Обоз охранялся толково. Хоть до Киева однодневный переход, не поленились соорудить полукруг, привычно скрывая купцов за тяжкими повозками. Костёр едва заметен, караульные бодрствуют, но за высокими травами не разглядеть рдеющих углей, лишь изредка взметнутся к небу лёгкие искры, вращаясь светлячками над колыбелью, даровавшей им краткую жизнь.

Со стороны степи слышится негромкий шум. Караульные, переглянувшись, поспешно отодвинулись в темноту. Так и есть: путник направляется к лагерю, тащится медленно, напевая себе под нос, может, борется с дремотой, может, надеется предупредить стражей. Ночью недалеко до беды, стрела не разбирает, кто с миром, кто со сварой.

К всаднику, ведущему усталого коня за узду, подскочили с двух сторон, угрожая лёгкими копьями, наказали стоять, вопрошали: кто такой да откуда. Но страха не было. Чего бояться дурачка, который заплутал в степи? Видно, едва ноги волочит, да и конь бредёт тяжко, придавленный тушей косули. Охотник!

Сели к костру, слушая сбивчивые пояснения, надеясь, что вдоволь наедятся свежего мяса, ночь короче за разговором, да и нежданная добыча в радость. Ему-то всё едино, на жаре мясо стухнет, до города не довезёт. Кромсали свежую тушку, аромат смаженины тянулся над стоянкой, слушали, как молодой княжич, ишь ты, самого Святослава сын, увлёкся погоней и потерял спутников, посмеивались. Но смешного мало, кто не плутал в степи, кто не сталкивался с бессильем человека, теряющего ориентиры в море степных трав? Эх-х, степь, степь, место охоты, место страстных сеч, раздолье, которому нет предела, желанные выпасы, вожделенные богатства разнотравья. Сколько войн ведётся за это богатство, сколько народов, вытесняя друг друга, катят в повозках, перегоняя стада от колодца к реке, от озера к колодцу! А сколько ещё будет кровавых схваток, столкновений, войн? И с молодым охотником тоже не просто. Сидит у костра, радуется, что не один, а не может смекнуть очевидного: в караване у купцов-рахдонитов[1] не только шкуры да меха, не только мёд — есть и рабы. Чем он, молодой да статный, не добыча? Пусть спит, утром купцы решат судьбу потерявшегося. Пусть успокоится, наестся досыта, а там...

Княжич меж тем ожил. Перекусив у огня, помогал воинам разделать тушку косули, хвастал точными выстрелами, повторяя в который раз, куда метил. Собирал сухую траву, тащил к костру, подбрасывал в огонь, а потом побежал обмыться, благо река близко. Возился возле реки, шумно фыркал, вода тепла, и купание в ночи приятно; воины прислушивались сперва, опасаясь, что глупец сбежит, но потом успокоились. Куда ему? Конь-то совсем притомился, прилёг поблизости, а без коня далеко ль убежишь?

От костра тянуло тёплым ароматным дымком, мирное затишье влекло дрёму, что стражнику не внове, в том суть службы — уметь устоять, уметь отогнать сонливость. Да только веки больно тяжки... что за гадость накидал малец в костёр? Дым необычно густой, тянется как патока, сладко одурманивает лежащих.

Отругать дурачка, что ли? Воин привстал, надумав прикрикнуть на глупого чужака, натащившего к костру сырой травы, но в глазах померкло, вспыхнули огненные пятна, как бывает, когда застоявшаяся кровь приливает к голове, а потом вновь обступила темнота. Страж опустился на землю, присел на смятые травы, мельком подумал о воде, неплохо б плеснуть в лицо да смочить затылок. Но тишина притупила чувства, опасения затерялись, ещё один-два вдоха, сладкий дым... и последний страж уснул. От реки медленно брёл охотник, обтирая тело пучком травы, согреваясь и отгоняя истому. Ему тоже довелось прихватить дремотного дыма, хоть и ведома сила малой щепотки, подброшенной в кострище[2]. Оглядев спящих, княжич, жалея уже, что назвался собственным именем, знакомых среди стражи не нашлось, выходит, зря открылся, высоко вскинул руку и взмахнул сорочкой. На фоне костра его далеко видать. Кому надо, углядят.

Поспешил к лошадям, поднимая в первую очередь своего, приморившегося, не оставлять же купцам, верно?

В тишине к каравану приспели друзья, тёмные тени, прильнувшие к спинам. Отгоняли выбранных лошадей в степь, снимали путы и, приточив добрых скакунов к своим невысоким сивкам-буркам, спешили прочь. Каждый вздох спящего тела, каждый стон или неясное бормотание от стана, от повозок, словно острым наконечником, жалили в сердце. Стража спит, но остальных-то никто не приворожил. Любой может углядеть разбой, проснувшись по нужде иль от жары летней, поднять крик, и тогда не миновать крови! А кому нужна кровь? Угнать коней — одно, а уж разбойничать на дорогах-шляхах степных — совсем иное!

Вот уже не видно костра, не высмотреть в темноте далёкого стана купцов хазарских, и можно наконец подстегнуть лошадку, припустить побыстрее, стремясь уйти до рассвета как можно дальше.

— Ушли! — возбуждённо вскрикнул Макар, приблизившись к молодому князю Владимиру. В темноте не разглядеть лица, но Владимир угадал: друга распирает безудержная радость. Макарий — хохотун каких поискать; кажется, и смерть его веселит, даже в ней он найдёт несуразное и потешное.

— Тихо ты! Торопыга! — откликнулся князь, стараясь образумить соратников. — Какое ушли? Вся ночь впереди... стой! Постойте ж! А где река?

Владимир всё ещё испытывал слабость, видать, крепок дым чародейский, не зря ведун нахваливал, голова тяжела, и свежий ветер, холодящий лицо, не спасает. Спроси его сейчас, где река, куда поворачивать далее, не ответит. Вон, кажется, по левой руке блеснули отражённые звёзды, стало быть — там рукав и нужно брать правей.

— Как где? Там! — Отставший Тимка указывает чуть не обратно, за спину. Наверно, перепугался до смерти, подумал Владимир и усмехнулся: — Да ты укажешь! Сколько коней прихватил? Двоих? Руки дрожат, поди...

— Что руки! Думал, грудь разорвёт, дыхалку перехватило напрочь! — не скрывал страха простодушный Тимофей. Его светлые волосы и ночью видать издали, не то что чёрные вихры Макара. — Ничо, доброму вору всё впору!

— А хороши кони, верно, Влодко? — Макар, пытаясь успокоить, пригладил гриву ближнего скакуна.

— Хороши, хороши! — ответил заводила и подстегнул своего коня. Он понимал, что рано праздновать успех, до города ещё далеко, а у хазар хватает воинов и умелых следопытов, чтоб настигнуть куцый отряд. Надо торопиться, уходить, уходить, иначе беды не миновать.

Долго, очень долго скакали молча, приглядывая за чужими скакунами, перевязывая верёвки не раз, всё никак не могли наловчиться верно выбирать длину поводка. Нужно и животным дать свободу, и не позволять связкам путаться во время быстрой скачки. Иначе лошади собьются в тесную кучу, начнут кусаться. Вязать днём всё ж привычней, а тут всё не так, и пальцы скользят от пота, и чужие лошади норовят вырваться, и спешка мешает на каждом шагу.

А ночь изменилась. Где-нигде проскакивают дальние всполохи, ветер крепчает, близится гроза, и по небу потянуло рваные лоскутья облаков. Тёмные пятна скрывают ясные зори, и лишь на фоне яркого свечения луны заметно, что облака ещё не налились силой, легковесны и слоисты. Но вскоре задождит. Оно бы неплохо, только впотьмах нелегко сыскать верный путь.

— Притомились? — спросил Владимир, остановившись на время, чтоб подбодрить воинство.

— Да, знатные конокрады! — смеётся Макар. — Меч им подавай булатный, стрелы с оперением, а сами? Двух коней угнать не могут!

— Это кто ж немочный? — впервые за весь вечер вопрошает Савелий. Савушка молчун, всегда выжидает, не любит торопливости, зато и ценится им сказанное. — Не поем, так не могу, а поем, так ног не сволоку!

— А все немочные! — вдруг горячо встрял Крутко, Крутобором его никто никогда не кликал, хотя в уме держали, парень-то не прост и в дружине заметен. Владимир удивлялся: твёрже Крутка молодцев не встречал. В прошлом году на охоте волчара прыгнул на грудь, прогрыз руку до кости, а Крутко перемотал локоть и никому ни слова. Лишь в бане углядели. Соромился, что сплоховал, не сшиб ножом на лету. Сейчас он приблизился к Владимиру и, привстав на стременах, указал рукой на светлеющую кромку неба: — Где восходит, а? А мы куда завернули?

Спохватились, стали вглядываться в горизонт, смекнули — прав Крутко. Они ведь не туда направляются. И теперь не скажешь, куда занесло, сколько они уже отбежали по степи, а всё не туда.

— Эх-ма! Надо б по-над рекой тянуть! — огорчился Макар.

— Нет, не верно! — сопит Савелий. — Река здесь петляет! А нам надо напрямки!

— Нечего стонать! — бодрится Владимир, отвлекая парней от скверных раздумий. — Нам сейчас дождь поможет, смоет следы, и поминай как звали! А изгибы наши им загадка! Поди догадайся, чего крутились, то ль следы путали, то ли к скрытому отряду поспешали. Всё хазарам трудней, у нас все стороны открыты, а им надобно домыслить — куда мы направились.

Про себя же подумал, вот те раз, голова чумная, видел же, что отравился дымом, чего ж не попросил товарищей вести ватагу? Выходит, сам виноват! Теперь-то надо наверстать упущенное.

Ветер и впрямь всё сильней, резче рвёт рубахи, холодит взопревшую кожу, развевает хвосты породистых коней. Луна всё чаще тонет в сочно серых облаках, напоминающих скверное вино в подвальной бочке, синеватое и мутное. Спешка и торопливость, желание во что бы то ни стало уйти порождают суетливость, напряжение. Отряд уходит всё дальше в степь, надеясь отыскать путь к свободе. А в том, что погоня будет, никто не сомневается. Даже Крутко молчит, не вступает в споры, не желая вносить разлад в сообщество. Хотя и поглядывает назад, озирается, прикидывая, где должна быть дорога к Киеву, куда, как известно, язык приведёт.

Невысокий холм, с которого видать реку, обрывистый склон, камыши. Ватага приблизилась к воде и стала. Поить лошадей нельзя, можно загубить до смерти, но по реке пытались прикинуть дальнейший путь.

— Это где мы? — спросил Макар, но голос его заглушило мерным громыханьем. Накатывал ливень. Вдали молнии рассекали небеса и яростно поливали тугую упругость степи. Здесь едва капало, но чувствовалось: скоро прорвётся незримая препона и тяжкий дождь обрушится на летнюю землю.

— Чего гадать? — крикнул Тимка. — Идём над рекой, там и смекнём!

Владимир хотел согласиться, но в мгновение тишины услыхал, как чертыхнулся Савелий, и невесело засмеялся Крутко.

— Что? Чего скалишься? — озлился он. — Говори!

— Сам не видишь? Мы ниже вышли... ниже стана, к реке! Сам леший нами вертел! Не иначе!

— Как ниже? Как? — вскинулся Макар.

Владимир не стал спорить, огляделся и запоздало постиг правду. Они действительно сомкнули круг, вышли к месту, с которого бежали, только на пару вёрст ниже по течению. Вместо желанной дороги на Киев перед ними лежала грозовая степь, а хазары и ограбленный караван близко. Впереди, а не за спиной! Если б не утренний ливень, смешавший небо с землёй, шумно поливающий густые заросли, если б не ворчанье грома, может, и повозки б разглядели!

— От братья, как бывает! — натужно улыбнулся княжий сын и, склоняясь к друзьям, наказал: — Пройдём по-над берегом! Спустимся к воде и пойдём!

— Куда? К купцам? — Макар схватился руками за голову, не веря услышанному.

— Они уже снялись! Скорей всего, ищут нас, верно? Пойдём по следам, по кругу, слышите? Чуть рассветёт, отвернём к закатной стороне, тогда уж не ошибёмся. Ну, двинули! Чего стоять? Первые вёрсты пройдём шагом, а после согреемся...

Он снова вёл отряд, хотя веры в успех, подобной звонкой песне, не было. Знал одно: кто горюет и отчаивается, гибнет в первую очередь. А ему — воеводе куцего воинства — не пристало выказывать слабость. Леший ли их завёл, степь ли подшутила, неважно! Кто хочет выплыть — гребёт, кто стонет — захлебнётся!

Усталые, мокрые, продрогшие и злые, они крались вдоль берега, моля Даждьбога о милости. Кто скроет их, кроме него? Кто спасёт? Или они прогневили скотьего бога — всесильного Велеса? Угнали лошадей, а ему не нравится воровство? А может, виной всему дым, коим Владимир нагонял сон на стражу? Чего гадать? Поздно... поздно жалеть о содеянном, надо уносить ноги.

— Скажи, Влодко, а что станешь делать, коли отец не даст рати? Не даст города? — спросил Макар. Он, как и все, ждал перемен в судьбе друга, зная, что Святославу нужны верные посадники. Вятичей нужно придержать, Тверь никак не смирится с властью Киева, да и в степях не хватает дружины. Встречать печенегов — задача воина. А крупные города пока Владимиру не доверят. На то есть старшие братья, Ярополк да Олег. Ярополк совместно с отцом сидит в Киеве, а Олег неподалёку в Овруче. Они уже княжат, не то что Владимир. В Новгороде всё больше слушают Добрыню, а не молодого Владимира. И это обидно.

— Ныне не даст, завтра даст, — ответил друг. Ему неприятно думать о плохом обороте, устал ждать лучшего. И Макар понял, отстал. Хотя и ему, и всей ватаге хочется поскорей покинуть Киев и жить своей жизнью, полагаясь на отвагу, верных друзей, воинское счастье да удачу.

— Что будет, то и будет, — басит Савелий, с укором поглядывая на Макара, мол, что ж ты бередишь рану. — На нашу душу хватит ратных дел. А Киевом править или Коростенем — это как князь решит. Всюду нужно умение да сноровка.

Всё свершили как задумали. Отсчитали вёрсты, взобрались на возвышающийся берег, стараясь выглядеть опасность, — и снова не смогли понять, где оказались. Добро хоть каравана не видно, но и места стоянки не найти. Виновен ливень? Легко сказать, но дождь уже почти стих, светло, часть неба быстро очистилась от мрачной серости. А всё равно не узнать места. Как в таком разе высмотреть следы? Куда двигаться? Навстречу проклятым купцам?

— Не робей, хоробры! — твердит Тимка, изгоняя собственный страх. — Теперь видать, где восход, где сторона закатная. Не заплутаем.

Верно. Теперь надо пройти глубже, отбежать от реки, а потом уж сворачивать к северу. Так и поступили, поставив первым Савелия, сам вызвался, осерчав на проделки лешего. Бормоча под нос заклинания, отправились вслед за провожатым. Владимир ехал в хвосте, что не мешало ему спорить с Макаром, не к месту пошутившим над горе-конокрадами.

— То разве просто лошади? — возмутился атаман. — Или мы глупцы азартные, за славой погнались да за удалью? Нет, Макарушка, то небесные скакуны, тонконогие, высокие, крепкие. Такой конь — основа конницы Византии, берёт и всадника, и всю стальную тяжесть. Сам видел копьё рыцарское, не чета сулице, помнишь? А конская бронь, её ведь не каждый на коня вскинет, пластины железные, кольца, нагрудник. Наши лошадки того не выдюжат. Понимаешь? И где прикажешь брать лошадей для войска? Закупать?

— Верно, Володко, — гудит Савелий. — Будут свои лошадки, будет и приплод.

— А что? Будет и табун, если сумеем схоронить скакунов. Найдём где, у нас лесов хватает.

— Что войско ныне на рослых конях, то всем ведомо, — откликнулся Крутко и вскинул руку. — А погодите-ка! Сейчас не о конях спор, время разобраться, куда бежать!

Он указал на холм, который венчали несколько деревьев, самой высокой оказалась разлапистая ель.

— Кто полезет? — предложил Крутко, покосившись на Владимира. Он всегда так, решит за голову, а после стыдится вольности.

Полез Макар. С седла дотянулся до крепкой ветки, а далее как сумел, проклиная колючие иголки, обдирая кору, взобрался высоченько, так что снизу страшно глядеть. Клонится верхушка, сотрясается, обломки веток порхают, шелестят по влажной хвое, пахучая дождевая роса сыплется, а его и не слышно.

— Что там? Что видно? — беспокоится Владимир. Прихвати их в эту пору вороги, как отбежишь? Как своего покинешь? Глупо сидеть и дожидаться врага, но и ходить наугад негоже.

— Погоди-и... — несётся сверху. Видно — скользит вниз дозорный. Нагляделся уже, значит, будет польза. Макар от своего не отступит, упрямый, хоть ростом мал и собой неприметен. Зато вёрткий, острый на язык. Без него и вечерницы скучны, и свадьба, и кулачные поединки.

Спустился, отряхивает иголки с льняной сорочки, смахивает с лица паутину, поясняет:

— Там река изгибается, петлёй поперёк пути лежит. Надо снова против тени править, а уж версты через три, а то и пять, уж как решите, повертать на левую руку.

— Ты стороны не спутал? — переспросил Владимир. Макар кисло скривился, покачал головой, улыбнулся:

— Всяк норовит малого обидеть! А ещё князь! Лезь сам, проверь, а?

— Нечо шутковать. Поехали!

