помрачнел князь Александр. — Мне за это и Семён Андреевич выговаривал. Надо было Дёжкину его отдать и допытаться, что имел в виду, подстрекая на такое дело. А знаешь, Семён Андреевич предположил, что этот разбойник связан с Олегом Воргольским и хазарином Самуилом.

— Да и Гавриил, может, был не гречином, а хазарином, — пожал плечами князь Святослав. — Поди разбери, кто из них грек, а кто хазарин, — оба кучерявы и черны, будто сапухой измазаны, и носы, что коромысла, горбаты. Ну, ладно, хватит об этом. Как там твой внук Афанасий? Растёт?

— Не по дням, а по часам вытягивается, — похвастался Александр Иванович.

— Весна на пороге, весной ещё быстрее расти будет, — заметил князь Липецкий. — Где он? Татары туда не доберутся?

— Место надёжное... Да, солнышко уже пригревает, — потянувшись, глянул в небо князь Александр.

— Весна подкатывается, — кивнул Святослав Иванович. — А до лета нужно подготовиться к походу. Ахмату мы должны нанести сокрушительный удар, чтобы впредь никому повадно не было соваться в Черлёный Яр без спросу.

Князь Липецкий снова посуровел, вытянул плёткой коня и поскакал, оставляя за собой столб пушистого снега.

Шёл к завершению последний месяц зимы — бокогрей. В одну из ночей разгулялась вьюга. Дрова в печи горели с гулом, и дым стремительно вылетал из трубы наружу. Ветер бушевал с такою силою, что казалось — вот-вот сорвёт избу с места и унесёт куда-нибудь, может, в степь татарскую. Сначала он стучался в окна, как бы просясь погреться, а потом, потеряв надежду, что впустят, стал от ярости выть, в бешеных порывах налетать на избу и осыпать её комьями снега.

Князь с княгинею легли, но им не спалось.

— Что-то будет? — прижимаясь к груди мужа, прошептала Агриппина Ростиславна.

— Не удержаться нам тута. Тебе, наверно, уехать придётся, — вздохнул князь. — В Карачевское княжество.

— А поехали вместе, — неожиданно предложила княгиня.

Святослав Иванович вскочил как ошпаренный:

— Тебя тоже Аметист подбивал?

— Что ты! Успокойся! Ложись! Какой Аметист? Это я так, с бабьей дуроты брякнула!

Князь лёг, но его вдруг начал бить озноб.

— Да ты зуб на зуб не попадёшь. Что ж разволновался-то? — забеспокоилась княгиня. — Я сдуру сказала, не подумав.

— Больше так не говори! — буркнул князь. — Ни за что на свете не покину я свой народ! У моего народа есть законный князь, который должен водить полки и защищать его. А вот тебе придётся ехать в Карачев, война — дело не женское.

— Никуда я одна не поеду! Нечего мне без тебя делать ни в Карачеве, ни где ещё.

— Но здесь же место гиблое!

— Вот и погибнем вместе, раз судьба такая. Я жена твоя и всегда буду с тобой...

В дверь постучали.

— Княже, — спросил постельничий, — не спишь?

— Нет, что стряслось?

— Василий Шумахов...

— Что с ним? — вскочил князь.

— Прибыл.

— Тьфу ты!.. Живой?

— Живой. Ждёт тебя.

— Я сейчас, — начал одеваться князь, и вскоре они с биричем сидели друг напротив друга за столом при тусклом мигающем свете лучины.

— Принеси Василию поесть, — велел Святослав Иванович холопу.

— Я с дозору, княже, глубоко в Дикое Поле мы ходили, — начал рассказывать Шумахов. — Перехватили там воргольского человечка, припугнули, и он подтвердил, что князь Олег против нас войну затевает. Выслуживается и перед Телебугой, и перед Ногаем.

— Вот поганое отродье! — выругался князь.

— А ещё Олег в присутствии хана называет тебя разбойником и требует, чтоб ты не чинил вреда Ахмату и приехал к хану на суд.

— Это мы уже слышали!.. — протянул князь. — Перед врагом выслуживается, на моей крови хочет нажить себе славу. Так-так.. Да ты ешь! — спохватился Святослав, заметив, что еда подана, а Василий, глотая слюни, не смеет к ней притронуться. — Ну ладно, подумаем, хсак поступить с предателем. Что же ты в такую пургу разъезжал по степи?

— Да я не один! — промычал Шумахов, уплетая за обе щеки мясо. — А степь на ощупь знаю.

Князь встрепенулся:

— Погоди, а слыхал, что твой отец помер?

— Помер?.. — Ложка застыла в руке Василия. Он долго молчал. — Ну, царствие небесное... — Утёр губы и перекрестился на святой угол.

— Да ты ешь! — напомнил Святослав.

— Я сыт, княже, — тихо проговорил бирич.

— Да, а Андрюха Кавырша с тобой?

— Нет, по Половецкому шляху дозор держит. Может, князя Олега перехватить удастся.

— Как он там, ничего?

— Нормально.

— Назад поедешь?

— А как же?

— Ну, хорошо. Съезди к жене, навести сына.

— А где они?

— По-моему, где-то на Кривке. Спроси Семёна Андреевича. Эй, Иван! — позвал князь холопа. — Кликни Семёна Андреевича, пускай скажет, где сейчас Шумаховы.

— Ну, пойду я, Святослав Иванович, — поднялся Василий.

— Иди-иди. Как станешь собираться в дозор, скажешься.

Весна 1285 года от Рождества Христова была бурной. Земля быстро очистилась от снега, ласковое солнышко подсушивало почву. Святослав Иванович был уже в полном здравии, и дружина готова в поход.

Князь собрал приближённых на думу.

— Они не ждут удара, — оглядев бояр, начал Святослав. — А если и ждут, то на Донщине. Я об этом долго думал, посылал людей в разведку и решил, что в первую очередь надо разгромить слободу, что Ахмат построил возле Турова Лиияга, на речке Смердячья Девица. Потом, в случае удачи, не давая врагу опомниться, нужно возвратиться на Донщину и попытаться сломить их и там. Что, бояре, скажете?

— А не лучше ли сперва напасть на Донщину? — предложил князь Александр. — Там главные силы татар, но пока сами свежи, Бог даст, одолеем. Да и где мы будем два раза туда-сюда Дон переходить?

— Переправа хорошая недалеко от Кривого Бора, — заметил Дорофей Космачов. — Я те места давно знаю и в последней разведке всё проверил ещё раз.

— Александр Иванович, — повернулся к брату Святослав. — Я считаю, что лучше сначала разбить малый отряд врага, почувствовать свою силу, воодушевиться. И, окрылённые первым успехом, наши воины будут действовать ещё решительнее. Терять-то нечего, и так уж всё потеряли, правда, Семён Андреевич? — глянул князь на боярина. — Что скажешь, а?

— Да что сказать-то?.. — взял в горсть свою окладистую бороду старик. — Мне кажется, Святослав Иванович прав. Только нужно ещё раз сделать тайную вылазку, всё осмотреть как следует и на Турове, и на Донщине.

— Время упустим! Надо сейчас идти в поход! — воскликнул Святослав.

— Ничего не упустим, — возразил Семён Андреевич. — Наоборот, торопиться не след. Зная твою горячность, княже, татары и ждут, что с первой подсохшей дорогой нагрянешь. А когда зря прождут — подумают, что у тебя сил для войны нету, и успокоятся, а мы тогда и ударим.

— Верно гутарит Семён Андреевич, — кивнул князь Александр. — И лишняя разведка не помешает.

— Хорошо, — согласился Святослав. — Кого пошлём?

— Я сам пойду, — предложил Семён Андреевич.

— И я! — вскочил Даниил.

Святослав Иванович покачал головой:

— Не княжеское дело ходить в дозор, княжеское дело — полки водить в поход.

Даниил обиженно отвернулся.

— Кого возьмёшь с собой? — спросил Семёна Андреевича Святослав.

— Евтея Ломова и Силая, — не задумываясь ответил тот.

— Я тоже поеду, — вызвался Дорофей. — Я все дороги как свои пять пальцев знаю.

— И Демьян запросится, — еле слышно пробурчал Даниил.

— А кто ему об том скажет? — прищурился князь Святослав. — И вообще, разведка — это тебе не прогулка в лес на Ивана Купалу! Чтоб все — молчок. Я сам не пощажу того, кто много болтать будет. Война идёт, князь Даниил, война смертельная. Мы на краю гибели, и наша задача — не болтать, а хладнокровно уничтожать вражескую нечисть. И чем больше татар побьём, тем легче будет не только людям Черлёного Яра, Липецкого княжества, но и всей Руси нашей матушки, некогда великой, а ныне печальной, страдающей под игом татарским. Не так давно наш прадед Олег Святославич Черниговский и Рязанский успешно воевал половцев, а ныне что с Русью сделалось? Разорили, разграбили матушку басурманы поганые, и мы же им в том потворствуем. Смерть врагам! — вскочил князь Святослав. — Смерть врагам Руси Великой!

И все в едином порыве встали и прокричали:

— Смерть врагам Руси Великой!..

Святослав предложил:

— Пойдёмте в часовню и воздадим там хвалу Господу нашему Иисусу Христу.

Небольшая часовня стояла на высоком берегу речки Боровицы и вмещала в себя несколько десятков человек. Молились усердно, а в конце протопоп Игнатий произнёс проповедь об угодной Богу борьбе за освобождение земли православных христиан от полчищ язычников и иноверцев моавитянских.

Разведчики выступили до свету следующего дня. Ехали налегке, без металлических доспехов, в вылинявших, потрёпанных кафтанах, маскирующих всадников среди деревьев. Из оружия взяли только короткие шумаховские шашки.

Небо было чисто и черно. Мигающие звёзды с любопытством поглядывали на землю, уходящий на покой больного вида месяц бледно желтел над горизонтом, страшно далёкий от забот путников. Всадники ехали под висящим над ними блёклым рассыпчатым Перуновым путём[66], оставляя Полярную звезду справа. Перунов путь в эти часы строго показывал дорогу с востока на запад. В затылок разведчикам начала посвечивать чуть розовеющая утренняя заря, когда они достигли реки Воронеж в устье Излегощи.

На левом берегу Воронежа остановились. Потом проехали немного, пока не нашли места с обоими пологими берегами, подходящего для переправы. Переправились.

— Здесь и поведём дружину, — вглядываясь во мрак, шепнул Семён Андреевич.

— Да, тут путь самый лучший, — согласился Дорофей. — Но нужно торопиться, чтоб успеть до яркого свету добраться до Дону, а до него целое поприще. Подстегнём-ка коней!

Кони у разведчиков добрые. Они выделялись середь прочих не только быстротой бега и увёртливостью в бою, но и статью. Однако Дорофеева Лыска, которую он приобрёл в Хлевном бояраке, возвращаясь из Ногайской орды в Липец, вытянув шею и хвост, шла иноходью так споро и легко, что лошади его спутников еле поспевали за нею широким галопом. Пока достигли Дона, скачка вымотала остальных разведчиков, особенно пожилого Семёна Андреевича.

— Ну у тебя и кобыла! — с восторгом позавидовал Дорофею Ломов.

— Тс-с-с... — прошипел Дорофей. — Здесь потише. Здесь уже могут быть Ахматовы дозоры, как бы нам на них не налететь. Хотя татары в устье Неги раньше не появлялись, но чёрт их знает... — Дорофей стал вглядываться в противоположный берег Дона.

— Да вроде никого, — пожал плечами Силай.

Восток начал золотить небо, но мрак ещё плотно прижимался к земле.

— Пора, — шепнул Дорофей, и вся четвёрка, раздевшись и положив одежду на сёдла, вошла в воду. Переплыли, оделись и углубились в густой лес. Потом переправились через Большую Верейку, прошли Трещёвку.

— На реке Ведуге, в чаще, — подъехал стремя в стремя к Семёну Андреевичу Дорофей, — живёт бортник по имени Семён, тёзка твой. Я часто, когда служил у Рвача, бывал у него. Он наш, татар и предателей ненавидит пуще неволи. Он и ко мне сперва относился с недоверием, но я ему открылся.

— Ну и что? — не понял Семён Андреевич.

— То! Как мы в Турове появимся с конями?

— Ну, не знаю, — пожал плечами боярин. — Ты проводник, ты и думай.

— Вот я и думаю коней оставить у Семёна, а самим пешком до Турова.

— А далеко?

— До Семёна с полпоприща и столько же до Турова. К вечеру будем там.

— Ладно, — согласился боярин.

Дорога была неровной и малонаезженной. Дубовый лес сжимал её с двух сторон, корявые ветки хлестали по лицам людей и мордам коней, замедляя движение. Путь казался бесконечным, но вот всадники вырвались на обширную поляну, и в глаза брызнуло такое яркое разноцветье, что они поневоле зажмурились. Из кустов шарахнулся полосатый поросёнок и, хрюкая и подпрыгивая, потрусил через поляну.

— Видать, от матери отбился... — улыбнулся Евтей.

— Скоро приедем! — оборвал его Дорофей. — А ну-ка, подстегните коней!

Отряд перешёл на рысь и через несколько минут очутился на заросшем берегу Ведуги. Продравшись сквозь чащу, путники увидели большую избу с множеством надворных построек.

— Стойте! — остановил друзей Дорофей. — Мне первым заявляться нельзя, вдруг там Ахматовы люди. — Сходи ты, что ли, Семён Андреевич. Прикинься странником, а когда поймёшь, что опасности нету, напомнишь обо мне хозяину и дашь нам знать.

Боярин скрылся за углом избы и вскоре появился с хозяином и махнул рукой. Дорофей обрадовался:

— Пошли!

Хозяин, мужик среднего роста, смуглый, с мордовским курносым носом, ощерив крепкие зубы, заулыбался во весь рот и крепко обнял Дорофея:

— Откель пожаловал?

— Откель — опосля расскажу.

— Конечно, опосля! Сперва в избу, потрапезуем.

Пройдя через выкрашенное охрой узорчатое крыльцо, путники очутились в просторной избе, ярко залитой через большие арочные окна близящимся к полудню солнцем.

— Располагайтесь, — указал Семён на скамью возле стола. — А я хозяйку покличу. Матрёна-а!

Вошла женщина. Она была похожа на смерть: бледная, вся в чёрном, взгляд тяжёлый, губы бескровные. Тихо поздоровалась и бесшумно скользнула на кухню.

Хозяин заметил смущение гостей и пояснил:

— Горе у неё. Младший брат... Да ты помнишь, Дорофей, он у меня жил...

— Пантелей?

— Ну да. Татары в неволю увели. А знакомый татарин шепнул, что фрягам его продали, на галеры вёсельником. А там долго не протянешь, вот баба и убивается, уж дюже любила парня. Он в лес пошёл — басурмане его и схватили. Держали сперва в Турове, а потом погнали в степь с остальными невольниками, ну и дальше, к морю...

— Вот душегубы проклятые! — выругался Евтей. — Никакой управы на поганых нету! Ну ничего, придёт расплата!

Вошла с чугуном в руках Матрёна, и мужики умолкли. Хозяин предложил выпить мёду, но гости отказались.

— Слишком серьёзное предстоит нам дело, — пояснил Семён Андреевич, — чтоб баловаться мёдом. Голова должна быть светла, а ноги крепки.

— Вам всем туда идти нельзя, — заметил хозяин, обгладывая кость. — А Дорофею особенно. Там его каждая собака знает, увидят — враз растерзают. В слободу одному Семёну Андреевичу можно, Дорофей его только проводит. А все потащитесь — басурмане или предатели чужаков заметят и переполох подымут.

— Это верно, — согласился боярин.

— Да, вот ещё, — спохватился хозяин. — Тебе бы, Семён Андреевич, одеть чего-нибудь порваней, погрязней да похуже. И палочку в руки, а лицо измазать пылью — за нищего сойдёшь. И милостыню проси поусердней, глядишь, всё и получится как надо.

— Вы туточки посидите, поешьте поплотней, а я мигом.

— А куда ж нам с Силаем деваться? — заволновался Ломов. — Чай, не на именины приехали?

Хозяин с прищуром глянул на парней:

— Спешите головы сложить и дело спортить? Изба у меня большая, разместимся. А не понравится в избе — вдруг жарко будет, — так лес большой: попону под бок, седло под голову и дрыхните, покудова ваши старшие не возвратятся.

— Не торопитеся в петлю лезть, — строго посмотрел на своих юных соратников и Семён Андреевич. — Мы с Дорофеем управимся, а ваше дело — нас дожидаться да в случае чего меня, старика, защищать. Поняли?

Хозяин ушёл и скоро вернулся. Принёс одежду:

— А ну, Семён Андреевич, примерь. Я так полагаю, что человеку боярского звания не грех побывать в простой одёже, узнать, каково в ней бедному люду ходится.

Семён Андреевич усмехнулся и вышел из горницы. Скоро он возвратился обратно, и липчане просто не узнали его: не боярин, а так, голь перекатная.

— Кто это? — с притворным удивлением вымолвил Силай.

— У-у, сучий пёс! — шутя замахнулся на него Семён Андреевич. — Своих не узнаешь?

Все расхохотались.

— Слышь, а проной: «Подайте Христа ради», — предложил Силай.

— По-о-дай-те Христа ради! — пробасил Семён Андреевич. Действительно, он настолько преобразился, что, без сомнения, в Турове его не узнают даже знакомые.

— Ладно, пора. — Он повернулся к двери.

— А может, всё-таки и мы? В Туров бы не пошли, а остались в лесу с Дорофеем, — несмело предложил Ломов.

— Мы будем там тихо сидеть, — добавил Силай.

Семён Андреевич почесал затылок.

— A-а, будь по-вашему! — стукнул бадиком об пол. — Только, чур, без баловства.

Липчане ушли. Хозяин проводил их за околицу. Вид у него был печальный: то ли с гостями расставаться не хотелось, то ли душу глодало дурное предчувствие...

Первым шёл Дорофей, да так быстро, что остальные еле поспевали.

— Да ты пореже шагай, — взмолился Семён Андреевич. — Вишь, мы умаялись!

— Засветло до места дойти надо, — огрызнулся Дорофей, однако прыть поумерил.

Начало темнеть. Вечерние сумерки, с сыростью и туманом, неумолимо окутывали землю.

— Вот Осиновую Голову пройдём, а там и долина Смердячей Девицы...

— Что за Осиновая Голова? — удивился Силай.

— Дубовая роща так называется, — пояснил Дорофей. — Не боись, никакой головы там нет.

— Да я и не боюсь, — пожал плечами Силай. — Просто интересное название, у нас таких нету.

— А зачем нам засветло в долину? — проворчал Семён Андреевич. — На конный разъезд налететь можем.

— Я хотел успеть показать дорогу на Туров.

