Вызов к начальству не сулил Кириллу решительно ничего хорошего. За что его будут бить, учёный догадывался: в институте он работает шестой год, имеет должность научного сотрудника, а диссертацию всё никак не защитит. Более того, он никак не выйдет даже на финишную прямую, когда идёт увязка и утряска собранного материала. Три года назад он, по настоянию начальства, обрёл статус аспиранта-заочника. Это, как ему объяснили, необходимо для повышения его — Кирилловой — самодисциплины. Только данная дисциплина у молодого «нэ-эса» не повысилась, и сейчас научный руководитель, он же директор, будет вправлять ему мозги, причём за дело. Кроме того, нависла вполне реальная опасность, что Кирилла переведут на другую тему и диссертацией придётся заниматься не в рабочее, а в личное время.

Нет, Кирилл Матвеевич Иванов вовсе не был растяпой или неудачником, хотя и любил себя так называть. Ближние и дальние его знакомые придерживались иного мнения: внешностью, здоровьем и умом Бог его не обидел, и к тому же, в отличие от большинства людей, он занимался не тем, что нужно, а чем хочет. Многим это было даже как-то и обидно, потому что завидно. Кирилл же полагал, что Бог тут ни при чём. Просто его воспитанием занимались не родители, которых он не помнил, а, в основном, странная женщина — якобы отцова тётка.

На самом деле родство было ещё более дальним, но никто на этом внимания не акцентировал. Она всегда казалась Кириллу очень старой, и лишь много лет спустя после её смерти он сообразил, что бабушка во времена его детства была вовсе и не бабушкой, а женщиной «в полном расцвете». Но какая это была женщина! Ребёнок получал всё необходимое для роста и жизнедеятельности — по минимуму. В смысле количества белков, жиров и углеводов, нужных для нормального физического роста и умственного развития. А вот всё остальное... Ещё в раннем детстве мальчик сильно простудился или, возможно, подцепил какую-то инфекцию. Возникли проблемы с лёгкими, причём серьёзные. Однако хождения по врачам были недолгими. Вместо них — ледяная вода из душа, сон при распахнутом окне или форточке в любой мороз и бег — каждый день. Первые несколько лет она бегала вместе с ним и, кажется, даже не потела при этом. Если ребёнок плакал и грозился умереть «назло тебе», ответ был всегда одинаков: «Пожалуйста! Инвалид мне не нужен!»

Установка у неё была простая: ни в чём, Кирюша, себе не отказывай, чего захотел — добивайся! Но не в смысле выпрашивания конфетки — какое там! Пишешь с ошибками? Значит, будем писать диктанты — вместо телевизора, в выходные, в праздники, в каникулы, будем писать их «до выступления красного пятна на лбу»! И Кирилл писал... У тебя проблемы с алгеброй? Будем решать примеры — пока они (эти проблемы) не исчезнут! И Кирилл решал... Ты подрался с мальчишками возле школы? Нет, твои синяки меня ничуть не волнуют, но ты не смог никого завалить?! Сам ТЫ?!! Значит, отправляйся в секцию или даже сразу в две. От русского и алгебры это никоим образом не освобождает — сам понимаешь... И Кирилл записывался в секции... В восьмом классе он был занят по восемнадцать часов в сутки. Подцепить грипп с температурой казалось счастьем, но он не болел, сколько бы его ни обкашливали одноклассники. Его уже никто не заставлял, но он обнаружил, что, не пробежав утром хотя бы «пятёрку», до обеда не может толком проснуться. В общем, детство своё Кирилл никак не мог считать лёгким и радостным, но со временем осознал, что получил некое преимущество перед сверстниками — этакую беспощадность к себе любимому, способность работать, невзирая ни на что, не уклоняться от неприятных занятий и ситуаций, а превозмогать их...

Такое отношение к жизни теперь, похоже, выходило ему боком — он хочет и может заниматься своими исследованиями, ради этого готов, не колеблясь, отказаться от множества благ, жить в нищете, но этого мало. Нужно ещё исполнять всякие ритуальные танцы перед начальством — просто чтоб иметь возможность делать своё дело. Надо бы переключиться, «упереться рогом» и станцевать (трудно, что ли?!), но стоит ли оно того? Как будет правильнее: послать начальство куда подальше и работать до первого «сокращения штатов» или наоборот?

— Напомни-ка мне название твоей диссертации, — сурово потребовал директор после приветствия. — Ты сам-то его не забыл?

— «Сравнительный анализ боевых искусств народов Востока и Северо-Востока Азии», — со вздохом выговорил Кирилл.

— Сколько публикаций?

— На той неделе вторую статью в печать приняли...

— Не густо. А когда покажешь «кирпич»?

— Ну-у... К следующей осени, наверное... — затосковал аспирант. — Понимаете, по Японии, Китаю и Корее материалов море. Даже по Вьетнаму в последние годы появилась масса публикаций. А вот с нашим Северо-Востоком... Традиции практически утрачены, остались лишь намёки в фольклоре и данные археологии. К тому же значительная часть сохранившегося оружия и доспехов хранится в музеях Америки. По ним публикаций много, но это, сами понимаете, не то. Тут ведь важно посмотреть своими глазами, пальцами пощупать. Как, например, у таучинов и мавчувенов крепились верхние пластины ламеллярного доспеха? Какой был способ обвязки назатыльного щитка и крыла? Возможность участия тяжело вооружённого воина в рукопашном бою можно доказать лишь экспериментально. Для этого важно корректно воспроизвести весь комплекс защитного и наступательного вооружения. Щитки с правым или левым крылом вроде бы однозначно указывают, что данный защитный комплекс предназначен для дистанционного боя, однако в литературе...

Кирилл увлёкся и начал говорить, говорить, говорить... Директор слушал с задумчивым видом. По-видимому, он никуда не спешил. В конце концов оратор сообразил, что, пожалуй, перебирает, умолк и уставился на начальство в ожидании реакции. Она последовала после некоторой паузы.

— Нет, — вздохнул директор, — не напишешь ты текст ни к этой осени, ни к следующей. Даже если устроить тебе командировку в Америку, даже если наши мастерские будут исполнять все твои заказы.

— Да не обязательно же делать из натуральных материалов! Я подобрал пластик, близкий по свойствам оленьей кости! Он стоит копейки!

— Дело не в этом. Ты, по молодости, с головой ушёл в исследования и эксперименты. В общем, удовлетворяешь собственное любопытство за государственный счёт!

— Тоже мне — счёт! — усмехнулся Кирилл. — Будь у меня семья... При такой зарплате...

— Ты давно увлекаешься таучинами? — уклонился от неприятной темы руководитель.

— Ну... Со второго курса.

— А правда, что ты даже язык их выучил?

— Да так, — смутился Кирилл, — по верхам только. Практики почти нет. Но в прошлом году на Полуострове мы с местными друг друга вроде бы понимали...

Это была ещё одна странность в жизни Кирилла — ему самому непонятный «прикол» судьбы или Бога. К изучению иностранных языков никаких способностей у него не было, скорее наоборот. Возможно, именно поэтому он с упорством маньяка грыз не только английский, но и необязательный немецкий. Но вот однажды ему попал в руки словарь таучинского языка ещё довоенного издания. И он не смог от него оторваться, словно это был крутой боевик! Такое состояние даже трудно описать — как будто не учишь, а вспоминаешь, хочется ещё и ещё...

— А на оленях ездил? — продолжил допрос руководитель.

— Нет, — вздохнул исследователь. — Только на собаках. Да и то не там, а здесь — когда-то в клуб ходил, даже в соревнованиях участвовал. На пятом курсе получил первый разряд по стрельбе из лука и жёлтый пояс по баки-доу.

— Это что ж такое?

— Ну, школа такая, китайская. Там копьями фехтуют. Только всё это спорт, а не боевые искусства. Но мне тогда казалось, что без этого нельзя — нужно самому всё попробовать!

— Мне тоже так когда-то казалось... — вздохнул директор и задумался не менее чем на минуту. А потом толкнул к посетителю лист бумаги: — Вот, посмотри!

Текста было немного, и Кирилл сделал вид, что читает медленно и внимательно. Ему нужно было время, чтобы сообразить, как реагировать: с одной стороны, худшие опасения сбывались, но с другой — шикарное финансирование, полевые работы, командировки и, похоже, относительная независимость...

— А с какой стати этот фонд выделяет нам средства? Он же, кажется, исследования современности финансирует — экологию, социологию...

— Ты просто не в курсе, — усмехнулся руководитель. — У них там всё крутится вокруг долгосрочных прогнозов реакции человеческих сообществ на те или иные воздействия. В основном по развивающимся странам, конечно. Ну, скажем, если какое-нибудь африканское племя голодает, что лучше: построить на его земле завод и дать людям работу или просто оказать гуманитарную помощь? Что получится — благоденствие или диктаторский режим, который займётся истреблением собственных подданных? В каких случаях народ активно начинает осваивать новые источники пропитания, а в каких вместо этого переходит на полубандитский образ жизни? Я, конечно, всё сильно упрощаю, но, думаю, ты меня понимаешь.

— А при чём тут археология, да ещё и циркумполярная? — удивился Кирилл.

— Всё при том же: события в этом регионе развивались, что называется, на исторической памяти. Можно увидеть конец и начало, воздействие и его результат. В данном случае речь идёт о результатах взаимодействия приполярных охотников и оленеводов с русскими.

— Да разве мало в истории примеров контактов местного населения с колонизаторами? — пожал плечами Кирилл. — Причём в краях гораздо более тёплых — изучай на здоровье. А тут — таучины!

— Спецификой этих контактов является то, что колонизации, по сути, и не было. Сама по себе земля, новые территории пришельцев не интересовали, осваивать их, как, скажем, в Америке, они не собирались. Официальная политика царского правительства была направлена на сбережение и приумножение местного населения — оно должно было платить ясак, который составлял немалую часть государственного бюджета. Ну, а что из этого получилось на самом деле...

— Это всё я, пожалуй, понимаю, — кивнул учёный, — но... Но в данном случае речь идёт не просто о таучинах, а о коймско-алсейской группе, которая бесследно исчезла в конце семнадцатого века. Это ж всё равно, что искать Атлантиду!

— В отличие от Атлантиды, они были, — парировал выпад начальник. — Это научный факт. Зафиксировано несколько боевых и торговых контактов с русскими, а потом эти люди куда-то делись. Они могли вымереть от эпидемии оспы, но никто не видел опустевших стойбищ. Могли откочевать на восток или запад вдоль побережья, но они были слишком воинственны, чтобы не оставить о себе следов в памяти местного населения.

— Их просто вырезали казаки, — усмехнулся Кирилл. — Вы, наверное, и сами так думаете, только эта версия слишком несимпатична, вот её и не рассматривают.

— Ну почему же? — вскинул кустистую бровь директор. — Заниматься данной проблемой учёные начали ещё в тридцатые годы, а тогда в моде были разоблачения произвола царизма над народами севера. Документов восемнадцатого века сохранилось не так уж и мало. Столь крупная военная операция обязательно была бы в них зафиксирована, а этого не произошло. Под Коймском, кстати, уже производились раскопки, а во время войны — в сороковые годы — в посёлке действовала даже некая секретная лаборатория. Так что прежде, чем составлять план работ, придётся поднять все доступные материалы.

— Как же без этого?! — вздохнул Кирилл и подумал: «У каждого, наверное, человека в жизни бывает момент, когда судьба (или начальство) делает предложение, от которого отказаться нельзя».

— И не затягивай, пожалуйста, — скорее приказал, чем попросил начальник. — Нужно начать работы как можно быстрее, чтобы пошло финансирование.

Воспоминания о трёх следующих днях у Кирилла сохранились отрывочные. Запомнились только моменты просветлений, когда он принимался что-то осмысленно делать: мастерить снегоступы, рассыпать крупу на пайки, писать завещание для потомков. Интеллектуального расследования и углублённого анализа последних и давних событий никак не получалось. Логика заставляла признать бытование здесь какой-то чертовщины. Именно «бытование» — для туземцев чертовщина как бы обычна, привычна и даже не очень-то интересна. Самое смешное, что в той информации о районе, которую он освоил перед отъездом, для чертовщины тоже находилось место — по умолчанию авторов, по нестыковке текстов, по обилию нерешённых вопросов. С позиций материализма концы с концами упорно не сходились, и душа (или что?) учёного раз за разом соскальзывала, сваливалась, плюхалась в депрессию. И всё это на фоне замерзания — не смертельного, но постоянного и неуклонного. Нет, похоже, современное туристическое снаряжение для такой жизни не очень-то годилось...

Утром четвёртого дня Кирилл вылез из палатки и обнаружил, что снаружи безветренно и солнечно. Он сделал короткую дыхательную гимнастику и наконец ощутил в себе присутствие «второго Я» — того, которое заставляет-таки взять подъём в конце многокилометровой дистанции или встать с татами и продолжить бой, хотя внутренности и мозги давно отбиты. Он разделся на морозе, растёрся снегом с ног до головы и пришёл к выводу, что жизнь продолжается, что он её любит и просто так, пожалуй, не отдаст.

«Один литературный герой, помнится, оказался в каменном веке — с перочинным ножом и зажигалкой в кармане. Автору, наверное, пришлось поднапрячься, чтобы привести ту историю к «хэппи-энду». Я, слава Богу, где был, там и остался. У меня полный комплект снаряжения, есть продукты и оружие. Есть карты и снимки. Что нужно делать? Возвращаться в посёлок, конечно. Это возможно? Теоретически — да. В середине или в конце лета, наверное, дней восемь — десять пути. Как зимой без лыж — не знаю. В принципе, снег в открытой тундре довольно плотный и держит хорошо. Идти можно по санному следу, только на твёрдом насте он, наверное, потеряется. Вообще-то, в посёлке нет ни одной собачьей упряжки — ещё со времён войны. Может, это какие-нибудь колхозники-совхозники из окрестностей? Впрочем, об этом лучше не думать».

С принятием решения жизнь вновь обрела цвет, вкус и запах. Кирилл оценил остатки продуктов: по-хорошему дней на семь. Если питаться впроголодь, то можно растянуть на пару недель. Тушёнка и сгущёнка оказались не очень кстати — по сравнению с концентратами пища, конечно, хорошая, но уж очень тяжёлая. «Патронов у меня полно — можно в дороге охотиться. Вот только на кого? Вообще-то, жизнь вокруг кипит — мышки какие-то бегают, птички чирикают, зайцы в кустах лазают, куропатки летают. Ну, допустим, в лемминга из ружья стрелять не будешь, стоит ли куропатка истраченного патрона — ещё вопрос, а вот, скажем, ворону съесть — милое дело. Вон, кстати, одна сидит...»

И началась первая охота. Причём настоящая — не забавы ради, а для пищи. В том смысле, что добыча позволила бы сэкономить крупу и консервы. Птица оказалась отзывчивой и доброй — после выстрелов далеко не улетала. В азарте Кирилл сжёг два дробовых патрона из полученных в институтской оружейке. Во второй раз облако дроби явно накрыло жертву, но почему-то не произвело на неё никакого впечатления. Тогда охотник зарядил картечь, добытую за личные деньги (товарного чека продавец ему не выдал). Это подействовало — перья полетели в разные стороны. Рассматривая свою первую жертву, Кирилл пришёл к выводу, что, пожалуй, не настолько ещё оголодал, чтобы пытаться употребить в пищу то, во что картечь превратила птицу. «А вот „казённая” дробь, похоже, дрянь. Патроны, наверное, лет десять пролежали на складе и теперь годятся лишь для подачи звуковых сигналов. Гадство: груз и так получается немалый, а придётся их тащить с собой — не выкидывать же! Или истратить на куропаток?»

Душевный подъём, однако, после этого открытия не угас. Кирилл вспомнил, что он, кроме всего прочего, ещё и учёный. Фигня, которая с ним приключилась, со временем, конечно, рассосётся. И придётся объяснять коллегам, почему он побывал рядом с «точками» и даже не посетил их. Отправляться в путь прямо сегодня он не был готов морально, а потому решил-таки залезть на ближайшую сопку с тагитом. Заодно и осмотреться...

Судя по карте, высота горушки составляла чуть меньше полутора сотен метров. Кирилл карабкался на неё часа два, увязая в снегу и рискуя переломать ноги на невидимых под ним камнях. Оказавшись на вершине, он с чувством глубокой досады обнаружил, что выбрал, пожалуй, самое неудобное место для подъёма. Тагит — хитросплетённая груда рогов — оказался на месте. Вокруг него была голая земля, если, конечно, так можно назвать подернутую лишайником щебёнку. По-видимому, снег с вершины сдуло ветром.

Готовясь к экспедиции, Кирилл успел почти наизусть выучить описания этих культовых сооружений, да и пожелтевших фотографий в отчётах сохранился добрый десяток. Так что ничего особенно нового увидеть он не ожидал. И не увидел. Если не считать того, что верхние рога на этой куче были относительно свежими — ветер трепал на них клочки шерсти. Кроме того, оказалось, что с восточной стороны в основании кучи имеется нечто вроде узкого лаза или подкопа. «А вот про это никто ничего не говорил и не писал! На „новодел" не похоже — вынутые камни поросли лишайником почти так же, как окружающие. Попробовать туда залезть?»