И снова погнали по степи, проклиная собственную оплошность, ведь по мокрой траве так быстро не пробежишь, грязь налипает на копыта, скользят кони, выдыхаются. Может, первое время прохлада кажется спасением, но вскоре солнце взошло; пар над землёй плотный, хоть черпай пригоршней, и каждая верста стала мукой. Пот заливает глаза, дышать трудно, лошади жадно срывают губами росные стебли, но не находят утоления. И мелькают стебли перед взором, стелются мокрые травы, светлыми пятнами опадает трава, и кажется, нет конца этой беспрестанной дороге, словно кто вертит перед глазами пёструю ленту, дёргая её то скорее, то медленнее, доводя до головокружения даже самых выносливых, самых неутомимых всадников. А уж тем, кто впервые принуждён не слезать с седла, подобная дорога — испытание, подобное зубной боли. Не так страшна сама боль, как её неизбежность, наплывы, длительное постоянство, которому не видно конца.

Близилось время полуденное, когда вспомнили о еде, да Владимир откладывал, хотел отбежать, нагоняя потерянное. Приметили холм, весьма схожий с тем, что был на рассвете: тоже деревья стоят, пара валунов, словно зубы, торчит, разрывая землю.

— Добежим? — предложил вожак, догоняя Савелия. — Там и передохнем, до города, поди, недалече!

Ускорив ход, поспешали к месту отдыха, тянулись с радостью, думая лишь о глотке водицы да подсоленной лепёшке с запечёнными ломтиками сала. Известно, проголодались! Но как ни сладка трапеза, а всё ж, приспев к холму, остановились в растерянности и умолкли. Радость развеяло, и глаза испуганно созерцали знакомый холм, улавливали то одну деталь, то другую, отказываясь верить очевидному.

— Не может быть того! — процедил Савелий. — Не может!

— Да что ж это... что ж это, братья?!

— Нет, нет, погодите, гляньте с другого бока! — кричит Макар.

Отряд вернулся к тому самому холму с елью! К тому самому возвышению, вновь свершив круг по степи! Поняли ошибку, разглядев на траве свои же следы. Слов не было, наспех привязав коней, упали на землю. Падали в траву, сминая васильки, сбивая жёлтую пыльцу мелких соцветий чистотела, негодуя и проклиная всё на свете.

Не только бессилье опустошило, не только усталость спеленала всадников, но и необъяснимая игра неведомых сил, заставившая вновь бежать по кругу! Макар даже к дереву поднялся, чтоб отыскать обломанные ветки, и со стоном сполз в траву. Та самая ель, тот самый холм!

Время уже за полдень. А дорога вся впереди! И сил всё меньше, и прежней дерзости нет в помине. Набеги сейчас хазары, пропали б воины вместе с князем. Потому что больше всего страшит необъяснимое, неведомое.

— Не знаю, боги ли нас карают, или леший водит, а только верю: всё же выйдем к городу, всё к лучшему! — соврал Владимир, надеясь упрямством одолеть неведомое проклятье. Что их держит и водит кругами нечистая сила, понятно каждому, но как знать, может, к лучшему? Ведь преследователи до сих пор не видны.

— Эх, шутил бы чёрт с бесом, а домовой с лешим. — Приподнялся Крутко, сбросил наземь торбу с едой и предложил: — Давайте поснедаем, братья!

Развернул дорожное, отрезал краюху хлеба и, приняв спокойный вид, стал рассказывать бывальщину, запивая пищу водой из оплетённой баклаги. Остальные, переглянувшись, последовали его примеру. И вправду, пора подкрепиться, совсем из сил выбились. Да и коням не повредит урвать сочной травушки.

— Слыхали, как Олег брал Царьград? Давно было, а мне дед сказывал, что дружина вышла к городу на лодьях, да не по воде, а посуху! По воде ходить — смерть искать, есть у василевса греческий огонь, который водой не залить. В море все лодьи вмиг спалят, есть у них катапульты, и кидают глиняные бочки с огнём на сто сажен!

— Да сказки это! — едва успевая прожевать, спешил возразить горячий Макар. — Как это, огонь водой не залить? Чародеи твои греки, что ли?

— Зря насмехаешься, Макар, — возразил Савелий. Он отломил кусок лепёшки, сочно поблескивающей свиным жиром, и, растирая жир пальцами, указал другу: — Видал, как жир горит, когда попадёт на солому? А как смола пучится и кипит в огне? Есть у греков зелье, что в воде не гаснет, есть.

— Вот я и говорю, вышли дружиной со степи, да на парусах, каждая лодья как повозка-мажара, на колёсах! Так было! Но не то главное, братья. Как Олег дань брал, все знают, славное время, и дружина отважная. А вот скажите мне, кто помогал князю Олегу лодьи посуху двигать? А? Или скажете, сами катились?

Трапезники задумались, Макар покосился на Владимира, возмущаясь его молчанием, здесь плетут побасёнки завиральные, а головной и ухом не ведёт. Может, так оно и нужно, чем бы дети ни тешились, абы не плакали? Крутко заботится, чтоб забыли о западне, в которой они вертятся столько времени, вот и болтает глупости.

— Ну и кто же помогал? — спросил Владимир. Он, как и другие, не мог понять, к чему всё сказанное, как оно относится к ним, беспутным?

— Хотите верьте, хотите нет, а помогал бог! Только не Даждьбог, не Хорст, не Перун с молниями. Нет... был у Олега свой бог... вроде друга близкого! Он мог лодьи поднять, чтоб колёса поставить! Мог ветер нагнать в паруса и двигать всё войско к городу! Мог много чудесного свершить, так-то!

— Да? И где же он ныне? — усмехается Макар. — Нам тоже не помешает, особо сейчас, лодью на колёсах да ветер в паруса. Чтоб подкатить к Киеву, как норманны, да не Днепром, а сушей! Хотел бы я на то поглядеть...

— Да, — кивнул Крутко, — мало богам молиться, петухов резать, костры жечь, жертвы приносить. Всё это не шибко помогает. Однако ж случается дивное, ведовство али ещё что, а случается. Есть волхвы или богом отмеченные ведуны, такое творят, что и сказывать страшно. Вы как хотите, а я деду верю!

Посидели молча, слушая лишь степь, спокойную и живую, в обычный летний день. Казалось, нет силы, что сдвинет их с места, настолько усталость велика. Но Владимир всё ж поднялся и пошёл к высокой ели. Сам решил взобраться наверх, поглядеть, что и где. Приладился, перебираясь с ветки на ветку, благо их хватает, поднялся к верхушке. Присмотрелся к обломкам, чтоб не рисковать понапрасну, опираясь на те ветви, что Макара выдержали, прижался к стволу, чувствуя, как липнут ладони к смолистому дереву, огляделся. Теперь и он мог видеть дальние горизонты, петляющую реку, степь, темнеющие перелески. И обоз. Да, да, тот самый обоз, который они лишили десятка знатных лошадей. Купцы уже прошли мимо, сместились на юг, приближаясь к реке, знать, скоро погрузятся на лодки. Им ведь только за пороги пройти, а дальше Днепр понесёт. И товары погрузят, и стража, упустившая ночных воров, с караваном отправится. Значит, вправду не хотел худого леший, водил по кругу, да не зря. Теперь дорога на Киев свободна, купцы уже далече, и верные охоронцы с ними. Вздохнул, ещё раз пригляделся к приметам, прикидывая, куда двигаться отряду, и медленно, выбирая надёжные сучья, стал спускаться.

— Ну, что видать? Где петля? А? — кричит Макар, не дождавшись, пока головной спустится вниз. Верные друзья с надеждой глядят на молодого атамана, будущего князя и повелителя.

— Видать добре! Петля там! — кратко пояснил Владимир и указал нужные стороны. — А обоз уже прошёл, сам видел, так что дорога открыта!

— Погоди, погоди, как это? — не верит Макар. Ведь он, вернувшись, указал совсем иное направление. — Ты не путаешь?

— Хватит, Макар! — уже серьёзно сердится Владимир. — Пора ехать.

Но как может успокоиться самый настырный из друзей? Если его выставляют глупым обманщиком? Нет, полез на дерево, сперва сам Макар, после и Тимка. Чтоб рассудить, нужен третий, верно?

— Да никто его не винит, — поясняет князь Крутку. — Как сложилось, так сложилось. Ушёл обоз, и славно! Самое время возвращаться!

Вскоре спустились верхолазы, притихший Макар долго бормотал проклятья и старался ехать позади. Видно, не мог понять, как его угораздило спутать стороны. И уже в Киеве, вечером, приближаясь к крепостной стене, догнал Владимира и признался:

— Клянусь, Володко, чем хочешь поклянусь, не там была река, не там! И всё иначе виделось! Хоть сейчас какая разница, да?

Владимир промолчал, утешения не помогут, и подумал, что миновавшая ночь многого стоит. Он и у ворот городских не верит, что всё завершилось. Кажется, метнёт ветер растёртую пыль в глаза, мигнёшь невольно и, открыв очи, снова увидишь бездорожье, вольную равнину у проклятого холма с высокой елью. Случись такое, он бы не удивился. Подумал так и сплюнул через левое плечо, ощутив холодок мурашек, проскользнувших по спине. Надо же, вот потешился леший от души, до сих пор страх холодит, пробирает до нутра, аж космы на голове шевелиться начинают. «Сгинь, нечистая! Дай покой!»

Тимофею казалось, что князь недобр к Владимиру. Со стороны-то неприметно, но, когда он стал вхож в палаты, когда из гридня дорос до воина, подружился с молодым княжичем, уловил излишнюю строгость, проявляемую Святославом к сыну. Скуп князь на похвалы, скуп, а ударить словом иль пятерней приласкать — эт запросто. Перво Тимка боялся князя: ну как же, все ведают, нрав у князя пылкий, гнев страшный. Но однажды, ещё до Новгородского княжения, Святослав его же упрекнул, остановив в закутке, у лестницы, прихватил плечо и спросил:

— Ты почему своего князя не боронишь? А? Вчера я ему рёбра вправлял, а ты смотрел? Это как? Или забыл, клятва умному страшна, а глупому смешна? Ты Владимиру в верности клялся!

— Так ведь... князь батюшка... — лепетал Тимофей, не решаясь скинуть цепкую руку. — Куда ж против князя?

— Князя? — удивился Святослав. — Тебе сын князь, а не я! Мало ли старому придёт в голову? Будешь стоять тихой тенью? Эдак забьют дитя спьяну, и не стать ему владыкой. Думаешь, тебя опосля пожалеют? Сказано, доброго чти, а злого не жалей!

Стоял Тимофей и не знал, что молвить. В распахнутой рубахе, близко, видел стареющую кожу князя, загорелую клином на груди, собравшуюся в махонькие старческие складочки, примечал редкие седые волосы и даже на серебряной цепочке разглядел тёмный налёт, ибо и цепь с оберегом ветха, и думал, что стар уже владыка, сам не ведает, чего требует. Но с другой стороны, прав он, прав, случись что с Владимиром, всем дружкам головы не сносить.

От набега Владимира отговорить не сумели, да он разве кого послушает, вот и получили, вернувшись, вместо ласки и благодарности выволочку от князя. Грозился отдать тупоголовых в городскую стражу, ворота караулить да коровьи лепёшки сгребать, мол, на большее не способны.

— Вы что, совсем не мыслите?! — кричал князь, затворив крепкие двери в горнице, и зыркал из-под косматых бровей на горе соратников.

— Угнали десяток лошадей, а мне с хазарами свариться? Или сына выдать на посмешище, на покарание? Не для того я звал тебя с Новгорода, неужто не понимаешь!

В горнице пахло тушёной капустой на свиных рёбрышках да свежим квасом, но вместо хлебосольства и похвалы герои выслушивали попрёки. Дворовая девка сдуру сунулась стол протирать, спешила кормить юных ратников, но Святослав шикнул, и она исчезла, прищемив подол тяжкой дверью. Её участливый взгляд подтолкнул Владимира к неуместному упрямству: вздумал спорить с князем, эх, не ко времени!

— То не просто лошади! Сам знаешь! Без таких коней не будет войска. Вот я и решил...

— Ты решил?! А с кем посоветовался? Или эти надоумили?

— У меня своя голова на плечах! — вспыхнул Владимир.

— Одна на плечах, да и та на ниточке! Как мне теперь с хазарами мириться? А? Они тех коней трижды сочтут, понимаешь?! Трижды!

Князь вскинул было руку, но, приметив Тимофея, дернувшего плечом в намерении перехватить, лишь махнул огорчённо и отвернулся.

— Ступайте с глаз! Герои!

Не поднимая голов, они прошли к дверям. В глаза бросились пятна пролитого жирного варева да кошачий волос, прилипший к щелям.

— Герои иль нет, а мне платить хазарам соромно! — огрызнулся Владимир. — Для того и нужны кони, чтоб не платить дань, а брать!

Когда шли через двор, князь, стоя у окна, окликнул их:

— Вот что, гоните лошадей к лесному урочищу. Там, где зимой медведя поднимали! Холите скакунов, сидите в глуши месяц, другой. Может, что придумаю!

Как ни старался Владимир крепиться, было видно, что упрёки Святослава болезненно задели его гордость. Хотел свершить славное, а оказался в дураках, и неведомо как отзовётся ночное геройство. Может, вместо княжения на близких землях ещё на год задержат в Киеве, как малолетнего шалопая. А ведь, оставляя Новгород, надеялся на иное.

Пришлось малой ватаге скакать в лесной угол, который не каждый воин без провожатого найдёт. Лошадей скрывать и самим скрываться. Понятно, на дальний выпас в лесах отправились не впятером, а полным десятком, прихватив оружие, шлемы да брони. Вышли малым обозом, заночевали в степи и на другой день добрались.

Тимка никогда не мнил себя умником, вырос в деревеньке, где пашней кормились да пасли скот.

Шкуры бычков продавали кожемякам в город, хлеб и мёд также покупали приезжие торгаши, так и шла степенная скучная жизнь. Осенью, под новый год, свадьбы, пиво, недолгие гулянья, зимой рыбалка да охота, а с оттепели начинался длинный монотонный труд. Земля, поля, огороды, выпасы, животина... Мало кому удавалось порвать этот круг, уехать в город, пристав к торговцам или к воинским старшинам. Тимка — приглянулся, тем и рад. О науке ратной и говорить не стоит, тяжко было, не только умения недоставало, навыка, но твёрдости духа и злости воинской. Потому и говорят в народе о воинах, хоробры. Не ратники, не пешие-конные, а просто — хоробры. Теперь-то и он стал воином. Служить молодому князю почётно, да и выгодно — а чего скрывать, или то великая тайна, что каждый ратник лелеет мечту стать десятником, сотником, иметь свой дом, жить в городе на сытных хлебах. Они даются кровью, да не всем, можно и голову положить, но то уж судьба. Разве крестьяне не мрут, не гибнут от рук разбойников чужинцев? Разве девок не крадут скорые на расправу кочевники, те же торки, печенеги?

Вспомнил Марфу, соседку, с которой рос да переглядывался, повзрослев, когда уж без портов ходить стало непристойно. Всем хороша была девка, и на работу скорая, и весёлая, и плавала как русалка зеленоглазая... да, зеленоглазая. Лица уже не описать словами, давеча рассказывал друзьям про то, как с Марфой миловались, а лицо обрисовать не сумел. Что забылось, что смывает река времени, а глаза помнятся. Целовала Марфуша жарко, прижималась крепкими, как яблоки, грудками, и стала б женой... когда б не печенеги. Потому и решился Тимка легко и бесповоротно податься в ратники, с проезжими воинами посидел у стола, поглядел на ловкость и сноровку и пожелал стать таким же. Думалось — сумеет отплатить налётчикам, отольются им, степным коршунам, крестьянские слёзы.

— Друзья мои! — весело кричит Владимир, входя в тесную избу, где собрались дружинники. Так-то здесь живёт охотник Миловид с двумя работниками, но нынче все гости сошлись, трапезничали разом, потому блохе негде приткнуться. Он обмылся, и на бровях, ресницах капли воды. — А пойдём-ка по рыбу? Чего киснуть на хуторе? А? За конями есть кому приглядеть!

Рыбалить так рыбалить, дело привычное, да и кони на луговине у реки напасутся вдоволь, прошлая гонка им нелегко далась. Тимка даже рад отдохнуть от воинских занятий. Мечом махать только сперва увлекательно, как обобьёшь пальцы — пыл-то и остудится. Собрались скоро, Владимир страстен, как и все Рюриковичи. Выехали к реке, прихватив два сухих сака с зелёной паутиной водорослей в углах да пару мешков на добычу.

Река казалось родной, простецкая, как Случ, на которой частенько бывал Тимоха. Сперва покупались, наплавались вдосталь, проверяя ловкость, боролись в воде. Хоть Тимофей и не самый мастеровитый, а в воде поди угонись, выскользнет проворно, собьёт с ног любого и скроется в темноватой глубине. Даже Крутко не сумел его выловить, потому что, ныряя, закрывает очи и плывёт поспешно, а Тимка прилёг на дно, удерживаясь за корни старого камыша, и, вжавшись в мягкий прохладный ил, сумел укрыться.

После гоняли рыбу. Надрали лыка, чтоб не поколоть ступни камнями, сплели наскоро лапти и, вооружившись дубьём, загоняли мелочь пузатую, приткнув саки в узких местах реки. Мелюзгу отпускали, ссыпав блестящий улов на траву, наскоро выбирали крупную, а остальную сталкивали в воду, удивляясь превращению: только что сверкала мелкая плотвица в траве, а уж глянь, едва перевернётся, и нет зеркального блеска, серая спинка вильнёт и скроется.