— Не надо! — отрезал Семён Андреевич. — Как совсем стемнеет, тогда и пойдём.

— Но ночью и от месяца светло, — возразил Дорофей. — И на разъезды так же напороться можно.

— Месяц — не солнце.

— Ладно, согласен. Пройдём лес, остановимся и решим, что делать дальше.

Вскоре путники достигли края леса и увидели холмистую долину.

—Та-а-к... Сюда, кажись, татары глаз не кажут, — снимая снаряжение, сказал Дорофей. — Тут и остановимся.

Он расстелил на земле кафтан и улёгся на нём, остальные — тоже.

Евтей Ломов лёг у самого края леса, так чтобы видеть всю долину. Он сунул кулаки под бороду и начал созерцать показавшуюся ему странной местность. Потом повернулся к Дорофею:

— Не пойму, вроде вдалеке что-то белеется. Сначала подумал, человек стоит, а присмотрелся — не шевелится. Значит, не человек. А кто?

— А-а-а! — недовольно отмахнулся задремавший уже Дорофей. — Чёрт его знает, что это! Каменная глыба какая-то, да не одна. Местные говорят, надгробья.

— Так это кладбище? — не унимался Евтей.

— Да вроде кладбище, только не как у нас. А надгробья из камня, локтей[67] под десять в вышину.

— Ого! И кого там хоронят?

— Ясно — покойников, — ухмыльнулся Дорофей. — Вообще-то тут загадочное место. И название у реки странное — Смердячья Девица...

— А почему она так называется? — заинтересовался Силай.

— Да, страшно тута... — точно не слыша, зябко повёл плечами Дорофей. — Не зря так и тянет сюда басурман. Они, видать, дети чёрта, вот он их и зовёт к себе. Когда-то русскую девицу тут загубили...

— Татары? — вскочил на ноги Силай.

— Да не, ещё до татар, — буркнул Дорофей. — И, как говорят местные, ещё и до половцев. Половцы сюда не доходили, их бивали крепко. После того как Великий князь Киевский Владимир Мономах их разгромил, половцы далеко в степь ушли и больше не возвращались до самого Батыева нашествия. А до них тута или печенеги, или шло хазары лютовали. Так вот, один ихний бай, али хан, али какой другой басурман полонил земли нашего Черлёного Яра. Можа, он в Липеце был, а можа, на Воронеже, али в Онуз заглянул, аль на Байгоре лютовал... Ведь не зря та река со слова «Бай» начинается. Значит, бай на горе возле реки был, вот с тех пор и зовётся она — Байгора. Так вот бай тот взял в наших краях большую добычу и полон приличный. И среди полонянок была воронежская девушка необычайной красоты. Коса золотистая, глаза голубые-голубые, что небо в утренний рассвет, — таинственно и жутковато шептал Дорофей. — Личико у той девки было нежное и ласковое, с алым румянцем на щеках, а губки что твой цветок — бантиком, мягкие, горячие. Увидал её хазарский али печенежский бай — и обомлел.

«Моя будет», — подумал и забрал её с собой. Но не дали ему русичи опозорить красавицу. Опомнились наши князи от набега, да и подоспела подмога из стольного Чернигова. Заторопился хазарин, а дело весной было. Распутица ноги поганым вязала, половодье залило эту реку, — указал на Смердячью Девицу Дорофей. — Она раздвинулась, разлилась во всю ширь, берегов не видать. Баю бы переждать распутицу, но — некогда. Черниговская дружина вместе с липецкой наседают, из этих вот рощ уже показываются. А добра у хазар не счесть, и главное — их баю русскую девицу-красавицу жаль назад отдавать. Вот он и кинулся в неразумное плавание. А река, словно море-окиян, разбушевалася. Плеснула волна высокая и перевернула лодку вместе с девицей-красавицей, баем, гребцами и со всеми награбленными драгоценностями...

— И утопла девица? — нетерпеливо спросил Евтей. Он как ребёнок не хотел гибели той девушки, хотел услышать слова о счастливом её спасении — но не услышал.

Дорофей вздохнул:

— Нет, не спаслась. Утопла вместе с другими полонянниками и баем. И выловили её мёртвую уже после, недалеко от Дона. А похоронили вона на той горе, — ткнул пальцем в темноту.

— Где? Ничего не видать! — привстал Евтей.

— Итить пора, — послышался сипловатый голос Семёна Андреевича. — Останемся живы — доскажешь.

— А мы щас на ту горку как раз и пойдём, — невозмутимо сообщил Дорофей.

— А я? — с тревогой спросил Евтей.

— А ты здеся останешься! — хохотнул Силай.

— Сам оставайся! — огрызнулся Евтей.

— Да заткнитеся, псы цепные! — рыкнул Семён Андреевич. — С вами не в дозор ходить, а лягушек на болоте ловить. Раскагакались, гусаки несмышлёные. Слушать и не возражать! Тута останется Силай. Ежели нас там кто накроет, хоть один сможет вернуться домой и показать нашей дружине броды. Понял?

— Понял-понял, — кивнул Силай.

— А мы трое пойдём на гору, — продолжил Семён Андреевич. — Дорофей с Евтеем меня проводят и засветло возвратятся. Будете ждать тут. Я же днём пройдусь по Турову и к вечеру обратно.

— А не заплутаешься? — прищурился Дорофей.

— Ты сам вперёд заплутаешься! — оскалился боярин. — Мне достаточно раз, даже ночью, в сплошной темноте, пройти по дороге, чтоб запомнить её на всю жизнь. Понял? Идём быстрей, неча без толку брехать!

Силай с обидой отвернулся, а трое его товарищей скрылись во тьме. Луна была хоть и полной, но, на счастье липчан, тусклой. Её тонкий свет не мог пробиться через призрачную, туманную дымку и почти не доходил до земли. Ночь своим пологом укрывала путников. Несмотря на темноту, Дорофей шёл уверенно, но вдруг остановился. Семён Андреевич ткнулся в спину проводника:

— Ты что, заблудился?

— Тши-и-и! — зашипел Дорофей. — Слышишь?..

— Ничего не слышу.

— Я слышу топот копыт, — шепнул более острый на ухо Евтей.

— Быстро с дороги!.. — скомандовал Дорофей, и все трое забились в густой придорожный кустарник. Топот копыт всё приближался, наконец показались чуть различимые во тьме силуэты всадников. Они спорым намётом промчались мимо затаивших дыхание разведчиков.

— Пятеро, — сказал Дорофей.

— С этими мы бы справились, неча делать! — пробасил Евтей.

— Молчи, дурень неотёсанный! — оборвал его Семён Андреевич. — Тогда уж точно жди погоню, а нам надо тихо сидеть. Понял, балбес?

— Понял, Семён Андреевич, — кивнул Евтей.

— Взял на свою голову молокососов... — вылезая вслед за Дорофеем из кустов, продолжал ворчать Семён Андреевич. И вдруг...

— Кто-то идёт! — приглушённо вскрикнул Евтей.

Семён Андреевич аж присел:

— Где?!

— Да вон! Вон! — указал рукой Евтей. — Вона, остановился!

— А-а-а, там? — рассмеялся Дорофей. — Так то и есть надгробья, о которых я сказывал. Это у могилы смердянки.

— Кого-кого? — не понял Евтей.

— Да той утонувшей бабы, — фыркнул Дорофей.

— А почему «смердянки»? Её что, так звали? — не унимался порядком струхнувший Ломов.

— Вот же тупой! — вышел из терпения Дорофей. — Видать, дочкой какого-то воронежского смерда она была, потому и реку Смердячьей Девицей прозвали. А вон оттуда, с горы, и будет виден Туров. Пошли.

Одолеваемый любопытством, Ломов встал и побрёл в сторону каменной глыбы.

— Ого, какая высокая!

— А ну, сядь! — снова зашипел как змея Дорофей. — Тебя, верзилу, видно лучше этого истукана! Гляди, огоньки мерцают. Это и есть Туров. Оттуда этот идол как на ладони, а ты чуть не с него ростом. Заметят — считай, пропали!

Ломов прилёг рядом с Дорофеем. Семён Андреевич опасливо вертел головой.

— Да ладно, никто сюда не сунется, — зевнул Дорофей. — Ни татары, ни наши предатели. Тут заколдованное место, они его до ужаса боятся. Говорят, что по ночам из могилы, рядом с которой мы лежим, выходят во главе с той девкой-утопленницей мертвяки — другие русские полонянники-утопленники.

— А щас не вылезут? — разинул рот от нового прилива страха Евтей.

Дорофей ухмыльнулся:

— Можа, и вылезут. Но ты не боись, нас не тронут. Девица у мертвяков за княгиню державную, и вылавливают они басурман. Мстит она им за свою загубленную молодую земную жизнь, пьёт из их жил живую горячую кровь.

— А ну как они басурман не поймают и на нас накинутся? — таращил глаза Евтей.

С полевой стороны холма послышался свист. Евтей дёрнулся бежать, но Дорофей схватил его за рукав:

— Лежи, трус несчастный!

— Девицу зовут!.. — остолбенел от страха Евтей.

— Совсем ополоумел, дурак! — покачал головой Дорофей. — Это небось сурок из норы вылез. А девица православных, говорю, не трогает!

— Хватит жуть нагонять! — оборвал шутника Семён Андреевич. Старый боярин, несмотря на свою бывалость и храбрость, тоже был суеверен и боялся оборотней и всякой прочей нечисти. Тем более скоро ему предстояло остаться одному в этом действительно жутковатом месте. Семён Андреевич вздохнул: — Гляньте на небо — чистое. Месяц смотрит во все глаза. Вам тут оставаться уже нельзя, скоро забрезжит рассвет, и тогда отсель незамеченными не уйти. Да и сейчас-то уже опасно: вона как месяц горит. Так что обратно вам придётся на четвереньках ползти. А насчёт мертвецов... Не их нам надо бояться, а живых узкоглазых бестий. Эти пострашнее любого мертвеца: и кровь из жил высосут, и шкуру с живого человека сдерут. Вот так-то! — хлопнул он по плечу испуганного Евтея. — Ждать нечего, возвращайтесь.

Дорофей тоже глянул на небо:

— Да-а-а, месяц горит. Но нам только бы спуститься в долину, а там как-нибудь от облавы увернёмся. Да за полночь татары разъезды особо не посылают, тоже спать хотят. Ну что ж, пора, — поднялся он на ноги.

На счастье разведчиков, небо снова стало заволакиваться облаками. Земля окуталась мраком, и они благополучно, без приключений добрались до места стоянки.

Силай спал. При звуке шагов поднял голову, но, сообразив, что это свои, снова беспечно захрапел. Друзья последовали его примеру.

Через несколько часов пробуждающийся лес загомонил многоголосым щебетанием птиц. Силай сел и перекрестился на восток. Солнце ещё лениво потягивалось, не спеша подниматься, но уже выбрасывало многоцветные лучи, которые подсвечивали тёплым золотом низко висящие облака. Воздух в степи был прозрачен и чист. Вдалеке чёрной точкой спускался с возвышенности человек.

«Это Семён Андреевич, — обрадовался Силай. Посмотрел на дрыхнущих друзей, хотел их разбудить, но передумал: — Пускай поспят».

А лес тем временем наполнялся всё новыми певучими, щебечущими, стрекочущими голосами. Наконец из-за горизонта выплыло солнце и озарило огнём макушки деревьев. Силай снова лёг и замер, наслаждаясь покоем и внимая звукам пробуждающегося леса.

...Семён Андреевич вошёл в Туров, когда всё там уже проснулось. Он завернул в подворотню одной избы, где хозяева обычно оставляли съестное для нищих и голодных, перекусил, перекрестился, молитвой поблагодарил Бога и хозяев за угощенье и начал бродить но слободе.

— Подайте Христа ради! — басил он, протягивая руку.

Ему выносили хлеб, кто побогаче — сало, яйца, а некоторые мелкую монету. Семён Андреевич заходил и в избы, снимал шапку, крестился на святой угол, и ему подавали милостыню.

Топал эдак боярин вдоль и поперёк Турова и искоса высматривал татарские силы.

«Не так уж их тута и много», — думал и прикидывал, с какой стороны будет удобнее напасть.

Подходя же к толпящимся людям и прислушиваясь к разговорам, Семён Андреевич понял, что полно сбежалось в Туров всякого сброда русского, довольного татарскими порядками. Татары и сами грабили честных жителей Черлёного Яра, и предателям позволяли. Мало, мало тут было порядочных людей, все сплошь бродяги, разбойники и пьяницы. Из-за боязни Божьей кары они не обижали нищих странников, но порой смотрели с такой злобой, что даже невозмутимый Семён Андреевич вздрогнул, столкнувшись с одним таким взглядом, и поспешил отойти.

И вдруг он услышал разговор.

— Князь Липецкий жив, а это плохо. Он может собрать силы и налететь на нас, — сказал высокий сутулый мужик.

— Куды ему? — возразил другой, пониже ростом. — Все людишки Черлёного Яра по щелям попрятались, из кого дружину набирать? А что у князя была, вся побита, полегла под Ворголом, Липецем, Воронежем и Онузом.

— Точно, Панкрат, — кивнул третий туровец. — Куды ему с нами тягаться? Чай, собственная шкура дороже.

— А может, он следом за своим родственничком Олегом Воргольским к Телебуге в Сарай подался? — предположил сутулый.

— А я слыхал, что его ещё при взятии Липеца убили, — сказал невысокий.

— Да не, живой, — покачал головой сутулый.

Семён Андреевич смекнул, что его любопытство может быть замечено, и жалобно пробормотал:

— Подайте Христа ради немощному бездомному старику!..

— А ну, проваливай отсель! — грубо толкнул его сутулый. — Вон тебе уже сколь добра насовали! Полна сума, чё ещё надо?

— Не обижай убогого, Евсей, Господь не помилует, — заступился за Семёна Андреевича Панкрат. Он сунул руку в карман, зазвенел там монетами, выбирая на ощупь помельче. Вынул, глянул — и аж перекосился: на ладони лежала серебряная новгородка.

— Отдавай-отдавай! — ехидно ухмыльнулся Евсей. — А то Бог не простит!

Панкрат резко сунул новгородку Семёну Андреевичу и буркнул:

— Ступай с Богом. Молись за меня, Божий человек...

Семён Андреевич перекрестился и пошёл прочь.

Ещё немного побродив по задворкам, он определил расположение укреплённых мест слободы и примерное количество сабель, узнал, что командует здесь один из братьев Ахмата Абдулла. Где Ахмат — в Донщине или ещё где, неизвестно.

На обратной дороге боярину повстречался смешанный конный отряд русских перемётчиков и татар. В глаза бросился шедший в поводу иноходью конь.

— Да это ж Дорофеева Лыска!.. — чуть не вскрикнул Семён Андреевич. А уже глядя отряду вслед, увидел и своего коня. Потрясённо замер и... И получил от отставшего татарина такой удар ногайкой по голове, что чуть не лишился глаза. Однако ещё до этого боярин заметил, что татарин весь был измазан в сажу, а от отряда пахло дымом, будто он ехал с пожара.

Грабители удалились. Рубец от ногайки на лице горел. Семён Андреевич покопался в суме, вытащил белую тряпицу и приложил к больному месту. Тряпица пропиталась кровью.

— Вот басурманы проклятые! — выругался боярин и поспешил к своим.

— Семён Андреевич, что с тобой?! — увидев его обезображенное ногайкой лицо, воскликнул Дорофей.

— А сам не догадываешься? — усмехнулся старик. — В Турове не только хлебом, а и кнутом угощают. Могли и саблей. Но не это главное. Кажись, видал я у татар наших коней.

— Как — наших коней?! — вытаращил глаза Евтей.

— А так! — вытирая пот и кровь с лица, буркнул боярин. — За всех точно не скажу, но вроде там был мой и Дорофеева Лыска.

Лицо Дорофея окаменело.

— Пойдём на Ведугу, — приказал он. — А то и татарин тебе мозги повышибал, и солнце голову напекло — как бы всё, что разведал, из неё не вылетело. В тени деревьев поостынешь.

— Правда, Дорофеюшка, правда, — согласился Семён Андреевич. — Разведка-то прошла успешно, но вот предчувствия у меня нехорошие...

Шли молча. Солнце село, месяц совсем уже полным стал и посылал от яркого своего лика серебристые лучи на землю, освещая дорогу. На подходе к Ведуге Силай остановился и потянул носом воздух:

— Гарью пахнет...

— Лес горит, — догадался Ломов. — А ведь рядом усадьба Семёна.

— Поторопимся, может, помощь нужна! — ускорил шаг Дорофей.

Немного погодя между деревьями путники увидели красный жар пепелища и почувствовали едкий дым.

— Стойте! — приглушённо скомандовал Семён Андреевич. — Похоже, Семёна пожгли те татары, которые мне встретились днём. А ну как засада осталась?

— А вдруг Семёну помощь требуется? — огрызнулся Дорофей. — А мы тут лясы точим!

— Заткнись, баба! — одёрнул его боярин. — Слюнтяй ты, а не воин! А то я тя мигом вразумлю. — И показал увесистый, похожий на кувалду кулак.

— Да ладно! — вздохнул Дорофей. — Хватит руками махать, лучше скажи, что делать будем!

— Вот это другой разговор. Думать сначала будем, а уж потом действовать. Силай! — окликнул Семён Андреевич молодого воина. — Ты из нас самый выдержанный. Дорогу знаешь?

— Знаю, — пробасил Силай.

— Обойди вокруг пепелища и присмотрись повнимательней — не слыхать ли голосов Семёна или его жены? Или, может, где татары в засаде сидят. Да осторожней.

— Не беспокойся, Семён Андреевич...

Силай бесшумно, словно не касаясь земли, скрылся в темноте. Пробирался сквозь густые заросли без единого шороха. Вот только едкий дым попадал в глаза и горло, вызывая слёзы и тошноту. И вдруг Силай услышал чей-то кашель, мгновенно присев, раздвинул ветки и увидел прямо перед собой в свете огня догорающего Семенова сарая незнакомых людей. Судя по речи, это были русские.

— Да тише ты! — сказал один. — Вдруг вернутся те, чьих коней сторожил этот распятый.

Услышав слово «распятый», Силай окинул взглядом деревья и заметил на одном человека, раскинувшего руки крестом. Семён... Но жив или уже умер?

«Если жив, — мелькнуло в голове Силая, — то надо его немедля спасать. Однако сколь же их тут?..»

Он обошёл пепелище. Рядом с Семёном сидели четверо русских и один татарин. В другом месте, ближе к его укрывшимся друзьям, были ещё семеро, из них двое татар.

Вернувшись к товарищам, Силай прижал палец к губам, наклонился к Семёну Андреевичу и шепнул:

— Семь рядом, пятеро дальше...