Какой-нибудь «чёрный археолог», наверное, так бы и поступил, в надежде быстренько найти «ком» золота или какой-нибудь ценный артефакт, который обеспечит ему безбедную жизнь надолго. Кирилл же был профессионалом и прекрасно понимал, что ничего трогать и никуда лезть просто так нельзя. Уж если производить на объекте какие-то действия, то они должны скрупулёзно документироваться. Всё, что он может и имеет право сейчас делать — описывать, рисовать, фотографировать. Чем он и занялся, позабыв на время обо всех своих заморочках. Внимательно осмотреть окрестный пейзаж он тоже позабыл.

А когда вспомнил, то увидел много интересного и в очередной раз пожалел, что не обзавёлся биноклем. На севере по снегу перемещались серые вытянутые пятнышки, которые вполне могли оказаться пасущимися оленями, а на юго-западе... Там, чуть ли не у самого горизонта, между сопок что-то двигалось. Что-то такое длинненькое проползло и скрылось за холмами. Следом ещё одно, и ещё... Понять, что это, с такого расстояния было нельзя, оставалось лишь фантазировать. В том числе и предположить, что это кто-то куда-то едет. А если это так, то не исключено, что этот кто-то захочет пересечь Уюнкар, а самая удобная дорога проходит по долине, где стоит палатка. Значит... Значит, надо немедленно двигать вниз!

Спускался Кирилл не по своим следам, а по противоположному, более пологому, склону. Это оказалось гораздо удобнее, но внизу пришлось огибать основание сопки. Стараясь сократить путь, он решил перелезть через невысокую скальную гряду, и когда оказался наверху, то застыл от неожиданности, не зная, как реагировать — радоваться или наоборот.

Дело было в том, что метрах в двухстах от его палатки возник целый лагерь. К воткнутым в снег палкам привязаны собаки — много. Они почему-то не лают. Длинные узкие сани расставлены на снегу четырёхугольником. В центре двое людей возятся с каким-то полотном — вроде как палатку ставят. Ещё один человек роется в грузе на нарте, а четвёртый просто сидит в стороне и, вероятно, размышляет о смысле жизни.

«Что прикажете делать в такой ситуации? Турист где-нибудь в Подмосковье был бы крайне недоволен появлением соседей. В местах ненаселённых, говорят, гостям всегда рады. Но кто тут гость, а кто хозяин? Куда идти: к себе или к ним — знакомиться?»

В конце концов Кирилл решил отправиться сначала к своей палатке, а там видно будет. Пришельцы бросили свои занятия и стали смотреть, как он идёт по снегу. Совсем не обращать на них внимания было нельзя, и пришлось помахать рукой — мол, привет, ребята! При этом Кирилл разглядел, что незнакомцы одеты исключительно в «национальные» костюмы, и стал прикидывать, кто же это может быть — весь в мехах и на собаках? Фольклорный ансамбль, что ли?

В палатке он провозился довольно долго — решил надеть более лёгкую обувь и заменить потные носки сухими. Наконец он был готов и начал выползать наружу. Начал и увидел, что на краю проталины стоят двое с копьями (?!) в руках и, вероятно, ждут его появления. То, что эти палки — длиннее человеческого роста — являются колющим древковым оружием, сомнений не вызывало: на их концах, уставленных в небо, имелись острые наконечники, причём не металлические, а из чего-то белого — кости, наверное. В мозгу Кирилла вихрем промчалась целая стая вопросов типа: «Почему с оружием? Почему не подошли к палатке? Почему молчат? И вообще?!» Ни одного ответа, конечно, не нашлось, но рука сама собой ухватила ружейный ремень.

Кирилл окончательно вылез на свет Божий, встал на ноги, повесил за спину ружьё, приосанился и двинулся навстречу гостям. Метрах в пяти от них он остановился, изобразил улыбку и сказал по-русски:

— Приветствую вас! Откуда будете?

То, что эти двое являются представителями «северных народов», было ясно с первого взгляда — их одежда и лица вполне гармонировали друг с другом. Шокировало другое: старший (лет сорок?) был никак не ниже 180 сантиметров и, насколько можно было судить, телосложение имел атлетическое. Второй (лет восемнадцать-двадцать?) был чуть пониже и похлипче, но тоже выходил далеко за рамки представлений «белых» людей о фенотипе коренных жителей Арктики. Ни внятных усов, ни бород на их бурых лицах не имелось, тёмные волосы на голове были подстрижены, что называется, «под горшок», а макушки, кажется, выбриты.

Вместо ответного приветствия старший перехватил копьё, направив наконечник в сторону Кирилла, чуть расставил ноги и... Скажем так: проделал некие упражнения — сделал пару выпадов, стремительно выписал в воздухе несколько восьмёрок и кругов. После чего принял прежнюю позу. Теперь, кажется, его взгляд и усмешка выражали что-то нехорошее — вызов, наверное.

Молодой учёный подумал-подумал, да и выдал на языке таучинов (других северных языков он не знал):

— Ты хорошо машешь копьём, не имея перед собой врага!

По-русски это означало примерно то же самое, что «молодец среди овец». Звучало, пожалуй, грубовато для начала знакомства, но Кириллу показалось, что махать оружием перед носом незнакомого человека тоже не очень вежливо.

Услышав такую речь, приезжие озадаченно переглянулись, а потом уставились на Кирилла:

— Ты — человек (в смысле — таучин)?!

— Я — человек (в смысле — не зверь, не птица, не рыба и не демон), — пожал плечами учёный.

— Это хорошо, — заявил старший. — Будем с тобой сражаться!

— Да? — изобразил слабый интерес Кирилл. — А зачем?

— Ты очень богат. Мы убьём тебя и возьмём себе твои вещи.

— А если не сможете?

— Тогда ты возьмёшь себе всё наше.

— Пфэ! — презрительно оттопырил губу учёный. — У тебя тощие собаки, сломанные нарты и старая жена — не хочу их!

— Неправда! — возмутился старший. — У нас сытые и сильные собаки. Моя жена вынослива и умела. Она ещё может рожать!

— Ну, так иди и займись с ней делом, пока цел твой детородный орган!

— Бери своё копьё, незнакомец! Или ты нуждаешься в отдыхе перед боем? Мы подождём.

— Я не сражаюсь со слабыми, — заявил Кирилл. — А сильных, которые хотят чужого, я просто убиваю!

Он сбросил с плеча ремень и взял в руку ружьё. Направить ствол на собеседника, правда, не решился.

— Ух ты-ы... — изумлённо вытаращил глаза молодой.

Старший сделал то же самое, но быстро спохватился и, надменно усмехнувшись, небрежно бросил напарнику:

— Принеси!

Парень повернулся и стремглав бросился к своей стоянке. Вернулся он с длинным тяжёлым свёртком в руках. Разворачивая его, старший посматривал на Кирилла весьма многообещающе. Вероятно, содержимое должно было уничтожить противника одним своим видом.

И вот кусок шкуры упал на снег. Воин держал ЭТО в руках и гордо смотрел на Кирилла. Для гордости были все основания: по сравнению с ЭТИМ одностволка шестнадцатого калибра выглядела просто жалко.

— Ну, что? Будешь сражаться или сразу попросишь смерти?

Ни того, ни другого сделать Кирилл не смог бы при всём желании. Просто потому, что остолбенел и утратил дар речи. По крайней мере, в первый момент: «Аркебуза?! Пищаль?! Нет, конечно, это — кремнёвка! Причём самая что ни на есть примитивная, с простейшим замком! Калибр сантиметра два, а весит, наверное, килограммов восемь. Такими, кажется, была вооружена русская армия до начала петровских реформ. Да такой штуке место в музее, а не в тундре!»

Следом за этими соображениями на поверхность сознания всплыла мысль настолько отвратительная, что додумывать её до конца не стоило — по крайней мере сейчас: «Старинная фузея, костяные наконечники копий, в одежде ни клочка ткани... К чёрту!»

Между тем старший незнакомец упёр приклад в бедро и, держа оружие левой рукой, правой открыл полку. Младший подал ему небольшой предмет, напоминающий флягу, обтянутую кожей. Воин взял его, выдернул зубами пробку и потыкал горлышком в полку. Потом вернул напарнику ёмкость, задвинул крышку полки на место и взвёл курок. «Это у него, наверное, пороховница, — подумал Кирилл. — Может, я чего-то не понимаю, но, по-моему, ничего из неё не высыпалось. Ну, и спектакль! Как у них звучит ритуальная формула?»

— Я ещё не стал для тебя дичью, чтобы просить о смерти! — гордо сказал аспирант. — Мы будем сражаться! Стреляй первым!

— Но первым должен стрелять ты!

— Оружие менгитов (чужаков, «ненастоящих» людей) не сделает слабого сильным! А ты слаб и ничтожен! Я обойдусь с тобой не как с дичью, а как с женщиной! Люди тундры узнают об этом и будут смеяться! Они скажут...

Те, кто изучал таучинов до начала коллективизации (и деградации), дружно отмечали, что мужчины их чрезвычайно вспыльчивы и в гневе неукротимы. Кириллу не пришлось мобилизовывать весь свой скудный запас оскорблений — кремнёвка оказалась вскинутой к плечу, ствол направлен ему в грудь. Раздался щелчок. И всё.

Несостоявшийся убийца и грабитель недоумённо уставился на своё оружие.

— Ты забыл отодвинуть вон тот предмет, — подсказал и показал Кирилл. — Вот так — пальцем. Попробуй ещё раз!

Теперь полка была открыта, и сердце мишени пропустило один удар. Но всё обошлось и на этот раз — просто щелчок.

— Ничем больше помочь не могу, — честно признался Кирилл и вскинул собственное ружьё к плечу.

За свою жизнь он сделал из такого оружия от силы десяток выстрелов. Тем не менее его умения хватило, чтобы с расстояния в пять-шесть метров перешибить картечью древко копья, вертикально торчащего из снега рядом с хозяином. На хозяина стало жалко смотреть: мало того, что его не послушался «огненный гром» менгитов, он вообще остался безоружным перед противником!

Надо сказать, что положение Кирилла тоже оказалось незавидным: «Исследователи не раз отмечали, что таучины, да и другие народы Северо-Востока, «на смерть лёгкие». Они её не боятся и видят в ней выход из разных житейских трудностей. Сейчас мужик попросит смерти, а я ещё не созрел для убийства. Но отказывать в такой просьбе не положено — и что будет?»

Однако учёный недооценил мужество северного воина — оторопь прошла довольно быстро, гнев вернулся, и кремнёвка полетела в снег.

— Дай мне его! — прорычал несостоявшийся стрелок, и подручный подал ему нечто удлинённое, в замше и с подобием бахромы.

Кирилл успел только удивиться, откуда данный предмет у него взялся, и подумать, что это, наверное, здоровенный тесак в ножнах. На этом первая серия боестолкновения кончилась, и началась вторая — из чужого лагеря послышались крики.

Оба воина завертели головами. Кирилл переломил ружьё, вытащил пустую гильзу, вставил новый патрон и тоже стал озираться. Близорукостью он не страдал, да, собственно говоря, чтобы разглядеть оленьи упряжки вдали, орлиного зрения и не требовалось. Их было пять штук, и они довольно быстро приближались. «Наверное, их-то я и видел сверху, — подумал аспирант. — Как людно стало в здешней пустыне!»

Между тем оба воина, позабыв о недавнем противнике, бросились к своему лагерю. Молодой, впрочем, не забыл подхватить при этом кремнёвку. Те, кто оставался возле нарт, мигом побросали на них немногие снятые вещи и принялись пристёгивать постромки собак к потягам. Добежав, молодой воин занялся тем же самым, а вот старший наоборот — стал резать чем-то привязи и отпускать рвущихся псов на волю. Через полминуты с десяток собак, негромко взлаивая, устремились навстречу оленьим упряжкам.

В предыдущей жизни Кирилл успел освоить большую часть доступной информации по любимому объекту исследований — таучинам. Теперь он стоял, хлопал глазами и почти всё понимал: «По-видимому, это погоня. Чтобы задержать её, старший воин отпустил собак одной из своих упряжек. А ездовые собаки, как известно, любого оленя полагают законной добычей и считают своим долгом на него напасть и загрызть».

Приём оказался действенным: упряжки вдали остановились, люди повскакивали с нарт и побежали навстречу мчащейся к ним стае. Вскоре Кирилл наблюдал уже две сцены сразу: вблизи шло лихорадочное комплектование упряжек, старший воин что-то перекладывал с нарты, оставшейся без тягловой силы, на другие сани. А вдали на снегу развернулось целое сражение между людьми и собаками. Выстрелов слышно не было — похоже, первые орудовали копьями и луками.

К тому времени, когда погрузка и запряжка в лагере были закончены, оленьи упряжки вдали вновь выстроились гуськом и сначала медленно, а потом всё быстрее двинулись вперёд. Чуть погодя старший воин занял своё место на нарте и повелительными окриками направил собак наискосок вверх по долине, собираясь, вероятно, выехать на старый санный след. Две других упряжки двинулись за ним. Четвёртый член отряда — низкорослый и узкоплечий — остался возле пустой растерзанной нарты. Он сделал насколько шагов вслед за последними отъезжающими санями, остановился и опустился в снег на колени. «Его бросили?! — удивился Кирилл. — Во дают!»

В момент отъезда возникла некоторая заминка — на развороте собаки соседних упряжек оказались рядом и принялись рычать друг на друга и вставать на дыбы, пытаясь вырваться и вцепиться в своих коллег. Каюры с ними справились довольно быстро, но, когда Кирилл вновь посмотрел на оставленного члена отряда, тот лежал боком на снегу и не двигался. Удивляться этому долго не пришлось — события начали развиваться стремительно.

Передовая упряжка едва проехала мимо проталины, где стояла палатка, как раздался крик:

— Стой! Стой! Остановитесь!

Каюр утопил в снегу тормоз из оленьего рога, а потом воткнул между копыльями остол. Остальные последовали его примеру. Первый и второй встали и принялись распускать только что завязанные ремни на поклаже. Третий — самый мелкий — подбежал к передовому и стал ему помогать. Дорого бы дал Кирилл за то, чтобы в этот момент в руках у него была не старая раздолбанная одностволка, а новенькая цифровая видеокамера: в десятке метров от него воин-таучин облачался в полный тяжёлый ламеллярный доспех! Это было настолько увлекательно, познавательно... В общем, хватило бы на хорошую статью или главу диссертации! Процесс продолжался не более минуты. Поножи привязывал уже помощник, а сам «латник» в это время пытался согнуть довольно длинный лук, чтобы накинуть на «рог» тетиву. Ещё через несколько секунд он был готов к бою: поверх одежды костяные доспехи, за спиной наискосок колчан, из которого торчат оперённые древки стрел, на бедре слева висит не то короткий меч в ножнах, не то большой нож, в руках лук. Второй — тот самый парень, которого Кирилл принял за сына — оделся самостоятельно. Его доспех, кажется, был попроще и полегче — не из костяных пластин, а из полос толстой кожи. Головного щита с крылом он не имел, только кожаный шлем с чьим-то пушистым хвостом на макушке.

Наблюдатель едва оторвался от этого зрелища, чтобы наконец выяснить, причину столь резкого изменения планов своих недавних врагов. Выяснил: сверху по долине приближается редкая цепь воинов — семь человек. В руках у них луки, а из-за спин торчат копья наконечниками вверх. Они идут, переваливаясь с боку на бок и высоко поднимая ноги, потому что на них не лыжи, а снегоступы.

— Эн-хой!! — грозно закричал тяжёлый латник. — Ползите сюда, жалкие трупоеды! Я сделаю из вас корм для собак!!

Молодой тоже что-то закричал, размахивая кулаком свободной руки.

«Интересно, какая дальнобойность у местных луков? — отстранённо подумал Кирилл. — А ведь этих ребят взяли в клещи — ни вперёд, ни назад! Однако...»

Примерно в сотне метров цепь нападающих остановилась и стала топтаться на месте. Было понятно, что они просто ждут, когда приехавшие со стороны тундры приблизятся и начнут атаку с тыла. Дождались, и бой начался — на дистанции метров 70-80. Причём на два фронта. Обороняющиеся разошлись метра на четыре, встали спиной друг к другу и принялись отстреливаться. Третий — он оказался мальчишкой лет четырнадцати — мотался между ними, уворачивался от летящих стрел, подбирал упавшие и засовывал их в колчаны стрелков. Дистанция явно превышала прицельную — снаряды шли в основном навесом и серьёзного ущерба латникам причинить не могли. Последние, впрочем, сами стреляли мало, да и то, в основном, чужими стрелами. Главным образом они занимались тем, что кричали нападающим всякие гадости про них самих, их детей и родителей. Те отвечали визгливыми голосами. Язык атакующих оказался Кириллу почти понятен — тот же таучинский, но какой-то искажённый.