Солнце после полудня, когда надумали возвращаться, затянуло лёгкими облачками. Уже не погреешься в жгучих лучах, не напьёшься воздушного жара, лёжа на притоптанной траве, дремотно наблюдая за стрекозами, с радужными крылами, за пугливыми мальками, тенью прокатившими по песчаному мелководью.

У леса углядели всадников, отряд в два десятка, может более, и, приняв тех за Князевых посланцев, поспешили навстречу. Но не пробежали и ста шагов, стали.

— Печенеги! — крикнул Макар, словно без него не поймут, чей отряд у леса.

Расплываясь дугой, устрашающе посвистывая, шла весёлая конница. А у них ни кольчуг, ни панцирей, ни стрел, лошади да мечи.

— Уходим? — вопрошает кто-то, но Владимир уже пришёл в себя и отвечает кратко, приказывая: — На хутор ни ногой! Иначе пропадёт табун! Прорываемся кучно в лес, а там как счастье повернётся! Держитесь, братья!

«Держитесь!» Легко сказать, а как на деле? Когда печенег по два, три на каждого, когда стрелы да арканы у них под рукой! Но всё ж неслись навстречу, впившись пятерней в рукояти мечей, привычно выбирая место в строю, где можно проскочить, прорваться. Крутко ещё и вперёд забежал, прикрывая князя, сцепился с вражиной в шапке с лисьим хвостом, Тимоха только тот хвост и приметил, пробуя обойти князя с другого бока. Ему выпал загорелый воин на гнедой лошади, лоб прикрывали кольца, и меч вскинул левой рукой, левой, что часто грозит гибелью непривычному. Но Тимоха уклонился и проворно чиркнул по боку коня, задев ногу печенега. Как попал, что делал далее его воин, не глядел, некогда. Едва уловив краем ока спешащего к лесу Владимира, Тимоха припустил следом. Но сбоку подобрался ещё один враг, и не достать поганца, идёт слева, примеряется подсечь сбрую. Свалит с седла, одним ударом свалит!

Отвернул, придержал свою лошадку и, понимая, что скверно получается, всё же пошёл кругом, зарываясь в ряды ворогов. Солнце сверкнуло, прорвав лёгкую завесу, ослепило Тимоху. Сам не приметил, как вынырнула тёмная сталь, прочертила полосу под рукой, остро обжигая тело, и сразу же судорога скрючила, свернула его в седле, заставляя вскрикнуть злобно, кляня неосторожность. Уклонился от встречного клинка, чуть не сполз на бок и довернул к лесу, надеясь оторваться. Мельком подумалось, что князь-то ушёл! В том нет сомнений, и добро, что так! Можно о себе подумать. Лес недалече. Там ни стрелой не достанут, ни арканом, там не просто прижаться сбоку, да и сама погоня рискованна: заблукав, не скоро к своим воротишься, преследователь может сгинуть бесследно.

Глупо вышло, глупо! Всё из-за табуна. Могли сразу уйти, на свежих конях, без тяжких доспехов, кто их достанет? Но нужно путать следы, нужно отвлечь печенегов, чтоб не нашли хутор, вот и вступили в бой, кого посекли, кого потеряли... глупо! Так дикие котята, вскормленные без человека, едва углядев ноги незнакомца, шипят и разбегаются по щелям. Что их когти хозяину? Но всё же не каждый спешит хватать дьяволят голой ладонью, памятуя о том, как скверно заживают рваные раны. Да, теплится надежда, что враги оставят в покое беглецов, не желая терять своих воинов в погоне за колючей добычей.

Тимоха оглянулся, пригибаясь под липовой веткой, роняющей сладковатую пыльцу, проверяя, нет ли преследователя, и тут же вылетел из седла. Снова грудь сдавило болью, и подняться скоро не удалось, но, когда открыл глаза и пригляделся, понял, почему запнулась лошадь. Стрела вошла в ногу, прогнувшись меж суставов, рассекая сухожилия. Потому и упала лошадка. Да и теперь не может подняться. Калека... Тимофей снова вспомнил Марфу, нащупал меч, привстал, желая лишь одного, достать сталью врага, вонзить клинок в ненавистное тело и успокоиться, свершив месть. Под локтем, в прорехе провисшей ткани видна рана, кровь уже не льётся, как сперва, густеет по краям, напоминая сладкую вишнёвую смолу, на ссадине ствола. Но рана велика, потому и двигаться непросто. А ещё пролившаяся кровь холодит тело, не катится теплом по портам, а уже холодит. Странно. Он видел всадника, спокойно приближающегося слева, развернулся навстречу, примечая обличье, — тот самый враг, с кольцами на шлеме. Приподнял меч, утонувший в траве, и остро охнул, поздно углядел опасность, швырнувшую боль, лишившую его оружия. Отвлёк! Этот с кольцами на лбу, отвлёк! Другой прицельно метнул стрелу, пробил плечо, и теперь Тимоха беспомощен, безоружен. На сказочный мох, изумрудный и сочный, как бусинки ягод, катятся капли, а он стоит снедаемый бессильной злобой и гадает, кто подступится к нему первым? Впрочем — почему безоружен? Нет меча? Однорук? Нет проворства и сил? Но ведь за голенищем сапожка, нового, бережливо снятого на время рыбалки, привычно пригрелся нож. Чем не сталь? Если волку довольно зубов, то почему он раскис как младенец? Припав на бок, он опустил руку к голенищу, стараясь отвлечь ближнего преследователя сдавленным стоном, который весьма легко слетел с губ. Боль ощутима, она ещё не утихла, каждое резкое движение порождает всплеск огня.

— Держись, Тимка! — Голос Крутка отвлёк от мрачных помыслов, рождая надежду, но обернуться не успел. Печенег поспешил к добыче, справедливо рассудив, что лучше одолевать противников поодиночке, вскинул меч и крикнул что-то хищное, в другой руке вилась верёвка. Только угроза не остановила Тимоху, он метнул руку с ножом к шее, попал в открытое место, но не пробил вены, лишь распорол тонкий слой кожи. Воин встретил мечом и тем отвёл угрозу, на пядь сдвинув устремлённое тело. Тимоха жёстко завалился на серебристую мшистую прогалину, на рыжую выгоревшую хвою, своей тяжестью едва не вырвав меч из рук убийцы. Вторая стрела вошла под лопаткой, пробила грудь и погасила огонь в его глазах. Приспел помощник, решил пособить соратнику, недоумевая, к чему возня с подранком? Зачем рисковать? Какая ему цена? Вдвоём они развернулись навстречу всаднику, стараясь добыть ещё одного воина. Хоть коня добыть. Хоть коня...

Крутобор, ясно разглядев оперенье стрелы под лопаткой, скрипнул зубами и прижал бока лошади, пуская её меж деревьев. Вот и нет Тимохи. С мёртвого какой спрос, а с живых спросится. Эх, брат, ясный сокол, как же ты недоглядел? Теперь соколом и вороны не спугнуть! Может, и его вскоре настигнут печенеги, усталые, злые, беспощадные. Может, и ему доведётся принимать бой, одноруким, обезоруженным. Только немного позднее.

На опушке, у леса, собирались остатки чужого отряда. Молодые глупо шутили, разглядывая найденные мешки с рыбой, нервно смеялись, велика добыча, стоило из-за неё положить пятерых! Старшие удручённо молчали. Убитых противников они не считали, может, потому, что счёт колол глаза. Ведь славян-русов только трое. Вооружённые, вдвое превосходящие числом, они совершили глупейшую ошибку, пожалели стрел. За что и поплатились. Жадность, всему виной жадность. Казалось, добыча беспомощна, легко взять голыми руками, казалось, можно не убивать понапрасну, встреча с юнцами несёт им коней и рабов. А теперь? Рассерчав, старший отрывисто скомандовал хоронить воинов и двигаться, двигаться вдоль реки. Славян, которые селились близ рек, выжигая места для пашни, отвоёвывая землю у леса, всегда выдавали следы. Где оставались лодчонки, где вились в травах тропинки, где птицы сбивались в стаи над свежей, взрыхлённой землёй. Набег на крестьянские деревеньки гораздо прибыльнее, чем открытая сеча с дружиной, появившейся в глуши забавы ради, ведь рыба это забава, не так ли?

А всё же занозой кололо иное опасение: беглецы могут привести больший отряд. И догнать их уже невозможно. И возвращаться с пустыми руками никак нельзя. Скверно, всё сложилось скверно. Старший протёр лицо, размазывая пот с пылью, и позволил себе вспомнить сына. Сына, которого он оставил на проклятом поле, у леса. Один из пяти, его сын, лисёнок. Юркий отчаянный лис. Но не уберёгся. Удача отвернулась.

Владимир и дружинники долго плутали по бездорожью, по глухим местам, стараясь уйти от погони и увести врага от хутора с породистыми лошадьми. Иначе все старания напрасны, всё пропадёт. Нет, Владимир не желает мириться с жестокой несправедливостью. А смерть друзей и Тимки придавала всему другой вес. Надо успеть подтянуть ратников, перехватить грабителей, отомстить! Надо! Ничего важней не может быть нынче!

Ночь провели в лесу, а с рассветом подались к Киеву. Дороги нет, но где пройдут печенеги, пройдут и наши лошади. Важно угадать, куда направились, перехватить ворогов. Кто знает, сколько степных грабителей пришло за добычей. Но на то есть воеводы, есть дозорные, есть разведчики в дальних хуторах и лесной глухомани. А им, принявшим неравный бой, потерявшим друзей, нужно торопиться. Сила воинства в кулаке, в единстве ратников, будь то пешие или конные, опытные вояки или юные гридни. Потому и спешили, потому и выслал Владимир гонца, отдав ему лучшего коня, а сам добирался с осторожностью, доверяя поговорке: тише едешь, дальше будешь.

Князь Святослав привык вставать с солнцем. Всё менялось в жизни: свершались походы, рубцевались раны, строился град, от смешливости и лихого нрава оставались одни воспоминания, но привычка встречать рассвет осталась. Солнце... может, и оно меняется с годами? Порой князю казалось, что так и есть. Тепла недостаёт, частенько зябнут ноги, да и всё видимое стало блёклым, словно на очи легла липкая серая пелена. Старость? Смешно, но он действительно стар. Кто из князей доживал до его века? А ведь начинал как все, был глуп, открыт, упрям, своенравен. Как не убили? Никогда не скрывался за спинами дружины, всё принимал наравне с воинами. Уцелел.

Князь прошёл к конюшне. Здесь, на заднем дворе, у стены, частенько разминал руку мечом, да и для стрелков прилажены мишени из снопов. Тихо... здесь ему никто не помешает. Блеск клинка и привычная тяжесть в кисти, удачные выпады и связки движений позволяют на время ощутить себя прежним. Да, прежним. Только всё это ложь. Отброшенный меч подхватил один из молчаливых телохранителей, привычных как тень за спиной.

Вдоль глинистого овала, лишённого травы, пробивается зелень, ещё не вытоптанная босыми ногами дружинников, его мягкими сапожками. В центре же земля суха и утрамбована, ширится паутина тёмных трещин. Вот что творит время. Так и его обличье покрыто паутиной морщин, принесённых горем, испытаниями, самой жизнью.

Глупость... уповать на меч и удаль, глупость. Только молодые, такие как Ярополк да Владимир, могут себе позволить подобную лёгкость мыслей. Есть силы кроме меча, есть замыслы и действия, вернее стрел ранящие сердца правителей. Но по молодости лет ни этих сил, ни этой власти не замечают. Таким был и он. Ходил на Хазарию, брал городки, Итиль да Саркел, стремился утвердить свою власть! До сих пор помнится тот поход, ибо удача давалась тяжко. Лодьи пришлось перетянуть с верховьев Днепра к Волге. Появление флота для хазар неожиданно, тяжкий труд принёс победу малой кровью. Но вскоре вместо хазар принялись набегать печенеги, и его независимость лопнула как рыбий пузырь. Потому что содержать дружину у степного кордона — немыслимая роскошь. Да и дружины не хватит уследить за разрозненными племенами кочевников. Куда проще платить хазарам и сообща выступать против многочисленных ворогов, накатывающих волнами с востока и юга. Вот она, малая кровь... великая слава победы, обернувшаяся пустотой. Малая? Сейчас легко говорить. И мысли об убитых друзьях уже не терзают упрёками. Может, оттого, что умерших, опередивших князя, слишком много?

Послышался визг. Святослав своевременно обернулся и принял на грудь пса Улюма, хрипло кашляющего от восторга. Ну вот. Старик снова выпустил собак, не приметив князя. А ведь говорилось...

— Ну что, Улюмка, что? Чему рад, глупой? Да тише, тише ты, окаянный!

— Не серчай, князюшка, проглядел! Виноват, виноват... — бормочет псарь, вместе с телохранителями урезонивая азартных любимцев. Святослав лишь рукой махнул и, не надевая рубахи, чего ему стесняться на своём подворье, побрёл к дому. Ишь, старый дуралей, поцарапал живот стёртыми когтями.

«Мы оба уже стары. У пса скверная, линялая шерсть, крошатся когти, а у меня складки ненужной шкуры, утерявшей распирающую мощь мяса, седые волосы, блёклый взор, — подумалось Святославу. — Пора снедать и приниматься за труды».

Ступени деревянной лестницы уже не раз латали по краям, опасаясь, что на истёртых гранях поскользнётся торопыга Володимир или женщины.

Женщины... А ведь он пережил жён. Не только воинов терял, не только сотников и воевод вырывало из тесного круга, но и жён.

Предслава сперва зналась с Глебом, а после стала его супругой, родила Ярополка и умерла молодой.

Фиря, Эсфирь, удивляла белизной кожи и переливающимися косами черней воронова крыла. И чернота виделась то красноватой, как ветви молодых берёз по весне, то отдавала синевой, как новый клинок. Зачали Олега, но скоро располнела, стала бранчливой, чрезмерно домовитой, неповоротливой. Не диво, что, упав с лестницы в подпол, так и не сумела выбраться. Шептались — злые козни слуг, но Святослав не верил. К чему? Она никому не мешала.

А Владимир от наложницы, но принят законным, ибо другой жены в ту пору не было.

Поднимаясь по ступеням с прилаженными светлыми брусочками, вклинившимися в старое тёмное дерево, он мельком вспомнил несуразность любви. Вспомнил Славу, которая удивляла слезами на любовном ложе, стонала тихо, сомкнув веки, и, достигнув предела, всегда плакала. Слёзы не стекали по лицу, а скапливались на стиснутых ресницах, и он целовал эти солёные капли, гордясь своим... уменьем? Да только не принесла любовь счастия его избраннице. Умерла. И волхвы не помогли, не спасли ведуны, не сумел излечить многословный щебетун генуэзец.

А с Малушей, плохо ещё знающей обычаи княжеского двора, сошёлся во хмелю. Как раз после похода к Итилю. Дорого ему стоила малая кровь, дорого. Долго поминал потерянных друзей, да всё с чашей.

И Володимира вылюбили на снегу, не в постели, не в тепле. Вот как бывает. Сказал бы кто, не поверил, но ведь было? На овчинном тулупе изгибалось нетерпеливое тело, принимая его — вялого сперва, страстно, напористо и бессовестно. Но позднее он понял, что срам не в страсти, срам отдаваться без огня, по расчёту, что делают многие жёны. Ублажая изголодавшихся мужей, они получают кусок хлеба, принимая жизнь как череду безысходности, схожей с дурным запахом изо рта.

Да, странно устроена жизнь. В молодые лета больше всего прельщает женщина, её роскошные бёдра, страсть в ласках, но, оглянувшись, помнишь не цвет курчавых волосков, скользко прижимавшихся к твоим бёдрам, не потайные места, а заплаканные глаза, бессонные ночи над колыбелью ребёнка, ссоры по мелочам, обиды на пустом месте. Глаза. Да, у Владимира глаза матери, страстные и весёлые. Задор молодости, не ведающей настоящего лиха? Князь покачал головой и присел к столу. Глаза Малуши часто вспоминаются, а самой уж нет. Страшилась, что её, молодую, принудят помирать вместе с ним по старым обычаям, ведь когда-то убивали жён в день погребения мужа, а нашла смерть от меча, за Черниговом. Судьба плетёт свои узоры, и часто не понять её замыслов. Он пережил жён, не странно ли это? А то, что жива его мать, княгиня Ольга, как понять? Она скажет о благости веры, будет и его уговаривать принять Христа, но то лукавство. Почему одни умирают, а другие живы, понять невозможно.

— Запеканка? — негромко спросил князь и, отпив квасу, принялся за еду. Запеканка с творогом, толчёной кашей, вспухшим изюмом поблескивала румяной корочкой взбитого яйца, но аппетита не было. Мысли вертелись вокруг Византии. Византия, которая долго была предметом вожделенных устремлений, благодаря матери стала союзником. В том своя мудрость, мудрости матери не занимать, но ведь и Византия меняется. Всё меняется. Хазары, призывавшие славян к походам на богатые земли империи, были друзьями, как казалось неискушённым в политике киевским князьям, на деле использовали соседей корысти ради. Не раз и не два лодьи славян и русов-дромитов[3] набегали на Византию. Когда прихватывали добычу, когда гибли, столкнувшись с флотом империи, ромеи умело пользовались греческим огнём.