Оценив ситуацию, липчане решили без шума уложить сначала четверых противников и, не дав остальным опомниться, перебить и тех. Однако оставшиеся в живых или раненые могли поднять тревогу. Этого допустить было нельзя, и, рассредоточившись на расстоянии вытянутых рук, первых врагов решили уложить стрелами, а остальных ножами.

По еле слышному свисту Дорофея все четверо пустили стрелы и следом кинули ножи, и едва смертоносное оружие долетело до цели, друзья ворвались в кучу корчащихся в агонии врагов, у которых были пробиты гортани. Несколькими ударами ножей липчане прикончили неприятелей.

— Быстро к остальным! — скомандовал Силай. — Может, успеем спасти Семёна...

— А давайте, — скрипнул зубами Дорофей, — возьмём их живыми!

— Выбрось из головы! — оборвал его Семён Андреевич. — А ну какой прыткий уйдёт и всю слободу поднимет? Ты сгинешь — чёрт с тобой, а дело загубим!

— Вон они! — шепнул Силай, указывая пальцем на расхаживающих без опаски врагов, и липчане подползли поближе.

— Мельтешат паршивцы, — хмыкнул Евтей. — Стрелять неудобно, да темно ещё, вдруг промажем. Надо сделать так, чтоб они насторожились.

— Щас сделаю, — молвил Дорофей. — Я сучок сломаю — они ушки на макушки и замрут, а мы тут и выстрелим. Я на себя беру двоих. Ну, с Богом... — И треснул сухой веткой.

Враги застыли, а через мгновенье засвистели стрелы, и четверо рухнули. Пятый бросился к кустам, однако стрела Дорофея настигла и его. Дорофей с Силаем, как дикие звери, почуявшие кровь, пошли по следу раненого. Искали недолго. Дорофей схватил негодяя за ворот и волоком потащил к пепелищу. Там уже сняли с креста бездыханного Семёна и положили на небольшом пригорке.

— Иди, сука! — пнул стонущего от боли беглеца Дорофей. — Смотри сюда! Ты мово друга сказнил! За что?

— Не я, не я казнил! — завопил пленник.

— А жена его где? Тут ещё баба была!

— В срубе сгорела!.. Я ни при чём! Татары их порешили, татары! Их много было и ещё хазарин. Он и велел распять этого мужика.

— Да и вас, землячки, тут было немало! — яростно крикнул Дорофей и с силой рванул из раны пленника стрелу. Тот истошно заорал.

— А-а-а, больно, гадюка паршивая?!

— Опомнись, Дорофей! — попытался заступиться за раненого Силай. — Он же православный...

— Кто православный? — подал голос Семён Андреевич. — Православный православного к кресту не прибьёт!

— В огонь его! Живым! — В приступе нового гнева Дорофей опять схватил пленного за шиворот и потащил к догорающему костру. И никто больше за него не заступился.

— Я не убивал! Я не виноват! — продолжал вопить предатель, но Дорофей и Евтей раскачали его и швырнули в жар. Сразу объятый пламенем, он было вскочил, но, получив удар по голове, снова упал, взметнув тысячи искр...

Когда его душераздирающие крики затихли, Дорофей хмыкнул:

— Псу псова смерть!

— Семёна схоронить надо и уезжать немедля, пока туровцы не всполошились, — заявил боярин. — К утру они так и так сюда нагрянут, задержимся — несдобровать.

Семён был похоронен в лесу, там, где татары не могли бы сыскать его могилу. Разведчики забрали восемь самых добрых коней и поспешили вдоль Ведуги к Дону. Солнце уже лизало своими лучами небо, когда они переплыли на левый берег и, мокрые, с ходу углубились в лес и поскакали вверх по течению реки. Цель — Донщина, чтобы к утру следующего дня быть у князя Святослава.

На этот раз всё прошло без приключений, и уже ночью лазутчики вдоль Боровицы приближались к ставке Святослава Ивановича.

— А холодно становится, — поёжился Дорофей.

— Дуб распускается, вот и холодно, — многозначительно пояснил всезнающий Семён Андреевич. — Князя будить не будем, утром всё расскажем. Думаю, грядёт поход.

— А всё-таки мы слишком жестоко поступили с полонянником, — вздохнул Силай. — Может, он и не убивал Семёна.

— Хватит ныть! — одёрнул товарища Дорофей. — Всё правильно! Предателей надо беспощадно казнить. Татар — просто убивать, а предателей казнить!..

После заутрени Святослав принял у себя в избе разведчиков. Они дружно приветствовали князя и сели на лавку.

— Слушаю, — кивнул Святослав Иванович.

Встал Семён Андреевич, пригладил волосы на голове, потеребил густую бороду и начал:

— Княже Святославе, были мы в воровских слободах Ахматовых, зорко проглядели места их расположения и решили, что воевать эти слободы не только можно, а и нужно. Перво-наперво стоит воевать южную слободу, что на Смердячьей Девице. Её легче взять, и надо постараться там сразу всех уничтожить, чтобы не успели на Донщину сообщить. Планы брани будем строить на местах, главное — внезапность. Вот, у меня пока всё.

— Кто ещё как мыслит? — поглядел Святослав на остальных.

— Княже! — поднялся Дорофей. — В тех местах мне приходилось бывать часто, я всё там знаю как свои пять пальцев и потому для внезапности нападения предлагаю зайти врагам в тыл со стороны речки Еманчи, там они нас никак ждать не могут. На Ведуге-то мы, ясно, след оставили, и татары уже, небось, строят засеки в лесах. Правда, бой принимать придётся сразу, как только переплывём Смердячью Девицу. Но она уже мелководна, и не трудно будет её перейти и ударить в тыл...

— И упустить беглецов на Донщину? — перебил Семён Андреевич.

— А чтоб этого не случилось, — покачал головой Дорофей, — нужно поставить заставы в Кривом Бору и за Доном, на Неге. Только там татары могут прорваться на Донщину, нигде кроме. И ещё. Не доходя до Еманчи через Смердячку надо переправить отряд, который пойдёт по левому берегу и первым вступит в бой. Остальные же наши силы переправятся через Девицу у Турова, чтоб избежать схватки в воде.

— Но ведь эдак мы удлиняем себе дорогу, — не сдавался Семён Андреевич.

— Зато так безопасней, — поддержал Дорофея князь. — Ладно, вечером ещё поговорим. Пока отдыхайте.

В боярской думе решили действовать по плану Дорофея и назначить его воеводой отвлекающего отряда, а Силаю и Евтею Ломову дать по десятку дружинников для сторожбы переправ через Дон в Кривом Бору и устье Неги. Начало похода назначили на утро следующего дня.

А вечером на лесной тропинке Силая встретил Демьян Шумахов.

— Где это ты пропадал? — поинтересовался Демьян.

— Да так, на охоту ходил, — соврал Силай, зная, что товарищ не любил, когда его обходили в княжеских делах. Однако и этот ответ Шумахову не пришёлся по нраву.

— А что ж не сказал? Вместе бы сходили. Аль перестал быть мне другом? Я ж тебя даже в разведку брал, хотя князь Святослав не велел!

— Да Дёмушка! — начал оправдываться Силай. — Я как-то быстро собрался с Евтеем Ломовым. Тебя поискали — не нашли. Думали, по старику всё печалишься, не хотели тревожить, так и уехали.

— А Семён Андреевич и Дорофей Космач тоже с вами на охоту ходили? — неожиданно спросил Демьян.

«Видел, наверно, нас вместе, проныра», — подумал Силай и безразлично пожал плечами:

— Ага, — и тут же перевёл разговор: — Завтра князь в поход кличет. Собираешься?

— А как же! — важно подбоченился Шумахов. — Поход — дело святое. Князь велел при нём быть.

— Любит он тебя! — притворно позавидовал Силай.

— Силай! — окликнул кто-то парня.

— Тута я, что случилось?

— Князь зовёт тебя и Евтея. Не знаешь, где он?

— Дома небось дрыхнет! Ну вот, видишь, — опять повернулся к Демьяну. — Князь кличет. — На том друзья и расстались.

Вскоре Силай был уже в княжеской избе.

— Где Ломов? — спросил Святослав.

В глубине избы горела свеча. В полумраке Силай заметил, что кроме Святослава здесь были князья Александр и Даниил, а также Дорофей, Семён Андреевич и ещё несколько знатных людей Липецкого княжества. Он только открыл рот, как распахнулась дверь и в горницу ворвался Евтей.

— Спите помногу, вояки, — с ехидцей заметил Святослав. — А мы тут посоветовались: забирайте своих дружинников и отправляйтесь в ночь... Напомню. Ты, Евтей, должен беречь правый берег Дона и устье Неги. Твоя задача — нести дозор до самого устья Сновы. А Силай будет наблюдать за левым берегом Дона, от Кривого Бора до Донщины. Евтей, будь внимателен. Неровен час, беглецы вздумают идти твоей стороной, а там, где Снова впадает в Дон, есть переправа. Понял?

— Понял, княже!

— Смотрите зорче, мотайтесь, как черти, но чтоб и воробей не пролетел незамеченным, мышь не пробежала неувиденной, ясно?

— Ясно, княже Святославе!

— На конь!

Когда Силай с Ломовым выбежали на улицу, князь обратился к оставшимся:

— Дорогие мои соратники! В смертельную схватку вступаем мы с бесерменскими ордами. Много уже полегло наших друзей-товарищей, и, похоже, не минует чаша сия и нас. Но мы с честью должны выполнить свой долг. Завтра с утра — в поход. Пойдём одной дружиной, разделимся в устье Еманчи. Там, на месте, и решим, как действовать дале. А сейчас всем отдыхать. Поход предстоит тяжёлый, силы беречь надо. — Князь махнул рукой, и все вышли.

Луна ещё сверкала серебром в бледном небе, а дружина уже собиралась в дорогу. Бабий крик, ржание коней, ругань дружинников и ополченцев — всё сливалось в общий гам и шум. Наконец подана команда «на конь» — и одна, мужская, половина толпы превратилась в стройную колонну воинов, а другая, женско-детская и стариковская, осталась беспорядочно-смешанной массой. Бабьи причитанья усилились, но это не остановило спокойного и уверенного движения ратников. Их удел — защищать эту крикливую толпу от смертельной опасности, и они шли исполнять свой долг.

По мере того как дружина удалялась, толпа затихала. Многие, всхлипывая, расходились по домам, теперь только ждать вестей с поля брани. Какими они будут? Радостными или печальными? Если печальными, то женщинам с детьми придётся уходить дальше, на север. Оставаться нельзя — татары побьют или уведут в полон...

Дружина князя Святослава двигалась вниз по течению Воронежа. Солнце, припекая, поднялось уже довольно высоко, когда ратники достигли устья своей реки-кормилицы, где она впадала в Дон. Кругом леса и леса.

— Нужна разведка, — сказал князь Липецкий.

— Я переправлюсь, — вызвался Дорофей. — Демьян, айда со мной. — И воины направили коней к Дону.

— Куды ж он пропал-то?! — вырвалось у кого-то.

— Дорофей не дурак, — покачал головой Семён Андреевич. — Он сто раз тут бывал и знает все броды и мелководья.

Всадники достигли другого берега Дона и скрылись в чаще. Наступила глубокая тишина, нарушаемая только пением птиц и шелестом деревьев. Но вот из кустов снова показался Дорофей, прокричал, как было условлено, кукушкой, и дружина пошла в воду точно по следу разведчиков. Впереди — Семён Андреевич, за ним гуськом остальные. Переправа длилась долго. Наконец последний воин вышел на правый берег Дона, и дружина, не останавливаясь, двинулась за Дорофеем. На пути лес чередовался с обширными полянами. Ехали до тех пор, пока дорогу не преградила небольшая речушка.

— Еманча со Смердячкой обнялись, — ухмыльнулся Дорофей. — Тута и разделимся.

Святослав оглядел местность и промолвил:

— Тишь-то какая...

— Знать, Дорофеюшка прав, — кивнул Семён Андреевич,— Здесь нас татары никак не ожидают.

— Та-а-ак, Дорофей Гаврилович, — протянул князь. — Ты, значит, переправляешься через Девицу и завязываешь бой. А мы тем временем пробираемся в тыл противнику и наносим ему сокрушительный удар в затылок.

— Мне думается, — заметил князь Александр, — татары, не ожидая нападения, будут действовать разрозненно и малыми группами. Всех их Дорофей словить не сможет, нужен ещё один отряд.

— Согласен, — быстро ответил Святослав. — Кого пошлём?

— Поручи это мне.

— Хорошо, бери людей и переправляйся. Семён Андреевич, ты уже бывал тут, веди нас.

Дружина разделилась на три части, и каждая по своему маршруту начала двигаться к общей цели — Ахматовой слободе.

Первым встретился с татарами и русскими перебежчиками, как и предполагалось, отряд Дорофея Космачова. Противники с ходу вступили в бой, смешались в общий шум битвы скрежет булата, ржание коней, крики воинов. Дорофей неожиданно столкнулся с Рвачовым холопом Исаем.

— Ты! Князев лазутчик!.. — заорал Исай и с силой ударил татарской саблей Дорофея, но тот успел подставить щит.

— Рвачов раб! Предатель!.. — гневно сверкая очами, выкрикнул Дорофей и нанёс ответный удар мечом, но Исай пригнулся, и меч не достиг цели — лишь звякнул по шлему Исая и, просвистев в воздухе, отсёк коню противника ухо. Конь от боли рванулся, однако Исай удержал его и снова попытался достать Дорофея, но попал по ловко подставленному мечу. Лязгнул металл, кони встали на дыбы — и вновь развели сражающихся по сторонам. Однако оба опять повернули их друг на друга. На этот раз уже Дорофей атаковал первым и ударил Исая мечом по голове. Тот снопом полетел из седла, но зацепился ногой за стремя, и конь поволок своего седока по земле.

Князь Александр услышал, а не увидел, что Дорофей вступил в бой с татарами, и повёл свой отряд в обхват справа. Услышали шум сражения и в Турове. Незадачливый Абдулла, не ведая об опасности с тыла, поднял всех воинов и помчался в сторону предполагаемого кровопролития. Также услышали лязг оружия, крики и ржание коней дозорные татары, возвращавшиеся от Ведуги, но не заметившие шедший рядом на помощь русским отряд князя Александра.

Первым увидел опасного соседа Александр. Он остановил своих людей, дав татарам пройти вперёд, а потом двинулся вслед за врагом и, догнав, атаковал. Татары не поняли, кто на них напал, ведь бой гремел впереди, а когда поняли, то было уже поздно: почти все они были перебиты.

На поле боя прискакал Абдулла с основными силами татар и русскими предателями и сильно потеснил отряд Дорофея, но вовремя подоспел князь Александр и ударил по татарам с фланга.

Битва на левом берегу Смердячьей Девицы была в самом разгаре, когда главная дружина князя Святослава остановилась на правом берегу Девицы напротив Турова. В слободе было тихо. Липчане переправились и, поняв, что в Турове нет ни одного воина, двинулись на шум сражения. Вступление в бой свежих сил князя Святослава внесло панику в ряды противника. Татары оказались прижаты к реке с трёх сторон. Кое-как отбиваясь, они и русские предатели кидались в воду, но воины Святослава настигали их и там. Вода в Смердячьей Девице стала алой от крови, и лишь немногим воинам Ахмата удалось достичь противоположного берега. Спасся и брат Ахмата Абдулла. Он с небольшим отрядом успел скрыться в близлежащем лесу, и, увидев это, Святослав покачал головой:

— Вот где у нас промашка вышла...

— Ну, что теперь сделаешь? — успокаивающе тронул брата за плечо подъехавший Александр. — На Донщину они вряд ли прорвутся, а гоняться за ними некогда. Нужно похоронить погибших и самим спешить туда.

Отпевал павших сопровождавший дружину в походе протопоп Игнатий, а после похорон в Турове был собран богатый обоз добычи. Обоз замедлял движение дружины, это раздражало Святослава, но и бросать его было нельзя: князь всё время ощущал спиной отряд Абдуллы. А оставлять большие силы для его охраны не хотелось, ведь ещё предстояло сражение с более сильным татарским отрядом.

Перешли Ведугу, перескочили Трещёвку, и, только когда подошли к реке Верейке, князь понял: Абдулла его не преследует да и не может преследовать, потому что печётся лишь о спасении собственной жизни. Святослав подумал: а как появится Абдулла, сбежавший с поля брани, перед своим свирепым братом?

Абдулла же тем временем раздумывал, куда идти: на помощь Вагизу или сразу к Ахмату, доложить о разгроме. Опасаясь быть перехваченным по пути в Донщину, он решил уйти к Ахмату. Отъехав с поприще, передумал и свернул в сторону Тешева. Воины с разъездов докладывали Святославу, что врагов поблизости нет, и князь решил переправить обоз на левый берег Дона, не доезжая Кривого Бора.

Переправа прошла успешно. Обоз Святослав Иванович послал к реке Воронеж, в свою новую ставку в воронежских лесах, а сам быстрым маршем вдоль левого берега Дона двинулся с дружиной к Донщине. По дороге встретили дозорных Силая.

— Ну, докладывай, где враг?

— Всё тихо, княже, — ответил Силай. — Птица незамеченной не пролетала, мышь не пробегала.

— Добро, молодец! Теперь айда с нами, Вагиза бить.

— А Абдулла?

— Разгромили в пух и прах! — рассмеялся князь.

Сумерки давно уже спустились на землю, когда дружина Святослава достигла Хлевного боярака. Остановились, поужинали и легли спать, выставив дозоры. Шатры не ставили, огонь не разжигали, только полная луна, глядючи на землю, давала людям блёклый свет. Намаявшиеся за день воины быстро уснули, а князь собрал в одной из пустующих изб совет ближних бояр и воевод. После первого нашествия Ахмата люди сюда больше не возвращались.

— Наступает решительный час, — сказал Святослав. — Донщина близко. Как будем действовать?

— Поднимемся до первых петухов и ударим по спящему врагу затемно, — предложил князь Александр.

— Так нападают не воины, а тати, ночные разбойники, — возразил брату Святослав.

— А мы и имеем дело не с воинами, а с татями, — настаивал на своём Александр. — Не противника мы видим перед собой, а шайку разбойников, грабящих наш народ. В постоянной злобе рыщут поганые по городам, слободам и весям нашим, убивая мирных жителей и обирая их до нитки. Разве можно с такими вести правильную войну? Эти изверги достойны смерти зверя в ночи, и не резон нам терять воинов в открытой схватке с ублюдками. Свинью же не вызывают на честный поединок, её прикалывают там и тогда, где и когда хозяину заблагорассудится, — заключил князь Александр.

— Кто ещё скажет? — прищурился князь.