Надо сказать, что «огонь» нападающих отнюдь не был ураганным — они, похоже, экономили боезапас. То один, то другой, демонстрируя смелость, делал шаг вперёд и ждал, когда подтянутся остальные. Дело явно затягивалось. Сначала Кирилл удивился робости атакующих — полтора десятка против двоих?! Потом в непосредственной близости от него просвистели две стрелы, и он задумался о другом: «Пардон, ребята, а я-то тут при чём?! Чего вы в меня-то пуляете?!» От третьей стрелы пришлось уклоняться, и стало как-то не до шуток. Озираясь во все стороны, Кирилл кинулся к своей палатке. Залез внутрь и стал торопливо набивать карманы патронами — всеми подряд. При этом у него мелькнула смешная мысль отсидеться здесь — я, мол, никого не трогаю, и вы меня не трогайте! Стоило это подумать, как прямо перед лицом сквозь крышу просунулась палочка чуть толще карандаша. На конце у неё была костяная втулка с прорезью, и в эту прорезь вставлен маленький острый сколок не то кремня, не то обсидиана. «Не выйдет! — понял аспирант. — Ой!»

Ощупывание поражённой части тела (правой ягодицы) показало, что если он скоро и умрёт, то не от этой раны: «Крови вроде бы нет... Но пора, чёрт побери, просыпаться и что-то делать!» И Кирилл «проснулся».

Он выдернул из-под спальника свой станковый рюкзак — на спине там была плотная подложка, которую он использовал в качестве матраса. Пуховый спальник, не сворачивая, затолкал внутрь, быстро скатал в рулон коврик и пристегнул его снизу. Схватил папку с картами и снимками, сунул в верхний клапан, застегнул молнию и начал пятиться наружу, волоча раздутый рюкзак за собой. В тамбуре он чуть не угодил коленом в свой полукруглый котелок с остатками каши. Не долго думая, кашу он вытряхнул, а котелок надел на голову — посудина пришлась почти впору, а проволочная ручка оказалась под подбородком. Кирилл чуть подогнул её пальцами, чтоб было плотнее.

Оказавшись на воле, новоиспечённый воин немедленно влез в лямки рюкзака — спина, затылок и задница оказались хоть как-то защищены. Наклонился, чтобы поднять ружьё, и в этот момент по котелку что-то довольно сильно стукнуло. От удара край посудины съехал на глаза, закрыв обзор.

— A-а, гады, — прохрипел Кирилл, начиная звереть. — Что я вам сделал?!

Бой на два фронта продолжался тем же порядком, но уже без взаимных оскорблений — на полном серьёзе. Дистанция сократилась до прицельной и убойной — из щитков старшего воина торчали две стрелы, а один из нападающих пытался отползти назад, пачкая снег кровью. В стратегии и тактике Кирилл разобрался довольно быстро: цепи медленно продвигались вперёд и растягивались, собираясь, вероятно, образовать круг. Обороняющиеся сошлись ближе, прикрывая спинами мальчишку — поставщика халявных боеприпасов. Действовали они уверенно и чётко: стоило кому-то из наступающих оказаться чуть впереди остальных, как стрелы летели именно в него и ни в кого больше. И так до тех пор, пока смельчак не оказывался позади соратников. Старший воин стоял неподвижно, двигая лишь руками, чтобы пускать стрелы. Молодой был хуже защищён доспехами, и ему приходилось немного шустрить — уворачиваться от особо метких выстрелов. Но вот парень наложил очередную стрелу, чуть согнулся, как бы глядя в землю, и замер на пару секунд. Потом вдруг резко распрямился, подал вперёд левую руку с телом лука, а правую с тетивой и зажатым древком стрелы рванул почти до уха: вс-сс!

— А-а-а! — один из нападающих взмахнул руками, выпустил лук и повалился навзничь. Остальные, глянув на него, подались чуть назад.

— Эн-хой! — радостно констатировал парень.

— Своей или чужой? — сдержанно поинтересовался старший.

— Чужой!

— Молодец! Убей ещё, и они уйдут.

Сам он дважды быстро выстрелил в одного из воинов, а на третий раз задержался — целился долго и тщательно, заставив жертву заметить это и отступить назад. Однако стрелок в последний момент сменил цель, и снаряд угодил в соседа — куда-то в область грудной клетки. Ещё один мёртвый или тяжелораненый распластался на снегу. И эта цепь тоже остановилась и даже немного подалась назад — умирать, похоже, никто не хотел.

«А ведь отобьются, — с изумлением подумал Кирилл. — Вдвоём от целой толпы — и без автоматов!»

— Давай два в одном, — предложил старший. — Из твоих.

— Давай, — согласился молодой и поднял лук с наложенной стрелой. — Третий справа. Я готов.

— Эн-хой! — спокойно откликнулся старший и стремительно развернулся на 180 градусов, одновременно натягивая тетиву. Он мог себе это позволить, поскольку сзади был защищён немногим хуже, чем спереди.

Вс-сс! Две стрелы ушли почти одновременно. Кто попал, а кто промазал, Кирилл не понял, но цель утратила способность продолжать бой — если не навсегда, то надолго.

Чаша весов удачи однозначно склонялась в пользу обороняющихся. Противник явно подрастерял боевой пыл, начал перекликаться и оттягиваться назад. Да и боезапас у него, похоже, был на исходе. И тут в дело вмешалась третья сила.

Из-за перегиба склона со стороны открытой тундры показались нарты, запряжённые парой крупных оленей. Следом выскочила ещё одна такая же упряжка. Как им удалось подобраться так близко, оставаясь незамеченными, было неясно. На каждых санях двое — седок и погонщик. Поверх их меховых одежд тускло поблескивал металл, на головах красовались железные шлемы, причём у всех разные — у одного с наносником, у другого с лохмотьями мелкой кольчуги на ушах и затылке, у третьего с нащёчниками. Лица наполовину скрывали бороды, причём у одного из них она была рыжей. Олени, похоже, бежали из последних сил, но погонщики продолжали азартно нахлёстывать их длинными гибкими палками с какими-то набалдашниками на концах.

Оказавшись на поле боя, вся компания разразилась рёвом, криком и свистом. В этом шуме Кирилл без труда различил родной русский мат. Приезжие, похоже, решили атаковать врага с ходу — прямо на нартах. Приунывшие было лучники приветствовали подмогу радостными криками и, побросав луки, с копьями в руках кинулись в атаку. Впрочем, было заметно, что они вовсе не стремятся первыми войти в контакт с противником.

Дрогнули или нет Кирилловы знакомые от такого молодецкого натиска, осталось неясным, но довести «кавалерийскую» атаку до конца нападающим они не дали. Метрах в двадцати правый олень передовой упряжки получил сразу две стрелы и рухнул как подкошенный. Оставшегося в живых резко повело в сторону, он тоже упал, нарта завалилась набок, и на неё налетели олени второй упряжки. Куча мала — горловой хрип бьющихся животных, яростный мат людей. Цепи атакующих остановились — бойцы в них, вероятно, вновь усомнились в успехе своего предприятия.

Однако железные воины оказались не лыком шиты. Прошло секунд десять-пятнадцать, и рыжебородый был уже на ногах. Он с силой воткнул в снег древко с длинным однобоким лезвием на конце (бердыш?!) и пристроил сверху ствол... Чего? Ну, примерно такой же пушки, из какой недавно пытались застрелить Кирилла. Только на сей раз всё было без дураков — грохнул выстрел. Молодого воина в кожаных доспехах буквально швырнуло на старшего соратника, стоявшего за его спиной. Мальчишка отскочил от них в сторону, упал на снег и куда-то пополз.

Бей гадов! — примерно так можно было перевести то, что кричали (ревели? изрыгали?) бородачи, кидаясь на врага. Двое из них оказались вооружёнными ржавыми бердышами, у третьего имелось некое подобие короткого меча на длинной рукоятке, а четвёртый размахивал чем-то похожим на саблю. Всё бы ничего, но этот четвёртый попёр не куда-нибудь, а прямо на Кирилла!

— Ты что?! — заорал аспирант. — Офигел, что ли?! Я ж русский!!

— Бля-а! — хрипло выдохнул бородач и взмахнул саблей.

А Кирилл нажал на крючок.

Инстинктивно.

Лица под криво надетым шлемом не стало.

Не понимая, что и зачем он делает, Кирилл переломил ружьё, достал из кармана новый патрон, вложил в ствол и щёлкнул фиксатором.

— Андрюху убили-и!! Су-уки!!!

Разум тут был ни при чём — работали какие-то рефлексы или инстинкты. Ярость рождала ярость, действие — противодействие. И интеллигентный городской парень прижал приклад к плечу.

На него набегали сразу двое. Замахиваясь оружием. С единственной целью — убить, уничтожить.

Кричать, объяснять, поднимать руки бесполезно.

Мушка встала по центру планки. Перед ней стремительно росло лицо с безумными глазами, кривым носом, раззявленным щербатым ртом...

Выстрел.

Кровавые брызги...

Рыжий увернулся от падающего тела соратника и замахнулся своим бердышом. /

В ослепительной вспышке прозрения Кирилл понял, что сейчас — вот прямо сейчас! — он умрёт.

Он понял это. И метнулся вперёд, целясь прикладом между бородой и шлемом.

Удар. Хруст.

И всё кончилось.

Кирилл очень любил собак, особенно больших и умных. Правда, своей собаки у него никогда не было (держать её негде, а выгуливать некогда). Животные его тоже любили — особенно бесхозные дворовые псы. Может быть, именно это свойство и позволило учёному обойтись без травм при знакомстве с дюжиной полудиких упряжных собак, которыми предстояло управлять. Впрочем, некоторый (спортивный, конечно) опыт обращения с нартами у Кирилла имелся, а животные были не слишком голодны.

Надо сказать, что в процессе лихорадочных сборов у Кирилла едва не случился второй нервный срыв. Он, не глядя, пихал свои вещи в рюкзак, и тонкий полиэтиленовый мешок с запасными носками разорвался. Из него выпал продолговатый предмет, который так удобно ложится в ладонь, — старенький мобильник фирмы «Siemens». И тут же на бедного аспиранта накатило: «Где я?! Почему?! Что творю?! Сплю, брежу, свихнулся? Я же только что убил двух человек! Какая, к чёрту, самооборона?! Свидетелей нет, только соучастники!! Я же преступник! Меня же в тюрьму посадят!!! Надо позвонить в милицию и признаться, а то хуже будет! Бред, бред, бред...»

Кирилл машинально нажал кнопку «С» и набрал пин-код. Попутно вспомнил рассказ знакомого альпиниста о том, как тот звонил домой с вершины в Гималаях. Только чуда не случилось — надпись «поиск сети» с экранчика исчезать не собиралась. Кирилл подумал, что заряд аккумулятора надо экономить (зачем?!) и выключил прибор.

Примерно через полчаса новоявленному убийце стало не до душевных терзаний.

Маленький караван делал в среднем, наверное, восемь — десять км в час. Только и часы, и километры Кирилл скоро перестал считать. Транспортные средства были так перегружены, что нечего было и думать самому усесться на них — ну, разве что встать сзади на полозья во время спуска. Каюры то бежали рядом с нартами, то пихали их на подъёмах, подбадривая криками собак и предвкушая короткий отдых на спуске. Передовая упряжка, которой управлял Чаяк, то уходила далеко вперёд, то приближалась. На «хвосте» у Кирилла висела упряжка сына Чаяка по имени Тгаяк. Его нарта была загружена «по-взрослому», но мальчишка отставать и не думал.

Кирилл быстро весь промок от пота, а потом как-то постепенно просох и уже больше не потел. Момент, когда тело кричит: «Больше не могу!», благополучно миновал, и он пришёл к выводу, что такой темп сможет, пожалуй, держать довольно долго. Вскоре, правда, возникла другая проблема — жажда.

Само по себе это ощущение малоприятно, но гораздо хуже, что оно сигнализирует об обезвоживании организма. Результаты могут быть плачевными. Бегущий впереди Чаяк время от времени закидывал в рот горсти снега, но последовать его примеру Кирилл не решался — по опыту лыжных походов он знал, что это верный способ «сойти с дистанции». Снеговая вода не содержит никаких минеральных солей. Её употребление при физических нагрузках вызывает обильное потоотделение и только усиливает жажду — хочется ещё и ещё. Если же себе не отказывать (а удержаться очень трудно), быстро начинается «соляной голод» со всеми вытекающими последствиями, вплоть до утраты способности передвигаться. А вот северные народы могут употреблять снег совершенно безболезненно — то ли приспособились за тысячелетия, то ли это влияние мясной диеты. В общем, Кирилл решил терпеть до последней возможности.

В конце концов ведущий дал сигнал к остановке. Особо радоваться этому не пришлось — получасовая передышка предназначалась для собак, а не для людей. С тоской обречённого Кирилл подумал, что до ночной темноты ещё долго — бесконечно долго. Почти в отчаянии, он поинтересовался причиной такой спешки.

Вопрос удивил таучинского воина. Тем не менее он доходчиво объяснил новому «другу», что русские (менгиты) и мавчувены имеют к нему (а теперь и к Кириллу!) очень серьёзные претензии. Вполне вероятно (даже наверняка!) они попытаются эти претензии предъявить. Спрятаться в тундре негде, а уйти от погони можно лишь оторвавшись на дневной переход — не меньше. Кирилл наивно спросил, почему бы в такой критической ситуации не бросить часть груза? Чаяк чуть было не решил, что этим предложением «друг» хочет его оскорбить.

Сначала впереди — прямо по курсу — посреди тундры маячил невысокий горный массивчик. Аспирант предположил, что направляются они именно к нему, и тихо злился, что цель так медленно приближается. Оказалось, что он ошибся — скалы постепенно оказались справа, а потом и вовсе за спиной. Никаких реальных причин двигаться по такой странной траектории Кирилл не видел — просто удлинили себе путь ни за что ни про что. Однако к тому времени ни на удивление, ни на вопросы сил у него уже не осталось.

Караван двигался, пока собаки от усталости не начали ложиться в снег. Никаких разговоров на ночёвке Кирилл не вёл. Его с трудом хватило на то, чтобы проглотить несколько кусков какой-то мерзкой субстанции (кажется, вяленое мясо, перетёртое с жиром) и растопить снег в котелке на примусе. За этой процедурой спутники наблюдали с благоговейным трепетом, переходящим в мистический восторг. Дождаться, когда вода вскипит, и заварить чай учёный не смог — выпил чуть тёплую до последней капли. Очень хотелось сразу после этого раскатать на снегу коврик, раздеться догола, залезть в «пуховик» и вырубиться, но пришлось некоторое время слушать Чаяка и поддакивать из вежливости.

Таучин был, конечно, утомлён переходом, но не так чтобы чрезмерно. О чём он вёл речь, Кирилл понимал плохо — кажется, о том самом горном массивчике, который они объехали стороной. Там вроде бы расположено обиталище чрезвычайно могущественного духа Тгелета. По-хорошему надо было бы к нему заехать, но у духа непредсказуемый характер, и совсем не факт, что он возьмёт беглецов под своё покровительство. В общем, Чаяк решил не рисковать и теперь как бы оправдывался перед самим собой, а может, и перед этим Тгелетом, который, конечно, всё видит и слышит. Учёный купил наконец себе покой тем, что заверил своего «друга» в том, что он поступил совершенно правильно.

Кириллу показалось, что разбудили его сразу же — будто и не спал вовсе. Все собаки были уже запряжены и ждали каюров. Умываться, чистить зубы, пить кофе и есть тосты таучины, похоже, не собирались. А собирались немедленно тронуться в путь. Что и сделали.

Хозяин «переднего» шатра, Чаяк и ещё несколько «сильных» мужчин стойбища занимались своим обычным делом: сидели в пологе, что-то ели и пили чуть желтоватый кипяток (сколько же можно вываривать заварку?!). При этом они в 115-й раз слушали рассказ гостя о его приключениях. Кирилл без церемоний решительно сунул голову под шкуру:

— Полундра, таучины! В тундре враги!

— Пол-унда? — заинтересовались воины. — И много её?

— Всем хватит! Короче: большой караван остановился ночевать на Вихлястом ручье!

— О-о, — хором сказали присутствующие и заметно оживились. — Наверное, это пришли мавчувены! Они хотят развеять нашу скуку! Будем с ними сражаться!

— Идиоты! — буркнул Кирилл по-русски и продолжил на местном: — В стойбище две руки воинов, а их там целая толпа! Там наверняка много русских!

Вас же просто перебьют! Подумайте о своих женщинах и детях!

— Мы всегда думаем о них, — солидно заверил один из мужчин. — И знаем, что в смерти они не покинут нас!

Ругаться матом Кирилл умел, но избегал — даже в мужской компании. А вот сейчас ему захотелось вывалить наружу всю словесную гадость, которую хранит память, а потом набить кому-нибудь морду — за бестолковость. Однако порыв свой он пригасил — мог бы и сам догадаться, что реакция будет именно такой.

«Подобная ситуация десятки раз зафиксирована (а сколько раз НЕ зафиксирована?!) в „отписках“ и „скасках“ служилых. Оказавшись в зоне военных действий, небоеспособное туземное население не пыталось укрыться „в лесах“, которых поблизости обычно и не было. Оно сидело в своих „острожках“ или стойбищах и ждало результатов боестолкновения. Если защитники терпели поражение, то женщины преспокойно (или как?!) закалывали своих детей, а потом себя. Так же поступали и уцелевшие воины. Русские, похоже, поощряли такую практику — оставшихся в живых „немирных иноземцев” они заставляли люто завидовать мёртвым».