Однако всё изменилось после крещения Ольги, наречённой в христианстве Еленой. Мир с Византией принёс свои плоды, отношения с хазарами разладились, войны возникали раз за разом, и теперь уже Византия подталкивала славян на восток. Может, пора остановиться и понять суть, новая Русь лежит между востоком и западом, поэтому торговые пути по степям и рекам являются лакомым куском. Именно они — цель и предмет посягательств соседей. И хазарская аристократия, иудеи торговцы, и византийская знать — все стремятся прибрать к рукам торговлю.

Всего-то? Тут и согдийцы, и китайцы, и тюрки, и хазары, и всем нужен торговый барыш! Нужно прожить полвека, чтоб понять силу денег. Власть денег удручает. Но от очевидного невозможно спрятаться. Более всего печалит подлость и коварство, коими пользуются посланцы торговых держав. Странно. Ведь основа знати и в Византии, и в Хазарин — это иудеи, беженцы из Персии. Но теперь они враждуют и грызутся, вовлекая в соперничество державы, в которых нашли приют, а также Русь.[4]

Князь вздохнул и отодвинул блюдо. Хватит. Прошло время, когда он рвал мясо жадными зубами, не дожидаясь, пока оно испечётся на угольях. Теперь довольствуется малым. Еда, как и другие плотские наслаждения, не приносит радости. Скверные мысли способны отравить любую сладость, а где взять иные?

Молодой Рогволд, князь полоцкий, дерзит, оспаривает дань. Вятичи напоминают о себе. Облагают купцов дорожными податями, как будто и не знают о княжеском обещании не препятствовать торговле. Да, всюду сталкиваются старое и новое. Новое — устройство державы с единым государем, что разумно, когда есть вера великому князю, его уму и справедливости. Старое — жить в общинном мире, опираясь на единый язык и веру, на проверенные временем обычаи, но обособленными княжествами, каждый надел под своим правителем. Так привычней. Свой князь ближе, понятней, и налоги меньше. И попробуй достучаться до упрямцев, преданных старине, попробуй доказать надобность перемен. Святослав при всяком удобном случае отдаёт земли близким людям, сыновьям или верным посадникам. Для того и вызвал Владимира из Новгорода, благо в северном городе остался Добрыня. Хотел укрепить молодым князем новый надел. А тут история с лошадьми!

Нужно встретиться с хазарскими купцами, просил старшина торгового цеха, и не секрет, о чём станет просить. Верно, о конях! Ещё один повод упрекнуть князя в непостоянстве, требовать справедливости. Денег? Нет, хазарам не нужно серебро, не нужны соболя и куницы, а вот ударить силой киевского владыки по загребущим рукам византийцев мечтают! Выходит, Володко втянул отца в новую свару. И не знает горячий малец, что срывает сватовство, рушит планы связать Олега с византийской принцессой. Задумано приблизить Владимира, передать ему Овруч, всё уж приготовлено, всё слажено, а тут кони! Хазаре! Препирательства! Не ко времени. Нет, не ко времени. Напрасно кланялся Фоке, радовался доброму ответу. Какая свадьба в пору скандала? Что подумает невеста о семье мужа? Конокрады — вот что подумает!

— Вели звать хазар, — заявил князь, присев у окна, в светёлке, где частенько приходилось ругаться — мириться с нахрапистыми посланцами дальних держав.

Пока чужаков не было, обсудили с воеводой слухи о печенегах, но сторожевые костры молчали, и проверить злую весть ещё не успели.

— А что Переяславец? Как там, тихо? — спросил Святослав, мечтавший перебраться на Дунай и тем обезопасить столицу от постоянных набегов степных соседей. Мысль о расширении державы казалась ему своевременной, ведь поселений славян на Дунае немало, но всё требовало средств. По-умному, надо бы оставить Киев Олегу. Не Ярополку, не воеводе — посаднику. Олег спокоен, нетороплив, вдумчив. А Ярополк хоть и старше, да чужой. Теперь-то видно: Глеба сын, Глеба. Один корень, да ветка иная. А Владимир — самый юный, самый проворный, ещё мал. Молод, всё ещё не видит дальше собственного носа. Овруч ему как раз в пору. Мал город да коренаст. Народ упрямый, жилистый, с такими не каждый поладит. Ничего, Владимир чист помыслами, его примут. Ещё и просить будут, чтоб не уходил, не покидал.

— Тихо, — неуверенно ответил воевода. — Зато в Царьграде зачинается. Он оглянулся, хотя и знал, что поблизости никого не может оказаться, негромко пояснил: — Император Фока прижал духовенство. Нужно армию содержать, флот, опять же — арабы наседают. Пишут, армии угодил, да армия далече, а монашество под боком. В столице недовольство. Привыкли жить на широкую ногу, вот и привередничают. А как же, пуп мира, ромеи!

— Армию голодом морить ещё опасней, — заметил Святослав, думая о своём.

— Как поглядеть! — возразил воевода. — У Рима была армия, а развалились напрочь, ибо столица прогнила. Это как хвороба — источит нутро, и что проку в крепких костях? Много трухи, да мало сена!

В залу вошли двое: старшина хазарского посольства и кто-то из купцов, Святослав не знал его имени. «Ну вот, — подумал князь, — явились по мою кровь!»

После принятых пожеланий здоровья и благополучия, присев напротив, посланец решился спросить в лоб:

— Известно ли князю о причине нашего визита?

Воевода отвёл глаза, ожидая ответа правителя, в душе надеясь на возникновение свары. Хазары наглы, и давно уж пора указать им место!

— Известно, — твёрдо ответил князь.

— Значит, князь слышал о краже коней? И знаешь, кто в том повинен?

— Добрый конь не без седока! Да ещё сказывают, один из воров назвался именем моего сына Володимира! Чего не творят ныне конокрады!

Просители переглянулись, и купец, впервые вступив в разговор, упрекнул князя:

— Что же ты, князь, не можешь оборонить честных купцов? Или твоя власть кончается за крепостной стеной? А ещё мы дивимся, ведь твой сын на свежих конях недавно спешно покинул столицу. С чего бы это?

Воевода вызывающе наклонился над столом, готовясь возразить купцу, проявившему непочтительность, но князь приподнял ладонь и кивнул, мол, всё в меру. Всё терпимо.

— Мой сын поспешил в дозор. Печенеги набегают, слыхали? На то и нужна моя сила, чтоб вас и караваны ваши не грабили. Сколько раз предлагали мы рахдонитам помощь? Сколько раз советовали брать вооружённый конвой? Нет, вы всё сами! Жалеете полушку, а теряете десятки кун! А что, ваши охоронцы убиты? Или, может, разбойники взяли большим числом? Нет? То-то... И в Киеве ловкий вор срезает кошель с деньгами, но в чём вина князя?

— Святослав, — вступился за купца хазарский посланник, — ты прав, наши воины живы. Лишь одурманены сильным снадобьем, оттого и проспали. Но ведь они видели твоего сына. Вернее, вора, назвавшегося Владимиром. Что будет, если в городе встретят ловкого конокрада? Подумай, князь. Не нужно помыкать нами как безголовыми. Проще поладить миром.

Святослав неторопливо сплёл пальцы рук на столе — пальцы воина, лишённые колец с самоцветами, коих во множестве у хазар, — смахнул незримую пылинку, словно отметая предложение просителя, и помотал головой:

— Не пойму вас. Твердите, что ограбили, а все ваши воины целы! Грозите опознать сына, а ведь ваши свидетели очарованы зельем. Какая им вера? Ночью пригрезилось — а виновен кто? Так каждый явится свои сны рассказывать да просить злато-серебро. Вдумайтесь, о чём просите? Может, вам мало денег? Так сколько? Скажите — во что вы цените утраченных коней? Я заплачу!

Воевода удивлённо вскинул брови и повернулся к князю, намереваясь возразить. Претич мужик самостоятельный, во время походов Святослава справлялся с тяжкой ношею власти, малыми силами отгонял печенегов, бороня город и старую княгиню.

— Но в тот же день подниму пошлину! — завершил разговор Святослав и пояснил купцам, удивлённым его жёсткостью: — Вон император Фока поднял налоги, так отчего нам отставать? Верно?

— Фока пощипал церковь, — возразил хазарин, но Святослав тут же ответил:

— Церковь церковью, то нам ведомо. Может, оттого манят и нас креститься, что с доходами стало туго! Но и мастеровые, и рыбаки платят ныне больше, войско содержать всегда накладно! Вы меня к тому же толкаете?

Посланец ещё раз поклонился, одёрнул недовольного купца и встал. Он понимал, что разговаривать с князем бесполезно, ничего, кроме вреда, не наживёшь!

Со двора отправились к купцам. Самые неприятные хлопоты ждали князя именно сегодня, пришла пора расплатиться по долговым распискам, но у Святослава нет денег. Скверно, дальше некуда. Доводится брать у одних, чтоб отдать другим. А быть должником всегда зазорно. Одному должен денег, другому остаёшься должен добрым делом, ведь он тебя выручил в трудную минуту. И что остаётся от свободы? Князь — судия, а много ль насудит зависимый?

Желающих давать деньги князю всё меньше, иудеи вводят новые порядки, дают в рост, исчисляя утраченную прибыль. Глядя на них, и наши купцы стали чесать затылки и без зазрения совести брать проценты. Нет, князю никто ещё процентов не выставлял, более того, купцы византийские предлагали любую сумму, но при одном условии — позволить им одним заниматься ростовщичеством. Хитрованы — эти византийцы, да вообще купцы своего не упустят. Соперники, рахдониты, требуют себе такого же права на торговлю в Биармии, в лесах севера. Мол, мы будем скупать пушнину, а другим шиш! Только как понять, почему другим нельзя того же? Скажем, есть добрая монета — дирхем, есть византийские золотые номисмы[5], но кто запретит князю чеканить своё серебро? По какому праву? А ещё кричат о любви к ближнему, христиане! Мысли о собственном монетном дворе давно занимали князя, но собрать мастеров не удавалось. А сманить знающих, как то практиковали повсеместно, ему стыдно. Честь не позволяет.

Расставшись с купцами, передав деньги, князь вздохнул облегчённо, заботы денежные всегда ему тяжки. Потому и согласился с предложением воеводы — заглянули к новому кузнецу из ромейцев, так говорил Претич, хотя Святослав не верил, скорей всего о собрате христианине хлопочет.

— Ты сам погляди, князь, — убеждал воевода, — какова работа ромейца. А наши цеховики упёрлись. Мол, и своих мастеров довольно.

Сошли с коней у приземистой кузни, двор привычно чёрен, зола и перегорелый уголь скрипят под ногами, кузнец поспешает навстречу. Узнав Претича, склонился, кивнул понимающе, повёл к кладовой. Распахнул хилую дверцу, а там оружье. Мечи короткие, на манер ромейских; кинжалы с костяной рукояткой; свежие, не заточенные ещё, острия для копий. Безъязыкий чужак мечи подбросил, показал, как сталь на руке лежит, и после, привычно, воеводе меч кинул. Не подал уважительно, рукоятью гостю, а бросил как воину, позволяя проявить сноровку и ухватить на лету. Претич, не сморгнув глазом, принял меч. А следом и князю полетел краткий кинжал, рукоять с золотистой шишечкой. В другой раз Святослав ловил и монету, брошенную на жребий, но тут сплоховал, засмотрелся на ловкача, жонглировавшего клинками. Дёрнулась рука запоздало, но кинжал не удержала, царапнув кожу кисти, изделие упало к ногам. Из-за плеча тут же выглянул телохранитель — Куцай, мал ростом, но ловок, всюду поспеет, мог и тут успеть, да побоялся теснить князя, выставляясь наперёд. Поднял кинжал, вскинул, заставляя клинок встать вертикально, словно кто приморозил остриё к кончику пальца, и так же молчаливо швырнул обратно. Мол, поймай!

Ромейский кузнец поймал, но, сбившись с ритма, уронил меч, коим вертел на все стороны. Засмеялся, покачивая головой, и вытащил кольчугу, подзывая Куцая, вот мол, по размеру будет!

Щупали кольчужку, пробовали руками на разрыв, а князь, в задумчивости, поднёс руку к губам, слизнув кровь с царапины. Вот те раз, простофиля. Снова мелькнула мысль о беспощадном времени, кровь показалась горькой, как полынь, или от сажи на рукояти?

Вышли во двор, светла кольчуга, не успела потемнеть как всякая сталь, тем и нарядна. Спорить нечего, работа знатная, и Святослав решился, пообещал воеводе, пусть сам кузнецу растолкует:

— В цех примут! А только кто ж ему, безъязыкому, заказ оговорит, как с ним поладить? Пускай берёт ученика из наших, будет за толмача.

Ехали вдоль Днепра, поднимались по склону, и шум воды, лёгкий шёпот ветра отвлекали от горестных мыслей. Ветру всё едино, что молод ты, что в летах. С завидным постоянством он играет волосами, скользя по коже, сушит пот и холодит ложбину спины, принося облегчение от зноя. Лечь бы сейчас, как мальцы, утомлённо припасть к тёплому песку, греться на солнце, вслушиваясь в неустанный напев Днепра, стать самому частью природы, лишиться суеты и свойственной людям злой хитрости. Князю казалось, он завидует детям, столь просты их желания и мечты, столь бесхитростны надежды. Таков и Владимир. Прост и открыт. Рвётся к доблести.

— Князь. — Воевода, приметив перемену настроения Святослава, вновь попытался вернуться к разговору о вере. Старается. Может, сам горит душой, может, матушка подбила. — Не знаю, как просить тебя, но пора подумать о христианстве. Сколько нам быть тёмными, идолобесыми? Почему отвергаем руку спасения?

Лёгкость, минуту назад охватившая князя, исчезла. Спорить с воеводой не хотелось, но упрямство чем сдержишь? Правдой? А разве веруют в правду? Веруют-то в сказку, в немыслимое и красивое. Княгиня Ольга признавалась, что обряд и пение в храмах Византии очаровали её душу.

— А чем хуже верующий в Перуна? В Рода и Макошь? — стараясь говорить спокойно, ответил Святослав. — Или христиане крепче в бою? Или наши купцы не держат слово, оттого что веруют идолам? Нет. А вы твердите о превосходстве веры... ведь так, Претич? Вы лишь избранные, а мы — грязь под ногами! Мне то не по нраву! А тебе?

— Мы избранны, и вам того желаем, бог всех принимает, он всех возлюбил, и смерть принял за грехи наши, князь! Он наш владыка и спаситель! Он любит человеков! А мы несём правду о его деяниях и вас призываем стать братьями! Что в том худого? Пойми, Святослав, я убивал немало, но он и меня простил, потому что — милосерд! Он...

Воевода сбился с мысли. Говорить слова не его дело: уверовав сердцем, он не умел высказать чувства.

— Любит всех? — переспросил Святослав, улыбнувшись краем губ. — Но сперва иудеев, ибо они потомки Моисея! Сперва преклонивших колени, смиривших гордыню, верно? Да и ты уже не брат мне, как был ранее? Братом стану, когда принесу поклон вашему богу? Так, воевода? Вот она, любовь к человекам? Бог любит лишь тех, кто стал рабом... Нет воевода, разумею политику и сам стремлюсь к миру. Вон император Фока обещает руку невесты из Царьграда, отдам Ярополку али Олегу, скрепим содружество. А чужая вера — ни к чему!

Так, препираясь, избегая злословия, но не умея примириться, они вернулись ко двору. Телохранители молчали, косо поглядывая на сопящего Претича, не умевшего уступать, не нашедшего верных слов.

Что обедали поздно, князь не замечал, ему редко хотелось есть как в молодости, теперь трапеза привычка, а не голос крови. Да и суматошный день сказывался, перебранка с Претичем не в радость. Даже жареные блины с мёдом почему-то горчат, сухо дерут горло.

А во дворе шум, слышно, приехал кто-то, ведут коней, приветствуют дружинников. Князь подошёл к распахнутому оконцу — так и есть, Глеб явился. Снова будет жаловаться на непокорство северцев, просить совета, как поладить с людом. У брата всегда так, сперва пьёт и гуляет, а потом кается. Там, на севере, на Ладоге, мореходы-купцы много видали, много слыхали и терпеть самодурство чванливого посадника не желают. Глеб же слишком полагается на родовитость, не понимая, что только трудом да мудростью можно набрать вес.

Вышел навстречу, обнял брата, пожурил:

— Что же ты приезжаешь лишь при нужде? С радостью никогда. Дай угадаю, что на этот раз... — Святослав отступил, приглядываясь к хмурому лицу Глеба, но тот поспешил объяснить:

— Беды нет, не тревожься. Привёз письмо от Ярополка. Давно собирался, вот и подгадал. Сидит в Константинополе, не желает возвращаться. Шлёт письма, денег просит, а домой не спешит! Выходит, нам отдуваться, а ему гулять?

У конюшни водили лошадей, не давая им пить. Несколько дружинников брата уже отошли с Куцаем, тот решал, где разместить гостей. Собак пришлось убрать, слишком уж злобен сегодня старый Улюм, а когда он кидается на чужаков, не отстают и другие. И что это с кобелём?

Претич, понимая, что князю надобно побыть наедине с гостем, ушёл, предложив на прощанье разместить десяток ратников в своём дворе. Князь поблагодарил, отказавшись. Места хватит, да и не стоит делить дружинников на близких, дальних, к чему сеять обиды и зависть.

— Сыны... — Святослав с трудом преодолел ступени, удивляясь натужности, с которой кровь шумит в ушах от столь малого. Даже ступени ему преграда. Устал, слабость застит очи, пелена всё плотней, даже показалось — внезапно наступил вечер. Так ведь нет. Что за напасть?

— Сыны... все силятся поучить нас мужеству да прозорливости, верно? Вот и Володко живёт детским разуменьем. Отправил его... — Князь легонько махнул ладонью, не желая объяснять в подробностях. — На охоту... пусть посидит вдали от суеты, подумает.