— Я скажу, — поднялся Семён Андреевич. — Я согласен с Александром Ивановичем. Перед нами не обычный враг, и не обычную с ним надо вести войну. В том, что ночью нападём, ничего зазорного нету: там холопы липецкого князя, предавшие своего господина и перебежавшие к татарам, чтобы с ними разбойничать. Наше дело правое — освобождение Земли Русской от поганых иноземцев и их приспешников, народа нашего выродков. Дружина уже отдохнула, и пора поднимать её...

— Хорошо! — кивнул Святослав Липецкий. — Действовать будем так. Вперёд пошлём десяток самых ловких воинов, чтобы бесшумно, пока мы будем подходить к стану врага, сняли дозоры...

В сенях раздался стук, и в избу ввалился Демьян Шумахов, волоча кого-то за собой.

— Кто это? — удивился князь.

— Евтей Ломов перехватил нукеров Абдуллы, — пояснил Демьян. — Их человек десять было, прорывались, видать, на Донщину. Четверых убили, вот этого споймали, — указал плетью на пленника, — а остальные убегли.

— А Евтей почему не заходит?

— Евтея тут нету, — утёр рукавом со лба пот Демьян. — А этого притащил гридень Прокоп.

— Зови.

Вошёл Прокоп, высокий, худощавый, с короткой, редкой бородкой.

— Вот что, Прокоп, — пристально вглядываясь в лицо воина, сказал князь. — Скачи быстро обратно к Евтею и передай, чтобы он на своей стороне Дона стал напротив Донщины. Мы будем громить татар, а если кто попытается на ваш берег переплыть, вы их там перехватывайте. Коли не будут сдаваться, убивайте, топите, но ни одного не пропустите. Абдуллы с этим не было? — указал князь пальцем на пленника.

— Нет, — покачал головой Прокоп. — Должно быть, к братцу сбежал.

— Ладно, ступай! — махнул рукой князь.

Прокоп поклонился и вместе с пленным вышел из избы.

— Дорофей! — приказал Святослав. — Бери Демьяна, Силая, ещё кого-нибудь — и мигом на Донщину снимать дозоры. А к нашему подходу прикинь, как лучше прорваться в слободу, ведь она частоколом огорожена.

— Будет сделано!

— Действуй.

Дорофей ушёл. Ушли и остальные — готовиться к новому походу.

Проскакав галопом пару вёрст, Дорофей с товарищами остановили коней.

— Дюже прыткая езда во вред нам будет, — сказал Космачов. — Нужно тихо пройти, иначе спугнём татарскую свору. Одевай коням валенки...

Весь десяток спешился. Надели на копыта коней специальные войлочные «валенки» и бесшумно поехали дальше. Подкрались к укреплённому частоколом селению на берегу Дона, снова спешились. Действовали, как всегда, быстро и без звука. Управились со сторожами и начали гадать, откуда начать штурм слободы, ведь княжеская дружина на подходе и уже слышен топот коней.

— Вот тут слабое место, — заметил Дорофей. — Тут частокол не очень крепко сидит. Как следует навалиться — и мы в слободе.

— Грабить татарва горазда, — ухмыльнулся Демьян, — а крепости строить для них дело неведомое.

— Они скоро всполошатся, — забеспокоился Дорофей. — Уж больно шумно идёт наша дружина.

— А может, попытаться проникнуть за частокол? — предложил Демьян. — Я слажу и открою ворота.

— А как туда перепрыгнешь? — засомневался Дорофей. — Да и одного тебя там мигом прибьют.

— Демьян дело говорит, — вмешался Силай. — Как наши на подходе будут, возьмём лестницу и перелезем. Откроем ворота, и князь въедет в слободу.

— Савелий, — повернулся Дорофей к одному из воинов. — Скачи навстречу князю и скажи ему, что ворота будут открыты.

Савелий ускакал, а остальные тихо подкрались к частоколу. Первым подсадили Дорофея. Он, не высовывая головы, глянул между острыми зубцами — всё спокойно, невдалеке коновязь с двумя десятками коней, а шагов за тридцать горел костёр, но его свет не касался забора, где находились разведчики. К тому же их прикрывали растущие здесь дубы.

Люди возле костра сидели в полудрёме. Один потянулся, зевая, прилёг. Дорофей хотел сбросить друзьям верёвочную лестницу, но вдруг замер: от ворот в их сторону шёл вооружённый человек. Что делать? Если этого сторожа не убрать бесшумно, то он поднимет тревогу. Дорофей увидел, что человек остановился и, приставив ухо к брёвнам, прислушивается. Сам он тоже слышал дальнее цоканье копыт, которое насторожило дозорного. Теперь нельзя было терять ни секунды. Дорофей выхватил из-за пояса нож и метнул в сторожа. Тот захрипел, пошатнулся, рухнул и затих. А Дорофей скинул лестницу, махнул друзьям, и через минуту вся ватага была в стане врага. Люди у костра ничего не заметили.

— Отворяй ворота! — заторопился Демьян.

— Не спеши! — осадил Дорофей. — Рано переполошатся. А так — мало ли кто едет. А уж когда сообразят, в чём дело, мы ворота и откроем. Приготовьте смоляную паклю на палках. Сразу в нескольких местах подожжём избы, чтоб нагнать побольше страху.

Всё ближе и ближе гул конной лавины. Сторожа забеспокоились, один схватился за оружие и что-то закричал.

— Пора, — шепнул Дорофей, и все кинулись по местам. Мигом запылали два крытых соломой сарая, и в это же время заскрипели запоры и ворота распахнулись настежь. В проём уже была видна мчащаяся во весь опор дружина князя Святослава, однако к воротам бежали десятка два татар и русских предателей. Правда, некоторые из них повернули к пожарищу. Из домов выскакивали всё новые и новые люди, и некоторые были близко, спеша закрыть ворота и уничтожить лазутчиков.

Спутники Дорофея начали стрелять из луков. Несколько человек упали, но толпа была уже столь многочисленной, что луками не остановить. Тогда липчане выхватили мечи и, едва сдерживая натиск нападавших, не дали им захлопнуть ворота. Двое храбрецов пали, но и подмога уже близка. Поняв, что своя же конница может смять их, Дорофей крикнул:

— Разойдись! — Разведчики разбежались, а дружина Святослава врубилась в противника, и началась кровавая сеча.

— Господин Вагиз! Господин Вагиз! — ворвались в избу хозяина слободы с неистовыми воплями его нукеры.

— Как смеете будить? — заорал Вагиз. — Что случилось?

— Святослав здесь!

— Как?!

— Не знаем! Слобода горит! Бой на улице! Бежать надо!

— Как бежать? Ахмат меня головы лишит!..

— Ахмат, господин, может, и помилует, а Святослав точно казнит лютой смертью!

У Вагиза по телу пробежала дрожь. Он что-то забормотал и наконец с трудом выдавил единственное внятное слово:

— Коня!..

В избу влетели Рвач с Самсоном, схватили Вагиза под руки и потянули куда-то, впотьмах не разглядеть.

— Кафтан!.. — пискнул по-русски татарин.

— Тише! — зашипел Рвач. — Шкуру спасать надо, а не кафтан...

В темноте скрипнула калитка; беглецы спустились к Дону, где их поджидали несколько всадников с осёдланными конями. Благо рядом был лес, и Вагиз, в одном исподнем, со спутниками во главе с Рвачом скрылись в чаще.

Донщина пылала ярким пламенем, зловеще озарявшим округу. Зрелище вроде бы ужасное, но для победителей — отрадное. Святослав Иванович приказал пленных не брать, всех врагов уничтожать на месте.

— Татары для нас пока не холопы, а свои предатели — тем более. Если раз предали господина, то и другой предадут непременно, а возиться с ними, кормить, поить, мучить нам ни к чему. Судить их не будем, пускай судит Господь Бог. А где Вагиз? — спохватился князь. — Где Рвач и его псы-холопы?

— Ищем! Нигде пока нету!

— Ладно. Наверное, сбежали. Они не воины и не дураки, чтобы покорно дожидаться смерти. Всех уничтожить! Слободу сжечь дотла, остатки полена и камней сбросить в Дон. Что из добра уцелеет — в лес, через Воронеж. В Липец возвращаться нет смысла: Ногай нас не простит, да и Телебугу небось братец Олег против меня уже настроил. Семьи отправим на север, может, в Москву — Данила Московский приютит, обласкает, говорят, он князь добрый. Я же здесь остаюсь, в лесах воронежских, до последней капли крови буду сражаться за свою Отчизну, за поруганную честь нашего Черлёного Яра. Князь Даниил! — позвал он.

Подскакал Даниил Александрович.

— Вот что, племянник, — нахмурил брови Святослав. — Мы с князем Александром уходим обратно на свою стоянку, а ты добивай поганых, снаряжай обоз и тоже возвращайся.

— Хорошо, дядюшка, сделаю всё как надо.

— Где Дорофей? — спросил Святослав. — Пускай возьмёт десяток воинов и сопровождает нас с князем Александром. Мы домой, здесь больше делать нечего...

Небольшой отряд покинул пепелище Донщины. Двигались дубовым лесом, гнилой местностью и вышли к речке Яриловке, правому притоку Воронежа. Солнце уже золотило низко висящие редкие облака, когда князь достиг устья Яриловки. А вот и он, полноводный, красивый Воронеж, величавая и любимая река. Слёзы навернулись на глаза князя.

— Ни за что не брошу я свой край, свою Родину!.. Тут до конца дней своих стоять буду!.. — прошептал он.

— И я с гобой! — услышал за спиной.

— Спасибо, брат! — глянул на князя Александра повлажневшими глазами Святослав Иванович. — А вы, — обратился он к воинам, — вы вольны в выборе судьбы. Никого неволить не буду, каждый может поискать себе счастья у других князей. Тем же, кто со мной останется, земного покоя не обещаю, только небесный разве что обретёте.

— Мы не покинем тебя! — ответил за всех воевода Дорофей.

— Не покинем! — повторили в один голос дружинники.

— Тогда вперёд!

Переплыли Воронеж, затем перешли Кривку, Мещёрку, и вот она, Боровица, где вокруг почти непроходимый бор, куда нога татарина не ступала и откудова Илья Муромец Соловья-разбойника изгнал, дав возможность поселиться тут русским людям.

Встретили князя воплями отчаяния. Того, что мала с ним дружина, испугались.

— Да не ревите вы! — закричал Дорофей. — Победили мы, остальные ратники идут с обозом. А с Турова разве обоз не пришёл?

— Не было никого из Турова...

Князь посмотрел на собравшихся:

— Да, сейчас мы победили, и большинство воинов дружины живы... Но покоя нам здесь татары не дадут, и поэтому я прошу всех женщин, стариков и детей, а также тех, кто пожелает из дружины: идите дальше, на север, в Рязанское княжество, а может, в Карачевское, Владимирское или Московское.

— Мы тута останемся! Никуда не пойдём! — закричали люди. — С тобой и умрём, княже!

— Мне ваша смерть не нужна. Да и обузой вы нам станете, — покачал головой князь. — Нам нужна свобода действий, и дружина постоянно будет менять места стоянки. Так что берите пожитки и уходите, пока татары в гости не пожаловали.

Когда князь тронул коня, чтобы уехать, начались бабьи причитания:

— На чужбину! На чужбину!..

Но были и вполне здравые возгласы:

— Лучше русская глубинка, чем татарская дубинка...

В избе князя встретил запах свежей травы и веток.

«Троица», — вспомнил Святослав.

Ему на грудь в слезах бросилась болевшая и за последнее время сильно сдавшая Агриппина Ростиславна.

— Милый мой князюшко! — вздрагивала она от рыданий. — Живой! Уж и не чаяла больше тебя увидеть!..

— Ну полно, полно, жёнушка, — поглаживая её по поседевшим волосам, вздохнул князь. — Ну что поделаешь, такова судьба подневольных народов — горе мыкать. Их доля — или покориться врагу, или сражаться до последнего воина. Мы выбрали борьбу...

— А что же дальше?

— Дальше?.. — Князь помолчал. — А дальше — собирайся в дорогу.

— Никуда я от тебя не поеду! — вцепилась в шею мужа княгиня.

— Поедешь, милая, поедешь, — ласково произнёс князь. — Ты старшая княгиня. Заберёшь с собой жену и сноху Александра, его внука Афанасия и поедете к Мстиславу Михайловичу Карачевскому. У него, говорят, лекарь хороший, подлечишься там. Князь тебя примет как сестру. А когда здесь всё утихнет, я возьму тебя обратно.

Агриппина Ростиславна опустила голову и, вытерев слёзы, пошла давать распоряжения горничным девкам и холопам собираться в путь. А князь позвал Семёна Андреевича:

— Вот что, милый мой друг, будешь сопровождать княгиню. Больше я это доверить никому не могу. Поедете в Карачев.

— Понял, княже, но здесь я мог бы принести больше пользы.

— Не знаю, какая тут и от нас будет польза, — невесело усмехнулся Святослав Иванович. — Честь князя не позволяет без борьбы покидать своё княжество, но чует моё сердце, что гибели нам не миновать... — Глаза его гневно сверкнули. — Так и мы с них с живых шкуры сдирать будем! Особенно с таких, как Рвач. Поймать его надо, обязательно поймать!

— Да как его поймаешь? — помрачнел и Семён Андреевич. — Увёртливый, как уж. Вон и из Донщины ускользнул, пёс шелудивый!

В сенях затопали быстрые ноги, и в избу ввалился Василий Шумахов.

— Васька! — обнял бирича князь. — Ну что там в степи?

— Да из Орды вести есть, — пробасил Шумахов. — Андрюха Кавырша гонца прислал.

— И что там? Дайте Василию квасу! — приказал князь.

Запыхавшийся бирич снял кафтан, в два глотка опорожнил кружку и начал свой рассказ.

— Олег Воргольский теперь, наверное, оттуда уже уехал. И он настроил против тебя хана. Нас один мурза[68] достоверными сведениями снабжает. Так вот: Олег твердил Телебуге, что ты, князь, разбойник и что тебя проучить надо, просил войско для твоего усмирения. Пока царь от вмешательства воздерживается и, мерекаю, из-за того, что Ногай ему враг и чем больше ты его трепать будешь, Телебуге спокойнее в Сарае сидеть. Хотя ясно, у Телебуги злоба против тебя копится. Каким бы недругом Ногай ему ни был, всё равно русские более ненавистны. Промеж татар сейчас усобица идёт, а замирись они — нам тогда и вовсе несдобровать. Так что Орда непредсказуема.

— То-то и оно, что непредсказуема, — вздохнул Святослав. — Эх, мне б воинов поболе, разнёс бы я в пух и прах ихний Сарай со всеми телебугами и ногаями вместе. Ведь совершал же триста лет назад в те места знаменитый поход на хазар мой пращур Святослав Игоревич Киевский. И на той же реке Итиль разбил их наголову!

— Однако на место хазар пришли печенеги, — возразил Василий. — И они убили Святослава Игоревича...

— Да, тёмен этот Восток, — опустил голову на грудь князь. — Сколь их ни бей, а всё лезут и лезут, одни сильнее других. Когда-то были скифы, потом гунны, потом хазары, за ними печенеги, за печенегами половцы, а за половцами татары. И что удивительно, один народ зверее другого. Тьфу, нечисть!..

— Да, княже! — спохватился Василий. — В Орду опять приполз хазарин Самуил.

— Так он же у Ногая был!

— Был, да сплыл. Не к добру его появленье в Орде, не к добру.

— Ну ладно, Бог не выдаст — вепрь не сожрёт, — хлопнул по колену князь и встал с лавки. — Сражения нам не избежать, а с кем — это уже неважно, хоть с самим чёртом. Ты щас куда?

— В Орду. Повидаю своих и айда. Там же Андрюха остался. Да и с Олеговой своры нельзя глаз спускать...

Вечерело. Князь пришёл в опочивальню. Жена лежала, уставившись глазами в потолок, и не могла уснуть. Лёг и Святослав. Обговорили все детали отъезда Агриппины Ростиславны. Не раз она принималась плакать, и все причитания сводились к одному: что больше не увидит мужа. Лишь под утро княжеская чета задремала.

За окнами до свету замычали коровы, заблеяли овцы, заржали кони, завизжали и захрюкали свиньи. Люди покидали Бородину и уходили в неизвестность. Плакали, рыдали, но покидали. Князь вышел на крыльцо избы — он ничего не мог поделать, кроме как созерцать шумное и унылое движение людского потока. В груди его клокотало, в глазах темнело, кулаки сжимались до боли в пальцах...

Наконец собралась и Агриппина Ростиславна. Она уже выплакала все слёзы и смотрела на мужа такими тоскливыми глазами, что до рези давило сердце, но ни один мускул на лице князя не выказал печали. Святослав не хотел обнаруживать свою слабость — на него смотрели покидающие родные края люди, на него смотрела дружина.

Так же покорно, как Агриппина Ростиславна, собрались и жёны князей Александра и Даниила, Мария и Аксинья с пеленочником княжичем Афанасием. Колёса скрипнули, покатились повозки, покачиваясь с боку на бок. Святослав резко повернулся и скрылся в избе. Разошлась и дружина. Впереди тяжёлые, страшные дни, жестокие испытания...

К старшему брату Абдулла примчался как угорелый.

— Туров разбит и разграблен! — тяжело дыша, завопил он, рухнул перед Ахматом на колени и ударился лбом об пол.

Ахмат взревел:

— Ты что несёшь, сын козла?! Кто посмел поднять руку на татар?

— Князь Святослав!

— А ты где был? — брызжа слюной, гаркнул Ахмат.

— Я сражался, — дрожа всем телом, пробормотал Абдулла. — Но у Святослава сильная дружина...

— Где он сейчас?

— Двинулся на Донщину.

— И ты бросил брата в беде?! Почему не пошёл на помощь Вагизу?

— Так не с кем идти. Большинство наших воинов погибли, а остальные разбежались. Но я пытался пробиться к Вагизу, — оправдывался Абдулла, — да Святослав по всем дорогам дозоры расставил. С малыми силами не пройти. Они некоторых наших изловили и предали лютой смерти, я сам еле ноги унёс...

— Ну ладно, — немного успокоился Ахмат. — Я выручу Вагиза и изловлю этого паршивого князька! Я ему такую казнь устрою, что небо от ужаса застонет, земля затрясётся. Готовь конницу! — взвизгнул он.

— Сейчас, — присел от испуга Абдулла и выбежал вон.

— Я покажу этому урусутскому холопу, как на господ руку поднимать! Я ему задам такую трёпку, что все остальные князья пожалеют о своём появлении на свет! — бегал взад-вперёд Ахмат. — А Вагиз удержится в Донщине, я ему помогу. Вагиз не Абдулла, хотя и моложе!..