— Выслушайте меня и поступайте как знаете, — спокойно и властно (откуда что взялось?!) сказал Кирилл. — Спрячьте оружие. Пусть часть мужчин отгонит стадо подальше от стойбища. Но не всё — лишь лучшую половину. Никто ведь не поверит, что у вас совсем нет оленей, правда? Чаяк должен уехать со своим грузом — прямо сейчас. Если враги спросят вас о нём, вы скажете, что прогнали его, потому что он разбойник!

— Что-о?! — дружно вскинулись присутствующие. — Что ты сказал?!

— Я посоветовал вам обмануть врагов! — твёрдо ответил Кирилл. — Разве в этом есть бесчестье?

— Зачем их обманывать? Лучше убить честно!

В общем, препирались они долго — до тех пор, пока Кирилл не понял, что все его доводы — «глас вопиющего в пустыне». Ну, не желают эти люди никого бояться! В конце концов учёный сдался, махнул на всё рукой и отправился к себе в шатёр.

Дым вдали исчез, но и Луноликая, и Чаяк прекрасно ориентировались в тундре — маяки им были не нужны. Кирилл же понял, что они подъезжают к стойбищу, лишь когда увидел на снегу неразделанные туши оленей. Место оказалось знакомым — где-то здесь, кажется, он и познакомился со своей «женой».

Никто не сказал ни слова — ведущий просто изменил направление движения. Упряжки медленно объехали почти всё поле и остановились. Кирилл подошёл к Чаяку:

— Что это значит?

— Мавчувены угнали стадо, — пробормотал воин. Для него, похоже, всё было ясно. Он даже слегка удивился, что спутник задаёт такие наивные вопросы. Но Кирилл оказался ещё наивнее:

— А этих зачем убили? Даже не взяли ничего — вырезали языки, ноздри или вообще не тронули...

Учёному казалось, что в здешних условиях люди должны дорожить каждым куском пищи. «По литературным данным, у всех северных народов хорошим тоном считалось использовать забитого оленя полностью — от копыт до рогов. А ту-ут... Даже не знаешь, с чем и сравнить! Ну, разве что с выжиганием финиковых пальм во враждебных оазисах, когда ранние мусульмане утверждали новую веру. Зачем их убили?!»

— Так... — пожал плечами Чаяк. — Насыщали свою жажду крови.

Маленький караван снова тронулся в путь. Последний переход оказался коротким. Вот только верхушки шатров не показались из-за перегиба склона, как несколько дней назад. Зимних жилищ больше не существовало. На месте стойбища не существовало больше ничего и никого...

Слабо дымились пепелища, валялись трупы — мужчин, женщин, детей. Почти все они были голыми — по-видимому, изрядно поношенная к весне их одежда всё-таки представляла какую-то ценность. Как, впрочем, и предметы домашнего обихода. Всё, что осталось, было сломано или сожжено. Ни одного целого шеста от каркасов — в тундре раздобыть их практически невозможно, хорошие слеги служат десятки лет, а три основных несущих шеста в каждом жилище считаются священными.

Кирилл бродил взад и вперёд, пытаясь восстановить картину происшедшего. Только голова его соображать отказывалась. В мозгу крутилась фраза, много раз встречавшаяся в архивных документах: «...и немирных тех таучинов побили до смерти...» «Иногда, впрочем, приводилось количество убитых врагов и тщательно перечислялись раны, полученные служилыми в бою. Только одно дело читать казачьи «отписки» и совсем другое — увидеть, что кроется за одной-двумя короткими неуклюжими фразами. Совсем другое дело — узнавать знакомые лица на снегу...»

— Мужчины всё-таки стали сражаться?

— Конечно, — кивнул Чаяк, словно это само собой разумелось. — Враги подошли вон оттуда, а потом окружили.

Это было мучительно трудно, но Кирилл всё-таки начал задавать вопросы. Воин отвечал, но лучше бы он этого не делал.

Судя по следам, бой начался как обычно — с перестрелки лучников. Только силы оказались совершенно неравными, да и менгиты — люди русского царя — в бою чрезвычайно сильны. Несколько защитников были убиты «огненным громом», остальные стрелами и копьями. Трое, будучи, вероятно, ранеными, не смогли покончить с собой и попали в плен. Их запытали насмерть — подойти близко к телам Кирилл не решился. Победители хотели что-то узнать или просто развлекались, было неясно. Несколько женщин и детей, по мнению Чаяка, уведены в плен — по крайней мере, среди трупов их нет. Остальные успели покончить с собой, предварительно заколов детей.

Посёлок оседлых таучинов широко раскинулся по прибрежным скалам. Не трудно было догадаться, что выбор места обусловлен вовсе не эстетическими соображениями и уж тем более не бытовыми удобствами. Главным условием служило наличие близ берега морских животных и возможность наблюдения за ними. Ни речки, ни даже приличного ручья поблизости не имелось, и оставалось только догадываться, где летом люди добывают пресную воду. Группа жилищ, «передним» среди которых был шатёр Чаяка, разместилась на относительно ровной площадке, поднятой над морем метров на 30-40. Кирилла здесь ждали новые испытания.

За время пути учёный почти свыкся с кухней оленеводов. Он даже мог употреблять такое лакомство, как сброженная оленья кровь, в которую ещё с лета загружены куски мяса, жира, какие-то травки и корешки — детально состав он уточнять не стал. Теперь предстояло попробовать нечто новое, а никаких медикаментов для укрепления желудка в его хозяйстве давно не имелось.

Праздничная трапеза проходила, конечно, в пологе — в соответствующей атмосфере. Кирилл думал, что к этому он уже привык, и ошибся. Спальные помещения оленеводов по сравнению с этим были чистыми и ухоженными. У кочевников принято чуть ли не каждый день полог снимать, вытаскивать шкуры на улицу, вымораживать и выбивать палками влагу из шерсти, а потом вешать заново — это обычная рутинная работа женщин. Данный же полог, похоже, не «освежали» много дней, а к обычным миазмам здесь добавились запахи мочи и протухшей печёнки, которые использовались для выделки кож. Меховой пол настолько засалился за зиму, что больше напоминал липкий линолеум, чем оленью шерсть.

Внутри находились лишь мужчины, а женщины копошились в холодной части шатра. В их обязанности входило готовить пищу и подавать её. Большинство блюд распознать сразу Кирилл не мог, да и не пытался. Позже он, конечно, выведал, какие именно деликатесы ел в тот вечер.

Вначале подали твёрдый моржовый жир, нарезанный ломтиками. Белая плотная субстанция, последовавшая за ним, оказалась китовой кожей, а другое блюдо — мясом дикого оленя — замороженным, растолчённым в порошок и смешанным с топлёным салом. А ещё подавали мороженые мозги и пудинг — этакие шары, состоящие из рубленого мяса, жира и съедобных (?) корешков, сваренных в воде. Разнообразие было чрезвычайно велико, и употреблять его нужно было пальцами, макая каждый кусок в большую чашу с ароматным соусом. То есть аромат у соуса был — и не слабый — только вот для европейского нюха он не ассоциировался с пищей и прилива слюны во рту не вызывал, чего нельзя было сказать о туземцах. Позже выяснилось, что это просто топлёный тюлений жир — то, что раньше называли ворванью.

Потом подали некий горячий напиток, который, впрочем, вполне можно было считать супом или похлёбкой. Данное блюдо было Кириллу знакомо, поскольку часто употреблялось оленеводами. Рецепт его, примерно таков: полупереваренный мох из оленьего желудка протирается сквозь частую сухожильную сетку, смешивается с кровью, жиром, изрезанными кишками оленя и некоторое время варится. Другое дело, что в тундре эта пища считалась повседневной, а на берегу — деликатесной и праздничной. Кирилл в основном лишь имитировал её употребление — желудок его был полон. Он уже прикидывал, сколько же времени ему понадобится, чтобы всё это переварить, когда выяснилось, что предыдущее пиршество было лишь разминкой перед настоящей едой.

Еда эта помещалась в длинном деревянном корыте и аппетитно парила, ещё более утепляя и без того нехолодное помещение. Данное блюдо Кирилл опознал самостоятельно и почти сразу — им Чаяк кормил собак, пока не вынужден был перевести их на оленью диету. Правда, в данном случае куски рубленого моржового и тюленьего мяса подверглись глубокой (миллиметра на два) термической обработке. Похоже, их окунали в кипяток или просто в горячую воду. Внутри была тёмно-красная совершенно сырая мякоть. «Зато не мороженая, — обречённо вздохнул учёный. — Наверно, в ней полно витаминов. Хозяева мечут всё это, словно три дня не ели! Впрочем, способность быстро есть, кажется, у таучинов считается таким же достоинством мужчины, как способность долго не спать. Значит, нужно и мне упираться! Только бы не стошнило...»

Эта первая приморская трапеза обошлась Кириллу, как говорится, малой кровью. Если присутствующие и обратили внимание на слабый аппетит гостя, то виду не подали. Учёный мужественно высидел до конца и лишь потом отправился на скалы освобождать желудок. В течение следующих суток ему пришлось расстаться с остатками запаса туалетной бумаги. «Может, оно и к лучшему, — грустно думал Кирилл, наблюдая, как ветер уносит в море последний использованный клочок. — Сохранять в тайне назначение белого рулончика становится всё труднее, а спрятать негде. Придётся жить как все».

А жить в обществе и быть от него свободным, как известно, нельзя. Среди прочего это означает, что нужно общаться, что люди должны тебя понимать, а ты — их. О чём же говорят морские зверобои? Ну, прежде всего о бабах. Никаких запретных тем в интимной жизни не имеется, все про всех всё знают и с удовольствием обсуждают. А ещё говорят о ветре, льдах, звере. Для постороннего человека это не просто. Основных ветров полтора десятка, а есть ещё и разновидности. То же самое и со льдом, нерпами и тюленями, моржами и китами. Кириллу очень хотелось достать блокнот, карандаш, всё это записать, выучить и разом отмучаться. Только он на такой поступок не решился. Впрочем, вскоре выяснилось, что обучение безграмотного новичка является для людей дополнительным развлечением, которых не так уж и много в их жизни. Правда, Кирилл поначалу чуть не попал впросак. Возникшее ещё в тундре подозрение полностью подтвердилось: у таучинов в ходу как бы два языка — мужской и женский. Последний, наверное, можно было бы назвать сленгом — он употребляется лишь при общении женщин друг с другом. Для мужчин эта «мова» не табуирована, но использовать женские слова и обороты считается неприличным.

«Самурайский синдром» у приморцев оказался выражен не менее ярко, чем у тундровиков. Молодые мужчины и подростки всё свободное время посвящали тренировкам. Набор «видов спорта» был, в принципе, тот же, что и в тундре, но к нему здесь прибавились метание камней ремённой пращой, бег и прыжки в тяжёлых костяных доспехах. Эти доспехи, похоже, здесь и изготавливались — возле некоторых жилищ валялись груды отходов.

У человека, оказавшегося в новом месте, обычно возникает вполне естественное желание побродить по окрестностям, осмотреть их и как бы освоить. У Кирилла тоже возникло, но находиться вне шатра было крайне неприятно — ветер. В сочетании с морозом (пусть и довольно слабым) он создавал ярко выраженное чувство дискомфорта. А вот окружающих людей такой ветер почему-то радовал, и погоду они считали очень даже хорошей. На третью ночь случилось то, чего все, оказывается, давно ждали — треск, грохот, скрежет. Утром выяснилось, что лёд разорвало — вдоль берега осталась неровная полоса шириной в две-три сотни метров, а дальше вода, в которой плавают обломки льдин. За ней просматривается лёд, который издалека кажется сплошным.

В посёлке началась спешная подготовка маленьких одноместных кожаных лодок, похожих на байдарки. Впрочем, как началась, так и кончилась — к вечеру ветер сменился. Ночью вновь слышался треск и грохот, правда, уже не такой сильный. Утром почти всё население вылезло на скалы и принялось рассматривать итоги деятельности воды и ветра.

Ледовые поля вновь пригнало к припаю, но они не застыли, а двигались вдоль него куда-то на восток. Полоса контакта, шириной от первых десятков до сотен метров, представляла собой подвижное шумящее месиво из льдин, ледовой крошки и воды. В узких местах всё это вспучивалось, выдавливалось наверх, валилось на припай и ледовые поля. В этом бедламе на небольших участках свободной воды виднелись головы безмятежно резвящихся нерп — они, похоже, по ней соскучились.

Зрелище, в целом, было довольно грандиозным, и Кирилл засмотрелся, позабыв, что он не зритель, а вроде как участник здешних представлений, что они имеют к нему самое непосредственное отношение.

— Зачем стоишь здесь, Кирь? — тронул его за рукав брат Луноликой по имени Вэнгыт. Он был чуть моложе своей сестры. — Разве ты женщина? Пошли — всё готово!

— Пошли! — покорно кивнул учёный, пытаясь сообразить, куда и зачем в такой ситуации можно идти. — Этот живой лёд у вас называется тэ... Или мэ...

— Тымэгын! — рассмеялся парень. — Давай добудем нерп больше, чем люди Чаяка!

— Давай, — довольно мрачно кивнул Кирилл. — Организуем соцсоревнование на звание ударника первобытного труда.

— Ха! Запросто! А что такое «труд»?

— Не важно, — отмахнулся учёный и подумал: «Хорошо я устроился: „оленные“ таучины прощают мне грехи, потому что считают „береговым”. А „береговые“ — наоборот».

Как вскоре выяснилось, большинство мужчин уже покинуло посёлок. Теперь они размещаются в удобных местах вдоль кромки припая. По-видимому, люди собрались подкарауливать зверей, которые пожелают отдохнуть на льду. Кирилл подумал, что так, пожалуй, он тоже сможет, только вместо дротика-гарпуна использует своё ружьё — заряда картечи хватит, наверное, не только на маленькую нерпу, но и на приличного тюленя. Радость, однако, была недолгой — учёный сообразил, что в подобных ситуациях в его мире ружьё используется в комплекте с особым приспособлением — неким подобием кошки на длинной верёвке. Убить зверя мало, нужно умудриться зацепить его этой самой кошкой, иначе он просто утонет и достанется не охотнику, а креветкам и крабам. Придумать, из чего по-быстрому сделать цеплючую закидушку, он не успел — оказалось, что у его «родственника» иные планы.

Два комплекта охотничьего снаряжения были уже подготовлены. Предусмотрительности «родни» удивляться не приходилось: второй комплект принадлежал Луноликой, которая, приобретя законного мужа, как бы утрачивала моральное право ходить на охоту — дабы об этом муже люди не подумали плохого. Никаких рюкзаков или заплечных мешков в комплект не входило: два коротких метательных гарпуна с бухтами ремённых линей, копьё с костяным крюком на другом конце древка (для вытаскивания добычи), посох для проверки льда, пара снегоступов — и всё. Снаряжение было быстро разобрано и навьючено на себя (Кирилл смотрел на напарника и повторял его манипуляции). Вэнгыт со снегоступами под мышкой двинулся по еле заметной тропе, которая вела не прямо на берег, а уходила вправо — на другую сторону скалистого мыса, на склоне которого разместился посёлок.

Через пару сотен метров Вэнгыт остановился и, обернувшись назад, закричал:

— А ты куда, женщина?! Хочешь спугнуть нашу удачу?

Кирилл тоже обернулся — сзади шла его «жена».

— Ещё чего! — надменно вскинула голову Луноликая. Она стояла на тропе и держала в руках снегоступы. — Раньше не спугивала и теперь не спугну!

— Уходи домой! — не сдавался брат. — Разве мало надо мной из-за тебя смеялись люди?

— Люди никогда не смеялись, если ели добытое мной мясо! — констатировала женщина очевидный для всех факт.

— Скажи ты ей, Кирь! — запросил поддержки охотник. — Ну до чего же упрямая!

— Пусть идёт, — с деланным равнодушием пожал плечами учёный. Стыдно признаться, но в обществе «жены» он чувствовал себя гораздо увереннее — она давно уже не смеялась над его бесчисленными проколами и попаданиями в нелепые ситуации. Даже наоборот — как-то приспособилась ограждать от них. — Пусть идёт! Она поможет нам перетаскивать добычу!

«Если таковая окажется, — добавил он мысленно и озаботился новым вопросом: — А зачем мы тащим снегоступы?»

Ответ он получил у кромки припая. Вэнгыт и Луноликая здесь остановились и стали прилаживать лыжи к своей обуви. Кириллу не оставалось ничего другого, как последовать их примеру. Парень закончил операцию первым: потопал на месте, потряс ногами, проверяя надёжность креплений, и подошёл к самому краю ледяного поля. Он достал из мешочка на поясе несколько кусочков мороженого мяса и забросил их в тымэгын — направо, налево и прямо вперёд. Потом вытянул из-за пазухи висевший на шее деревянный амулет и пристроил его поверх одежды. После всего этого он шагнул в подвижную кашу ледяной шуги и двинулся на ту сторону.