— Вот-вот! — подхватил Глеб. — Им лишь бы город да суета, лишь бы гульбища да девицы! Лишь бог не гуляет, а добро перемеряет.

Он говорил, говорил, обсуждая неблаговидные поступки любимого племянника, подсчитывал убытки. Возмущался избалованностью соправителя, они ведь вдвоём наводят порядок в Изборске, но никак не мог признать очевидное: Ярополк перенял страсть дяди к мотовству. Приехав по просьбе Святослава в богатый город, некоторое время внимал советам отца, а там — явился дядька, помощник и наставник, коему самому нянька нужна, и всё пошло прахом. Ведь Глеб всегда подбивает ближних на пьянки, всегда рад чарке и веселью, у него нет другой цели в жизни. Вся жизнь — путь от праздника к празднику, то в честь урожая, то по поводу удачной охоты, то во спасение от засухи, то во имя победы в походе. Жаль, что Ярополк не сумел образумить дядьку, перенял легкомыслие, принялся транжирить деньги в столице Византии, благо соблазнов вволю.

Глеб сперва радовался власти, отправил Ярополка в Киев и спешил показать себя, а теперь просит вернуть молодого. Кто, кроме князя киевского, урезонит гуляку, кто подскажет, а то и пригрозит? Непокорство Ярополка сулит беду, что отлично понимает Глеб. Святослав способен изменить решение, оставить Киев Олегу, а гуляку наказать, лишив надела. И. просьба Глеба преследовала двоякую цель: подчеркнуть необходимость в Ярополке и заодно проверить, готов ли Святослав вернуть его в Изборск? Или всё ещё примеряет к Киеву?

Святослав обещал написать Ярополку внушительное послание, да и купцам намекнуть, что не все долги юного сумасброда святы! Без доброхотов, дающих в долг, не шибко разгуляется.

Вышли во двор, а уж смеркается. Глеб отлучился к дружине, намереваясь сговориться выехать пораньше, вести о печенегах ему в новинку, обещал поднять полк, если потребуется, а для того надо спешить. Лето — пора торговая, многие ратники ходят с караванами, за охрану купцы платят щедро. Значит, нужно скликать своих в город, стягивать силы.

Святослав остался один. Тяжесть на сердце всё больше беспокоила его, пришлось послать Куцая за ведуном, может, что присоветует, напоит чем иль подскажет причину слабости. Князь не знал, отчего захворал в середине лета, но тошнота и пятна в глазах не случаются без причины. Есть с утра неприятно, может, худое съел, вечеряя? Клятая пелена, серость, шум в ушах — всё раздражало князя, и он, повинуясь порыву, отправился в конюшню, шикнув на телохранителя:

— Жди тут!

Может, то и не благородное средство, моча жеребца, но в старое время ею лечили отравления, почему не испробовать? Однако уж тошнит, спасу нет.

Вошёл, с трудом распахнув высокую створку, не прикрывая её, двинулся к своему красавцу, тёмногривому Воронку. Хоть и не молод конь, а всё ж надёжен, думалось князю, когда он отмерял шаги, ощупывая створки клетей. В конюшне ему не разглядеть ничего, вот беда, надо б ворота настежь, да постыдился. Негоже князю...

Резкий удар лишил князя равновесия, на миг он увидел яркие пятна перед глазами и чёрную фигуру. Упал, теряя сознание, и не ощущал уже боли ни когда протащило по щербатому полу конюшни, ни когда дым окутал ближний угол помещения, и мелкое пламя запрыгало вверх по охапкам соломы. Ни много позже, когда торопливые руки телохранителя, поднимая его, уронили голову и та, вскользь, ударилась о створку распахнутой клети. Лошади учиняли погром, ржали, видя огонь, собаки словно подурели, подняв многоголосый лай, и растерянные люди, набежавшие на пожар, мешали друг другу.

В светёлку Святослава принесли уже бездыханным. На лбу чётко отпечатался дугообразный синяк, след от подковы с кровоточащими ранками от шипов.

— Не виноват я, он сам велел! Сам велел! — твердил телохранитель, неведомо кому объясняя случайную смерть. Но его черёд ещё не пришёл. Новый князь — Глеб, разом осмелев, на правах хозяина верховодил на пожарище.

И видел дух, привыкший к имени — Святослав, пылающую стену конюшни, знал, что причина пожара огарок свечи, растопившийся и прогоревший бесследно. Воспарил над суетой, не удивлялся уже глупости людей и даже убийцу видел, нисколько не возмущаясь. Мысль о том, что он попал из Яви в Навь, не испугала и вскоре исчезла, как все другие мысли и заботы. Прежней пелены не стало, и всё виделось ясно, хоть и наступила ночь.

Убийца затесался в толпу, помогал вязать спасённых лошадей, передавать вёдра, а потом, когда огонь поутих, отступил в темноту, словно это могло скрыть злое деяние. Нет, так же как князь, видели суть другие бесплотные создания, но ни одно не пыталось вторгаться в мир живых. Может, оттого, что всё происходящее — суета? Всё, что основано на страстях, на чувствах, на мелких обманах и примитивных тайнах, всё — суета. Есть другое предназначение, но оно не вмещается в слова, ибо оно не принадлежит миру людей. Навь, место ушедших, путь к счастью в бесконечном Ирии.

Солнце, такое манящее днём, стало доступно Святославу даже ночью, и покой, неведомый ранее, стал его основой. Черпая тепло и покой, он удалялся от мира страстей, созерцая собственные похороны.

Хорошо ли, что сбежал наёмник, что власть отдана Глебу, а не Ярополку, что спеленали его тело? Что на кургане, в яростном пламени, превращалась в пепел его мирская оболочка, а рядом огонь терзал тело ключницы, пожелавшей уйти вместе с князем, и тело его охоронца, убитого по приказу брата? А что есть хорошо? Слово? В мире бесплотных духов нет слов. Нет понятий, есть лишь приемлемое и не приемлемое сущностью. Отступив, утратив гнев и ненависть, лишившись любви, они принимали последние крохи жизни. Прощаясь с нею... и не зная, что означает прощание, теперь им доступно прошлое и будущее, значит, прощание не имеет смысла. Краткое отсутствие, вслед за которым наступит единение, единение лишённых зла, оставивших амбиции и страсти, единение приемлющих... невысказанное.

И мелькали пятна пламени, отражаясь в зрачках толпы, в глазах сына, Святослава и Малуши — Владимира, в глазах Глеба, ставшего князем киевским по закону.

Не обошлось без поддержки Претича, что лелеял надежду прибрать к рукам нового правителя.

Глядели на костёр купцы, гости дальних держав, хазарские хитрецы и византийские вельможи, высокомерно щурились. Плакали женщины в толпе, роняли слёзы, не умея объяснить — отчего, словно чувствуя скверное будущее.

Пепел собрали в горшки и хоронили под холмом, разместив там же нехитрую утварь: меч, убитых коней, упокоенного Улюма, малую толику зерна в прикрытых воском сосудах... всё как обычно.

Если злодейское убийство может быть обычным. Но ведь в мире бесплотных теней нет слова злодейство, а в мире людей мало кто знает истину.

— И сколько воинов ты просишь? — придав лицу угрюмую серьёзность, спросил Глеб и пренебрежительно усмехнулся. Сидевшие у стола слушали молча. Претич старался не раскрывать рта, пока не требуют ответа. Сотник новгородцев, старший в отряде Глеба, тем более помалкивал. Он чужак здесь, не хозяин, а когда подтянутся верные князю изборские сотни, другой станет стольником, не он.

Владимир, усталый, измученный дорогой и похоронами, отвечал не так горячо, как обычно, и казался более рассудительным, чем новый правитель.

— Нужно тысячу пеших да пять сот конницы. Если степняков меньше, справимся, если больше, придержим, пока дружина подойдёт!

— Да? А если их много больше? Люди скажут, что я отправил глупца на погибель, чтоб прибрать княжество!

Владимир хмыкнул, отвернулся и подумал, что весёлый дядька Улеб, памятный ему с детства, совсем не таков. Злой человек, да и не умный вовсе. Что значит, люди скажут? Разве его беспокоят люди? Ведь въехал в княжеский дом, едва отец умер, не дожидаясь, пока княгиня Ольга благословит, введёт его в правление. Казнил и разогнал старых слуг, разместил своих дружинников. Даже собак велел убрать прочь, не доверяя и в мелочи.

И откуда печенеги во «множестве»? Костры молчат. Нет вестей. Значит, степняки проскользнули остро, как иглы в плоть, и главное — успеть их перехватить, догадаться, где ждать грабителей. Он «отправил»... повелитель! Если Владимир не пожелает, кто принудит его выступать с дружиной?

— Чего зазря препираться? Время дорого. Что ждать-то? — спросил Владимир, обращаясь уже к воеводе Претичу, надеясь на его трезвость. Князю то не понравилось, и он, не дав воеводе времени ответить, изрёк:

— Мало найти ворога! Мало спугнуть! Нужно, чтоб поганцы бежали, как от огня! Чтоб теряли больше, чем добыли! Да и оставлять Киев без дружины не дело! Ты по молодости заплутаешь в чистом поле, а с кем боронить город? А, вояка?

«Уже узнал про коней и про долгие круги в степи разнюхал», — с неприязнью подумал Владимир и покачал головой. Ругаться в первый же день после похорон не хотелось!

— Малую дружину выслать, однако, доведётся! — вступил в разговор Претич. Он не пояснил сомнений, и так каждому ясно, что вопрос в одном. Кому вести дружину: юному Владимиру или наделённому опытом воеводе, есть ведь и сотники и тысяцкие в Киеве. Олег обещал приспеть с дружиной.

Может, сам хочет? Мельком взглянув на Претича, Владимир догадался: боится воевода, выйти-то легко, а вот вернуться? Случалось, что и князей после долгого отсутствия не принимали, отдав власть другим, а уж воеводу... Глеб ждёт своих с Изборска. Зачем ему тёртый калач — Претич?

— Ладно-ть, — неведомо почему скоропалительно решил князь. — Пойдёшь с малой дружиной. И моих воинов отправлю, уж не серчай, двоих всего, пусть присмотрятся... что ты за гусь. Мы тем временем город укрепим! Мышь не проскочит! А на худой конец, можно откупиться... — Князь махнул рукой, словно отметая несущественную мелочь. Мол, платили отцы, не раз платили, чего ж тут нос задирать?

У Претича глаза вспыхнули недобро, но сдержался, смолчал, поспешно пряча взор от торопливого правителя, а Владимир не успел прикусить язык, вырвалось:

— Откупиться? Да откупались, только потеряв князей! И всякого, кому оружье доступно! Что ты говоришь, Глеб?

— Ладно, ладно, яйцо курицу не учит! — рассмеялся князь и повернулся к воеводе: — Ты распорядись — восемь сот пеших, да четыре конных, пусть племяш главенствует! За столом-то все орлы! А в поле? И ещё, я вот не пойму, кто у вас деньгами ведал? Кто казначей? Мне надобно... — И Глеб принялся пояснять, что ему нужно отправить в Царьград денег, Ярополк набедокурил, а отдуваться дядьке!

Выходя из горницы, Владимир слышал, как крякнул Претич, узнав сумму. Мелкая шалость Ярополка, которого князь именовал Ярушкой, равнялась стоимости превеликого обоза зерна или доброго десятка скакунов. Известие о том, что Святослав сам вёл учёт, не доверяя писарям и казначеям, поставило Глеба в тупик. Он привык отдавать распоряжения, а уж исполнять приказы доводилось другим. Князь не мог поверить, что ему нужно путаться с цифрами, а главное — самому искать деньги, самому платить по счетам. Что он писец, жалкий раб, жить-то когда?

Странно, подумал Владимир, со мной дядя строг, придирчив, а о Ярополке вон как печётся. Неужто правы сплетники, говорилось ведь, что Ярополк сдружился с дядькой Глебом, вместе правили Изборском, вместе и гуляли. Даже по девкам шастали сообща. Но мало ли чего говорилось? Людям сладко перемывать косточки владык. Вот и о матери — Малуше шептали, что она подстроила беду, столкнула Фирю, а разве это истина? Глупости!

Владимир трапезничал поздно с остатком верной гвардии, Сава, Крутко да Макар с перевязанной рукой, зато ели с аппетитом, поминальная чаша уже опустошена, теперь можно говорить о деле. Весть о походе радовала и настораживала.

— Признаюсь, не могу понять Глеба, — в который раз сетовал Владимир, пытаясь разобраться с противоречивыми фактами. — Тут всё изменилось... Кому верить, неведомо. Претич дрожит за своё, как же воевода! А когда в последний раз ратился? Семь лет тому? Принял веру, стал нерешителен... да что говорить?

— Не с того начинаешь, Владимир, — сказал Савелий, посыпая толчёными травами ломоть сала с тёмными прослойками мяса. — Первое — смерть князя. Как совпало, что Глеб тут оказался?

— Верно! Раз в год приехал, и сразу к венцу?! — крикнул Макар, но, спохватившись, перешёл на шёпот: — Ты веришь, что отца конь убил?

В трапезной, где ранее кормились дворовые слуги и челядь, стало тихо. Макар первым сказал, что и другим приходило на ум. Да Воронко ему как пёс служил, только что пятки не лизал, ей-право...

— Погодите! Тихо! — перебивая друзей, вскинул руку Крутко. — Мы как в бане, знаете, когда крыша занялась. Как слепые в дыму угораем, в куцее окно лезем, толкаясь, вместо того чтоб найти двери! Давайте разберёмся, что творится, а уж тогда и решим, как быть!

Он поглядел на Владимира и негромко посоветовал:

— Не пей вина, князь! Пропадём!

— Так ведь поминки... — нерешительно воспротивился Владимир.

— Поминки для горожан. А нам надо многое уразуметь! Если кто затевал злое, как раз полагался на поминки да пьянки! Мол, сперва пожар, потом тризна, а там уж и не найти концов!

— Погоди, ты о чём? — Владимир отодвинул чашу и примирительно поднял ладони. — Говори, что знаешь!

Друзья придвинулись к столу, наклоняясь над глиняными чашами. Макар поспешно убрал вино, опасаясь, что разольют невзначай. Не так часто выпадало им пить настоящего вина. А лучше бы вообще его не пить, чем пить на поминках.

— А сами знаете, — ответил Крутко, но для убедительности перечислил, загибая пальцы: — Конь князя убил? Воронко? А отчего ж с пожара не выбежал? Отчего не спасся? Или князь, помирая, его вновь закрыл?

— Эка, невидаль... — фыркнул Макар, спеша спорить, хоть сам твердил о сомнениях.

— Не мешай, дай сказать! Сколько в конюшне коней? А сколько подковано? Воронко-то давно не ковался! Значит, кто ударил? А? Далее, кто поджог устроил, если князя вынесли без чувств ал и мёртвого? Сам? Это что же, подпалил солому и пошёл к коню, голову подставлять? Не сходится! Или пожар, или конь ударил! Одно из двух ещё так-сяк, а чтоб все разом... Нам пояснили, князь обронил огонь, кони всполошились, вот и ударил Воронко! Горело ближе к входу, у ворот, а князя нашли далее. Так что? Князь вовсе слеп — пожар учинил, не заметил? Створку отпер, конь уж всполошился, а Святослав всё огня не видел? Да и после упал, старательно клеть прикрыв, чтоб конь не выбежал? Верно?

Друзья переглянулись, удивляясь несуразностям, не примеченным ранее. Крутко зорок, успел разглядеть очертания злодейства.

— Что ещё? — не утерпел князь.

— Отец твой Куцая за ведуном посылал до пожара. А зачем? Куцай сбежал, едва Глеб велел казнить. Спросить некого. Но сам посуди, с чего князю звать ведуна, да срочно? Не с утра, а после вечери с братом? А что кричала кухарка, на похоронах, кто помнит? Чего распиналась, мол, нет моей вины, с чего? Если всем ведомо, что конь виновен? Смекаете? Нет, всё бывает, могло живот прихватить, кто спорит, но отчего в тот день, когда брат приехал? Всё одно к одному.

— Спросим Претича! — встал на ноги Владимир, но Крутко придержал его руку:

— А вот с тем не спеши. С чего ты взял, что воевода чист? Скоро признал Глеба, а о сыновьях ни слова! Словно и нет у великого князя наследников!

— Спросим. Куцая сыщем, — похлопывая по краю столешницы кулаками, пообещал Савелий. Лицо молчуна на сей раз выглядело страшно, друзьям показалось, что рядом сидит чужой человек. — Ведуна спросим. Уж он-то не скроет. И дворню отыщем, вспомянут, кто коней выводил да какой конь первым выскочил?

Макар кивнул и, постигая сказанное, невесело усмехнулся:

— Дожили, ждём правды, что князя конь убил, как великой радости! А иначе мы первая помеха злодею!

— Не мы, а Владимир, — поправил Крутко, и согласился: — Хотя и нас сживут со свету, коль прознаем истину.

— Да-а... — вздохнул Владимир, отходя от беспомощного созерцания. Выбитый из колеи смертью отца, он на время потерялся, но новые препятствия и странность кончины вынуждали его действовать. — Может, оттого и воевать отпускает, что на руку наша погибель?

Обоз с бронями, с длинными, под четыре сажени, копьями и припасами для воинов тянулся сзади. Конные прикрывали ратников, двигаясь в дозорах вдоль путей, подолгу дожидались пеших и, пользуясь передышками, решали, как строить войско при встрече с печенегами. Солнце уже поднялось над лесом, в который вступили ратники, и погожий день лишь подчёркивал бессмысленность затеи. Не верилось, что в ясный день можно встретить смерть посреди первозданной красоты, среди зелени ароматной листвы, среди тихого посвиста пташек и далёкого переклика кукушек.