Пока баскак обдумывал план действий против Святослава, в палату, полунагие, вбежали несколько человек и пали ниц, уткнувшись лбами в пол.

— Ва-а-ги-и-з?.. — выпучив бешеные глаза, протянул Ахмат. — Рва-а-ч?.. Вы как здесь оказались?!

— Не вели казнить, господин! Вели слово молвить! — жалобно запел по-татарски Рвач.

— Молчи, холоп! — выругался Ахмат. — Вагиз! Что случилось?

Вагиз вскочил:

— Брат, мы разбиты! Донщины больше нет. Святослав ночью напал. Сопротивляться было бесполезно, мы не могли ничего сделать, еле ноги унесли. Липецкие всё пожгли...

— Камня на камне не оставили, — добавил Рвач.

— Вам бы эти ноги поотрубать, чтоб вы их не уносили, как трусливые шакалы! — не обращая внимания на Рвача и свирепо глядя только на Вагиза, продолжал кричать Ахмат.

— Мы не виноваты! — снова попытался оправдаться Вагиз. — Князь ночью напал...

— А где были дозоры? Ты что, дозоры не ставил? Сам спал, и все твои люди спали?!

— Ставил он дозоры, ставил, — снова подал голос всё ещё лежавший на полу Рвач.

— А тебя не спрашивают, урусутская рожа, раб вонючий! Ты отвечай! — ткнул в грудь Вагиза выхваченной из ножен саблей Ахмат.

— Как не ставить? Конечно, ставил! — испуганно вытаращился на саблю Вагиз. — Но урусуты — сущие шайтаны! Все дозоры без единого звука сняли. Проникли в крепость, подожгли её изнутри и открыли ворота основным силам Святослава.

— А ты спал?

— Ну так ночью спят...

— Надо было не спать... — Немного успокоившись, Ахмат сел на лавку.

В хоромах повисла тишина. Ахмат опёрся о рукоять сабли и долго о чём-то думал. Наконец поднял глаза.

— Серьёзный противник этот Святослав, — сказал он хрипло. — Говорят, что на Руси все князья с именем Святослав были сильны и воинственны. Не учёл я этого. Надо было бы с ним миром...

— Вот-вот, надо было миром, — опять подал голос Рвач.

— А ты почему не подсказал?

— Так господин меня и слушать не хотел! Да и кто мог подумать, что Святослав такую прыть покажет? Ведь он раньше смирно сидел.

— Он смирно сидел, пока его не трогали. Ну ладно, все виноваты. Иди сюда! — снова повысил голос на Рвача Ахмат. — Вот что я решил. Со Святославом надо замириться, отправить к нему послов. И поедешь с посольством ты, — ткнул указательным пальцем в грудь Рвача баскак.

— Как — я?.. — обомлел предатель. — Да меня и до князя не допустят, за версту шкуру сдерут!

— А-а-а, испугался! Жидок на расправу? С тебя вообще-то и здесь не мешало бы шкуру содрать!

— Да за что?!

— За то, что Донщину без боя сдал. — Потом, немного помедлив и что-то обдумав, Ахмат буркнул: — Да, ты прав. Шкуру с тебя сдерут непременно. Или за ребро на сук подвесят. Так кого же послать?

— Матвея, — с готовностью предложил Рвач. — Холопа моего. Он шустрый, исполнит всё как надо.

— Хорошо, — согласился Ахмат. — Пошлём Матвея. А тебе вот какое задание. Поедешь в Орду и найдёшь воргольского князя Олега. Если Олега там нет, то кого-нибудь из его сподручных. — Баскак задумчиво поднял глаза к потолку. — Натравить Олега на Святослава надо, понял?

— Понял! — услужливо кивнул Рвач. — Они, говорят, уже враждуют между собой, и пожар этот жарче разжечь нужно. Пускай сами друг друга уничтожат.

— Хитёр ты и коварен, — покачал головой Ахмат. — Ты коварней любого татарина. Ну ладно, пока сдирать с тебя шкуру не буду, ещё пригодишься, — зло усмехнулся он и, заметив испуг предателя, добавил: — Да не бойся, я пошутил! Езжай в Орду. Найдёшь там хазарина Самуила и вместе обрабатывайте Олега. И ещё. Через этого хазарина можно влиять на хана Телебугу. Олегу передай, что княжество Воргольское я трогать не буду, если он расправится со Святославом. А к Святославу... Зови своего Матвея.

Нашли и приволокли к Ахмату Матвея. У бедняги от испуга глаза бегали но сторонам и зубы мелко-мелко стучали.

— Поедешь к князю Липецкому, — с порога объявил ему Рвач.

— 3-з-за-чем? — заикаясь, пролепетал Матвей. — Не погуби, родимый! Это ж зверь лютый!..

— Послов не убивают, — оборвал его хозяин. — С тобой поедут два татарина, так что вас не должны тронуть. Да и кого я кроме пошлю? Ты лучше всех дорогу знаешь.

— Самсона пошли! Святослав в лесах скрывается, — ухватился за спасительную соломинку Матвей. — Самсон охотник, он все лесные тропы ведает!

— Самсон — тупой мужик, а ты языкаст вельми. И хватит болтать! — повысил голос Рвач. — Собирайся в дорогу, ежели жизнь дорога!

Делать нечего. Матвей шёпотом выругался, но к нему уже подошли татары. Матвей зло глянул на них и молча поплёлся в конюшню. Вскоре он и татарские всадники уехали, а Рвач поспешно отбыл в Орду, плести там нити заговора против князя Липецкого.

Святослав только отправил последних беженцев, как Силай с Демьяном притащили к нему двух татар и русского.

— Это холоп Рвача Матвей, — пояснил Демьян. — Видать, лазутчиком к нам заслан.

— Никакой я не лазутчик! — затравленно озираясь и обливаясь потом, проверещал Матвей.

— А кто ж ты? — сурово спросил князь.

— Я Ахматов посол. Он прислал меня с миром, вот грамота... — Дрожащими руками Матвей стал доставать из полы кафтана берестяной свиток.

Святослав взял послание, прочитал его и швырнул на пол.

— Не верю я этим псам! И не переговоры вести я с ними буду, а бить, бить до тех пор, пока не очищу нашу поруганную Русь. Ахмат разорил моё княжество, казнил моих друзей, а я должен с ним договариваться?! Поздно затеял он переговоры. Да и не верю я ему, татарская хитрость всем известна. Этого перебежчика и того басурманина, — указал пальцем на одного из татар, — повесить!..

Матвей с воплем кинулся целовать сапоги князя.

— Не убивай, княже! Век служить тебе буду! Буду всё делать, что прикажешь! Не уби-ва-а-ай!..

— Уберите эту падаль! — поморщился князь, пытаясь освободиться от цепких рук предателя. — Где Дёжкин?

Вошёл Дёжкин и без разговоров наступил ногой на правую руку Матвея, так, что она хрустнула и пальцы разжались. Потом он легко, словно спичку, сломал ему левую руку, а попутно нечаянно толкнул Демьяна с Силаем, и те разлетелись по сторонам.

— Вот это сила-а-а! — раскрыл рот князь.

Чтобы Матвей прекратил всякое сопротивление, Дёжкин перебил ему и ноги. Крик несчастного перешёл в хрип, и, когда палач вытаскивал его из избы, Матвей красными, налитыми кровью глазами всё ещё умоляюще смотрел на князя.

Сердце Святослава дрогнуло, но он покачал головой:

— Вы друзей моих не щадили! Теперь получайте что заслужили!

Следом вытащили на двор татарина, и через минуту оба приговорённых уже болтались на верёвке. Другому же татарину князь наказал ехать к Ахмату и предупредить его о невозможности возвращения в Липецкий удел для баскачества.

— Первое появление Ахмата в наших краях будет и последним, — сказал Святослав. — Любой ценой он будет пойман и предан лютой смерти. Так же будут казнены братья Ахмата и его сподручный, русский предатель Рвач.

Когда татарина отпустили, князь собрал ближних людей и заявил:

— На Боровице больше оставаться нельзя. Этот поганый знает теперь место нашего укрытия и приведёт сюда конницу. Куда подадимся?

— Я думаю, на Ивницу, — предложил Дорофей. — Там леса погуще боровицких, оттуда и будем наблюдать за всеми передвижениями татар.

— И за Боровицей поглядывать, — заметил князь Александр.— Они сюда непременно сунутся.

— Повал леса устроим, засады наделаем, — кивнул Силай. — Западню им тут приготовим.

— Верно, — согласился Святослав. — Надо не мешкая приступать к работе. Устроим в Боровице нехристям славную мясорубку... — Получив от князя задания, все разошлись.

Обезумевший от счастья, что остался жив, отпущенный татарин, стегая и без того резво бегущую монголку, не скакал, а летел как на крыльях. Вести он принёс Ахмату дурные. Понимая, что в открытом бою с князем Святославом Липецким ему не справиться, Ахмат с братом Вагизом тем же летом вернулись к Ногаю. Но Абдулла остался на месте.

В Сарае на Олегов двор постучались.

— Кто там? — глянул в щёлку ворог Ефим.

— Доброжелатель от Ахмата, — отозвался Рвач.

— А кто с тобой?

— Ты доложи князю, а кто со мной, я ему сам скажу.

— Щас. — Ефим ушёл.

— Ишь побаивается холоп, — усмехнулся Рвач.

Вскоре скрипнули петли калитки. Пришельцев впустили. Ефим проворчал:

— Незваный гость...

— Что?

— Что слышал.

— Давно плетей не кушал? — набычился Рвач.

— Но-но, ты тут не хозяйничай! — возмутился Ефим. — Не дома! А то ведь мы тоже не лыком шиты!

Рвач посмотрел на него, сердито засопел, но промолчал: перебранка сейчас ни к чему.

— Стойте здесь, — скомандовал Ефим. — Князь ещё не готов принять вас. — И снова скрылся за дверью. Вскоре крикнул: — Заходите!

Василий Шумахов, докладывая Святославу о том, что Олег Воргольский уехал из Сарая в Воргол, ошибся. В Воргол проследовала Олегова разведка, имитировавшая отъезд князя. Олег был крайне осторожен и не спешил возвращаться домой, пока там было неспокойно. И в Сарае он сидел в таком укромном месте, что сам Телебуга не знал, где в данный момент воргольский князь находится. Услышав о появлении Рвача, Олег из любопытства принял посланцев Ахмата, но встретил их сухо, с недоверием и даже враждебностью. Однако, заметив за спиной Рвача Самуила, сразу смягчился.

— Проходите, проходите, — засуетился Олег. — Эй, Ефим, зови прислугу. На стол, на стол накрывайте!

Вскоре стол хотя и небогато, но был накрыт. Начали трапезу.

— Засиделся ты тут, князь Воргольский, — первым завёл речь Рвач.

— Так вы там беснуетесь, а мне башку подставлять что под татарскую саблю, что под русский меч нет никакого резону, — хлебнув квасу, отрезал князь Олег.

— Ахмат ушёл к Ногаю, а беснуется там один твой родственничек Святослав Липецкий, будь он неладен, — заметил Рвач.

— И с кем же беснуется, — удивился Олег, — коль Ахмата нету?

— А с народом. Как разбойник по лесам шастает. Ему Ахмат уже и мировую предлагал, а до меня в дороге слух дошёл, что Святослав совсем рехнулся: послов баскака побил и грозился, что всех татар бить будет. Пускай, мол, только в Черлёном Яру появятся. Он уже за весь Черлёный Яр зарекается.

— Послов он бить привычен, — хихикнул Самуил. — Ты завтра сходи к хану, расскажи ещё раз про Святослава. Попросись назад в княжество: мол, устраивать землю надо после погрома, — глядя исподлобья, наставлял Олега Самуил. — Но Святослава бойся.

— Да он и впрямь с ума спятил! — ударил по столу обглоданной костью князь Олег. — Поеду, может, вразумлю бесноватого братца.

— Вот-вот, вразуми, — поддержал Рвач. — Только и здесь, около твоей околицы, его люди вьюнами вьются.

— Ефим! — крикнул Олег.

— Я, Олег Ростиславич!— ворвался в трапезную стремянный.

— Глянь-ка, кто там у нашего забора окромя татар шляется. — Когда стремянный ушёл, Олег совсем распалился: — Ну, я ему покажу, этому князьку! Народ надо успокоить, по-новому жизнь устраивать, а он вражду продолжает!

— Так езжай, князь, езжай, — снова тихо и вкрадчиво заговорил Самуил. — Устраивай княжество, устраивай. Да может, ещё и Липецкое заодно под своё крыло возьмёшь?

Олег пристально посмотрел на Самуила, потом на Рвача, доел кусок севрюжины, запил мёдом и выпалил:

— Разговор окончен! Завтра пойду к хану, буду проситься домой, а там поглядим. Только не знаю, примет меня хан или нет.

— Примет. Я всё устрою, — прогнусил Самуил.

— Ну хорошо. Утра вечера мудренее.

Гости разошлись, князь остался один.

«Чего же всё-таки они от меня хотят? — думал он. — Или и вправду сделать властителем всего Черлёного Яра, или тут что-то другое? Если первое, то война со Святославом неизбежна, а этого я не хочу, и своими силами мне навряд ли справиться с мятежником. Просить помощи у Телебуги? Так он уже раз отказал. Да и наводить на свой край татар не очень приятно... Но что же делать?.. Ладно, Ахмата в Черлёном Яру нету, значит, можно ехать спокойно, а там будь что будет, на месте всё решится...»

Размышления князя прервал вошедший Ефим.

— Ну, кто там за домом нашим наблюдает? — спросил Олег.

— Андрюха Кавырша, сподручник Васьки Шумахова.

— А, пускай, теперь он нам не опасен, — махнул рукой князь. — Да, Ефим, готовься ехать в Воргол.

— В Воргол? Вот здорово! — чуть не подпрыгнул от радости стремянный. — По дому я дюже соскучился.

— Мало радости, Ефимушка, мало радости, — остудил пыл слуги Олег. — Неспокойно там, да и как-то нас встретят? Ведь бросили мы их на произвол судьбы во время беды-несчастья. А князь Святослав теперь — герой. Он воевал: своих, да и наших, я слышал, людей от татарского нашествия защищал. Не защитил, но всё-таки сражался. А мы с тобой где были? Ладно, иди, Ефимушка, иди отдохни, а завтра или послезавтра — в дорогу. Хорошо, что русский народ забывчив и великодушен. Всегда он господ своих прощает, будем надеяться, что и на этот раз простит нас, грешных.

С ханом у князя особого разговора не вышло. Телебуга только как бы невзначай бросил, чтобы Олег утихомирил своего родича и чтобы Святослав явился в Сарай за ярлыком на княжение. При этом рядом с ханом сидел Самуил и хихикал в ладошку, поблескивая маленькими злыми глазами.

От Воргола осталось только возвышенное место и пепелище. Люди постепенно возвращались, с опаской поглядывая по сторонам. На первый случай рыли землянки для жилья. Вскоре прибыл из Орды и князь. Узнав про это, воргольцы смелее стали выползать из лесов, строить заново стены, терем для князя, рубить избы для себя. Однако жить было тяжко. Помимо того что враг уничтожил посевы, кругом стоял смрад от незахороненных трупов людей и животных.

Князь собрал уцелевших ближних бояр и приказал:

— Надо по христианскому обычаю похоронить все останки.

— Да ещё, княже, съездить и казнённых бояр наших перевезти с Донщины на воргольский погост, — предложил Севастьян Хитрых.

— Согласен, — кивнул князь.

Пока Олег восстанавливал княжество после погрома и хоронил погибших, у Святослава Липецкого при Боровице произошло сражение.

Татарин, которого князь отпустил к Ахмату, был из отряда Абдуллы. Мстительный Абдулла вызнал у недавнего посла дорогу на Боровицу и, не посоветовавшись с братом, надумал напасть на Святослава. Но когда бывший туровский господин решился на поход, липчане уже были готовы к встрече непрошеных гостей. Находившийся в дозоре Демьян Шумахов с шестью всадниками, заметив движение отряда Абдуллы, тут же отправил гонца к Святославу.

— Татары в Боровице, — доложил князю гонец Володей.

— Та-а-ак, басурмане клюнули на наживку, — довольно потёр руки Святослав. — Дружина! По коням!..

Удар липецких удальцов в затылок татарам был молниеносным. Степняки не могли развернуться — им мешали завалы. А впереди был ещё заслон из поваленных деревьев и вырытые ямы, куда кони падали вместе со всадниками.

— Бей их! — кричал князь.

— Смерть поганым! — вторил ему Дорофей.

Сеча была ужасной. И это был даже не бой, а избиение попавших в засаду врагов.

— Хотели погибели нашей? — Князь Даниил размахивал смертоносной булавой. — Так сами и сгинете!..

Почуя неминуемый разгром, татары заметались. Верхом сунуться было некуда, некоторые прыгали с седел, пытаясь спастись бегством, но это удалось немногим. Несколько человек были пленены, и среди них татарин, которого отпустил Святослав. Князь свысока посмотрел на него: слишком уж тот мал был ростом.

— Опять попался? — усмехнулся князь.

— Опять, — вздохнул татарин.

— А ты молодец, привёл в западню своих басурман!

— Молодэц... — глупо повторил пленник.

— Ну так я тебя для того же опять отпускаю. И передай Ахмату, что его братца Абдуллу мы тута кончили. Дайте голову этого пса! — приказал князь.

На траву полетела голова Абдуллы.

— Жаль, что живым не поймали, — всё так же невозмутимо продолжал Святослав. — А то б мы его подвесили за ребро на крюк. Ведь казните же вы наших таким образом. Ещё хан Батыга приказал кончить так нашего богатыря князя Василька Ростовского в Шеренском лесу. Ну да ладно. Этому, — указал он на татарина, — дать коня, и пускай несёт весть о гибели брата Ахмату. А этих, — кивнул на остальных пленных, — порубать и закопать, чтоб не воняли.

Приговорённые, почуяв гибель, в ужасе завыли, но через несколько минут все они были иссечены мечами и саблями. Помилованный, не веря своему счастью, сел на коня и медленно двинулся вперёд, продолжая оглядываться и ожидая стрелы в спину. Но, отъехав шагов сто и поняв, что действительно свободен, он резко вытянул коня плетью и скрылся за деревьями.

Покончив с пленными, Святослав приказал возвращаться на Ивницу.

— Больше они не сунутся.