Кирилл растерянно хлопал глазами ему вслед: «А я думал, что только Иисус мог ходить по воде, яко посуху... То есть механика процесса понятна — битый лёд стиснут между припаем и большим ледяным полем. Его, может, здесь добрый метр в глубину, но ведь всё это движется, всё колышется! Один неверный шаг — и привет! Даже если просто остановиться на месте — ведь засосёт, затянет, как в болото! А если на пути возникнет разводье — хоть на полметра?! Сколько можно продержаться в такой воде? Да нисколько, особенно в одежде! Они тут все плавать не умеют — знают, что это бесполезно...»

Потрясение от увиденного было недолгим. Его быстро затмило жуткое подозрение, что он — простой (даже незащищённый!) научный сотрудник — должен сейчас (вот прямо сейчас!) проделать то же самое! «Да нет же, — мелькнула трусливая мысль, — не может быть! Зачем?! Ведь это месиво колышется, движется, а под ним вода — морская, солёная, ледяная! Там же бездна! Берег-то скалистый, и глубина здесь может быть любой — и десять метров, и тридцать! Нет, я не смогу...»

Он представил эти самые метры (десятиэтажный дом!) и почувствовал, что тело покрывается холодным потом, мышцы отказываются повиноваться, и надо бы сесть, пока колени сами не подломились. Остатки разума пытались пробиться наружу со слабым аргументом, что для успеха утопления нет никакой разницы, сколько под тобой воды — три метра или тридцать, только инстинкты с рефлексами ничего слушать не желали и дружно вопили: «НЕ-ЕТ!!»

Между тем Вэнгыт оказался уже на той стороне. Он стоял на краю ледяного поля, медленно ползущего вправо, призывно махал рукой и что-то кричал — за шумом тымэгына слов разобрать было нельзя.

— Ну, что же ты? — подошла сзади Луноликая. — Иди скорее, а то сейчас рас...

Она встретилась глазами с «мужем» и умолкла на полуслове. Превращение девчонки в женщину было почти мгновенным — задорная улыбка исчезла. На Кирилла смотрела взрослая тётя, которая действительно за него переживала. Не так, как былые подружки, боящиеся лишиться некоей ценности (другого парня искать придётся!), а как-то по-настоящему, по-матерински, что ли...

— Никогда не ходил в тымэгын? — серьёзно и спокойно спросила «жена». — Почему не сказал?

— А кто меня спрашивал? — прошептал онемевшими губами учёный. — Я ж не понял сначала...

Луноликая откинула с головы капюшон, шагнула ближе и... И последовал мгновенный диалог — без слов, но с мощным выплеском эмоций — глаза в глаза. Кириллу даже неловко стало, что он так откровенно «раскрылся» перед женщиной. А Луноликая, похоже, всё поняла — даже это. И качнула головой:

— Надо. Иначе всегда будешь бояться. А тымэгын не страшный, он — ласковый. Ты его пойми. Ты его почувствуй, как... Как меня при соитии. Смотри перед собой и держи солнце на правой щеке.

— А ты... Ты как — в первый раз?

— Маленькая была, — улыбнулась женщина. — Отец на верёвке пускал. Тебе это не нужно — просто иди. Не останавливайся только.

И Кирилл пошёл.

Оказавшись на твёрдом льду, учёный перевёл дух и отёр с лица пот: «На самом деле всё легко и просто. С чем это можно сравнить? С ходьбой по дивану, батуту, болоту? Нет, пожалуй... Дело в фантазии, в воображении. Перейти какую-нибудь канаву по бревну совсем не трудно — если земля рядом. Но если это же бревно лежит над пропастью, то элементарное упражнение превращается в подвиг. Не надо напрягаться, не надо, как говорится, париться! Вон Лу бежит — смеётся и рукой машет! А мне стыдно...»

Троица отправилась прочь от берега — туда, где вдали темнели открытые разводья. Кириллу нужно было реабилитироваться — если не в глазах спутников, то в своих собственных — и он очень старался. Слабый навык метания гарпуна пришлось компенсировать терпением и выдержкой — подкрадываться к отдыхающей на льду нерпе ему пришлось гораздо ближе, чем Луноликой или Вэнгыту. Тем не менее к вечеру из четырёх добытых животных два были умерщвлены его рукой.

Звери оказались, в общем-то, не крупными — килограммов по тридцать-сорок. Тащить в посёлок их нужно было целиком, не разделывая, поскольку отходов не предполагалось — требуху с удовольствием съедят собаки. А как тащить, если нет ни волокуш, ни санок? Да очень просто — ремённую петлю через ноздри, лямку себе на плечо — и пошёл! По льду и снегу нерпичий мех скользит совсем неплохо.

Всё было хорошо и приятно, пока охотники не добрались до кромки плавучих полей. Посёлок был уже рядом, но от него и от припая отделяла довольно широкая полоса живой ледяной каши — всё того же тымэгына. Кажется, движение льда замедлилось, но за день оно успело изрядно обглодать припай, нагромоздить на него кучи льда. Весь пейзаж изменился, и лишь ориентируясь по берегу, можно было определить, где они переходили в прошлый раз. Правда, нужды в этом уже не было — место перестало быть самым удобным. Найти новое было не трудно — конечно же там, где переходят другие, благо примеру Вэнгыта утром последовали многие.

Кирилл уже почти не боялся — победа над собой была одержана, требовалось лишь закрепить её. Правда, смущало, что идти через тымэгын на сей раз придётся с грузом. Спутники объяснили, что ничего в этом особенного нет: следует укоротить ремень, на котором сзади тащится нерпа, и, уж конечно, не тянуть двух сразу.

Переходили в прежнем порядке — Вэнгыт, Кирилл, Луноликая. Потом Вэнгыт собрался возвращаться за оставленной на той стороне четвёртой нерпой, но Кирилл остановил его:

— Я сам схожу!

— Не делай этого, Кирь! — воспротивился парень. — Тымэгын ещё не привык к тебе, не искушай его доброту!

— Да никого я не искушаю! — рассмеялся учёный. — Эту нерпу убил я, значит, должен сам и дотащить — чтоб в другой раз неповадно было!

— Не понимаю, — признался охотник. — Если не хочешь, чтобы пошёл я, давай бросим её там.

— Зачем?! Это же добыча!

— Оставь его, Вэнгыт, — вдруг вмешалась Луноликая. — Пускай идёт. Ему надо...

— Где я найду тебе другого мужа? — пробурчал брат, но возражать больше не стал — он всё-таки был младшим.

И в третий раз шагнул Кирилл в шумящее подвижное месиво тымэгына. Он уже почти играл с ним — балансировал, раскачивался, запрыгивал на льдину покрупнее и успевал соскочить раньше, чем она погрузится под его весом. На той стороне он пристроил на плечах лямку, за которую волок добычу, и помахал рукой спутникам — дескать, всё в порядке! Те махали в ответ, показывали куда-то в сторону и что-то кричали, только разобрать за шумом ничего было нельзя. Кирилл уже знал общие правила обращения с тымэгыном. Одно из них — чуть ли не главное — заключалось в том, что переход дело сугубо индивидуальное: кого-то вести, помогать, указывать дорогу бесполезно — каждый должен руководствоваться собственным опытом, интуицией, чувством равновесия. Именно поэтому новоявленный охотник и не придал особого значения жестам коллег. И пошёл.

До припая осталось всего несколько шагов (ну, наверное, метра два!), и Кирилл хотел уже рассмеяться в лицо спутникам — чего, мол, волновались! Он поднял голову и увидел, что Вэнгыт, стоя на самом краю, протягивает ему свою палку крюком вперёд, а Лу придерживает брата сзади за одежду. А ещё он увидел...

В нескольких метрах правее довольно крупная льдина зацепилась за край припая и почти остановилась, затормозив движение шуги. Перед ней пучилась груда ледового крошева, а позади образовалась этакая «тень», в которой льда было очень мало — почти открытая вода. Её совсем немного, но она-то и отделяла путника от «большой земли».

Кирилл замер на месте, и ноги его почти сразу начали погружаться. «Стоять нельзя — если снегоступы завалит ледовой крошкой, их будет не выдернуть! — мгновенно сообразил учёный. — Ломануться вперёд и схватиться за палку? Но я просто сдёрну в воду и Вэнгыта, и Лу — держаться на льду им не за что! Значит, надо назад!»

План действий созрел мгновенно: «Да-да, назад, но не далеко — всего на несколько метров! А потом взять правее — туда, где застряла льдина. И через неё на припай!»

Решение было бы правильным. Может быть, даже единственно правильным. Если бы...

Кирилл повернулся градусов на 120 и двинулся навстречу медленно ползущему льду. Краем глаза он увидел, как в шугу затягивает лежащую без движения тушу нерпы. «До льдины доберусь и выдерну! — мелькнула мысль. — Или уж чёрт с ней — пусть пропадает?»

Это оказалось ошибкой. Последний шаг сделать Кирилл не смог — что-то бесцеремонно и мощно рвануло его назад. Опорная нога подвернулась, вторая тоже утратила опору, и учёный повалился на спину. Ещё далеко не всё было потеряно, и он попытался перевернуться, чтобы встать, но неумолимая сила вдавливала тело в ледовую кашу. «Нерпа! — догадался охотник. — Тянет меня как якорь! Она уже, наверное, подо льдом и её волочёт течением! Лямка! Нужно скинуть лямку...»

Ничего не вышло — ремень оказался слишком сильно натянут. А потом руки, ноги, да и всё тело утратили способность двигаться, свет померк.

Под одежду пошла вода.

Шипение, треск, скрежет льда сделались оглушительными и заполнили весь мир. Кирилл приподнял голову, лицо освободилось, и он крикнул. Или только хотел, потому что рот сразу же наполнился горько-солёной водой и ледяным крошевом. Кирилл их выплюнул и попытался вдохнуть воздух для нового крика. Но вместо воздуха вокруг были вода и лёд. Это месиво попало в лёгкие, и начались спазмы. А потом судороги...

Мелькнула последняя, наверное, мысль, что сейчас эти ослепительные вспышки кончатся и будет хорошо и покойно — не может же такой кошмар продолжаться вечно?!

Оказалось, что может. Облегчения смерти всё не наступало. Судороги, кашель, рвущий лёгкие, — скорее бы!

В какой-то момент Кирилл почувствовал, что руки и ноги его свободны. Это означало, конечно, что он оказался в воде под тымэгыном. Только здесь почему-то было светло...

А судороги всё не прекращались — наверное, из-за того, что в лёгкие всё-таки попадал воздух. Откуда, чёрт побери, ему тут взяться?!

Мучительно и медленно — целую вечность спустя — всё утряслось, всё встало на свои места. Оказалось, что Кирилл не плавает в тёмной бездне подо льдом, а лежит на нём. Вспышки в глазах происходят оттого, что он поднимает веки и видит отражённый снегом свет солнца, готового вот-вот скрыться за скалистой грядой. А вокруг стоят охотники и неспешно обмениваются мнениями по поводу того, что бы всё это значило, к добру это или к худу.

— Х-холодно! — прохрипел учёный.

— Ну, так вставай! — спокойно сказал Вэнгыт и протянул руку. — Беги скорее домой, а то кишки к спине примёрзнут.

Они лежали, обнявшись, в пологе — на засаленных шкурах. Ароматы стационарного таучинского жилья уже стали для Кирилла почти привычными. Аспирант лежал и галлюцинировал в удовлетворённой истоме — воображал себя в родном мире, в оптимально-желаемой обстановке. И сколько бы его мозг ни рождал фантазий, в них всегда участвовала Луноликая. Кирилл поднапрягся и попытался представить собственную дальнейшую жизнь без неё — не получилось. «Это что же, влюбился я, что ли?! Так ведь не впервой же... Но вот как-то без неё не получается — всё теряет цвет, вкус и смысл. А что, в моей «хрущобе» она навела бы полный порядок и наверняка не стала бы разводить костёр на паркете!»

— Почему ты такой грустный? — спросила Луноликая, поудобней устраиваясь у него на плече.

— Я?! — изобразил удивление Кирилл. — Я очень довольный и радостный — разве не заметно?

— Заметно, — вздохнула женщина. — Заметно, что ты притворяешься. Разве я не знаю мужчин?

— А ты знаешь?! — ревниво заинтересовался учёный. — Откуда?

— Я давно замужем, — последовал резонный ответ. — Между прочим, Шамгын, хоть и был небогат, никогда не отдавал меня простым людям — только самым лучшим!

— М-да? — пробормотал Кирилл. Традиции группового брака он не мог не признать разумными и целесообразными в здешних условиях, но инстинкты и рефлексы упорно протестовали. — Это кому же?

Он немедленно получил то, что просил, — довольно длинный перечень имён, произнесённый не без некоторого самодовольства. Среди них были и знакомые: Бэчуглин, Хечукан... Большинство он не знал, но упоминания в разговорах помнил — действительно авторитетные люди! И как же на это должен реагировать интеллигентный молодой человек XXI века?

— Хгм... А почему ты до сих пор не забеременела? Или об этом неприлично спрашивать?

— Глупый какой! Что ж в этом неприличного?! Это всем интересно! Просто я пока не хочу — мне нравится быть лёгкой! Ну, может, на следующий год...

— Разве это зависит от желания?

— У меня зависит!

— Как это?!

— Моя "бабка была большой женской «шаманкой», мать тоже. Они мне рассказали, как уговорить духа нового человека не вселяться в живот до времени — пока сама не захочешь.

— Па-анятно-о... — протянул Кирилл, торопливо вспоминая всё, что он знал о нравах таучинов по этому поводу.

«Долгое время учёные полагали, что первобытные народы, живущие в экстремальных условиях, искусственно ограничивают свою численность путём убийства стариков, больных, „лишних" младенцев (особенно женского пола) и варварского абортирования беременных. Однако к концу двадцатого века было вполне убедительно доказано, что подобные эксцессы если и имели кое-где место, то являлись чрезвычайно редкими и демографической „погоды“ никак не делали. Наоборот: плодовитость женщины, многодетность семьи всегда считались величайшим благом. Ну, а уж количество выживших детей определялось состоянием пищевой базы — до тех пор, пока „белые“ люди не занесли «дикарям» свои инфекции. Так что Лу нежеланием беременеть идёт против общественного мнения, является явным отклонением от нормы.

А что она такое говорит про шаманку? Вообще-то, настоящих „профессиональных” шаманов у таучинов нет. Общаться с духами ветра, мороза, удачи или болезни в какой-то степени может каждый, а глава семейства так просто обязан уметь „заговаривать” погоду или мириться с душами убитых животных. Другое дело, что у одних это получается эффективно и „зрелищно“, а у других — не очень. Однако...»

— Ага! — прервала его мысли «жена». — Опять думаешь! И глаза пустые, как будто видят иное.

— Да, — признался учёный, — вот такой вот я! Не нравится, не ешь! Чего ты пристала, словно помочь можешь?

— А вдруг? — подняла голову Луноликая. — Только ты же ничего не объясняешь!

И Кирилла вдруг прорвало — он начал говорить, говорить, говорить. При этом он прекрасно понимал, что грубо нарушает правила мужской «техники безопасности» — жалуется женщине, которая как бы находится под его покровительством. По-хорошему, такое может позволить себе лишь ребёнок в отношении матери, но никак уж не «самец» в отношении «самки». Но с другой стороны, кто под чьим покровительством находится?!

— ...Понимаешь, я родился и вырос в других условиях. Именно они кажутся мне единственно нормальными. Да, я научился бегать по снегу, править упряжками, могу долго не спать. Но дело в том, что, по меркам моего мира, все здешние радости и не радости вовсе, а неприятности! Их надо терпеть — терпеть изо дня в день! Этому «терпежу» конца-краю не видно, а я устал! Нет, не телом — душой! Устал терпеть! Устал соскабливать грязь с тела — в душ хочу! Хочу нормальной еды — на тарелке! Хочу выспаться на постели с чистым бельём! Стоит мне вспомнить, из чего готовится ваша любимая похлёбка, как всё съеденное просится обратно! Сырые мозги, хрящи, сало считаются лакомством — но я не могу их признать таковыми! Не могу радоваться такой пище! Нет, к этому нельзя привыкнуть... Здесь никогда не бывает «нормально» — постоянный холод, но все говорят, что летом будет гораздо хуже — жара и комары! Да, здесь можно выжить, но жить?! Постоянно?! Когда я представляю, сколько мне ещё осталось кантоваться тут, хочется повеситься...

Он говорил ещё долго, даже не заметив, что начал употреблять всё больше и больше слов, которых слушательница никоим образом понять не может. В конце концов он выдохся и устыдился:

— ...В общем, не обращай внимания — это мои проблемы. Здесь таких ни у кого не бывает, так что не бери в голову — может, само пройдёт.

— Смешной! — без улыбки качнула головой женщина. — Половины твоих слов я не поняла, но, по-моему, у тебя самая обычная «болезнь чужого». Её многие умеют лечить!

— Как это? — довольно равнодушно поинтересовался Кирилл. — Впрочем, давай не будем об этом...

— Почему не будем? Каждая женщина хочет, чтобы её мужчина был весёлым и довольным. Это нетрудно сделать!

— Глупостей-то не говори! — вяло отмахнулся Кирилл.