— То всё гаданье, детская забава, — подал голос один из дядиных воинов, всю дорогу следовавший за Владимиром. Его кликали Августом, видимо в шутку дав имя императора. Воин выглядел степенно, чувствовалась сила, сноровка ратника. — Сколь ни мудри, а схватка повернёт по-иному.

Владимир промолчал, не желая спорить с незнакомцем, а Крутко сказал негромко, как бы в раздумье:

— Нам мало перенять степняков, нам их на копья загнать надобно! Как вепря к засеке!

— Да? И чем ты печенега приманишь? — насмешливо вскинул бровь Август. — Чем?

Владимир, которому надоели упрёки сопровождающего, спросил зло:

— Ты чему радуешься, мудрец? Нашей несуразности? Так ведь вместе головы сложим! Или нет? Раскудахкался, не так, не этак! Чем, чем, обозом, вот чем! Обоз врагам как кость собаке! Вот только где они?

Не слушая ответа, он отъехал вперёд, заставляя коня ускорить бег, поторопившись навстречу дозорным, из-за берёзовой рощи. Друзья подались следом и, отстав лишь на два шага, услыхали радостный возглас князя:

— Идут! Нашлись-таки! Слышите?

Возглас мигом облетел ближних и покатился, передаваемый из уст в уста, по колонне. Владимир призвал соратников и внимательно выслушал дозорного. По всему выходило, отряд печенег уже спешит обратно, есть у врага и возы с поклажей, и согнанные в стадо овцы, и сменные лошади. Понятно, прихватить добычу не откажутся, для того и уходят, избегая разорённых посёлков. Но как их заманить в ловушку?

— Ударим нежданно! Сами! Конницей! — предложил Макар, разглядывая картину, где валежина трухлая означала лес, прорытая колея — ближнюю речушку, а притоптанная трава — поле. — Пешие подтянутся! И...

— И что? — снова вопросил Август. — Поглядят вблизи, как нас положат, и крепко заругаются?

— Тихо! — вскрикнул Владимир. — Кто ругается, под тем конь спотыкается. Перехватим, главное где? Если они дозор не приметили. — Он поднял руку, не давая разведчику слова, и пояснил: — Вскоре, вёрст пять, — деревенька будет! За ней удобно! Овраг, лес и луг заливной. Пока они в деревне гоношатся, обойдём, пехота в лесу, конница ударит сзади! Всё, поднимайте людей, надо поспеть! Ничьо, ничьо, в лесу передохнем!

— А люди? А деревня как же? — спросил Макар. Но никто ему не ответил. Лишь Савелий пожал плечами и многозначительно хмыкнул.

— А тебе Макар, особое дело! Слышишь? — отозвал друга Владимир, успевший уже взлететь в седло. — У деревни стоит мельничка, так вот...

Грабили деревню весьма поспешно. Видно было, что набег удался и воины не мелочатся, коров не бе рут, только овец и лошадок. За убегавшими, спасавшими коней, не гонялись, улюлюкали вслед, благодушно смеясь, но ни одного двора не миновали, всюду забирали ценное. Наткнувшись на мужиков с топорами, брались за луки, редко обнажая сталь. Раненых не добивали — зачем, в другой раз умней будут, да и времени жаль. Хотя от некоторых изб и слышались краткие крики женщин: то одну догонят в огородах, то другую тащат к ветхому сарайчику. Обычное дело, воин берёт своё. Сладок плод, сорванный без спроса, сладок!

Из подступающего к дороге леска всё видно: и белые пятна женских сарафанов, оставшиеся на поле, и тело какого-то мальца, не успевшего увернуться от стрелы, — коня забрали, а захлебнувшегося кровью паренька нет. Видна и загоревшаяся изба: нашёлся кто-то из старых ратников, не уступил печенегам, вот и подожгли. Не слезая с лошадок, ждут. Выскочит — пристрелят, а сгорит — значит, поделом!

Наконец первый десяток — разведка — отделился от дворов и поскакал по дороге. Сейчас важно, чтоб не приметили, чтоб ни одна сойка не застрекотала, ни одна ворона не выказала притаившихся людей. Чтоб никто не закашлялся, чтоб ни одна лошадка не заржала, чтоб лес стоял тихий и умиротворённый, как утром. Для того умельцы прошлись по дороге, сгребли лошадиный помёт, скрыли затаившееся воинство.

Владимир лёг на спину, затаил дыхание, погрузившись взором в голубизну. Страшно. Страшно, что из-за какой-то мелочи все труды пропадут. Глупо всё. Так же будут тянуться по небу белые облака, складываясь в картины, в причудливых животных, а он... может, и не увидит ничего. Как бой повернётся. Смерть не различает, кто и куда стремится. Что ей людские надежды? Да и кочевники разве не люди? Ведь печенег под тысячу, соединились в крупный отряд перед возвращением, понимая, что могут встретить дружину. У них свои боги, своя правда!

Вскрикнул один из разведчиков, вслед — другой. Что-то всполошило дозор, и князь медленно приподнял голову. Неужели заметили?

К потным ладоням прилипла травинка, у самого носа снуют муравьи, вот и на шее слышно, раньше не чувствовал.

Да что же там? Заяц? Ну да, быстрая тень промелькнула в траве, шевельнулся один куст, другой, и снова тишина. Август припал к земле и, зажимая нос пальцами, пискнул, подражая быстроногому трусишке. Вышло очень похоже. Передовой десяток мог и не приметить умчавшегося зверька, но звук рассеял сомнения, дозорные, смеясь, проехали мимо.

Теперь ждать врага совсем недолго. Схватка неизбежна. Пройдёт краткое время, и он впервые в жизни поднимет в бой ратников. Может, и прав Август, как ни мудри, жизнь повернёт на свой лад, но всё же без хитрости вступать в бой негоже.

Владимир встал, смел мурашей, обернулся к друзьям и хрипло вымолвил:

— Зачинаем!

К обозу, к награбленному тяжёлому хвосту устремились три сотни конницы. Набирая ход, летели по узкой дороге, вытянув вперёд язык — жало, а по бокам, увязая в мягкой землице, приотстав немного, поспешали крылья. Вот жало настигло обоз, посыпались стрелы, но конница не задерживается у возов, обтекает, устремляется вперёд, настигнуть отряд её задача. Догнать и ударить!

Обозные забились под телеги, стреляя вслед. Некоторые спешно разворачивали тяжёлые возы, стремясь создать стену, привычно сдвинуть в круг, но спешка и суета не помогали, мешали. Нет, кто-то успел, однако замкнутого круга обороны не получилось. Потому возницы спешно распрягали лошадей, надеясь уйти вместе с отрядом, пристать к своим. Брошенные возы — теперь преграда для конницы печенегов, если той удастся опрокинуть атаку. Именно этого боялся Владимир. Семь, восемь сотен могли развернуться и пробить редкую лаву его дружины. Прорваться к обозу. А то и уйти в деревню. И как их настигнешь? Как выкуришь из посёлка?

Но отряд не спешил принимать бой, ведь в набеге всегда ждут худшего, всегда ждут удара большими силами, и на сей раз ждали того же. Потому приняли удар конницы, сместившись к реке. Враг довольно быстро собрался в два крупных отряда: похоже, они так и грабили, накатываясь двумя потоками, как и вступили в бой. Самое простое — разгромить конницу русских до появления основных сил. Вот выход, вот очевидное решение, и печенеги желали его исполнить. Они сместились к реке, на открытое пространство, и, приняв удар трёх сотен, растекались, стремясь охватить превосходящим числом. Вооружение русских позволяло выдерживать наскоки лёгких всадников, всё же дружины привычны к тяжёлому снаряжению, а печенеги легче. Оттого их удары не так пагубны. Но в длительном бою, в схватке на измор, тяжёлые проиграют. Потеря быстроты, прыти — дело времени. Два раза прошли три сотни киевлян через сито степных войск. Уже упали на чистую зелень луга первые жертвы, раздаются возгласы ненависти и боли. Только тогда из лесу выдвинулись пехотинцы. Вытягивались, выстраивая ряды, колыхались копья, прилаживаемые на плечи передних, кричали сотники, пугающей кровью смыкались щиты.

Время. Всё решало время. Два отряда, не успев растерзать конницу русских, оказались в западне. Ещё можно прошмыгнуть в щель, но нет верной команды, нет единоначалия и нет доверия меж воеводами. Оттого решения ошибочны, торопливы и не соответствуют обстановке. Один отряд развернулся к лесу, выискивая путь к свободе, второй ударил по коннице и прорвался к реке. Теперь превосходство русских очевидно. Уже нет явного большинства степных удальцов, нет тысячи, часть полегла в обозе, часть разбежалась, сотня прорвалась, миновав стену щитов. А остальные?

Щиты сомкнуты, копья в два ряда валят всадников, и надвигается, неумолимо надвигается цепь пехоты. В лесу слышны крики, злые возгласы и звон мечей: прорвавшиеся столкнулись с засадной сотней Владимира. Одинокие, подраненные воины, выбегающие из лесу, и лишённые всадников лошади ясно свидетельствовали о судьбе просочившихся.

Паника. Паника — это состояние, близкое к безумию; она вынуждает воинов принимать нелогичные решения и стремиться к их осуществлению. Ибо воин не может пребывать в замешательстве, он обязан решать, причём решать скоро, бесповоротно. Жажда жизни выбирает наугад, не успевая взвесить шансы.

Печенеги бросились в реку. Каждый понимал, что рейды русских латников несут смерть загнанным в западню. Тяжёлая сталь русских мечей достанет не всех, но ведь у русских вдоволь стрел. Как не сбить неуклюжего пловца в десятке метров от себя? Как не выстрелить в спину? Но всякий надеялся, что собьют другого, соседа, ворчливого десятника, только не его. Мысли ещё не облеклись в слова, а сотни уже барахтались, соскальзывая с низкого берега, подминая пеших, теряя мечи, шлемы, мешки с награбленным. Вслед за первой волной кинулась вторая, даже те, кто сохранил трезвость, не видели другого пути. Русские расчленили и раздавили отряды; две сотни, самые стойкие воины, пытались прикрыть отход.

Остальным пришлось преодолевать реку, реку вспухшую, поднявшую уровень, затопившую десяток метров луга. Для того и отправлен Макар, чтобы поднять малую преграду у мельницы, хоть на время наполнить русло. И это удалось. Стрелы разили коней, стрелы пятнали воду, и кровь медленно уносило течением, так же как и тела неудачливых воинов.

— К обозу! — призвал Владимир, сознавая, что разгромить остатки может и пеший строй. — Довершим начатое, братья!

В ответ раздавались приветствия, крики радости, возбуждённый смех. Владимир, пьяный от восторга, от первой победы, проскакал вдоль поредевших сотен, оглядывая победителей. Вот тут-то и охнул Савелий, державшийся всё время возле стремени друга. Оглянувшись, князь увидел стрелу, пробившую горло. Что-то несуразное померещилось в ней, покрывшейся вмиг ясной кровью. Савка свалился с коня, губы шевелились, но расслышать, разобрать сказанное не судилось.

— Кто?! — крикнул Владимир, спешившись. Рукавица зацепилась за удила, и он случайно дёрнул коня, тот подал голос и мотнул головой, вырываясь. Князь не отпускал любимца и склониться над собратом не мог. — Кто?!

— А стрела-то наша! — ответил Крутко, прижимая голову умирающего к своим коленям. Тоже держался близко, исполняя долг, все они — собратья, его телохранители. Вот и Савелий сохранил чужое тело, а своё не сумел.

— С лесу стрельнули. С лесу! — догадался Крутко и взмыл в седло.

— Погоди, куда?! — крикнул Владимир, но опоздал. В спину крикнул. Потому и сам последовал за другом, переполняясь ненавистью. Понёсся, забыв о главном: князь и воевода всегда должен сохранить трезвость, приглядывать за другими. Но разве удержит кто молодого парня от мести? Вкатились в тень, под полог деревьев, зорко оглядывая каждый куст, забыв об опасности, слыша собственное дыхание и дыхание животных, высматривали добычу или смерть, это как судьба распорядится. Запоздало подумалось, что стрелять могли наудачу, кто-то из бежавших в лес обозников, но скорее разили с умыслом, метя в головного.

Ветки хлестали усталого коня, быстро не разбежишься, да и куда править, не ясно, в сумраке глаз не так скор.

Вдруг Крутко шумнул:

— Здесь он, здесь!

Князь повернул к другу, увидел воина — кольчуга показалась знакомой, у печенег-то больше кожаные нагрудники, — изо всех сил нахлёстывающего коня. Саженей двадцать между ними, но в лесу не разгонишься. А Крутко всё прижимает, рискуя свернуть шею, глаза злые, прищурился и, едва касаясь узды, отпустив коня, несётся меж деревьев. Пришлось и Владимиру припустить за другом.

Погоня за одиноким всадником — не дело. Только безрассудство и ненависть двигали ими, и вскоре именно им — преследователям — усмехнулась удача. Лошадь беглеца запнулась, упала, и всадник, отбросивший бесполезный лук, оказался на земле. Владимир разглядел человека, за которым гнались вдвоём, успел увидеть искажённое страхом и злостью обличье, и тут же оно превратилось в лопнувший плод. Меч Крутобора рассёк голову, раскроил череп изменника. Не спасла вскинутая рука с ножом, не успел и слова сказать... так умер один из людей дяди Глеба, один из приставленных изборцев.

— За Саву, князь! — выдохнул Крутко и присел рядом с мертвецом. Он задыхался, руки подрагивали, и от былой ненависти не осталось следа. Лишь недоумение в глазах друга. Словно он не рад тому, что им открылось. — Понимаешь, что это значит?

— Я убью Глеба! — так же шумно, прерывисто произнёс Владимир. — Клянусь, он ответит.

— И слова никому не скажешь! — возразил друг и печально улыбнулся. — Никому, ни слова. Разве что Макару! Если хочешь выжить, стать правителем, молчи! Или мы с тобой кутята безмозглые? Невелика честь безрассудно сгинуть, лучше отомстим в своё время!

Но Савва не помер. Стрела повредила хребет, уложила собрата надолго, но не прервала нить жизни. В Киев довезли живым и, не веря в спасение, отдали знахарю. Тот не обещал чуда, да они и не настаивали. Видели ведь, как крепкое тело в один миг стало немощным, отнялись руки, ноги. Тут мало кричать и плакать, нужно долго умело выхаживать. А что получится — никому не ведомо.

Бронзовое зеркало вызвало у Анастасии недовольство. Императрица порывисто отодвинула его на край малого стола, инкрустированного тёмным каштаном.

В свои тридцать восемь она ещё соперничает с молодыми девушками, не зря Цимисхий готов на любые безумства ради возлюбленной. Чистая кожа, ясный взгляд голубых глаз, точёный подбородок, высокая шея... вот только проклятые морщины заметны, уже заметны! И как ни верти зеркало, как ни умащай тело маслами, время выжигает своё тавро. Если приглядеться, можно заметить черты разрушения.

Все когда-нибудь превратится в прах. Так талые воды подтачивают курганы и высокие берега рек, так ветры и морозы превращают в щебень могучие горы. Она помнит берега с оползнями, помнит скалы, усеянные рыжими крошками с блестящими крупинками слюды. Но в неизбежности гибели мало утешительного.

Послышались шаги Иоанна. Плиты дворца прохладны даже в летний зной, и Анастасия узнала его походку, Цимисхий привык к простецким сандалиям, чиркающий звук не спутаешь с шагами рабов или лёгкой поступью служанок.

Невысок, крепок, лицо тёмное от загара — он воин, а не политик, и Анастасия любила его непоколебимую грубоватую силу. Но порой простота Цимисхия приходится некстати. Почему-то мужчины всегда норовят пробить стену лбом. А в политике лобовая атака не лучшая тактика.

— Чем расстроена моя госпожа? Царица гневается? — шутливо подмигнул Анастасии — Феофании император.

Да, да, почти год — император Византии. Старый Никифор Фока уже забыт. Заговор, волнения, страх, икота в ночь убийства, не отпускавшая её тело, всё это кошмарный сон, который не стоит вспоминать. Теперь всё позади. Теперь время мира и покоя. Вот именно покоя. Только где он? Всюду восстания, зреющее недовольство, интриги.

— А ты и не знаешь? — фыркнула Анастасия. — Не прошло и трёх дней, шрамы не затянулись, а уже — на охоту?

Цимисхий присел к столу, поглядел на красавицу с нескрываемым вожделением. Утренний свет играл с тканью лёгкого льняного полотна, очерчивал скрытую грудь, скользил по плечам, придавая коже живой мандариновый блеск.

— Нет, война всегда была делом мужчин, но зачем столько крови? Ты только вернулся из Болгарии...

— А вскоре уедешь в Сирию, — подхватил Иоанн. Он всё ещё улыбался, притягивая к себе её руку, пытаясь коснуться плеча, ведь хитон совсем лёгкий, открытый.

— И снова война? Сражения? Зачем?

— Разве я развязал войну? Там арабы, здесь булгары, за ними русские, хазары.

— Русские? Ведь Святослав умер.

— Да. Но как знать, куда повернёт новый князь. Печенеги ненадёжны. Что остаётся?

Анастасия присела на колени императора, обвила шею и зашептала:

— А Ярополк? Этот мальчишка может стать наместником. Мы, женщины, тоже способны править колесницей войны. Пойдём...