Скоро молва о гибели татарского отряда в воронежских лесах дошла и до Телебуги, и до Ногая, и до Олега Воргольского. Олег был страшно напуган: теперь жди нового набега. Чтобы предотвратить его, он отправил гонцов к Ногаю и Телебуге: уверял их в своей лояльности, слёзно просил, чтобы хан и всемогущий темник не посылали карателей на Черлёный Яр, и обещал, что сам справится с возмутителем спокойствия Святославом. Предчувствуя неладное, из Сарая тайком скрылись Василий Шумахов и Андрей Кавырша, и вовремя: Телебуга уже подумывал казнить всех липчан в Сарае. Когда же татары спохватились, Василия и Андрея и след простыл. Они, петляя как зайцы, сумели запутать погоню и уйти в степи.

А князь Олег развил тем временем против Святослава бурную деятельность. Он собрал ближних бояр и заявил:

— Этот наглец совсем распоясался! Что будем делать?

— Изловить и уничтожить, — предложил новый приближённый Олега Рвач.

— Невозможно, — покачал головой князь. — У него сильная, преданная ему дружина. К тому же он постоянно перемещается по лесу и потому неуловим. Я думаю, надо попробовать его образумить. Напишу Святославу, чтобы остепенился.

— А кто повезёт послание? — спросил Севастьян Хитрых. — Кто знает к нему дорогу?

— Приблизительно дорогу знает Клоп, то есть Евстигней, — заметил Ефим. — Когда мы были у князя на охоте, я посылал Евстигнея проследить за его людьми и от одного ихнего болтуна узнал, что у Святослава есть в лесах стоянки на случай отступления. У них так давно заведено, ведь Дикое Поле рядом.

— Только толком твой Клоп ничего не узнал! — сердито буркнул Олег.

— Ну, примерно всё же дорогу знает, — возразил Ефим.

— Ладно, делать нечего. Завтра по утрянке, Севастьян, ты вручишь Святославу грамоту, а сопровождать тебя будут Ефим и Евстигней. Все свободны, кроме Севастьяна.

Когда все вышли, князь Олег заговорил снова:

— Слушай! Помимо того что я напишу в послании, постарайся и сам убедить Святослава прекратить сопротивление, иначе большого набега не избежать. Ведь разорят всё, и мы уже не поднимемся. А в гневе татары беспощадны. Всё вырубят, всё выкосят, всех в полон уведут или жизни лишат.

— Я понял, княже, — кивнул Севастьян. — Думаю, уговорю.

— Ну, ступай...

Ещё первые петухи не прокричали, когда три всадника, поёживаясь от утренней прохлады, выехали в сторону Липеца. Лето уже перешагнуло через свою середину. Днём духота стояла неимоверная, и только ночью люди и животные отдыхали от зноя, наслаждаясь приятной свежестью. Вечерняя дальняя заря через север переваливала на восток, предвещая скорое утро.

Гонцы в спешке то и дело сбивались с дороги, натыкались на ветки, обдирая лица. Но, несмотря ни на что, Клоп уверенно вёл своих спутников к цели. Ефим тоже знал эту дорогу, но проводником быть не рискнул, дабы избежать ошибки, как, когда он, ещё до войны, вёл князей Воргольского и Карачевского на охоту в Липецкое княжество, но, заблудившись, вместо Липеца привёл к Воронежу.

Лес уже пробуждался. Птицы заводили свои хоры. Наконец путники достигли берега Липовки, и перед ними открылась ужасная картина: некогда цветущий русский город стал грудами золы и пепла, поросшими высокими, почти в рост человека, кустами крапивы и чертополоха. При виде такого зрелища Клоп хихикнул.

— Что скалишься, гад ползучий? — стеганул его Севастьян плёткой.

Клоп аж присел, и конь его шарахнулся в сторону.

— У-у, гнида! — снова замахнулся Севастьян. — Али смерти русичей радуешься?! Где дорога?.. — с потягом ещё раз достал он проводника плёткой. Тот тявкнул от боли, улыбки на рябой роже как не бывало — и ринулся вперёд, дабы избежать нового удара.

Скакали вдоль Липовки быстро. Наконец достигли Воронежа, переплыли на другой берег и углубились в лес. Севастьяном владели тяжкие думы. «Ан вот почему так рьяно сражается князь Святослав с татарвой... Степные гады разрушили его княжество и не пускают домой. У нас хоть что-то осталось, а у него... Эх, кабы все князья на Руси были как Святослав, чёрта с два татары б нас одолели! Я его не видал, интересно глянуть. Говорят, богатырь, прямо Илья Муромец. Ну, коли благополучно до места доберусь, то гляну...»

— Да здесь всё порушено, боярин! — воскликнул Ефим.

Хитрых поднял глаза — опять следы пожаров.

— Что это за река и что за пепелище? — растерянно спросил он.

— Насчёт пепелища не знаю, раньше тут селения не было, а река называется Боровицей, — хмуро проворчал Клоп.

— И куда же нам ехать?

— Не знаю...

— А ехать вам никуда и не надо, — раздался за спиной голос, и с десяток пеших воинов окружили их, держа на прицеле натянутых луков. — Ехать вам больше никуда не придётся, здесь останетесь.

— Демьян, да ты что?! Мы свои! — закричал Ефим.

— Свои у нас в лагере, а вы чужие, люди врага нашего Олега Воргольского. Лазутчики вы! — не опуская лука, отрезал Демьян.

— Да какие же мы лазутчики? — попытался вразумить Шумахова и Севастьян.

— Самые обыкновенные, — не унимался Демьян. — Вы пригрели возле себя предателя Рвача, который немало загубил людей липецких. Значит, вы его потворники и наши враги.

— Погоди, Демьян! — придерживая беспокойного коня, сказал Севастьян. — Мы не виноваты, что Рвача наш князь приблизил. Да я, например, и не знал, что Рвач вам враг...

— А этого я прям щас пришибу! — перебил Севастьяна Шумахов, направляясь к Клопу. — Опять высматривать да вынюхивать явился?

Клоп закрыл лицо руками.

— Постой, Демьян! — Боярин соскочил с коня. — Я не знаю, когда и что он высматривал, но сейчас мы послы князя Олега Воргольского. Да и негоже стрелять в беззащитного человека. Если ты воин, а не баба, то вызови его на поединок и убей, сражаясь, это будет честнее.

— На поединок?.. — удивлённо опустил лук Демьян.

— Да! Только не сейчас. У меня послание к Святославу Липецкому от Олега Воргольского, и мне срочно нужно видеть вашего князя.

— Ничего, — передавая лук одному из соратников, ухмыльнулся Демьян. — Время терпит. А чтоб этот гад к нам больше не ползал, я, пожалуй, и соглашусь на поединок. А ну слезай с коня, подстилка татарская! — рыкнул он на Клопа. — Надо бы тебя стрелой пришить, как бешеного пса, но не хочу прослыть убивцем. Слезай, гнида, на мечах драться будем! Дрожишь, холуй недорезанный? Иди сюда, иди!

Клоп нехотя начал слезать с коня, да зацепился за стремя и чуть не упал.

— Ох, падаль, плохое для тебя знамение, — вынул Демьян из ножен меч и свирепо посмотрел на врага. — Ты хоть мечом-то владеть умеешь, сука шкодливая? Коли не умеешь — мы тя Дёжкину сдадим, он длинником так отстегает по голому заду — ум из задницы в голову переправит.

И Клоп не выдержал издёвок, тоже выхватил меч и кинулся на обидчика, нанеся удар сверху вниз. Демьян подставил металлический щит и в свою очередь попытался уколоть нападавшего, но промахнулся. Клоп был горазд на разные хитрости — подслушать, догнать, стравить, но оружием владел плохо и явно уступал Демьяну в силе. Однако, выкрикивая ругательства, Клоп отчаянно сопротивлялся и даже слегка царапнул лезвием по щеке Демьяна. И тогда Шумахова как прорвало: один за другим он начал наносить сокрушительные удары, не давая врагу опомниться. Вытаращив глаза, ворголец кое-как отбивался, но наконец не выдержал напряжения и упал. Демьян не стал его добивать, а пнул ногой:

— Русские лежачих не бьют! Подымайся, продолжим.

И откуда только силы у Клопа взялись! В мгновение ока схватил он лежащий на земле меч, вскочил и сделал резкий выпад, целя противнику в живот. Только отменная реакция спасла Шумахова: в последний момент он отшатнулся, и меч Клопа, зацепив панцирь Демьяна, задел его левую руку. По инерции Клоп проскочил несколько шагов вперёд, и тут, рассекая воздух, в затылок ему ударил меч липчанина. Голова слетела с туловища, покатилась по траве, а тело задёргалось в судорогах, потом медленно осело и, рухнув, вытянулось.

Все стояли в оцепенении. Рука Демьяна залилась кровью: видать, Евстигней задел какой-то важный кровеносный сосуд. Но Шумахов не обращал на это внимания. Первым опомнился Севастьян:

— Надо остановить кровь.

— Не лезь! Силай, перевяжи.

Рана оказалась неопасной. Её перевязали, и кровь начала останавливаться.

— Вот что, гости дорогие, — сказал Демьян. — Ты, Севастьян, малый неплохой, но этого, — указал пальцем на Ефима, — я тоже знаю. Они, — кивнул в сторону трупа, — два сапога пара. И его не мешало бы так же... Однако убивать его пока не будем, хотя до князя не допустим. Кто ведает, что у него на уме, правда, дружина? — повернулся к товарищам. — Так вы будьте здесь, посмотрите за этими послами, а я смотаюсь в лагерь и доложу князю. Как он решит, так и будет...

К вечеру приехал сам Святослав.

«А далеко отсюда они зарылись, тяжело найти», — подумал Ефим.

— С чем прибыли, люди Олега? — спрыгнув с коня, спросил Святослав.

— От князя Воргольского послание.

— Давай бересту.

Севастьян передал ему берестяную грамоту, и Святослав начал читать:

«Мы были правы, а теперь сами виноваты. Дело твоё есть разбой, всего более ненавистный татарам и в самом нашем отечестве нетерпимый. Надлежало для тебя требовать суда от царя: ты же не хотел ехать к нему, укрываясь в тьме лесов как злодей. Моя совесть чиста. Иди оправдывайся перед царём».

— Ишь ты, злодеем обзывает! «Мы были правы»! Когда это он был прав? — возмутился Святослав. — Я отечество защищаю, а ты к хану бегаешь, как холоп, на поклоны, ползаешь перед ним на брюхе, вымаливая себе жизнь. Тьфу! Слюнтяй, не умеющий меча в руках держать! Мне идти к хану на плаху?! Да чем принимать в их поганом Сарае позорную смерть, я лучше тут погибну, защищая свой край, свой народ от порабощения и униженья! Никогда больше не соглашусь гнуть спину перед татарами. Бил эту нечисть раньше, буду бить и впредь, другого мне не дано!

Вот что, посол дорогой, — повернулся князь к Севастьяну. — Надлежит, наверное, вашему князьку ответ дать полновесный?

— Непременно.

— Хорошо, скоро напишем. А это что за труп? — заметил он лежащее в стороне туловище без головы.

— Да это Демьян сразился в поединке с одним из них, — ответил Силай, искоса поглядывая на князя — сильно ли тот разгневается. — Ну и убил его.

— Молодец, — похлопал Святослав Шумахова по плечу. — Только остальных не трогай, а то некому будет ответ переслать. Накормите их, а падаль эту закопайте. Всё, я поехал, а вы здесь заночуете, но за пределы этой поляны — ни на шаг. Ответ Олегу Воргольскому пришлю завтра.

Князь легко вскочил на коня и помчался восвояси. Развевающийся на скаку красный, из тонкой ткани плащ ярким пятном замелькал между деревьев и скрылся в зелёной чаще леса.

А Демьян успокоился и даже заводил иногда с Севастьяном беседу. Ефим не встревал, сидел поодаль, насупив брови. Когда Демьян проходил мимо, по телу его пробегала дрожь, а лицо покрывалось алыми пятнами. Ефим знал, что в жилах Демьяна течёт касожская кровь, и боялся, что он в любой момент вспылит и лишит его жизни. Но Демьян не обращал на него внимания, и ночь, показавшаяся Ефиму бесконечной, прошла благополучно. Наконец прибыл гонец от князя Святослава, который передал Севастьяну бересту. Демьян, Силай и Евтей проводили послов до реки Воронеж, проследили, как те переправились и углубились в лес, а потом возвратились назад.

Князь Олег встретил своих посланцев настороженно. Он сразу заметил в их поведении что-то неладное и торопливо спросил:

— А где третий? Где Евстигней?

— Погиб в поединке с их богатырём, — ответил Севастьян.

— А не убили ли его предательски? — прищурился князь.

— Нет. Сражались честно.

— Ну ладно, давай грамоту.

Севастьян отдал бересту. Олег развернул её и, вчитываясь, то бледнел, то багровел. А было в ней следующее:

«Из чего ты хлопочешь, какое тебе до меня дело? Я сам знаю про себя, что хочу, то и делаю. А что баскаковы слободы грабил, в том я прав, не человека я обидел, а зверя, и не буду отвечать ни перед Богом, ни перед людьми за то, что кровопивцев избил, туда им и дорога. Бил их и буду бить!» Олег выронил из дрожащих рук бересту и бессильно прислонился к стене, чтобы не упасть. Закрыл глаза и долго стоял не шевелясь. Потом резко отпрянул от стены — Севастьян с Ефимом аж вздрогнули — и закричал:

— Он всех нас погубит! Всё на дым пустить хочет! Из-за его дури Черлёный Яр уже опустел и обезлюдел! Где цветущие города? Где его собственное княжество? Разбойник проклятый! Вот дал Бог соседа и родственничка!.. Господи Иисусе, прости мою душу мелкую и грешную, ведь поневоле выругался! — перекрестился Олег. — Ефим, седлай коней. К царю опять поедем в Сарай, к Телебуге, на Святослава суда просить и подмоги. Конница нужна. Затравим паршивца, как медведя в лесу! — брызгал слюной князь.

Ефим стрелой вылетел из хором, споткнулся на лестнице, кубарем скатился вниз и, вскочив, заверещал:

— Седлать коней!

Севастьян продолжал стоять возле Олега.

— Мне тоже ехать? — тихо спросил.

— Зачем? Оставайся здесь, помогать княжичу и воеводе. Ермолай! Позови Ермолая!

Севастьян вышел из палаты, отыскал лекаря и послал к хозяину.

— Рвач! Рвач! — продолжал бесноваться и что есть силы бить посохом об пол Олег.— Где этот толстопузый бродяга, изгой проклятый? Где Самсон? Всех ко мне!

Скоро все, кого звал князь, собрались.

— Святослав Липецкий не унимается, — дрожа от злобы, прошипел Олег. — Перехватывает и уничтожает татарские отряды. Он накличет на нас беду, и с этим пора кончать! А без татарской конницы нам с ним не совладать. Я немедля еду к хану, тумен попрошу!.. — И с этими словами князь выбежал на улицу. Остальные вышли следом, чтобы вместе с Олегом отправиться в Орду.

Севастьян остался один. И думы его были ох какими трудными.

«Князь Святослав настоящий герой и защитник русского народа, хотя дело его наверняка безнадёжное: с татарами не справиться, да и князь Олег задумал недоброе. Ефим приблизительно знает, где стан липецких воинов, поэтому легко наведёт туда Олега и татар. Нет, во что бы то ни стало надо предупредить Святослава о грозящей беде...»

И Севастьян споро собрался в дорогу.

— Куда? — спросил его сторож на воротах.

— Какое твоё дело? — гневно сверкнул глазами Севастьян,— По Князеву приказу, понял?

— Выпускать никого не велено, — пояснил сторож.

— Не велено выпускать таких холопов, как ты! — ещё пуще разгневался Севастьян. — А я Князев бирич, баран безмозглый! У меня поручение от него! А ну открывай ворота, а то враз снесу твою пустую башку, — потянулся за мечом.

Сторож, видя, что дело оборачивается худо, открыл ворота, и Севастьян вихрем пронёсся вниз, к реке Воргол. Переплыл реку и направил коня на юг.

«Пока князь Олег будет уговаривать хана, я предупрежу Святослава Ивановича об опасности, и они не застанут его врасплох», — думал Севастьян.

Он поехал не привычной дорогой на Липец, а южнее, через Тешев лес, потом к речке Яриловке и, переплыв Воронеж, остановился в затрудненья — куда дальше?

— А поеду-ка я левым берегом вниз по течению Воронежа, ведь не должны же они стоять далеко от реки, — рассудил вслух Севастьян и не ошибся. Правда, пришлось ему преодолеть ещё множество водных преград.

— И сколько ж тут речек! — удивлялся Севастьян. — И какая ж тут благодать: леса, луга, реки, зверья видимо-невидимо, рыба сама в сети и в руки лезет...

Да вот только куда ж народ здешний подевался? — продолжал бормотать. — Татары всех поразогнали, изверги! Не дают житья! Нет, не зря князь Святослав не на жизнь, а на смерть с ними борется. И правильно — чем рабское унижение, лучше смерть в бою. Да и как тут жить, коли каждую минуту могут нагрянуть враги, всё разорить, пожечь, людей побить и в полон забрать. Ведь татары рядом, вот оно, Дикое Поле, рукой подать. Несчастные русичи! Нет вам покоя на родной земле. Запустела она, матушка, цветущий край чертополохом покрылся! Оттого и люди озве...

— Стой! Ни с места! — раздался вдруг грозный окрик.

— А-а-а! Князя Святослава дозорные, — спокойно кивнул Севастьян. — А я к князю с важным сообщением, ведите-ка меня к нему.

— Да кто ты такой и пошто без спросу шляешься?

— Друг я, ведите к князю.

— Сымай лук, меч и швыряй наземь.

Севастьян подчинился.

— А теперь слезай с коня и отойди в сторону!

И этот приказ боярин выполнил. Несколько молодцов подхватили его под руки, двое других собрали оружие и взяли под уздцы коня. Вскоре ворголец оказался пред очами князя Святослава Липецкого.

— А ты, Севастьян, никак лазутчик? — пристально посмотрел на него князь.

— Кабы я был лазутчиком, то в открытую к вам бы не ехал, — гордо поднял голову Севастьян.

— А верно, — прищурился Святослав. — Егор, Володей, отпустите его.

Освободившись от хватки охраны, Севастьян размял затёкшие руки.

— Не за тем я явился, княже, чтоб играть с вами в прятки.

— А зачем же тогда?

— Предупредить тебя об опасности.

— Так у нас и без твоего предупреждения опасность каждый день возле носа шляется...

(За разговором Севастьян успел разглядеть двоих людей из окружения князя с такой же величественной, как у него, осанкой. «Этот, который постарше, наверное, брат его, а молодой — племянник. Слыхал про них, слыхал...»)

— Чего умолк, Севастьян? Ну говори: о чём хотел предупредить?

— Нравишься ты мне, княже!

— А я не девка, чтоб нравиться. Гутарь дело.