Его уже мучила совесть, что он раскрылся, предстал слабым перед туземной женщиной. А женщины — всех веков и народов — любят мужчин сильных и жестоких. Природа женская такова — как бы. Это — как бы — медицинский факт. Бывают, конечно, исключения и отклонения, но...

— Нетрудно — что? — попытался взять себя в руки учёный.

— Я объясню, — кивнула женщина. — Расскажу, ты только слушай!

И она действительно объяснила! Правда, теперь уже Кирилл половины слов не понял — про души и духов людей, вещей и явлений. Однако за всем этим первобытным бредом отчётливо проступало рациональное ядро — некий факт, зафиксированный учёными-этнографами родного мира, которых никак нельзя заподозрить в идеализме.

«К концу XIX века в регионе сложилась ситуация, которая столетием позже будет казаться анекдотичной. Русское и „обрусевшее” население огромного края кучковалоь по долинам крупных рек. Оно вело оседлый и полуголодный образ жизни, основой которого являлась рыбная ловля. Никакого сельского хозяйства не было и в помине, а подвоз товаров с „материка” был мизерным. Значительная часть этого населения выживала благодаря контактам с „дикарями“ — оленными таучинами, кочевавшими в открытой тундре. Сплошь и рядом „русским” даже нечего было предложить на продажу, кроме жалкого домашнего скарба и кустарных поделок. Мясо и шкуры на одежду не столько выменивались, сколько выпрашивались. Огромной удачей (даже для царских чиновников!) считалось подружиться с каким-нибудь богатым оленеводом — голод тогда семье не грозил. Грязные и грубые „дикари” по весне старались откочевать подальше от русских селений, спасаясь от набегов „друзей”, — отказать голодающим в пище таучины не могли, чем те и пользовались с бесцеремонностью „белых” людей, дорвавшихся до халявы.

В те времена брак между таучином и „русской” женщиной не был редкостью. Правда, при наличии у жены многочисленных родственников для хозяина стада такой брак означал почти верное разорение — вся эта родня начинала жить за его счёт. Имелась и другая проблема. Жизнь в стационарных приречных посёлках, в избах, топившихся по-чёрному, была далека от комфорта в современном смысле слова. Но кочевой быт тундры оказывался настолько тяжёл, что многие „русские” жёны привыкнуть к нему не могли при всём желании. Однако детей и родню как-то надо было кормить. Что делать? И тогда возник (возродился?) некий обряд, некое колдовское действо, как бы снимающее психологическое и физическое отторжение. Вроде бы не было случая, чтобы прошедшая через данный обряд женщина не смогла прижиться в тундре.

Что же получается?! Луноликая предлагает мне пройти через такой „курс лечения"? Но ведь это же вмешательство в психику! Ну да, а коренному горожанину оказаться в тундре — это не вмешательство?! Бли-ин...»

— Но ведь это, кажется, женский обряд? — сурово (как ему казалось) поинтересовался Кирилл.

— С чего ты взял?! — удивилась Лу. — Даже мой предок Нки-та проходил через него — спроси у матери!

— Но это же было давно! Сейчас-то для чего это делается?

— Как это «зачем»? А если наши пойдут в поход и приведут много пленных? Вот, к примеру...

Последовал добрый десяток имён односельчан — как оказалось, это люди других народов, захваченные когда-то в набегах. Они приняли местный образ жизни и считаются «своими». А тех, кто не принял, в этом мире уже нет. Умерли сами или были убиты, уточнять Кирилл не стал. Он вновь представил собственное будущее и... согласился.

— Вот и хорошо! — обрадовалась Лу. — Я поговорю со стариками.

Это странное действо состоялось два дня спустя — в зимнем пологе. Как объяснили Кириллу, нужно, чтоб было темно и чтоб пространство замкнуто, дабы пришедшие на зов духи не разбежались.

Народу в полог набилось человек семь — старики, старухи и двое относительно молодых мужчин, считающихся сильными шаманами. Почти все пришли с собственными бубнами, украшенными всевозможными амулетами и дополнительными побрякушками. Пока горел светильник, народ угощался клочками какой-то белёсой дряни, сложенной в деревянную миску. Не обделили и Кирилла — даже скормили ему двойную дозу. Вкус был незнакомый и не слишком противный. Аспиранту всей душой хотелось верить, что это не сушёные мухоморы. Впрочем, ему вскоре стало всё равно.

Светильник задули, действо началось с сольных выступлений. Спустя какое-то время духи предков действительно начали являться в полог и шарахаться между людьми. С одним из них — погибшим когда-то великим воином — Кирилл чуть не подрался. Потом началось хоровое пение и общение с призраками. Большинство из них всё-таки к Кириллу отнеслось вполне доброжелательно, и новых эксцессов не возникло. Потом...

Потом аспирант обнаружил себя на своём обычном спальном месте рядом с женой. У него болела голова, хотелось пить и при этом сильно тошнило, кажется, намечался понос. «Отходняк» продолжался не менее суток, а затем как-то рассосался. Решительно никаких изменений в своей психике Кирилл не обнаружил.

Наверное, с высоты птичьего полёта пейзаж выглядел эффектно: тёмная вода реки, по которой движется множество лодок; присыпанные снегом заросли в пойме и на террасах; чёрный неровный частокол крепости. За ним сгрудились деревянные строения. Их крыши тоже завалены мокрым снегом. Труб нигде нет — помещения отапливаются по-чёрному.

Там, где это оказалось возможным, брёвна вкопаны в грунт вертикально, большей же частью изгородь опирается на козельчатый помост. За ней территория могучей империи, а снаружи — пустыня, населённая дикарями. Люди в крепости суетятся. Летний снегопад им некстати — у кого-то порох оказался сырым, у кого-то проблемы с огнём. Воспользовавшись моментом, промышленники скапливаются у приказной избы — им предстоит сражаться наравне со служилыми, а огневого припаса нет. У кого он и есть, тот «своё» тратить не желает — доказывай потом, сколь раз стрельнул! Деваться приказчику некуда, и начинается раздача — как ни спешно, а всё под запись. И вот раздаются голоса: «Плывут! Плывут!» Все — кто с чем — бросаются к стенам и лезут, оскальзываясь, на бревенчатые помосты.

Пересекая ширь основного русла, к крепости движутся длинные лодки, наполненные людьми в летних меховых одеждах и костяных доспехах. Недружным хором звучат над водой крики кормчих, которыми они подбадривают гребцов:

— Хой! Эн-хой! Хой!

В остроге четыре орудия — по здешним местам целая батарея. Только на реку смотрят лишь два. Ещё одно пушкарям удаётся спешно перетащить — чуть ноги себе не отдавили! Четвёртую пушку решено не трогать — оставить обращённой к лесу. Это, якобы для острастки — ну как и оттуда полезут! На самом же деле помост вокруг неё так прогнил, что и ходить-то по нему страшно, не то что тяжести таскать.

Кое-как зарядились, на воду навели и команды ждать стали.

Лодка двигалась не по основному руслу, а по боковым протокам, между затопленных зарослей — течение здесь было слабее, а кое-где и вовсе отсутствовало. Вёслами работал в основном Якашка — не жалея сил, до кровавых мозолей. Надо полагать, ему очень хотелось казаться нужным, а лучше — незаменимым. С изрядной долей насмешки Кириллу предложили ему пособить, но учёный в ответ ругнулся: делайте со мной что хотите, а работать не буду! Впрочем, он и не смог бы, даже если б захотел.

Плыли весь день — не останавливаясь. На короткой ночёвке костра не разводили и вскоре снова пустились в путь. Ближе к вечеру второго дня пути старшие беглецы начали проявлять беспокойство — что-то они чуяли. Кириллу тоже показалось, будто в воздухе появился запах дыма. В конце концов лодку направили к берегу. Там Мефодий с Якашкой пошли на разведку — вверх по течению. Вернулся Мефодий один. О судьбе подручного Кузьма его не спросил — лишь глянул с усмешкой и символически перекрестился. Интерес его был в другом.

— Они?

— Кажись, они. Войско великое — струги считать устал. На приколе стоят — видать, воду дурную пережидают.

— Сё — благо, — кивнул бывший кат и обратился к Кириллу: — Ну, вот, паря, кажись, добрались. Порадуйся с нами.

Учёный демонстративно отвернулся, но с противоположной стороны сидел Мефодий — ещё менее привлекательное зрелище.

— Убивайте, гады! Чего ждёте-то?!

— Экий ты быстрый, — качнул патлатой башкой бывший узник. — Поживи пока. Ты ж богатство наше, оберег и надёжа!

— Руки у меня вывернуты, а то я бы показал вам и оберег, и надёжу!

— За это ты Кузьме спасибо скажи — он с тобой лаской обошёлся. Что рожу-то кривишь? Он мастер великий — мог бы и до рёбер кнутом ободрать, а он гладил тебя только.

— Зачем?

— А вот затем! — мелко засмеялся разбойник. — Кто там на реке дымы пускает, знаешь? То — власть новая с Икутска идёт, порядок и спрос учинять будет. Приказчик-то коймский проворовался давно — будет с него спрос, ох будет! А нам с новой властью полюбовно договориться надо. Для того мы сказку ей расскажем — какие бесчинства приказчик творил. Вот, скажем, взяли людишки человечка ценного, для государевой службы полезного: и места-то он знает, и по-таучински балакает, и грамоте обучен. Так он — приказчик — уморить его велел, чтоб, значит, воеводе новому не достался. А мы с Кузьмой, хоть и грешные, но государев интерес блюдём. Тебя, значит, от смерти неминучей уберегли и воеводе доставили.

— Ловко придумано, — усмехнулся учёный, пытаясь вспомнить, когда он проговорился, что умеет читать и писать. — Может, вы мне язык отрежете, чтоб я лишнего про вас не сказал? Вы ж душегубы, убийцы!

— Экий неразумный! — хрипло рассмеялся Кузьма. — Кому ж ты без языка нужен?! Ты нас за дурней-то не держи! Сказочку мы тебе сейчас поведаем, а более ничего ты воеводе не скажешь. Потому как сам ты есть душегуб и убивец: двух служилых порешил, с каземата сбежал, казну государеву пограбил и в бега кинулся — насилу догнали варнака!

— Это же бред! — изумился Кирилл. — Кто ж такому поверит?!

— Сё — правда подлинная! — торжественно поднял палец Мефодий. — Или, думаешь, мы с Кузьмой под кнутом что иное скажем? Дело привычное... А твой сказ кто подтвердит, а? То-то!

— И про то, будто в Икутске повёрстан, не вякай, — добавил бывший палач. — Не был ты там отродясь! С тех краёв служилых мы, кажись, скоро встретим — не признают они тя, верно?

Разбойники занялись удалением печатей с мешков, а Кирилл смотрел на мутную воду и думал о том, что, похоже, попал по-крупному. Его знания по истории подтверждали — разбойники всё рассчитали верно. В похожие времена в родном мире следствие велось однообразно и формально. Чтобы показания были сочтены истиной, подследственный должен пройти весь набор пыток и не изменить их до самой смерти. Другой способ — это когда несколько подозреваемых под пыткой независимо друг от друга показывают одно и то же. Именно поэтому двое бандитов почти не боятся друг друга — даже спиной поворачиваются.

«Ладно, будь пока по-вашему, — решил учёный. — С волками жить — по-волчьи выть. Однако большое дерьмо начинается с маленьких компромиссов — можно и самому волком сделаться. Но, чёрт побери, нужно сколько-то времени, чтобы руки пришли в норму — с таким растяжением связок я ни на что не годен!»

Часовому надоело ходить кругами возле двух неподвижных тел, лежавших на прибрежном песке. Он отошёл чуть в сторону — где начиналась травка — уселся на землю и прислонился спиной к стволу чахлой чозении. Постепенно он перестал шевелиться, послышалось его мерное сопение, а потом и всхрапывание. «Притомился служилый, — без всякого сочувствия думал Кирилл, разглядывая звёзды. — После такой-то битвы тебе ещё и караул нести по жребию выпало! Удавить бы тебя...»

Последняя мысль возвращалась вновь и вновь, вытесняя, затмевая все остальные. Она стала прямо-таки болезненно навязчивой и настолько сильной, что Кирилл решился пошевелить руками, проверяя, крепко ли они связаны. Не проверил — ниже локтей он их вообще не почувствовал. Тогда появилась другая идея — как-нибудь доползти (точнее, докатиться) до воды. Сначала напиться вволю, а потом утопиться.

Он долго собирался с силами, чтобы не застонать, когда сделает первое движение. Наконец решил, что пора, и перевернулся на другой бок — лицом к охраннику. Кажется, ему удалось сдержать стон, но служилый дёрнулся, засучил ногами, вскинул к горлу руки, выпустив ружьё, с которым спал в обнимку. Кирилл, не моргая, смотрел на эту пантомиму, пока она не кончилась — тело завалилось на бок, а за деревом обрисовалась склонённая фигура. Бесшумно двигаясь на полусогнутых ногах, Мефодий обошёл труп и присел возле Кирилла:

— Живой ли?

— Местами...

— Ну-ну. Пойдём до воды, однако. Орать не будешь?

— А ты мне по башке вдарь, — шёпотом посоветовал учёный. — Может, сдохну наконец, и всё будет тихо!

— Успеешь ещё!

— Иноземец тут со мной... Новитаг...

— Щас подмогнём — мы ж не звери!

Бывший тюремный сиделец проворно метнулся в сторону. Тихий хриплый стон стал подтверждением его гуманных устремлений. Кирилл подумал, что за последние дни он, пожалуй, научился по предсмертным хрипам определять, каким именно способом данный человек умерщвлён. Пока он размышлял на эти возвышенные темы, рядом материализовалась ещё одна тень — такая же бесшумная и быстрая. «Сколько же этим мужикам лет? — отрешённо подумал Кирилл. — Они казались мне дремучими стариками — это из-за бород, что ли? Наверное, им лет по сорок — самый расцвет сил. Подонки...»

Надо сказать, что тащили его вполне грамотно — видать, не впервой. Правда, пока добрались до струга, пару раз приходилось замирать, пережидая опасность. В эти моменты Кирилл чувствовал сзади на шее и возле рта тёплые шершавые ладони. От них исходила какая-то спокойная уверенность: всё, дескать, будет хорошо — не сомневайся! Он и не сомневался: одно слаженное, привычное движение этих ладоней, и шейные позвонки хрустнут, жизнь кончится...

В одной из лодок, стоящих на приколе, их ждали двое незнакомых Кириллу казаков. Они ловко приняли груз, уложили его на мягкие тюки и бесшумно разобрали вёсла. Возле судов, конечно же, был часовой. С ним попрощались шёпотом:

— Будь здрав, Онуфрий!

— И вам того же! Помянуть мя в покаянной грамоте не забудь — мол, обманом завлекли, насильством держали!

— Всё сполним, как говорено. А нас ты не видел!

— Знамо дело — не видел!

Как бы в подтверждение своих слов, часовой зевнул, перекрестив рот, отвернулся от воды и стал всматриваться в тёмный берег. Его собеседник оставил вёсла, взял что-то длинное, лежавшее вдоль борта, и привстал, опершись коленом на лавку. То, что у него оказалось в руках, опознать было нетрудно — средний лук мавчувенского типа. Всё произошло очень быстро: встал, поднял, натянул тетиву и сразу же отпустил. Короткий посвист — часовой дёрнулся, повернулся было к воде, но ни сказать чего-либо, ни крикнуть не смог — как бы кашлянул пару раз и повалился на песок.

— Экий ты косорукий! — шёпотом упрекнул напарника второй служилый. — Чуть всё дело не спортил!

— Лук-то чужой, — так же шёпотом ответил стрелок. — И стрела иноземская — видать, чуть выше пошла.

— Ладно, сделано дело. Греби давай!

Утро настало какое-то мутное, туманное и зябкое. Когда выяснилось, что погони нет, народ в лодке слегка расслабился, разговоры стали громче, послышались шуточки-прибауточки — в основном на пытошно-могильную тему. Кириллу было холодно, больно, неудобно и непонятно. Для начала он попросил воды — напиться, а потом попытался выяснить, что, собственно говоря, происходит, почему и зачем. На радостях, что побег прошёл успешно, воды ему дали и даже кое-что объяснили.

Казачий атаман со старшиной затеяли дело перспективное на предмет обогащения, но чрезвычайно опасное. Коли добудут они для казны вдоволь мягкой рухляди и моржовой кости, все грехи им простятся, ещё и милости будут, а коли нет? Велика земля Российская, а бежать особо некуда, если только не доживать свой век в чаще нехоженой. Впрочем, риск — дело привычное и обычное в этих краях, но сейчас столкнулись сразу три силы. Олицетворяют их приказчик Коймского острога, капитан Петруцкий и атаман Шишаков. Грабёж ясачных мавчувенов близ острога, может быть, и сошёл бы атаману с рук, не будь он в ссоре с Петруцким. Последний, безусловно, сделает всё, чтоб опорочить в глазах далёких властей своего соперника. И конечно, будет рад свидетелям его беззаконий. Вот они, эти свидетели, к капитану и плывут, сбежав «тёмной» ночью из стана ворога.