Она встала и капризно потянула Иоанна за собой. Дворец всё ещё оставался для Цимисхия лабиринтом. Он знал не все тайные ходы, скрытые лестницы, глазки в стенах. Зато она знала. Многие сотворили по её приказу.

Прошли в темноте, нащупывая ступени невысокой лестницы, свернули, касаясь руками сухих камней лёгкого туфа, и впереди послышался чей-то плач или всхлип.

Анастасия нашла глазок и толкнула задвижку, в узкий коридор проник свет. И тогда Иоанн понял, откуда взялись странные звуки, нет, это не плач, не тризна. Это страстные стоны сквозь зубы, это вздохи любви и шелест торопливых ласк.

Он придвинулся к проводнице. Глянул в щель.

В помещении предавались любодеянию молодые. Ярополк, гость из далёкого Новгорода, и темнокожая арабка, слишком худая и сильная, похожая на чёрные кусты, прогибающиеся под напором ветра.

Иоанн присмотрелся к телам, охваченным страстью, невольно прижал плечо Анастасии, и та тихо, едва дыша, вымолвила:

— Рабыня приворожит его. Зачем воевать? Чем не выход?

Она вернула задвижку на место, и в темноте на стене возникло непонятное видение. Иоанну казалось, что он всё ещё видит чёрную арабку, ставшую белой, и молодого парня, ставшего чернокожим. Они сплелись в страстном порыве, и белые соски сухорёброй рабыни казались лепестками лотоса, а тело Ярополка корявым и тёмным, как кора мокрых деревьев.

Вернулись в покои, и Анастасия спросила императора:

— Разве не проще найти верного мальчишку, чем воевать с племенами варваров?

Варваров? А разве этруски, основатели Рима, не были варварами? Этруски, руги, русы, анды, венеды. Племён много, но все умели держать меч, все происходили из одного корня. Он не спорил. По-своему она права. В политике любое оружие пригодно, лишь бы на пользу.

Иоанн привлёк к себе женщину, о которой раньше не смел и мечтать, коснулся губами шеи и с непонятной жадностью накинулся на неё. Да, она умеет многое, эта светлоокая красавица, пережившая двух императоров. Ходили слухи, что Феофания отравила Романа второго, шесть лет назад. А уж смерть Никифора Фоки, откровенное убийство, свершённое ими, заговорщиками-любовниками, до сих пор тяготит Иоанна. Убивать старика всегда скверно, а уж убив, завладеть женщиной, империей, богатствами — вовсе возмутительно. Остаётся надеяться, что Творец видит скрытую суть, Цимисхий свершил злое ради империи, ради народа и державы. У старика не хватало сил натянуть вожжи! Да, не хватало. Не хватало... как мог старик справиться с непокорной блудницей. Блудницей по имени Анастасия.

Блудница опрокинула воина на ковёр. Присела, прикусив губу, обнажилась и торопливо, умело опустилась на бёдра любовника, пылающего от вожделения. Её тело подрагивало, и, казалось, она не слышит ничего, не видит ничего через сомкнутые ресницы, только трепещут губы от неровного дыхания, только капельки слюны блестят в уголках рта...

Отдыхали на ложе, прикрыв наготу лёгким шёлком. Витражи окрашивали комнату рыжим, красноватым, зелёным светом. Но створки распахнуты, и цветные пятна приглушены, не так ярки. На подоконнике пляшут тени близкой листвы, и ясное солнце захватило треть пола, прогревая золотистые доски, подогнанные столь искусно, что в щель не протиснуть и лезвие ножа.

Говорить не хотелось, спорить тем более, но не таковы женщины. Дыша теплом в плечо Цимисхию, Анастасия рассказывала о своих планах:

— Знаешь, я и вправду плохая христианка. Не верю в воскрешение. Не верю в искупление грехов. А ты? Мне кажется, надо жить... жить сейчас, здесь.

— Жить... — так же негромко сказал Цимисхий.

— Да, жить. Не ворочаться в грязи, как пахари, как отупевшие пастухи... мне такая жизнь не нужна. Когда они приходят в город, тащат корзины, мешки, горшки с маслом, я не жалею их. Не жалею. Скажи, почему? Христиане должны быть милосердны.

— Но ты ведь сказала, что не хочешь войны. Ярополк, мальчишка в спальне твоей рабыни... возможность избежать лишней крови.

— Да. Но это другое. Править лошадьми можно и без хлыста. Ты должен научиться хитрить.

Цимисхий надломил лепёшку на широком блюде, нехотя поднёс к пересохшим губам, потом отпил из глиняной чашки. Вино казалось сказочным, чуть терпким, и даже кислинка пришлась сейчас впору.

— Хитрить? Но в Киеве сел Глеб. Что толку ублажать Ярополка?

Анастасия следом за императором подняла чашку, глотнула, и, когда светлые волоски над верхней губой стали бордовыми, они почему-то вызвали у Иоанна порыв жалости. Хотя неведомо, кто из них более нуждался в жалости: он — воин, или она — вечная императрица.

— Князь киевский пленён Рогволдом, оттого и жив ещё. Мало ли от чего умирают князья. Ты слышал, что даже василевсы не живут более тринадцати лет. Я училась арифметике, считала срок царства моего деда, потом принялась делить, императоры, годы... вышло — никто не властвует более чёртового числа, дюжины. А уж князь в далёкой Руси, в стране снегов, вечных свар и диких нравов... он скоро завершит свой путь. Они пьют много хмельного. Ярополк сказывал.

Иоанн повернул голову и поглядел на умиротворённую женщину, что так легко смещала правителей, предрекала смерть... казалось, она забавляется шахматами, двигает фигурки, снимает их с поля, окрашенного в два цвета, белый и чёрный. Он тоже любил шахматы, но воспринимал их как игру. Всего лишь игру. Настоящая жизнь всегда поворачивалась к воину кровавой стороной, он видел грязь под ногами, натирал мозоли, лечил раны толчёными травами, присыпал кровавые рубцы глиной и мхом, не брезгуя паутиной. Нет, ему никогда не постигнуть лёгкость интриги. Это удел царицы. Кто знает, может, ей и удастся повернуть колесницу врага без кнута. Без крови — упавший возница не в счёт.

Воевать с русскими нелегко. Святослав брал Доростол, мечтал осесть в Переяславце, и это свершалось при одобрении греков, при поддержке болгар. А за напором русских — Хазарский каганат, он умеет прятаться за спиной наёмников. Не зря хазарская армия состоит из наёмников, правители щедро платят чужакам, которых швыряют в битвы, как сухой хворост в костёр.

Цимисхий вздохнул и прикрыл глаза. Боялся, что Анастасия угадает мысли. А мысли не удержать... они вьются, как мелкая мошка над головой. И жалят не менее жгуче.

Вот и сейчас, прикасаясь к телу любовницы, он подумал, что здесь побывали руки Романа, который своевременно умер от страшного яда, потом Фоки — этого Цимисхий собственноручно заколол в постели, да и других счастливчиков... нет, нет, об этом не стоит думать. Чем он лучше? Как она сказала, мелкие людишки всю жизнь возятся в земле. Их не жалко. А он? Он тоже в грязи. В походах прикладывает тряпки, пропитанные мочой, к ранам, мажется не благовониями, а топлёным нутряным жиром диких зверей. Разве они пара? Надолго ли? Нет, нельзя открывать глаза, она прочтёт мысли.

— Калокир знает всё. Ему всё ведомо. — Цимисхий сам не понял, зачем сказал это. Вероятно, пытался отвести глаза светлоокой ведьме, заговорить её, чтоб не узнала о его опасениях.

Да, зря сказал. Зря. С ним давно не случалось такого, и, вспоминая собственную несдержанность, император качал головой, проклиная длинный язык и проныру распутницу, ставшую его женой. Да, она распутна, коварна и совершенно лишена страха. Кажется безобидной и ласковой, но ведь ему доступна изнанка. Она ничем не отличается от арабки, услаждавшей приезжего молодца. Та отдавалась по приказу госпожи, но настолько страстно, что казалась влюблённой, а эта... эта отдаётся — потому что ищет другой награды. Той довольно пары монет, а этой нужна власть, нужно чувствовать себя императрицей. И не просто императрицей, а властительницей мира. Стоило Никифору приструнить Анастасию, отправить в покои матрон, указав место возле очага, а не в кругу советников, как она взвилась на дыбы, и... конец известен.

Избалованное дитя, не познавшее слово «нет»? А разве дети обрекают на смерть? Правят державами?

Перед расставанием она успела дважды потребовать от Иоанна умертвить Калокира. Оно и понятно, свидетель. Поди растолкуй, что они связаны давней дружбой.

Цимисхий передвинулся ближе к кустам орешника и вгляделся в туманную рощу. Конь недовольно мотнул головой, но Иоанн не дал любимцу воли. Вспоминая вчерашнее утро и Анастасию, он снова удивился власти, которой наделил эту женщину. Она может выпытать всё, развяжет язык любому, и он не исключение. Колдунья с голубыми глазами. Ведьма. Да и он хорош... совсем потерял голову. Мог отказаться и от охоты. Мог. Спасло одно — слово, данное Склиру. Обещал загнать дичь, отпраздновать успешный поход в кругу соратников.

Из рощи выбежали олени. Они ступали легко, как будто сама трава подбрасывала крепкие тела, и выглядели невесомыми. Красавец с небольшими острыми рогами прислушался, фыркая, потянул влажный воздух и, подобно человеку, повёл головой навстречу самке. Цимисхий приподнимал лук, не замечая, что несколько мгновений не дышит, упиваясь открывшейся картиной. Он хотел выстрелить, но в то же время не смел нарушить чужого счастья. Ведь вот оно — святое единение в любви. Олень, протянувший тёмные губы к шее своей подруги, её покорное восприятие ласки, искристый взгляд влажных глаз. Охотник стоял так близко, что разглядел блеск влаги на тёмных ноздрях оленя. Роса покрывает спину оленихи, и по плотной шерсти скатываются капли, напоминающие слёзы.

Нет, он не смог выстрелить. Не смог...

Но император не охотится в одиночестве. Облава приблизилась, доезжачие шумно раздвигали кустарник, и олени припустили прочь. Ещё мгновенье назад они стояли рядом, успокаиваясь от близости спутника, а стоило хрустнуть ветке, исчезли. Скрылись в роще, утопая в низком тумане.

Позднее он расслышал крик, улюлюканье, топот многих ног и тронул поводья, направляясь вслед за лесными красавцами.

Проехав расстояние в два или три полёта стрелы, наткнулся на охотников. Они и рассказали о несчастье. Олень, испуганный близкой погоней, столкнулся с воином, в тумане охотник принял его за всадника и не успел выстрелить. Быстроногий красавец опустил голову и пролетел в шаге от врага, мимолётно саданув в бок лошади. Рога не причинили особого вреда охотнику, не покалечили лошадь, но, по необъяснимой воле судьбы, прихватили стремя.

Всадник попытался выдернуть ногу, но опоздал. Лопнула кожа, седло соскочило, и олень поволок человека по редколесью. Нога, зажатая в стремени, не позволяла бедняге освободиться. Лишь на берегу мелководной речки олень скинул ненавистную петлю, оставил разбитое тело и кинулся в воду.

Сейчас охотники, перебивая друг друга, судили, как помочь соратнику. Спина и рёбра воина покалечены. Ладили носилки, неумело вправляли кости, стараясь облегчить дыхание, и ругались.

Кто знал, что так повернётся. Всему виной туман! А может — судьба? Глупая шутка богов? Кто знает...

Цимисхий молчал. Не решался признаться, что пожалел красавца и его верную подругу. И гадал, верно ли поступил? Почему он впервые не решился стрелять? Почему?

Впервые князь Глеб позволил себе праздник. Тризна по брату не в счёт, там нет веселия, а ему любо, чтоб праздник с душой. Честно говоря, он уже и не рад княжению в стольном граде. Кубло змей — Киев. Денег нет, долгов много, а врагов сколько? Воротилась с победой малая дружина, вот и решил приветить воинов. Слухам о великой битве не верил, да и убиенных печенегов кто считал? Но уж пусть тешатся, пусть гуляют, дружина должна знать нрав князя. Заслужили, слава победителям! Оно и неплохо, прибыли обозы, хоть с миру содраны, а теперь Князевы! Малая, да прибыль! Пусть пьют, кто уцелел, а князю само время подумать, отчего это оба изборца пропали? Август в самом начале схватки подранен, сбит с коня, головой едва вертит, мало шеи не свернул, а Борич и вовсе сгинул, никто его не видал средь убиенных, никто не припомнит, когда ранили!

Исчезнувший наёмник беспокоил князя больше всего. Володимир ещё мал, не умеет скрывать злобу, горки жизни не пригладили крутой норов, потому и видно — затаил недоброе. С чего? Или Борич причиной, или же о княжестве стал думать, захотел сесть в Киеве! Как ни поворачивай, всё к одному: не ужиться с юным племянником, нет.

Глебу даже в голову не могло прийти, что он со временем уступит власть племяннику. Оно так по правде, так по закону, но где те законы писаны? Кем завещаны? Рюриком? Рюрик не бог, а до него велось по-разному. Сколько княжили до Рюрика, до Олега, до Святослава? Долгие века. Был и Буривой, и Гостомысл, и другие. И всяк норовил закон под себя ладить, кто брату власть завещал, чтоб при жизни её не лишиться, кто сыну! Императоры сыну отдают, оттого и крепка власть, никто с новшествами не спешит, не стремится показать, какова его сила. Что, не так? Да, он принял власть по праву, но, не случись внезапной смерти Святослава, кто мог взойти к власти? Глебу удача улыбнулась. Только и всего. И теперь он не намерен лаптем щи хлебать, коль сел в Киеве, будет править! А после Ярополк! Не иначе!

Мало кто ведает, что Ярополк его сын, его, а не Святослава. Вспоминать старое Глеб не любил, ведь Предслава оставила его ради старшего брата, ушла. Досадно. А всё ж повернулось к лучшему. Умерла рано, опередив его, не успел отомстить. А сыну намекал, ведь сколько вместе прожили, трудно сдержаться. Ярополка самое время приставить к делу, дать вотчину. Они-то поладят. Да, всё складывается к добру.

Несмышлёныша нужно в Изборск слать, чтоб два города были под одной рукой. Более не надобно. Святослав тянулся к землям дальним, на Дунай, мечтал собрать Русь великую, всё напоминал о языке, о Роде. Но что язык? У сербов и хорват наш язык, да только живут неведомо где. Рода и Макош всюду знают, а проку? Каждый норовит жить своим умом, тянет в своё дупло.

Нет, нам довольно и малого. Если править толково, крепкой рукой, добра хватит и сыновьям Ярушки, и Глебовым наследникам. А что? Он ещё удал, справляется. Впору о другой жене подумать. Взять юную, чтоб исходила страстью, едва пушок под животом погладишь лапой. Сказать — нужда державная, для миру с племенами, не для разгула.

Да, держава. Вот только заноза, сын Малуши. Как решать с Владимиром?

Гулянка на открытом берегу Днепра шла размашисто... успели выпить вин, успели отведать дичи, успели порассказать о подвигах и сноровке воинской, кто налегал на мясо, благо и гусей жареных, и баранины вдоволь, а кто пил мёд, пиво, поругивая вина. Известно, всяк кулик своё болото хвалит.

Дружинники вольготно расположились на скатертях, змеившихся по траве, как торговые ряды, льняное полотно казалось схожим с деревом лотков, на которых разложена снедь в ярмарочные дни. Гусляр присел поблизости от юного Святославовича, гудит что-то о предках! Пускай гудит. Пускай...

Ему, князю, сейчас надобно решать другое. Извернись, а вынь да положь! Надо дружине заплатить, да не скупясь, а где взять серебро? Смешно подумать: едва выпросил, чтоб погасить долги Ярушки, из одного кармана византийского в другой пересыпал, а всюду должен! Теперь впору дружине платить, а чем? Новгородцы не дадут, это ясно, Добрыня для того и посажен, чтоб всё велось по уставу старшего брата. Изборцы тоже не помогут — рады, лишились князя, который часто брал, да редко возвращал!

Кто остаётся? Хазары? Им и дань поднеси, неведомо с чего, Святослав намудрил, а ты отдувайся, им и торговлю в лесах отдай на полное владение, ишь ты, а по суслам?! Может, сам и не стал бы ругаться с купцами, да византийцы подтолкнули, мол, надобно на одной лодке плыть, доведётся выбрать! Выбрал... а денег где взять? Наверное, поспешил. Что ему византийцы? Он сам князь, всему голова!

— Князь! — Претич присел рядом, тянет за рукав. Наконец вернулся. Всё бродил по рядам, выслушивал воинов, с которыми раньше сам хаживал, пил пиво, вон дохнул, так кислятиной и потянуло, грелся у огня чужой удачи, а зачем? Нет, понять воина можно, рука свербит, давно мечом не махал, но зачем поклоны бить младенцу? Разогнал шесть сотен печенег, имея восемь сот пеших да четыре конных, а теперь на веки вечные герой? Глупо. Сам же Глеба поддержал, мог присягнуть юнцу, стоять за спиной да править на свой лад! Нет. Принял верную сторону, чего ж теперь слезой давиться?

— Что слыхать? — спросил Глеб, понимая, что воевода с деньгами не поможет, где взять — не присоветует. Колода дубовая, ничего, кроме своей веры, не видит!.. Одно хорошо, хоть с византийцами свёл, хоть за Ярополка помог рассчитаться. Христианин!