— Как воин, защитник Руси ты мне нравишься. До конца сражаешься с татарвой проклятой!

— А ваш Олег Воргольский разве не такой?

— Негоже за глаза плохо говорить о своём князе, а врать я не приучен, поэтому лучше помолчу. И не считай, княже, что предаю Олега, но как русский человек не могу я спокойно взирать на то, как гибнет Русь Великая. А сообщу я следующее: князь Олег уехал в Сарай просить хана дать ему тумен для борьбы с тобою.

— На меня тумен?! — удивился Святослав. — Знать, высоко они меня ценят. Это ж десять тыщ конницы! Мож, не тумен? Мож, меньше?

— Ну, сколь хан даст. Но в том, что каратели придут, нет никакого сомнения, — вздохнул Севастьян. — А ваши места уже хорошо изучил Ефим...

— Это который с тобой был? — помрачнел князь.

— Эх, зря я и его, как Клопа, не прикончил! — рыкнул Демьян.

— Но не Ефим главный проводник, — нахмурился Севастьян.

— А кто же?! — удивился князь Александр.

— Охотник Самсон. Он каждую тропинку в лесу знает.

— Так он же пьяница, куда ему заниматься таким делом? — хмыкнул Демьян.

— Вот на пьянке его Рвач и купил с потрохами, — пояснил Севастьян. — И этот забулдыга у Рвача теперь правая рука.

— Так-так, — озадаченно протянул князь,— И что же делать?

— А это ты сам, княже, решай, — спокойно ответил Севастьян. — Ты военный человек, вот и думай, как можно при таком раскладе побольше татар уничтожить и самим в лесу удержаться. Ведь воронежские леса теперь для нас главная крепость.

— Я не ослышался? — изумлённо посмотрел на боярина князь. — «Для нас»? Ты что, здесь остаёшься?

— А куда же мне, русскому человеку, деваться, — улыбнулся Севастьян, — как не сражаться в рядах доблестной дружины князя Святослава Липецкого?

— Но ведь убить могут.

— А где нас, русских, не могут убить? — опять посмурнел боярин. — Разве разумнее в Ворголе, как барану, дожидаться, когда придут татары и прирежут? Бесславной гибели на лобном месте я предпочитаю поле брани.

— Ну, коли действительно остаёшься, — дрогнул голос князя, — то с такими воинами, как ты, как Демьян, Дорофей, мы отстоим Русь. Эх, если б все князья так думали, если бы их сплотить, — глубоко вздохнул Святослав Иванович, — никакие татары нас бы не одолели!.. Ну ладно, хватит мечтать. Пора решать, что и как делать.

— Василию Шумахову нужно поручить дозорную службу на краю Дикого Поля, — предложил князь Александр.

— Верно гутаришь, брат, — кивнул Святослав. — Василий все тропинки вокруг знает, да и смекалист.

— Я не думаю, чтобы татары пошли скопом, — подал голос Даниил. — Они действуют, рассчитывая на окружение, а главная цель их походов — грабёж. Исходя из этого нам и надо строить оборону.

— Верно, князь, — похвалил племянника Святослав. — Значит, Василий Шумахов со своими молодцами будет выискивать эти разрозненные отряды, а мы их отхватывать и уничтожать.

На том и порешили.

Вечерело. После знойного дня в небе стали собираться чёрные, грозовые тучи. Где-то вдалеке сверкали молнии и глухо гремел гром. Солнце уже закатилось, но посылаемые им из-за горизонта лучи, преломляясь в облаках, превратили всю северо-западную часть небес в огромное пожарище. И было в этих сполохах огня, от золотистого до багрового, что-то до такой степени величественное и тревожно-зловещее, что просто захватывало дух.

Братья-князья взобрались на небольшую безлесую возвышенность. Свежий воздух обнимал тело, проникал, казалось, в самую душу, и дышалось здесь легко и глубоко.

— Гроза будет сильная, — покачал головой Святослав. — Глянь, Сашка, какая красота на закате, аж сердце замирает. В других-то местах такой красоты не увидать...

— Всё в воле Божьей, брат, — вздохнул Александр. — Сейчас главное — не падать духом и не стоять на месте. Двигаться и не давать врагу внезапно напасть. Мы должны их атаковать, а не они нас.

— Правильно, — кивнул Святослав и невесело улыбнулся. — Только теперь настоящая война и начинается, и от исхода её зависит наша судьба. Хотя разобьём этих карателей — пришлют других, третьих. И так, пока нас полностью не изведут. Ведь татарам не нужны беспокойные соседи. Не зря Ногай послал сюда баскачить именно басурманина Ахмата. Но мы так просто не дадимся. Василий с дозором уже ушёл, нам завтра предстоит освободиться от лишней обузы, чтобы быть налегке. Большинство скотины забить, запастись по-татарски мясом, всё ценное спрятать. И будем перемещаться по мере надобности, изворачиваться и атаковать в нужный момент и в нужном месте, постоянно изматывать врага в мелких стычках. При такой тактике пускай хоть вся Орда на нас подымается. А нытиков и слабаков из дружины вон, отправить в Карачев. Мстислав Михайлович их примет.

— Да у нас таких и нету, — возразил Александр.

— Тем лучше.

Резко вспыхнула изломанная стрела молнии, и оглушительный треск расколол небосвод. Хлынул ливень, и князья поспешили вниз, к дружине.

Через месяц пришли первые вести от Василия Шумахова.

— Татары идут Половецким шляхом. Много их и не разрозняются, — доложил Андрей Кавырша. — Надо быть готовыми выступать в любой момент.

Предупредив князя, Канырша ускакал обратно к Шумахову.

— Половецкий шлях ведёт к развалинам Онуза... — задумчиво проговорил Святослав. Почему же они идут туда?

— Может, от Матыры хотят двинуть вдоль Воронежа, нас разыскивая? — предположил князь Александр.

— Тогда они глупцы, — пожал плечами Святослав. Мы спрячемся в чащу, и пускай они хоть до самого Дону чешут. Так они за нами сто лет гоняться будут!

— Но князь Олег неглуп, — возразил Александр. — Вдруг он что задумал? Но что?..

Вскоре прискакал Демьян. Запыхавшийся, он соскочил с коня, в несколько глотков выпил ковш холодной воды, утёр губы и сообщил:

— Татары разбились на пять частей и идут вдоль Воронежа облавой.

— Расстояние между ними большое? — поинтересовался Святослав.

— Да нет. Если начнём бой с одним отрядом, другой сразу услышит и придёт на помощь.

— Где они?

— Когда я скакал сюда, перешли Мещерку, щас уж небось переходят Боровицу.

— Настороже?

— Да не сказал бы. Сидят на конях спокойные, точно на охоту собрались.

— Это хорошо. Ладно, езжай, продолжайте наблюдение. До Ивницы ещё далеко, и мы подготовимся к встрече гостей... Да, чуть не забыл: как татары будут подходить к Излегоще, дайте знать.

— Слушаюсь! Мн-но-о-о!

— И что делать? — спросил бояр и воевод Святослав.

— Уходить с Ивницы, — предложил Семён Андреевич.

— Да, уходить, — согласился князь. — Но уйдём мы, когда сообщат, что татары переходят Излегощу. Они расслабились, им жарко и не боязно, к бою не готовы. Мы обходим их справа и наносим удар по крайнему отряду. Сражаемся до тех пор, пока не заметим, что к ним поспевает подмога из других отрядов. На их заманивания не поддаваться. Короче, бьём, пока не почувствуем, что их силы прибавились, или нас не начнут окружать свежие татарские силы. И тогда — по сигналу рожка все врассыпную. Чтоб даже попарно никого не было, поняли? Встречаемся же на Соколиных болотах на реке Усмани. Там решим, как действовать дальше.

— Задумка хорошая, — заметил князь Александр. — Только хороша она при чётком взаимодействии между нашими дружинниками.

— Вот об этом и предупредим дружину...

Вскоре снова появился Демьян.

— К Излегоще подходят! — крикнул он.

— Пора! — надевая шлем, кивнул Святослав.

— По местам! — скомандовал князь Александр.

— Друзья мои! — начал свою речь Святослав. — Татары близко! Сейчас они переходят Излегощу. Их много, но мы должны с ними сразиться. Победить разом мы их не сумеем... — У князя от волнения дрожал голос. — Но в мелких стычках, неожиданно нападая и отступая, мы можем в нашем лесу истребить их полностью. Мой приказ таков. Нападаем справа на левую группу врагов и крошим их. Но вы знаете: татарва умеет заманивать в западню, и если они станут отступать в лес — не преследовать. Будем биться, пока не скомандую отход. По зову рожка все немедленно в разные стороны. Когда почувствуете, что погони нету, собирайтесь на Усмани, на Соколиных болотах. Знаете это место?

— Знаем! — крикнула хором дружина.

— Всё поняли?

— Всё!

Появился протопоп Игнатий. Прочитал молитву, благословил воинов. И сам как воин, только без доспехов, в монашеском одеянии, но перепоясанный мечом, сел на коня. Это ещё больше вдохновило дружину.

После ночной грозы весь день парило. Воздух был насыщен влагой, как в бане. Доспехи нагрелись, но закалённые воины не чувствовали неудобства. Знакомыми тропами в обход татарскому карательному отряду они уверенно двигались вперёд с единой целью — отомстить за поруганную родную землю. Они шли на смерть и сами несли смерть врагам.

Впереди скакал Демьян. Его чёрные кудри развевались на ветру — он никогда не надевал шлема. На коне сидел прямо, уверенно и уверенно вёл русских воинов к намеченной цели. Он знал, где враг, и отлично усвоил замысел своего князя.

Дружина Святослава стремительно налетела на татар, которые собирались устроить привал: спешились и готовились к трапезе. От неожиданности враги оцепенели — и началась бойня: татарские головы полетели как кочаны капусты. Поняв свою оплошность, враги попытались построиться в боевой порядок, но русичи не давали им сделать этого и рубили, рубили без устали. Однако князь Святослав вывел из сечи Демьяна с несколькими проворными дружинниками и послал их наблюдать за остальными частями войска противника, чтобы те не зашли в тыл и с флангов дружины липчан.

И вскоре один из дозорных доложил:

— Справа нам в тыл идёт большой отряд.

Ещё немного погодя появился и сам Демьян:

— Татары слева почти у нас за спиной!

— Труби отступленье! — приказал князь.

Жалобно и тревожно запел рожок, и русичи на глазах, казалось бы, обречённых на смерть татар вдруг развернули коней и рассыпались по лесу. Князь в сопровождении Демьяна и Андрея Кавырши тоже ушёл с поля брани. Татары же, сомкнув кольцо, обнаружили на месте сражения только трупы и растерянных недобитых соплеменников. Когда поняли, что Святослав ускользнул, кинулись в погоню. До самой ночи прорыскав но лесу и не обнаружив никого, вернулись в свой лагерь.

Князь Олег был взбешён. Он кричал на Ефима:

— Ты нас вёл! Где эта бестия Святослав?

Ефим, набычившись и глядя исподлобья, оправдывался:

— Я правильно вёл. Здесь они были? Были! И вообще — не моё дело водить полки на рать!

— А чьё? — фыркнул Олег.

— Князя и воевод, вот чьё!

Олег остолбенел и медленно опустился на пень. К его костру подошёл татарский тысячник Мустафа.

— Чито, коназ? — ухмыльнулся он. — Коназ Сватослав немножко нам перехитриль? Хорошь коназ Липский, хорошь батыр! Уважай хорошь воин. Ты дран коназ. Куда завёл? Где коназ Сватослав?

Олег, сидя на трухлявом пне, опустил голову. Да, плохой он князь, плохой воин! Его душу терзала зависть к Святославу и желчная злоба. Он вскочил с пенька и заорал:

— Завтра же! Завтра я раздавлю его как паршивого пса!..

Тучи снова повисли над лесом. Сверкнула, рассекая небо, ослепительная молния, хлынул ливень и в мгновенье ока залил костры. Лес покрылся мраком. Потом округа снова осветилась зловещей голубоватой молнией, и новый раскат грома оглушил Олега. Князь перепугался до смерти и завопил:

— Ефим! Ефим!

Ему в тот миг показалось, что Бог разгневался и вот-вот пришлёт за ним костлявую с косой. Она даже почудилась ему в зигзаге новой вспышки молнии. Вот она, Смерть... Чувство страха исходило из понимания своей вины, ведь это он привёл татар, предав интересы Родины ради спасения собственной шкуры. Ведь это он желает уничтожить, как Каин, своего близкого родственника...

— Я здесь, княже! — вывернулся откуда-то Ефим.

— Где шатёр? Почему не поставлен?

— Щас поставим!

Небо снова прорезала молния, и при её ослепительном свете князь увидел, что холопы ставят шатёр, а резкие порывы ветра срывают его. И Олег, не выдержав гнетущего страха, кинулся под полотно непоставленного шатра.

— О Господи! Господи! — часто крестясь, шептал он. — Спаси и сохрани, спаси и помилуй! Прости все мои прегрешения, вольныя и невольный! Господи! Не допусти преждевременной погибели! О Господи! За что же ты на меня гневаешься?..

И так он молился до тех пор, пока не затихла стихия...

К утру дружина князя Святослава собралась на Соколиных болотах. Посчитали потери. Одиннадцать человек не вернулись — значит, убиты, шестеро ранены. А Василий Шумахов, Андрей Кавырша и ещё двенадцать дозорных, не зная устали, снова отбыли наблюдать за движением карателей. Остальным Святослав приказал отдыхать. Сами князья-братья не спали.

— А что если напасть на них сегодня ночью? — предложил Александр.

Святослав Иванович сломал прутик ракиты и начал слегка стегать им по траве.

— Что молчишь? — вздохнул князь Александр.

Святослав Липецкий посмотрел на брата. Взгляд его был тяжёлым, усталым, но вдруг прояснился:

— Слушай, а ты прав! Сегодня, конечно, татары намаялись, но в эту ночь мы их трогать не будем — сами умотались как собаки. Поэтому и сегодняшняя ночь, и завтрашний день — отдых. А татары целый день, я уверен, будут рыскать в поисках нашего лагеря. Не найдя, завтра ночью лягут спать во благе, может, даже на нашей стоянке на Ивнице, и вот тут-то мы их ещё разок и накроем!

— Но, несмотря на вчерашние потери, сил у них ещё ой как много, — грустно покачал головой князь Александр. — И завтра мы с ними даже ночью не управимся.

— Завтра не управимся, — возразил Святослав Иванович, — послезавтра управимся!..

Солнце продолжало подниматься всё выше, пробуждая спящий мир. Лучи его стали пригревать и размаривать князей.

— Пойдём, Алексашка, и нам отдохнуть пора, — встал с травы Святослав.

— Пожалуй, — согласился Александр. — А вечером решим, что делать дальше, если до того дозорные не принесут неожиданную весть.

Святослав долго не мог уснуть. Хотя усталость давила на тело, мысль работала и не давала покоя. А солнце уже поднялось над макушками деревьев, в небе появились высокие белые кучевые облака. Воздух дышал обильными испарениями, снова предвещая дождь.

Князь Липецкий ещё повертелся на жёсткой постели и всё-таки задремал. Но это был как бы и не сон. В затуманенном воображении появились картины сражения. Он увидел князя Олега, прорывающегося к нему с мечом. Святослав пытается встретить удар Олега, но не может ни сдвинуть ноги с места, ни вынуть из ножен меч. А Олег уже рядом, замахивается смертоносным оружьем... Не в силах оказать сопротивления, Святослав кричит:

— За что?! Что я тебе сделал?..

Но Олег не слушает, опускает меч на голову Святослава, и князю кажется, что голова его раскалывается как орех...

Он проснулся в холодном поту. Солнце почти в зените. Святослав Иванович встал и пошёл к реке. Кругом, попрятавшись под кустами, спали богатырским сном его воины.

«Эх, не знает Олег, где мы, а то б легко беспечных разгромил!» — подумал Святослав, но будить никого не стал.

Он разделся и с блаженством погрузился в воду, которая хоть и была тёплой, но обволокла уставшее, разморённое тело живительной свежестью, и князь долго плавал в Усмани. Накупавшись вдоволь, он вышел на берег. Воинство продолжало отдыхать. Святослав огляделся и заметил шагах в ста конного дозорного, который наблюдал за местностью. Дальше должен быть ещё дозорный.

Святослав оделся. Купание подействовало благотворно, голова посветлела. Он снова собрался было лечь под куст, чтобы спрятаться от солнца, но услышал далёкий топот. То скакал дозорный Василия Шумахова Володей. Шумный приезд Володея разбудил воинов. Некоторые спросонья бросились к оружию, но, увидя своего, успокоились. Одни снова повалились досыпать, иные, по примеру князя, пошли к реке освежиться. Некоторые достали из заначки вяленую говядину и начали жевать.

Володей соскочил с коня, поклонился и доложил:

— Князь Олег с татарами рыщет возле Ивницы!

— А никто из наших к ним в плен не попал?

— Раненого Емельяна взяли, а потом повесили.

— Знать, ничего он им не сказал, иначе б не бегали вокруг Ивницы, а нагрянули сюда. Царствие небесное мученику Емельяну, — перекрестился князь.

— Царствие небесное, — перекрестился и Володей.

— Ну ладно, — кивнул Святослав. — В такую жару татары изрядно намаются и устроят привал. Проследите где, только не попадитесь им на глаза. Небось и сами устали?

— На том свете отдохнём, — усмехнулся Володей.

— Тогда поезжай.

Володей вскочил на коня и быстро скрылся за деревьями.

Солнце уже начало спускаться к горизонту, когда Святослав приказал дружине готовиться в поход.

— Для бодрости тела всем в Усмань! — велел он. — Напоить и почистить коней, самим подкрепиться. Ночь предстоит тяжёлая...

Князь Олег после грозы не спал почти всю ночь. Не спал и тысячник Мустафа.

— Чево, коназ? — ухмылялся Мустафа. — Сватослав упустиль? Где завтра будем его искалъ?

— «Где искаль, где искаль»! — раздражённо буркнул Олег. — Только что донесли — он на Ивнице.

— Да-а-а? — протянул Мустафа. — Завтра он будет ждаль тебя на Ивница? Ждаль и думаль: когда коназ Олег ко мне пришель и убиль?..

Мустафа лёг на попону, подложив руки под голову.

«Чего б соображал, татарская морда! — скрипнул зубами Олег. — Да из Святослава полководец, как из тебя пахарь!..»

Он долго сидел в темноте, и вдруг в голову стукнула мысль: «А ведь Святослав сейчас укладывается отдыхать. Переночует, а утром вглубь леса уйдёт. Значит, надо его перехитрить, надо действовать, пока он не опомнился!..»