Вопрос: как далеко можно уехать на оленях? Ответ: да как угодно! В том смысле, что упряжные олени — это почти вечный двигатель. Если в пути не торопиться, если давать животным достаточно времени на отдых и кормёжку, то на одной паре можно ехать хоть всю зиму. Кирилл это знал — теоретически. А вот опыта у него было мало: какие можно делать перегоны? С какой скоростью? Какой длительности должны быть остановки? Никаких инструкций на этот счёт, конечно, не существует — для человека тундры все эти знания и навыки естественны, как способность дышать. Когда нужно давать отдых оленям? Когда начнут уставать, конечно! А как это определить? Да что тут определять-то?!

При всём при том Кирилл не на прогулку выехал, а отправился в побег. И за ним наверняка будет погоня. От неё нужно оторваться как можно дальше: суметь выжать из животных всё возможное и при этом не остаться пешим. По здравом размышлении задача казалась невыполнимой — острожное начальство наверняка отправит «вдогон» кого-нибудь из тундровиков-мавчувенов. Как тягаться с ними тому, кто в этом мире всего-то «без году неделя»?! И всё-таки надежда у Кирилла оставалась. Во-первых, был шанс, что погоня упустит один день — пока-то найдут подходящих людей и упряжки, пока-то соберутся, ведь ездовых оленей в крепости не держат. А во-вторых, получив небольшую фору, в случае удачи можно добраться до Уюнкара, за которым якобы кочуют таучины. И самое главное: не Бог же лично послал ему упряжку, одежду и оружие! Да ещё и предварительно показав «пароль» — предмет из другого мира! Значит, друзья должны где-то ждать, где-то встречать! О том, что делать, если никто его не встретит, Кирилл старался не думать.

Но думать пришлось — три дня спустя.

Он стоял, пошатываясь от усталости, на низком перевале и разглядывал тундру — впереди и сзади.

Впереди был снежный простор и — ни души до самого горизонта. Если не считать, конечно, всемогущего демона Тгелета, чья скалистая обитель виднелась вдали. Позади было гораздо оживлённей — караван преследователей уже перестал казаться тёмной змейкой, уже можно было сосчитать оленьи упряжки. Только Кирилл не стал напрягать ради этого зрение: «Какая разница, их пять или десять? Мне в любом случае хватит! Но где же таучины, чёрт побери?! Где Чаяк?! Мне подготовили побег, так почему не обеспечили прикрытие? Какой тогда во всём этом смысл?!»

Среди бесчисленных вариантов ответов — один другого фантастичней — к реальности, похоже, имел отношение лишь один. И был он безрадостным: чего-то Кирилл не понимает в психологии своих друзей, не тех поступков от них ожидает: «Значит, я обречён — нужно просто суметь красиво умереть. Вполне, кстати, возможно, что именно для этого мне и дали возможность бежать».

Бывший аспирант уже готов был принять эту мысль в качестве руководства к действию, но тут перед его мысленным взором всплыло знакомое видение: раскормленная наглая рожа атамана Шишакова, лица его прихвостней, Кузьмы, Мефодия, прочих... И вновь, как уже не раз бывало, внутренности скрутило мучительным спазмом: «Гады, сволочи, отребье! Ну куда и зачем вы припёрлись?! Что вы тут забыли?! — Кирилл глубоко вдохнул и выдохнул морозный воздух. — Нет, не сдамся! Самоубийства, красивой смерти не будет! Буду сопротивляться, изворачиваться до последней возможности! И после неё!»

Вспышка ослепительной ярости миновала, в мозгу прояснилось — нужно использовать малейший шанс. «А он у меня есть? — мысленно усмехнулся Кирилл. — Догонят и расстреляют из луков. Или, того хуже, подранят, изловят арканом и потащат обратно. Куда можно деться в открытой тундре?! Ну, если только под крыло, под защиту Тгелета... А что? Ведь это мысль! Для местных жителей духи столь же реальны, как и всё остальное! Но в погоне наверняка участвуют и служилые... A-а, посмотрим! До той горушки мои олени, может быть, и дотянут!»

И вновь — бесконечный размеренный бег оленей. Скрип снега под полозьями, заснеженная тундра, холмы, речные долины. Короткий обморочный ночной сон, когда до пробуждения не успеваешь даже как следует промёрзнуть. Кирилл уже не удивлялся самому себе: если бы ему кто-нибудь сказал год назад, что он будет спать на морозе в одежде, а ужин — промороженный кусок жира с мясом — разогревать в собственном желудке и при этом чувствовать себя почти нормально, он бы не поверил, он бы смеялся...

Несколько раз караван останавливался рядом с небольшими стойбищами оленных таучинов. В гости к ним не ходили — слишком уж много было приезжих. Местные приходили сами, приносили еду и вели долгие разговоры с «сильными» воинами. Потом отряд двигался дальше, увеличившись на несколько человек. На седьмой день пути произошла встреча с «основными силами». Кирилл и себе-то не хотел признаваться, что ждёт с нетерпением этого события: вдруг среди женщин окажется его Луноликая? Её не оказалось, и он надолго впал в депрессию. Немалого труда стоило уговорить себя, что отсутствию «жены» можно только радоваться — по-хорошему, ей не место в таком походе, ведь в случае поражения женщины неминуемо погибнут. Таучины их не берегут и не ценят, но всё-таки молодых и красивых (детородных) стараются на войну не брать.

Бэчуглин и другие предводители отнеслись к появлению пополнения спокойно — по их представлениям, «плюс на минус будет ноль», то есть достоинства и недостатки объединения «армий» друг друга компенсируют. С одной стороны, при такой численности войско становится практически непобедимым (если не вмешаются менгиты, конечно), но с другой — ему и добычи потребуется больше.

Движение продолжалось, и ландшафт вокруг постепенно менялся — чаще встречались небольшие сопки, заросли кустов по долинам ручьёв и речек день ото дня становились выше и гуще, а снег глубже. Ездовым оленям здесь требовалось больше времени на выпас и отдых, но всё-таки эта земля ещё была землёй таучинов. Стали встречаться меленькие (две-три семьи) стойбища какого-то странного робкого народа, язык которого был понятен с трудом. Эти люди жили охотой на диких оленей и ловлей рыбы. Таучины их не обижали, хотя «своими» не считали. Кирилл подозревал, что так происходит потому, что взять у них нечего, да и бойцы они никудышные. То, что в жизни этих людей серьёзное значение имеет рыбалка, говорило о том, что войско находится в бассейне какой-то крупной реки, куда, вероятно, заходит нереститься «красная» рыба.

Река эта вскоре показалась вдали — по её долине росло то, что уже можно было назвать лесом. Кириллу объяснили, что на той стороне живут одни мавчувены — всё, что сможешь взять, будет твоим. Впрочем, будучи включённым в состав «высшего руководства», он и сам старался держаться в курсе оперативной информации, поступающей от местных жителей. Картина складывалась примерно такая.

Летом на реке появились весьма странные и очень свирепые демоны. Сначала они просто отбирали у туземцев еду и понравившихся девушек. Некоторых девушек потом убивали, как и тех, у кого нечего было взять. Потом они потребовали, чтобы люди сами приносили еду и красивые шкурки в их жилища из деревьев, которые они начали строить на одном из островов. Когда выпал снег, демоны поставили в лесу ловушки на соболей, а в тундре — на лис и песцов. При этом они требовали, чтобы нормальные люди тоже ловили для них этих зверей. Можно было бы откочевать подальше от таких безумцев, но они забрали к себе в стойбище лучших людей из многих семей и, чуть что, начинали их пытать и «плохо» убивать. Эти пришельцы были двух видов: усатые-бородатые менгиты и чужеземцы, вполне похожие на людей, но не говорящие на человеческом языке. Первые гораздо свирепей, но и вторые тоже хороши.

Впрочем, как понял Кирилл, ситуация складывалась не так уж и просто. Судя по всему, здесь проходил «межэтнический шов» — проживали представители разных племён и народов, мира между которыми испокон веку не было. По-видимому, казачье руководство пыталось проводить какую-то политику, задабривая одних за счёт других. Времени прошло не много, но русским уже удалось собрать довольно приличное оленье стадо, которое считалось их собственностью, хотя находилось в распоряжении влиятельного туземного клана правобережных мавчувенов. А вот чего казаки делать, похоже, и не пытались, так это имитировать приведение туземцев «под руку государеву». Во всяком случае, ни один из информаторов, отвечая на вопросы Кирилла, так и не смог понять, о чём идёт речь.

До деревянного стойбища менгитов было ещё далеко, когда таучинская «армия» утратила целостность и порыв — она находилась уже в районе, где было чем поживиться. Войско распалось на несколько отрядов, каждый из которых двигался сам по себе, торопясь первым взять добычу. На свой недоумённый вопрос Кирилл получил резонный ответ, что собраться вместе недолго, но зачем это делать, если нет достойного противника? День спустя учёный оказался свидетелем первой битвы. Отряд Чаяка опоздал — к крупному стойбищу мавчувенов конкуренты вышли первыми, и опоздавшим оставалось лишь наблюдать схватку с соседней сопки.

На защиту семи яранг вышло полтора десятка мужчин, вооружённых луками и копьями. Им противостояло примерно столько же таучинов, подъехавших на своих беговых нартах чуть ли не на расстояние выстрела. Противники построились «толпой» и принялись орать — вероятно, объяснять, за кого они держат друг друга и что сейчас сделают со своими оппонентами. Кирилл сначала подумал, что мавчувены просто тянут время, пока у них в тылу идёт лихорадочная погрузка нарт, запряжённых одним-двумя оленями. Потом он сообразил, что для эвакуации стойбища транспортных средств должно быть в несколько раз больше.

Предварить битву, конечно, должен был поединок. На него вышел высокий воин-мавчувен в кожаном доспехе с копьём. Его противник-таучин, наоборот, демонстративно сбросил одежду и остался голым по пояс. Данный поступок соратники приветствовали дружным гоготом и улюлюканьем. Как оказалось, не зря — после нескольких выпадов мавчувен оказался на снегу и был безжалостно заколот. Заменить его желающих не нашлось, и началась перестрелка.

Оружие у всех было примерно одинаковое, что позволяло беспрепятственно пользоваться чужими стрелами. Особых различий в организации боя Кирилл также не заметил: там и здесь имелось некое ядро из трёх-четырёх человек, одетых в доспехи (в данном случае лёгкие или неполные). «Латники» находились в центральной — выпуклой — части «строя». На флангах, отогнутых чуть назад для увеличения дистанции, располагались бездоспешные лучники, а в тылу шустро перемещалась какая-то молодёжь, которая не столько стреляла сама, сколько подбирала чужие стрелы.

При внешнем равенстве сил, таучины почти сразу начали потихоньку продвигаться вперёд, заставляя противника отступать. Мавчувены так и пятились, пока не оказались возле своих шатров. А потом их строй смешался, и началось бегство, хотя ни убитых, ни тяжелораненых среди них не было.

— И что? — вздохнул Кирилл. — А если бы они не отступили? Если бы победили?

— Пришлось бы оставить их в покое, — пожал плечами Чаяк. — Только так почти никогда не бывает — они слишком трусливы.

— Не понял?! — удивился учёный. — Мы что, не пришли бы на помощь нашим? Не отомстили бы за своих проклятым мавчувенам?!

— За что мстить-то, если они честно сражались? А от помощи наши сами отказались, чтобы не делить добычу.

«Не верю», — подумал Кирилл, но благоразумно промолчал.

Данный эпизод вполне мог бы создать иллюзию «благородных разбойников», которые честно сражаются со своими жертвами, дают им реальный шанс уцелеть и даже выйти сухими из воды. Мог бы, если бы не финал, свидетелем которого Кириллу пришлось стать. Стойбище было уничтожено: не успевшие сбежать мужчины, старики, совсем уж маленькие дети и часть женщин были перебиты. Жалкий скарб и несколько пленных погрузили на нарты. Всё остальное переломали и бросили. Как выяснилось чуть позже, победители совсем не были удовлетворены результатами битвы: главную ценность для них представляли олени, а их удалось захватить всего два-три десятка.

В тот же день где-то на расстоянии дневного перехода было разгромлено ещё одно стойбище, население которого даже не попыталось организовать сопротивление. Результат оказался сходным — маленькое «транспортное» стадо, которого хозяевам самим едва хватало для перекочёвки.

— Наверное, их ограбили ещё до нас, — мрачно усмехнулся Кирилл.

— Может быть, — легко согласился Чаяк. — Но здешние всегда были бедными. Они ленивы и не хотят пасти стада.

— А живут чем? — удивился учёный.

— О, весной и осенью через реку идут «дикари». Их бывает столько, что не видно земли!

— Как карибу в Америке?

— Где?!

— Ну, там... Там — за большой водой — куда вы плаваете на байдарах торговать или воевать.

Пока что поход нельзя было считать особо успешным, а от группы Чаяка удача совсем отвернулась. Как-то раз один из воинов усмотрел между холмов стадо в несколько десятков голов, которое куда-то гнали пастухи. Не дожидаясь команды, таучины с радостными криками устремились в погоню. Чаяк, как владелец лучшей упряжки, разумеется, мчался впереди. Трое пастухов вдали повели себя странно: вместо того чтобы попытаться спастись, бросив стадо, они сбили его в кучу и остановились в ожидании неприятеля. Не менее странно отреагировал на этот манёвр и предводитель разбойников. Он придержал своих оленей, пропуская вперёд упряжки соратников — к немалой их радости, кстати. В конце концов он поравнялся с нартой Кирилла, тащившейся последней.

— Что, жажда наживы прошла? — насмешливо спросил учёный. — Грабить расхотелось?

— Мне кажется, я их знаю, — печально сказал Чаяк.

— Ну-ну, — кивнул Кирилл. Ему было известно, что в этих краях его «друг» бывал не раз — и как торговец, и как разбойник.

Несколько молодых воинов соскочили с нарт и, нацепив снегоступы, побежали к оленям, чтобы не дать им разбрестись, пока остальные будут разбираться с их хозяевами. К тому времени, когда главари подъехали к месту действия, оно уже началось — два десятка вооружённых копьями мужчин окружили трёх туземцев, которые почти не отличались от них ни одеждой, ни тёмными от зимнего загара и грязи лицами. На обнажённых головах даже причёски с выбритыми макушками были такими же. Высокий худой старик с жидкой седой бородёнкой и молодой мужчина плотного телосложения держали в руках копья. Женщина стояла за их спинами и была безоружна.

— Трусливые псы! — кричал старик на почти чистом таучинском и угрожающе размахивал копьём. — Пожиратели трупов! Убирайтесь в свои логова! Грызите там старые кости, ешьте своё дерьмо! Ну, кто из вас хочет попробовать моего копья? Ну?! Я буду гнать вас пинками до самого моря! Ну, кто хочет, жалкие бабы!

Столь яростный и красноречивый отпор явно шокировал нападающих — похоже, они на такое не рассчитывали и теперь переглядывались несколько растерянно. Между тем старик продолжал, брызгая слюной:

— Бросьте копья, сопливые дети! Бросьте оружие настоящих воинов, возьмите луки и убейте нас! Пусть птицы разнесут весть о вашей слабости! Пусть смеются над вами даже глупые важенки! Я не испугался воинов Кытмака! Я не покорился менгитам! А вы думаете, что испугаюсь вас?! Вот тебя, да? Или тебя?! Ха-ха!! Ну, что же ты? Выходи!

Поскольку дело дошло до конкретной личности, деваться воину было некуда, и он шагнул вперёд. В этот момент Кириллу показалось, что стоящий рядом Чаяк как бы напрягся, собираясь что-то сказать или сделать, но в последний момент остановил себя.

Между тем молодой таучин отошёл от своих шагов на пять и взял копьё на изготовку.

— Это — мужчина?! — почти завизжал старик, двигаясь навстречу. — Это — безрогий телёнок! Ха-ха, средь таучинов больше нет воинов! Не буду с тобой драться!

Что там произошло, Кирилл толком не рассмотрел — мешали спины стоящих впереди. Он увидел лишь, что выбитое из рук копьё таучина упало на снег, а его хозяин отшатнулся назад и попятился. Воины загомонили, задвигались. Учёный сообразил, что впопыхах оставил собственное копьё на нарте, а это непорядок. Он оглянулся и увидел, что его олени, вывернув, вероятно, якорь-тормоз из неглубокого снега, направляются вместе с санями к чужому стаду. Со стороны хозяина это было непростительной (и опасной!) небрежностью, которую следовало немедленно исправить. Пока Кирилл бегал туда-сюда, второй акт драмы уже шёл вовсю — начало он опять пропустил.

Зрители распределялись вокруг «арены», явно не рассчитывая на скорый конец представления. Противником местного жителя теперь был флегматичный таучин средних лет, известный среди «своих» как прекрасный борец и копейщик. Первое «знакомство» бойцов уже состоялось, и теперь они топтались на дальней дистанции, подкарауливая движения друг друга — правая рука на торце древка, левая примерно на середине.

Прошло не меньше десяти минут, прежде чем таучин предпринял реальную атаку, резко пойдя на сближение. На встречном движении старик отвёл чужой наконечник и вдруг прыгнул в сторону, пытаясь оказаться сбоку от противника. Таучин повернулся и едва успел уклониться от колющего удара в корпус. Бойцы вновь разошлись на дальнюю дистанцию — оба тяжело дышали, пот лился с них градом.