Олег толкнул татарского тысячника. Тот вскочил, бормоча что-то спросонья, потом глянул тупым взглядом и яростно рыкнул:

— Чо, коназ, камара кусаль, чо спат не даёшь?!

— Молчи ты!.. Слушай...

— Чо слюшай?

— Святослава надо сегодня ночью брать, вот чо!

Мустафа стал успокаиваться. Коварные планы всегда были ему по душе.

— А дорога знаешь?

— Знаю, — шикнул Олег. — Гад полонянник ничего не сказал, но у меня есть человек, который знает все тутошние дороги. Ефим! — крикнул князь.

Стремянный отозвался хриплым спросонья голосом:

— Что надо, княже?

— Самсона ко мне!

— Щас...

Вскоре перед Олегом стоял, зевая, охотник.

— Где Святослав прячется, знаешь? — сразу в лоб спросил его князь.

Самсон пожал плечами:

— Ну, найти можно...

— Поднимай, Мустафа, людей!

Заиграл рожок. Татары вскакивали как очумелые. К князю подбежал испуганный Рвач:

— Что? Святослав напал?

— Не Святослав, а мы сейчас на него нападём! Седлай коня, а то опоздаешь! — уверенно скомандовал Олег.

Вскоре татары выступили в поход. Однако, к рассвету достигнув Ивницы, никого там не обнаружили. Только отчётливо были видны следы недавней стоянки.

— Ушёл-таки подлец! — в гневе размахался кулаками князь Воргольский. — Но далеко уйти не мог! — И Мустафе: — Он где-то здесь... Искать надо, искать! — чуть не плача, шипел князь Воргольский.

Но, прошатавшись весь день по лесу, татары никого не нашли, и в конце концов, измотавшись сам и измотав весь отряд, Мустафа приказал трубить отбой и готовиться к привалу. Он был очень недоволен, раздражён и, тыча ногайкой Олегу в грудь, орал:

— Плохой воин, коназ! Лазучик нужна! Следит за Сватослав нужна!

— Тут и лазутчик не поможет! — озираясь по сторонам, огрызнулся Олег. — Пока Святослав жив, нам его дружину не уничтожить. Год будем гоняться, растеряем всех людей, а его не поймаем.

— И чо предлагайт, коназ?

— Убить Святослава, и тогда его дружина рассыплется, как глиняная сакля.

— Убит? Ну убей!

— Гм... это дело надо хорошенько обдумать...

Подошёл Рвач, но в разговор не вмешивался, ждал разрешения.

— Что скажешь, боярин? — обратился наконец к предателю Олег. — Слыхал, об чём толковали?

— Конечно, слыхал.

— И что присоветуешь?

— Да есть у меня на этот счёт мыслишка, и человечек есть, чтоб её исполнить.

— И кто же?

— Самсон. Он стрелок отменный.

— А согласится?

— А куда денется? Самсон из-за пьянки у меня в долгах по уши.

— Но как Святослава найти?

— Он уходит от большого татарского отряда, — пояснил Рвач. — А Самсон тайно проникнет в его дружину...

— И сдастся?

— Сдаваться ему нет резону, — усмехнулся Рвач. — Ты пошли с ним Ефима, а я пошлю своего верного холопа. Они и заставят его стрелять в Святослава, ежели заартачится. А коли он, как ты говоришь, сдастся, то мы сообщим липчанам, что Самсон их князя во время штурма Липеца булавой огрел. Да к тому ж мы его малость подпоим, так что никуда не денется. А стрелок он, ещё раз скажу, знатный: тетерева на лету в голову бьёт.

— Хорошо. Завтра всё обговорим окончательно, а сейчас пора спать, — зевнул князь Олег и, пошатываясь от усталости, побрёл к поставленному для него шатру. Под успокаивающие голоса ночных птиц в наступившей прохладе татары и русские предатели почти мгновенно уснули. Задремали даже дозорные. День был тяжёлым.

Князь Святослав уже точно знал место расположения татарского карательного отряда. Ночью дождя не было — дороги и лесные тропинки просохли, и идти коням было легко. За проводника — вездесущий и не знающий усталости Василий Шумахов, знавший буквально каждый куст, каждое дерево воронежского леса, и, несмотря на безглазую, тёмную ночь, дружина Святослава уверенно двигалась к цели.

— Подходим, — шепнул ему Василий. — Теперь совсем близко.

Князь Александр ехал, отставая от брата на полкорпуса коня. Святослав Иванович обернулся:

— Пускай все подтягиваются, и пускай каждый передаст соседу, чтоб действовали сообща, друг от дружки не отставая. Татар рубить до тех пор, пока не почувствуем, что они могут нас пересилить. Сигнал к отступлению, как и в прошлый раз, — рожок. Услыхали — и врассыпную. Сбор на правой стороне Воронежа, в дубовом лесу на речке Яриловке.

Немного постояли молча. Затем Святослав спросил:

— Все подтянулись? Ну, с Богом! — перекрестился.

Как и намедни, действовали стремительно. Мгновенно был уничтожен весь дозор, и липчане начали рубить спящих татар. В их стане поднялась ужасная давка и неразбериха. Сражаясь пешими, татары несли огромные потери. Лишь немногие успели сесть на коней; некоторые, не вступая в схватку, кинулись в лес, однако большинство отчаянно сопротивлялись. Отдельные группы даже успели построиться в боевой порядок, но непривычен был пеший строй для татар, и потому они десятками гибли под ударами русских мечей. Лишь некоторым удавалось наносить ответные смертельные удары русичам.

Князь Олег, заслыша шум боя, в растерянности выбежал из шатра. Он не сразу понял, что произошло, и заметался по поляне, вопя:

— Ефим! Ефим!

К нему подбежали Рвач, Самсон и холоп Родион.

— Тише, князь, тише! — приглушённым голосом начал уговаривать его Рвач. — Дело гиблое. Татары не выдержат такого натиска Святослава. Нужно бежать...

— Да куда бежать-то? — в отчаяньи кричал Олег. — С меня хан за гибель его отряда шкуру сдерёт!

— Святослав раньше хана три сдерёт. Спешить надо! — торопил князя Рвач.

Тем временем татары окончательно дрогнули и начали разбегаться по кустам.

— Уходим, князь, пока не поздно! — испуганно заорал предатель.

— Ефим! Ефимушка! — продолжал звать своего стремянного вконец растерявшийся Олег.

Наконец появился Ефим и с ним несколько татар и Мустафа, до того сражавшиеся в пешем строю.

— Бежим! — тонко выкрикнул Ефим и, увлекая за собой остальных, скрылся в чаще леса...

Разгром татарского отряда был жестоким, однако и рать Святослава понесла чувствительные потери. Оставшиеся в живых враги долго бродили по лесу. Они ловили бежавших с ноля брани коней и уходили в степь. Князь Олег с Рвачом, Мустафой и своими приближёнными переплыли Воронеж в надежде добраться до Воргола. В то же самое время Святослав Липецкий тоже перешёл Воронеж близ устья Яриловки. Не зная, что татарский отряд разгромлен полностью, он опасался, что основные силы степняков нападут на его обессиленную дружину. Поэтому князь и остановился в безопасном месте на Яриловке, чтобы отдохнуть и оценить обстановку.

Ещё на подходе к стоянке Святослав заметил, что Василий Шумахов еле сидит в седле, да и вся команда дозорных смертельно устала. Князь подъехал к Василию:

— Твоим людям надо отдохнуть.

Шумахов попытался взбодриться, но чуть не свалился с коня.

— Вот видишь, в седле еле держишься, — участливо сказал князь.

— Нельзя нам спать, дозор некому доверить, — замотал головой Василий.

— Найдём кого-нибудь, — пожал плечами князь. — Да и на этом берегу Воронежа татары вряд ли появятся. Если они в силах, то будут по-прежнему искать нас на том берегу. Твоему отряду надо отдохнуть малость, и дружина будет отдыхать, а потом со свежими силами навалимся на поганых.

Когда прибыли на место, Василий свалился под куст и мгновенно уснул. Его примеру последовали и остальные дозорные.

А тем временем, озираясь по сторонам, как затравленные волки, брели прямо к дружине Святослава князь Олег со своими подручными. Они шли молча, стараясь не вызывать лишнего шума. Двигались беглецы по рязанской дороге вдоль берега Воронежа.

— Вглубь леса от реки уходить нельзя, — предупредил Самсон. — Можем напороться на вооружённых смердов.

— Они все за Святослава как очумелые стоят, — пожаловался не то себе, не то спутникам князь Олег. — И чего его так любят? Слушай, почему бы нам не пойти на Воргол напрямую именно тут?

— Да тут дороги нету, — раздражённо пояснил Самсон. — Я-то дойду, мне пешком не впервой, а ты, князь, через полпоприща измотаешься. Да и, опять же говорю, тут много бродячих смердов-разбойников блудят и они хорошо вооружены. Их, как медведей зимой, из берлоги выгнали, вот и бродят по лесу неприкаянные. И они хуже зверя, злые: если попадёмся на глаза, то болтаться нам на осинах.

— Но они же и здесь могут появиться?

— Здесь, при дороге, разбойники шалить побаиваются. Они же не знают, что татары побиты, и навряд нос покажут. Нам нужно идти или в обратную сторону до устья Воронежа и вдоль Дона пробираться к Ворголу, или вверх, хотя бы до Яриловки, где тоже есть дорога на Воргол. Там можно и коней раздобыть, и каких-нибудь купцов встретить.

Во время разговора князя Олега с Самсоном остальные беглецы молчали, шли понуря головы. Мустафа же был озабочен одним: как оправдаться перед ханом Телебугой за потерянный отряд? И вдруг послышался топот копыт.

«Святослав?..» Все, не сговариваясь, кинулись в кусты. Присмотрелись. По дороге действительно мчались кони. Табун, и гнали его два погонщика.

— Вот удача! — шепнул князю Самсон. — Это люди Святослава гонят наших собранных в кучу монголок. Погонщиков всего двое. Как стреляешь? — повернулся к Ефиму.

— Раньше вроде неплохо стрелял. А вы? — посмотрел Ефим на татар.

— Какой татар стреляй не хорощ? — надменно фыркнул Мустафа.

— Значит, сбиваем погонщиков — и кони наши, — кивнул Самсон.

Когда табун поравнялся с беглецами, засвистели стрелы и погонщики, даже не охнув, рухнули с коней. А поймать осёдланных животных труда не составило. Каждому досталось по ездовому коню и по запасному.

— А почему они гнали лошадей именно в ту сторону, куда мы идём? — глядя на трупы липчан, спросил князь Олег.

— Там где-то стояль Святослав, — предположил Мустафа.

— Так-так... — протянул князь. — Если он у нас на пути, то мы должны или свернуть с дороги, или... осторожно подобраться к их стоянке и убить князя Святослава. Тем самым войну и окончим! — И Олег посмотрел сначала на Рвача, а потом на Самсона.

— Ты прав, княже, — хищно оскалился Рвач. — Надо убить Святослава. Только так мы оправдаемся перед ханом за поражение. И второго такого случая разделаться с этим выродком нам не представится. — Глазки Рвача загорелись. — Самсон?

— Я из-за угла стрелять в князя не стану! — наотрез отказался охотник.

— А я тебя и не заставляю, — смекнув, что сразу Самсона не уломать, спокойно пожал плечами хитрый Рвач. — Ты хорошо знаешь эти места, поэтому вместе с Родионом выйдешь немного вперёд, для дозору, а мы следом за вами. Родион в случае чего предупредит нас об опасности, понял?

— Понял, — успокоился Самсон. — Прям щас ехать?

— Давай! — кивнул Рвач,— Родион! И ты тоже. У нас вино осталось? — наклонился он к Олегу. — Надо Самсона подпоить.

— Зачем?

— Трезвый не согласится убить Святослава.

— Но как он покажется в лагере липчан? Ведь там знают, что он с нами.

— Не все, — возразил Рвач. — Разве только Дорофей. А остальные думают, что он продолжает охотиться. Кроме того, Самсону, может, и не понадобится входить в лагерь. Выследит князя издали, выстрелит из лука — и был таков.

— Хорошо бы, — вздохнул Олег,— Но как его подпоишь? Я гляжу, всё время трезвый.

— Трезвый, потому что не подносят. Выпьет, — заверил Рвач. — Родион скоро вернётся, и с ним мы пошлём татарина, на смену Самсону. А его тут обработаем...

Самсон возвратился и выразил сомнение, что татарин годен к дозорной службе.

— Да мы решили, что тобой рисковать не след! — заюлил Рвач. — Ты ж для нас ценней любого ордынца. Кто спасёт князя Олега, ежели супостаты тебя убьют?

Наивный охотник аж расчувствовался от такого внимания.

Проехали уже достаточно много, когда Рвач вдруг звериным чутьём понял, что липчане близко, и предложил потрапезовать.

Беглецы расположились под кустом орешника, разложили еду. Ефим достал бурдюк, подаренный князю Олегу татарским мурзой, вытащил из сумы деревянный ковш, налил в него вина и поднёс князю. При виде вина у Самсона заходил кадык, и он с трудом сглотнул слюну. Князь не торопясь выпил. Мустафа отказался.

— Я мусульман, Аллах не велит, — буркнул.

Другие татары выпили — видать, не были мусульманами. Поднесли ковш и Самсону, который действительно давно не брал в рот хмельного. Соскучился, ох, соскучился Самсон по зелью, поэтому пил с особой жадностью. Потом он шумно выдохнул, утёр губы рукавом, взял кусок мяса и начал рвать его зубами.

Рвач покосился на Ефима:

— Налей-ка Самсону ещё ковшик...

Охотник, не подозревая о коварных замыслах хозяев и считая это знаком особого к нему уважения, принял ковш. Вино было хорошее — фряжское, крепкое и приятное. Самсон быстро захмелел, хотел что-то сказать, но в это время послышался топот копыт. Сотрапезники приникли к земле.

— Это не наши, — прошептал Рвач.— Как бы они Родиона с татарином не заметили. Тогда зело худо будет.

По дороге промчались три всадника. Когда цокот копыт затих, подъехал Родион.

— Дозор Святослава, — коротко пояснил он.

— Вас не видели? — напрягся Рвач.

— Не, мы в кустах спрятались.

— Княже, — повернулся Родион к Олегу. — Стоянка липецких где-то рядом.

— Как определил?

— Топот послышался как-то сразу. Значит, дружина Святослава здеся. В лес уходить надо.

— Это почему же? — поинтересовался князь.

— Их дозорные обнаружат табун без табунщиков и начнут нас искать.

— Так не надо терять время,— быстро поднялся Рвач. — Самсон! Иди в лагерь Святослава и убей его!

— Я жи-и-и сказал, ш-што князя убив-вать не стану — уже с трудом возразил охотник.

— Убьёшь — ещё налью, — пообещал Рвач.— И вообще, ты после этого только и будешь, что вино пить. А жить станешь в хоромах князя Воргольского. Правда, князь?

— Истинная правда, — откликнулся Олег. — Да я его боярином сделаю!

— Боярином? — уставился мутными глазами на Олега Самсон. От такого его взгляда князю стало не по себе.

— Да, боярином... — брезгливо подтвердил Олег. — Будешь только пить, есть, спать и ходить на охоту. У нас на Ворголе дичи не меньше, чем на Воронеже.

— Ладно! — тупо кивнул Самсон. — Ежели боярином, то можно и убить...

Он встал и побрёл к лагерю Святослава. Рвач кивнул Родиону, чтоб шёл за ним.

Князь Александр проснулся от страшного сна. Как будто на землю опускается огромная птица и своими саблеподобными когтями вот-вот схватит его и утащит в поднебесье. И никуда от неё не деться. Открытое поле. Он бежит к какому-то оврагу, но ноги не несут. А птица всё ниже и ниже. Громадным пятном расползается тень от её тела и крыльев. Он добирается кое-как до оврага, однако там он не один: кругом люди, дружина Святослава, и все в панике мечутся туда-сюда. «А где Святослав? Где брат мой?» — хочет крикнуть князь Александр, но крика не получается, а выходит неслышный шёпот. Рядом Василий Шумахов. Лишь он услышал его и отвечает: «А князя Святослава птица потащила в небо. Вон, глянь, княже, Святослав Иванович в её когтях...» Александр глядит на небо и видит брата. Святослав хочет вырваться, но тщетно. И он кричит из выси: «Алексашка! Если я сгину, сбереги дружину и отомсти за меня истязателям народа русского!..» Александр пытается выбраться из оврага, но вдруг появляется князь Олег и толкает его копьём на самое дно. Александр снова ползёт наверх и... просыпается. Весь мокрый, будто только из бани, и со страшной тревогой. Сердце, кажется, вот-вот выскочит из груди... Князь поднял голову и глянул на то место, где должен спать брат. Святослава не было.

«Неужто ещё не ложился? — мелькнуло в голове Александра. — Ведь надо же отдыхать!»

Кругом вповалку лежали воины. Тяжкий ратный труд сморил людей, изнурённая дружина спала..

«Да где ж он?» — заволновался Александр Иванович. Чуя беду, он вскочил, пошёл между спящими, и... И вдруг увидел Святослава, лежащего на поляне лицом вниз. Из спины его торчало оперение стрелы. Александр похолодел, кровь отлила от лица. Хотел крикнуть, но язык не слушался, и он лишь прошептал:

— Дружина!..

Однако дружина спала. Александр присел у неподвижного тела брата: оно было уже застывшим, остекленевшие глаза безжизненно смотрели в небо. Из груди князя вырвался отчаянный крик:

— Брат мой милый! Да кто ж посмел убить тебя!..

От этого крика вся дружина вмиг оказалась на ногах. Увидев непоправимое, воины рухнули на колени и зарыдали, да так громко, что птицы, спавшие на ветках кустарников и деревьев, тревожно шарахнулись в разные стороны. И находившиеся поблизости звери лесные разбежались подальше от страшного места гибели князя Святослава Липецкого...

Скорбная процессия долго шла на пепелище города Липеца. Никто уже не рыдал. Женщин не было, а мужчины-воины только мрачно мысленно клялись отомстить за кровь князя. Отпевали Святослава на пепелище Успенской церкви. Отец Зосима, едва сдерживая слёзы, жалобно тянул слова молитвы, и тяжко было на душе каждого. А когда игумен проговорил:

— Братья и сёстры мои, не забудьте меня, на молитве святой помяните меня!.. — у князя Александра к горлу подкатил комок. Слёзы навернулись на глаза, и он, как бы отвечая брату, произнёс:

— Никогда, никогда не забуду тебя, брат мой любимый! Клянусь памятью предков, что отомщу за твою безвременную кончину врагам коварным! Князь Олег кровью заплатит за твою погибель. И покуда я жив, не будет покоя извергам татарским!..