Ещё минут через пять бесплодного топтания и кружения таучин резко подался назад, едва не налетев на зрителей. Он остановился, распрямил корпус и поднял копьё вертикально, уперев древко в снег — перерыв!

«Да-да, — мысленно усмехнулся Кирилл, — эти дикари настолько дики, что во время смертельных поединков по просьбе любого участника устраивают паузы, дабы бойцы могли отдохнуть. А то и поесть, попить, поспать...»

Ну, спать вроде бы никто пока не собирался, но «тайм-аут» длился не менее получаса. Странно, но зрители-таучины во время перерыва основное внимание уделили участнику-мавчувену. Они его окружили (Кирилл даже не смог протолкаться!) и о чём-то вполне мирно расспрашивали. А вот Чаяк повёл себя странно — от всех удалился, стал рыться в барахле на своей нарте и поправлять упряжь. Кирилл пошёл было к нему, но предводитель вдруг сильно заинтересовался чужими оленями и направился к ним — в другую сторону. «Однако!» — удивился учёный, но окликать своего «друга» не стал.

Второй «раунд» оказался немного короче первого и закончился так же — вничью. Набор приёмов у участников был примерно одинаков, но мавчувен владел ими, пожалуй, искусней. Зато таучин несколько превосходил противника в силе. В третьем «раунде» вообще не было ни одной эффектной атаки — создавалось впечатление, что бойцы изрядно поистратили свою злость и физические силы. В перерыве от зрителей слышались даже призывы продолжить завтра. Тем не менее четвёртый раунд всё-таки начался. Кирилл уже откровенно скучал и посматривал на бойцов лишь время от времени — он наизусть запомнил все их «комбинации», «связки» и, казалось, мог предсказать каждое следующее движение.

И вдруг окрестности огласил дружный крик, заставивший шарахнуться в стороны пасущихся рядом оленей. Опустив копьё, посреди «арены» стоял таучин и прижимал левую руку к груди. Потом он выпустил оружие, колени его подогнулись. Воин завалился на бок, но полминуты спустя собрался с силами и встал на четвереньки, а затем на колени.

— Убей меня, раз я стал для тебя дичью, — прозвучал в тишине его слабый голос. — Убей...

Ритуальная просьба была немедленно выполнена — дергающееся в предсмертных судорогах тело вновь оказалось на испачканном кровью снегу.

— Ну, кто ещё из вас считает себя воином? — хрипло спросил победитель. Он, похоже, и сам с трудом держался на ногах, хотя не был даже ранен. — Кто ещё хочет отведать копья старого Мхатью?

«Приём понятный, — мысленно улыбнулся Кирилл. — Правильный, надо сказать, приём: если желающих не найдётся, то этот мавчувен будет считаться как бы победителем всех присутствующих. Никто ему своё имущество, конечно, не отдаст, да и в живых вряд ли оставят, но как потом смотреть в глаза друг другу?! Рассказ о таком позоре, украшенный придуманными подробностями и правдивым «списком» имён, много лет будет кочевать по тундре и побережью! Договориться о молчании нечего и пытаться — таучины не умеют хранить тайн. Ну, а если выйдет новый противник, то мавчувен, едва начав поединок, может потребовать перерыва для поправки здоровья — на час или, скажем, на неделю».

— Чаяк! — раздались голоса. — Чаяк, где ты?

Тот уже вышагивал к полю боя с копьём в руках — величественно и гордо, как будто мечтал об этом всю предыдущую жизнь. Зрители с готовностью расступились, пропуская нового участника.

— А-а-а, это ты, старый хорёк... — презрительно протянул купец и воин, словно только сейчас разглядел, с кем имеет дело. — Ты готов, наконец, умереть? Пора закончить наш спор!

— Ты ничего не перепутал, выкидыш росомахи? — в тон ему вопросил победитель. — Я-то готов, а вот ты всё никак не соберёшься!

— Пора повидаться с предками — тебе и твоему щенку! — указал Чаяк на молодого мавчувена.

— Ты за сына моего не волнуйся, — усмехнулся воин. — Я сам давно уже с ним не справляюсь!

— Обучил, значит, гадёныша! — прорычал таучин, принимая боевую стойку. — Ну, держись!

«Не верю! — подумал Кирилл. — Опять не верю. Или я плохо Чаяка знаю?!»

Часто-часто застучали друг о друга сухие деревяшки, словно это были не тяжёлые копья, а лёгкие шпаги. Почти неуловимый глазом стремительный танец — пять секунд, десять...

— Хех! — Круговым движением таучин отбросил оружие противника в сторону, а сам прянул назад и остановился, приняв соответствующую позу. — Я вижу, что ты устал, Мхатью! В твои годы надо сидеть в пологе!

— Сражайся, безухий заяц! — не сразу справился с дыханием противник. — Ты опять струсил?!

Насколько Кирилл успел разобраться в местной боевой этике, в данной ситуации мавчувен был скорее не прав, чем наоборот: противник (то есть Чаяк) потребовал перерыва (не важно, с какой мотивировкой!), а он вроде как желает немедленного «продолжения банкета». Разве так поступают настоящие воины?! Ай-я-яй...

Последнее замечание Чаяк пропустил мимо ушей как недостойное внимания и продолжал вещать с важным видом:

— Только мне некогда ждать, пока у тебя перестанут дрожать руки! Мой лучший друг Кирь одержим Ньхутьяга, и я должен помочь ему свершить месть. Потом я приду и убью тебя, твоего сына и твою старую жену. Твоих оленей и твою дочь я заберу с собой. Она будет питаться отбросами, а во время пурги или в сильный мороз станет выносить сосуды с дерьмом из моего полога!

«Нет, ну каков мерзавец! — почти восхитился учёный. — И ёжику понятно, что драться с этим местным самородком он боится (похоже, уже пробовал!), а повернул дело так, что и не придерёшься! И меня приплёл, гад! Интересно, как мавчувен выкрутится?»

— О, да! — насмешливо сказал старик, усаживаясь на снег. — У тебя очень важное дело, которое нельзя откладывать. Боюсь только, что, пока ты будешь занят, предки призовут меня к себе, а мой сын успеет состариться. Неужели ты лишишь меня удовольствия видеть твой предсмертный танец? Я сам готов помочь твоему другу избавиться от Ньхутьяга, только согласись поскорее умереть!

«Изящный выпад! — оценил Кирилл. — Ну, Чаяк, твой ход!»

— Ты?! Помочь?! — притворно изумился таучин. — Да ты и представить не сможешь, кому нам надо отомстить!

— Где уж мне старому... — с не менее фальшивой скорбью вздохнул мавчувен. — А ты скажи — пусть все посмеются!

— Ну, смейся! — выпятил грудь таучин. — Наш кровный враг — главный менгит на этой реке. Его зовут «Атмана Сысакав»!

Пожилой, бесстрашный и, наверное, почти непобедимый мавчувенский воин сидел, расслабленно опустив плечи, и рассматривал снег перед собой. Едва отзвучали хвастливые слова, как что-то случилось и с ним, и с окружающим пространством. Тихо вскрикнула за спиной дочь, коротко простонал, стиснув зубы, сын.

Старик вздрогнул и медленно поднял голову.

Уставился в глаза Чаяка.

И оба замерли.

Зрители молчали, понимая, что происходит необычное.

— Ладно, — первым нарушил тишину Чаяк. Он отвёл взгляд и как-то смущённо покрутил головой, словно разминал шею. — Ладно, чего уж там...

Позже Кирилл сумел правильно сформулировать вопросы и получить на них внятные ответы, которые отчасти удовлетворили его любопытство. Мхатью в детстве был захвачен в плен таучинами и несколько лет провёл среди них. Потом, войдя в силу, он сбежал, похитив оленью упряжку. Парней, отправленных за ним в погоню, беглец убил — одного из засады, а другого одолел в рукопашной. До своих он добрался обмороженным и полуживым от голода. Там он не встретил тёплого приёма — родственники его погибли, а для остальных он стал почти таучином. Тем не менее парень выжил, но ему пришлось устраиваться в одиночку. Физически сильным он был от природы, а у таучинов позаимствовал бесстрашие, лёгкое отношение к смерти и кое-какие воинские навыки. А также чуждое соплеменникам сознание, что оленей надо иметь как можно больше. В общем, Мхатью обзавёлся семьёй и стал кочевать отдельно от всех — сам по себе — постепенно повышая своё благосостояние. Такое положение имело свои преимущества и недостатки: от желающих пограбить приходилось отбиваться в одиночку, но и не нужно было делиться с полуоседлыми соплеменниками во время их регулярных голодовок.

Кирилл и раньше-то не слишком обольщался, однако первые же часы «главнокомандования» показали, что всё обстоит ещё смешнее. Авторитет власти (любой!) у таучинов предельно низок, и принимать решения можно лишь такие, которые не вызовут резкого протеста у «подчинённых». Кроме того, «войско» представляет, по сути, почти неструктурированную толпу, механизма управления которой не существует. Вовсе не факт, что такой механизм можно создать, даже имея на это время и полномочия: любая дисциплина держится в первую очередь на страхе и корысти, а они проявлены у таучинов довольно слабо — дикари-с!

«Что ж, значит, будем исходить из того, что есть, а не из того, чего хочется, — вздохнул главный воин. — Мы идём отбивать чужое стадо. Но сначала устроим идеологическую диверсию».

— Послушай, Мхатью, — сказал мавчувену таучинский предводитель, — мне кажется, что стадо Кытмака мы сможем найти и без тебя. Ты просто расскажешь, как удобней к нему подобраться.

— Расскажу, — кивнул старый воин.

— А к тебе будет другое предложение, — продолжил Кирилл. — У нас в плену есть несколько мавчувенов — они, конечно, тебе не родственники, но всё-таки вы одной крови.

— Зачем ты говоришь мне это? — Недоумённый взгляд тёмно-карих глаз.

— Ты их спасёшь, — усмехнулся учёный. — Как бы. Устроишь им побег — как бы.

— Не понял...

— Объясняю: мы их отпустим, но они должны думать, что сбежали сами — с твоей помощью.

— Куда им бежать?

— К деревянному стойбищу, конечно. Под защиту менгитов!

— Всё равно не понимаю, — признался мавчувен.

— Пусть русским передадут, что пришли люди, которые побывали в плену у таучинов. Вас начнут расспрашивать о нас. И вы всё расскажете — и менгитам, и соплеменникам.

— Что мы должны говорить? — Мхатью, кажется, начал что-то понимать.

— Правду, конечно! Таучины не боятся русских, они смеются над ними. Потому что русскими командует беременная баба.

— Это действительно так?!

— Брюхо у командира большое, — пожал плечами Кирилл. — Об этом, наверное, многие знают. А вот бывают ли у русских женщин усы — здесь не знает никто, верно?

— Верно...

— И ещё: таучины грозятся истребить всех, кто согласился дружить с менгитами, кто помогает им.

Скоро все убедятся, что эти злобные демоны никого не могут защитить — даже себя! — Кирилл сделал многозначительную паузу. — Ты сможешь сделать так, чтобы эти слова услышали и твои соплеменники, и русские?

— Да! — не колеблясь ответил Мхатью.

— А не умереть, остаться в «нижней» тундре — хотя бы ради мести! — ты сможешь?

— Ну... — На сей раз мавчувен заколебался. — Наверное...

— Тогда за дело!

Слова «клятвы» ещё не стёрлись в памяти воинов, так что организовать фальшивый побег было не трудно. По требованию командира люди должны были кричать грозно, но двигаться медленно, стрелять быстро, но мимо. Что ж, наверное, это у главного воина юмор такой — так утончённо он издевается над противником. Впрочем, не исключено, что он так колдует — пытается передать врагам мистическую порчу.

«Будем надеяться, что у них получится, — думал Кирилл, глядя вслед удаляющимся упряжкам. — Не знаю уж, как поступит атаман Шишаков, но я, окажись на его месте, не смог бы найти повод отсидеться в крепости — или что там они успели построить?»

К тому времени, когда Кирилл начал воспринимать и понимать окружающий мир, таучинское воинство всё ещё находилось в пути. Собственно говоря, это было не целенаправленное движение куда-то, не путь-дорога, которую надо пройти как можно быстрее, а этакое кочевье, в котором скорость движения и направление определяется в основном интересами оленьего стада. Тем не менее некоторая целенаправленность всё-таки прослеживалась — поближе к местам исконного обитания участников похода. Попав в «родной» район, та или иная группа отделялась, уводя с собой часть оленей. И наоборот — некоторые семьи из встреченных по пути малооленных стойбищ или просто бессемейные молодые люди выражали желание присоединиться к возвращающейся «армии», дабы помочь пасти добычу, поскольку она создавала новые «рабочие места» в тундре.

Параллельно шёл процесс формирования и распространения пышного букета легенд и сказаний о совершенных подвигах. Это было именно устное народное творчество, а не простая передача информации. Его таучинской спецификой являлось то, что фигуры главных действующих лиц, включая «кивающего» Кирилла, не возвеличивались, не превозносились до небес, а наоборот — как-то меркли, размывались, растворялись в основном участнике событий — «мы», «наши», «таучины». С противником же происходило обратное — служилые и их союзники превращались в жалких прихвостней титанической фигуры «главного менгита».

Процесс рождения эпоса, наверное, был весьма интересен с научной точки зрения, но Кириллу было не до науки. И не только из-за того, что его мучили головные боли. Удар по башке что-то повернул в его сознании, что-то сдвинул — попросту говоря, демон Ньхутьяга покинул его. Демон, значит, отвязался, и Кирилл, оставшись в одиночестве, никак не мог понять, как же он на всё это сподобился: «Столько жизней — и зачем?! Какой во всём этом смысл? Уж если империя взялась кого-то покорять, то она покорит — будьте благонадёжны! Не битьём, так катаньем, не кнутом, так пряником, не штыком, так водкой! Сопротивляться — только лить лишнюю кровь. Если и нужно за что-то бороться, так это за мир — пусть даже «несправедливый»! Ну да: сражаться за мир до последней капли крови... И лучше — вражеской!»

С окончанием военных действий призрак центрального руководства окончательно растаял. Зная таучинскую вспыльчивость, следовало ожидать массы конфликтов всевозможной тяжести из-за добычи. Ссоры, конечно, возникали, дело даже доходило до поединков — борьбы на снегу в полуголом виде. Но не более того! В основном народ умудрялся как-то договариваться. Кирилл не сразу понял, что именно этот переговорный процесс всё ещё держит вместе основную массу участников похода. Вмешиваться в него не имело ни малейшего смысла — интересы Кирилла по старой памяти представлял Чаяк, а сам он вновь сделался фигурой хоть и известной, но маловлиятельной.

Отказавшись от участия в «посиделках», Кирилл лишил себя удовольствия послушать, как его хитромудрый «друг» проводит в жизнь свой новый «коммерческий» план. Его познакомили лишь с результатами. А суть дела была в следующем.

Столь великое и успешное деяние, свершённое таучинами, не обошлось, конечно, без помощи всемогущего демона Тгелета — не забыли предшествующие события? За это его нужно отблагодарить — кто против? Особенно если учесть, что перед началом похода никаких жертв не приносилось — помните? Значит, теперь надо воздать сторицей — есть возражения? Возражений, конечно, нет — мы ещё и попробуем перещеголять друг друга своей щедростью, но уж больно туда идти не хочется — не по пути совсем... Да и зима кончается... В общем, как-то что-то... Ладно! Тогда Чаяк расстарается для общества! Пусть ему отдадут жертвенных оленей, и он отправится с ними к обиталищу Тгелета!

«Ну да, — мысленно усмехнулся Кирилл, — при существующем здесь уровне отчётности и подотчётности можно считать, что ему просто подарят лучшую часть стада — ай да Чаяк! Можно поспорить, что акта „приёма-сдачи“ с печатями и подписями от него никто не потребует!»

— Ты, конечно, пойдёшь со мной, Кирь? — спросил «друг». — У тебя с Тгелетом особые отношения — об этом все знают!

— Слушай, Чаяк! У меня болит голова... Но это — ерунда! Главное, что такая...

«...что такая походная жизнь сидит у меня в печёнках! Я хочу к жене — к Луноликой! — хотел сказать Кирилл, но вовремя осёкся. — Всё это аргументы, недостойные мужчины — по таучинским понятиям, конечно. Нужно придумать что-то другое, но... Но что за намёк про особые отношения? О которых к тому же все знают? А ведь, похоже, он опять меня „подставил"! Точнее, выставил в качестве аргумента, чтобы ответственную (и прибыльную!) миссию поручили именно ему! То есть у Киря „особые отношения", а Чаяк ему первый друг. Значит... Чёрт, ведь придётся соглашаться! Ладно, зато побываю возле „ворот" в родной мир, хотя это, конечно, бесполезно — мне здесь париться ещё два года».

— ...что такая... что такое дело надолго задержит нас, — продолжил Кирилл своё высказывание. — Может начаться весенняя распутица!

— Не беспокойся, друг, — мы успеем! — заверил Чаяк.