— Тут неувязка с обозом... Сказали, ты велел награбленное прихватить. А ведь то с наших городков вместе с кровью содрано! Надо вернуть людям, сколько ни есть, а вернуть. Приехали посланцы, спрашивают, когда скот можно взять, овечек да коней.

Глеб враз приподнялся на локте и налился кровью, едва сдерживая гнев. Зашипел:

— Какое вернуть?! Какое раздать?! Ты что? Пропил ум?! Мне дружинникам платить нечем! А ты скот раздавать?!

Претич встал, выпитое дало себя знать, подбоченился и громко, привлекая внимание соседей, высказался:

— Пью, да в меру! А за разум не беспокойся, мне и хмельному видно, пограбленным дыр не залатаешь! Отроду не крал, а под старость вором стал!

Хотел ещё что-то прибавить, да Глеб вскочил в свою очередь, и воевода махнул рукой. Слышно, ворчал удаляясь:

— А поступай ты... как знаешь!

Так и расстались. Добро, за грудки не хватали друг друга, в пьянке-гулянке чего не случается.

Август, хотя и подраненный, всё же встал рядом, придержал князя за руку:

— Не высказывай гнева, князь. Мы тут чужие. Дай год, всех сметём. Всё наше будет!

— Сметём! — огрызнулся правитель и послушно присел на место, силясь улыбнуться. — Вон Борича смели, и следа не осталось.

— Борич что, — отозвался верный слуга. — Нынче Крутобор, дружок Владимира, к ведуну бегал, они ить Савелия снесли, лекарь ухаживает! Допытывался, не травил ли кто князя в тот день! До пожара!

— Врёшь! Сам слышал? — спросил князь и опрокинул кубок, неловко протянув руку. — От бес! Леший тебя задери!

— Слышал... Я ведь с раной пришёл, покрутился близ дома, да и заявился следом, мол, дай снадобья. Всё сам слышал. Старик не скрывал, травили князя, а кто да как, неизвестно. Только умер всё ж от удара, конь лягнул!

— Травили? — вскинулся Глеб. И столько изумления было в его голосе, что шептун умолк. И повторил как эхо:

— Травили.

— А умер от удара?

— От удара!

— Так зачем, зачем травили, скажи?!

Но поговорить на пиру не удалось. Да и не место. К князю приблизился воин не из гуляк, стражник, и сказал, что хазары просят принять в радостный день, с подарками.

«С подарками». Весть о подарках слегка успокоила князя, повсюду сталкивающегося с неприятностями. Даже во взгляде слуги виделся вопрос: если не ты травил, то кто же?

Впервые князь бросил пиршество, не сожалея. Вот ведь бремя власти, даже малой радости не даёт владыке, разве вкусишь хмельного в его положении? Как не свара, так мысли тёмные, как не набеги врагов, так козни ближних! То ли было в древнем Изборске, гулял себе и горя не знал!

В горнице, за пустым столом, сидели гости. Привстали, встречая князя, улыбаются, не дав рта раскрыть, кличут слуг. Внесли футляр, дерево отполировано, гладенько, рисунок причудлив, сам по себе футляр — ценность. Открыли, распахнув створку, как раковину расщепили: внутри меч изогнутый, лёгкий, чёрным шашелем битый, дамасская сталь! Толкуют, грозное оружие у южных народов, не беда, что лёгкое, зато сечь можно, как прутом по нашкодившей спине, с потягом, редкая бронь выстоит. А в руке лежит, что пёрышко. Да и рукоять украшена, камень в навершии, чеканка, и на клинке вязь арабского письма. Что купцов слушать, напоют не хуже былинщиков, краснобаи известные, а вот с чем пришли? Может, и неумно спрашивать в лоб, да князь не в силах егозить, устал и выпил лишку, не до лукавства.

— Что ж, князь, не скроем — мы люди честные. Пришли разделить вашу радость, всё же степняки разбиты, купцам спокойнее. Только скажи, князь, не пора ли нам устранить несуразное, что мешает согласию? Разве не угонял юный Владимир коней? У наших купцов? Разве не обманывал стражу? Мы не держим зла, но, сам посуди, вы взяли добычу, так почему не вернёте виру? Хоть какую часть? Хоть половину?

Глеб рассмеялся, вспомнив строки из христианских сказок, и ответил насмешливо:

— Я не сторож брату моему! Да и племяннику не сторож!

У скатертей уже не так многолюдно, многие из дружинников знают меру, да и праздновать без заслуженной гривны, не получив малой награды, как-то не с руки. Новый князь ведь ушёл, не гуляет с ними, вот и смекнули воины, пора честь знать. Воевода Претич тоже не задержался. А молодой Владимир им пока не предводитель, хоть и удалось ворога одолеть, а всё ж ещё мало веры в его мудрость. По одному разу о воеводе не судят. Плохого не сказать, но и хвалить рано.

Крутко пришёл позднее других, выпил пива, поднёс чашу гусляру, а потом, когда соседи разгалделись, пересказал Владимиру о ведуне.

— Так и сказал, я, говорит, князя к огню снаряжал, знаю: травили князя. Умер он от удара, может, и конь лягнул, а всё ж раньше травили.

— И что? Что делать будем? — Макар глянул на Владимира, словно тот мог в сей момент покарать убийцу.

— А что мы можем? Княгиня Ольга который месяц хворает, не встаёт. Претич нам не помощник, что да откуда, как ему докажешь? Кто сыпал отраву, неведомо, — негромко пояснял Владимир. — Да и я не могу смекнуть, для чего убивать, если отравили?

— Как для чего? — удивился Крутко. — Яд, подкова, дым да огонь, всё одна цепь. Ворог, кто б он ни был, сумел следы прибрать. Кто знает, что Святослава травили? Да никто! И пожар для того же! Когда б князь сгорел, мы и того б не знали. Значит, и злодейства нет!

Вспомните, как мы дозорных половцев зайцем отвлекли, так же и нам глаза дымом прикрывают, чтоб не приметили тайного.

— Да, мало проку с наших догадок! — вздохнул Макар. Он с завистью поглядывал на Владимира, которому открыто улыбалась девка, подносившая к столу пироги. Она и сама казалась таким же пухлым румяным пирогом, щёки рдеют, а шея бела как мука, как тесто молочное, так в руки и просится. — Влодко, подмигни девке! Не теряйся.

Казалось, она услыхала сказанное, повернулась к друзьям и, словно от жара, провела по губам языком, задержавшись подле князя дольше нужного.

— Ни пить, ни гулять, ни шагу ступить. Без нас и не думай! — тоже с улыбкой заявил Крутко. Только улыбка вышла печальная. Словно он сожалел об утерянных годинах счастья. Словно он отнимал радость у Владимира. — И вообще, пора решать. А то нас передушат по одному, как кур в хлеву. Вот и Савушка нынче лежит колодушкой, верно? А думаю, воротят тебя в Новгород, на стол северный. Милость великая, по Сеньке и шапка. Да только доедешь ли?

Владимир, вспыхнувший было от возмущения, когда речь зашла о девках и гулянье, прислушался к другу и смолчал. Оно и верно, какая гулянка в такое время?

— А я ведь тоже не зря бегал, — признался Макар. — Про коней узнал. Не было коней, ни один не выскочил из конюшни, пока не принялись выводить! Все на своих местах стояли, все. И Воронко в клети был. Да и пожар едва успел заняться, когда князя, вынесли, зря воина покарали! Тут иль тушить, иль князя спасать, он...

— Да ладно, не сыпь горохом, — остановил торопыгу Владимир. — Что проку жалеть?! Решать пора, что делать? Как народ поднять, как дядю родного сдвинуть?

— Вы, вот что... Не кричите! — одёрнул друзей Крутко. — Вставайте, пройдёмся да попрощаемся с ратным людом. Надобно каждому слово доброе молвить, это ведь твоя дружина. Твоя! А не дядина!

Шли от одного конца витой скатерти к другому. Владимир вспоминал ратников, хвалил, от души благодарил людей, обещал помнить храбрость и верность. Отвечали ему по-разному. Кто поднимал кубок, кто в ответ усмехался, похлопывал по плечу, признавая во Владимире собрата и воеводу, кто молча кланялся, кто спрашивал с вызовом, где ж награда щедрая, ведь обещали, и видно было, что хмельному воину всё едино — что князь Глеб, что Владимир. Но в одном закутке они задержались.

— Рад воевать?! — спросил ратник и натужно усмехнулся. — А вот я не рад! Ты деревню ворогам отдал! Оно всё хитро, заманить да ударить! А что баб насилуют да мужиков убивают, то как?! И думаю я, а ну как в другой раз ты и нас... отдашь ворогам на попрание?! Малую часть! Как шмат в капкане?

Вокруг притихли. Может, оттого, что многие думали о деревне, многие помнили. Лишь Макар дёрнулся петушком, кричал, заглатывая слова:

— Да как успеть-то? Как, дурья голова! Мы ж... без пешего строя... кто б боронил?!

Уже склонилось солнце, и вечерний блеск по воде отдаёт плавленым золотом. К месту гульбища несут дрова, верно, костры разложат, набежит народ пировать до утра, а ратники стоят и слушают, ждут, что ответит Владимир. Свои слушают, не чужие.

— Да! Могли ударить! Могли. — Владимир покачал головой, понимая, что всего не растолкуешь, а выглядеть крикуном, оправдываться нет сил, потому сказал кратко: — Могли спугнуть, разогнать... Только спасёшь деревню, а на другой год город потеряешь! Там что — не люди?! А сколько наших ляжет, если брать в лоб, без пеших?

Уходили со двора, решая на ходу, где ночевать. Владимир оглянулся в последний раз, нашёл взглядом девчушку, ждавшую призывного слова, но Крутко положил руку на локоть, и князь покорился. Вздохнул и опустил подбородок.

В пустой горнице, у приоткрытых ставен, глядели на высыпающие звёзды и шептались, не находя сил уснуть.

— Они думают, что мне людей не жаль, — маялся Владимир. — Да я только о том думаю, как Русь собрать воедино. Сами посудите, сколько князей на земле нашей, и каждый норовит наособицу жить, единолично править. А толку? Могли б и хазар выкорчевать, и печенегам кровь пустить, разве нет?

— Где ты видал князя, что покорится? Мол, вот Владимир Святославич, правь нами, а мы выи склоним и тебе холопами станем! — смеялся Макар. — Нет, каждому воля слаще! Так же и с Олегом да Ярополком. Братья, а попробуй сговорись!

— Воля? Да откуда воля? Пока каждый сам за себя, треплют нас и торки, и печенеги, и... всяк проходящий. Разве ж то воля? Быть вольным — то одно, а жить как в голову взбредёт — то другое! А важней всего, что люди пропадают, люди! Не князья с приближёнными — те в городке отсидятся, а вот крестьян... помните рубаху, мальчонка в поле остался. Помните?

Крутко первым прилёг и попросил товарищей:

— Не пора ль отдыхать, а? Кто знает, как повернётся? Когда ещё выспимся под крышей да после славного пиршества. Жаль, девку не сговорили... то-то бы сейчас князь потешился!

— Я ему про одно, а он... или девка приглянулась? — спросил Владимир. — Эх, девки... Губы ягодки, шеи лебединые. Помяните моё слово, всё у нас будет, если стану князем! И девки, и кони самые лучшие, и кольчуги прочнейшие...

— Да? — спросил Макар, лукаво усмехаясь. — Колдовством возьмёшь или подарками?

— Колдовством? Да зачем? Это ж не лодьи посуху двигать! Слышь, Крутко, а как нам найти твоего колдуна? — шутливо задел друга Владимир. К ночи он успокоился, и одержанная победа вызывала у него чувство законной гордости, окрыляла.

— Мало ли ведунов, Владимир. Есть знающие, есть провидцы. Найдём, — буркнул Крутко и отвернулся, натягивая на голову лёгкое покрывало. — Спите уже, завтра поговорим. Чую, получим на орехи! За моё жито, меня же бито!

На рассвете новая неожиданность: едва глаза протёрли, глянули, к подворью стекаются воины. Все гуляки, кто уж дома отсыпался, спешат, кто верхом, кто бегом, к князю.

— Вот и славно, — радуется Владимир. — Нашёл Глеб денег, раздаёт серебро.

— Эвон как... — хмыкнул Макар. — А мы что, гордые? Иль не заслужили?

Мимо пробежал хмельной и весёлый вояка, зажимая в кулаке свёрток, видать, гривны ссыпал в рубаху, потому и сверкает голой грудью.

Шли к дому, приветствуя побратимов, весьма довольных платой. Скатерть уже свернули, но остатки костров ещё роняют скудный дым, почти неприметный в утреннем тумане, наиболее упругий, плотный слой которого скопился над рекой. Днепра не разглядеть.

— Ну вот, — потешался какой-то балагур, приметив Владимира и телохранителей, — снова припозднился. Княжич своё возьмёт, нам ни шиша не останется!

— Останется, останется! — поднял голову от списка казначей, он отмечал лишь сумму да прозвища вояк, о выплатах сотникам, воеводе, погибшим не знал.

— Князь Глеб ждёт. Ступайте в дом, — ответил он Владимиру и вновь принялся считать серебро.

Вошли; Август с перевязанной рукой кратко кивнул им и поспешил из горницы, где завтракали стольники новгородской дружины. Претича не было.

— Завтракать будете? — спросил Глеб и оглянулся в поисках места, но за столом сидели плотно: где уж троим, одному не приткнуться.

— Нет, успели уже, — ответил Владимир и собирался уйти, сказав князю: — Так я позднее зайду?

Но тот торопливо помахал рукой и прикрикнул:

— Погодь, погодь! Дело есть.

Встал, прошёл к окошку, распахнул настежь ставенки, выглядывая во двор, и поёжился: — Свежо! Да-а... незадача. Тут хазары пришли, жалуются, обидел ты купцов честных! Требуют правды! Аль виры! Я не успел разобраться... что за кони, откуда, куда? Может, выпьешь? Вина налейте племяннику!

В горнице тишина. Приближённые князя сидят молча, но по лицам видно, уже говорилось, история для них не внове.

— Не стоит, — ответил Владимир и отступил от стола, когда князь протянул чашу.

Глеб недовольно нахмурился:

— Али мы вам не ровня? Пить отказываешься? Ну, смотри... так вот, я не знаю, как поступить. Может, подскажешь?

Подал знак, и двое сотрапезников покинули горницу, видимо хорошо зная, что следует делать.

— А что тут подсказывать? — чувствуя недоброе, спросил Владимир. — Разве отец не говорил с хазарами? Не уладил?

— А мне не ведомо! — развёл руками князь. — Просят коней вернуть! Или тебя судить... нет, я не зверь, не подумай, ничего скверного не мыслю. Если покаешься, вот при дружинниках, при сотниках клянусь: пальцем не тронут... не дам обидеть! Всё ж не чужие! Хотя никак не пойму, ну зачем тебе ещё кони? Разве у тебя нет доброго скакуна? Эх, молодые, всё бы вам забавляться да в бирюльки играть, а старикам разгребай!

— Да какие бирюльки! То породистые кони! То для военных нужд! — вспылил Владимир.

— Не кричи! — поморщился князь. Скривился, словно от зубной боли, обращаясь к сотникам: — Вот и поговори с ними по-доброму! Разве ж поймут? Ладно, времени мало, сейчас хазары пожалуют. Выбирай, племяш: или каешься, на колени станешь, чтоб я тебя боронил от напасти, или... съездишь к хазарам, в Атиль[6], может, и оправдаешься, кто там тебя видел, кто признает?! Голову не снимут, разве что плетей отведаешь! Соромно, знаю, но то твой выбор... Решай!

— Да как ты смеешь? Ты! — Владимир дёрнул рукой и запоздало осознал, что вышел налегке, без пояса, без меча. Нет привычной тяжести на бедре, нет холодной рукояти.

— Не сейчас! Не время! — прошептал Крутко и пожал ладонь.

— Что?! Как я смею?! Щенок! — не скрывая злости, ответил Глеб. — Ну, погоди! Он будет меч хватать! Видали?!

В горницу вошли хазары да трое рослых воинов в кольчугах. Кликнули наёмников, здраво полагая, что так надёжней.

— Здоровья и вам! — ответил князь, принимая поклон прибывших, и тут же перешёл к сути, тяготясь затеянным. — Вот Владимир, сын князя Святослава, твердит, что ничем не повинен! И, скажу вам прямо, гости дорогие, ума не приложу, как дело разрешить по чести да по совести!

— Уж ты разрешишь! — зло фыркнул Владимир, понимая, что терять более нечего.

— Сердится, — развёл руками князь. — Но отвечать готов перед любым судом!

— Верно ли? — Радостно улыбаясь, переспросил хазарин. Казалось, он сейчас кивнёт, мол, ошибка вышла, и на том всё завершится. Владимир, не понимая ещё, в чём западня, твёрдо ответил:

— Ни коней, ни княжества, ни богатств чужих я не брал! А если брал, перед богом отвечу, на то и есть Правь!

— Ну, смотри, сам выбрал, — ответил Глеб и отвернулся. — Отдаю вам Владимира на правый суд, за что и беру залог при свидетелях... — Монотонно и поспешно произносит князь слова присяги, и Владимир ощущает, как локоть сжала чужая рука. Наёмник поспешил к пленнику. Ведь Владимир уже не вольный.

— А вы двое? — Напоследок князь вспомнил о телохранителях, вопрошает грозно: — Останетесь в дружине, или с заводилой?

Владимир хотел посоветовать друзьям остаться, но не успел.

— Куда воин, туда и собратья! — ответил Макар, оглянувшись на Крутка. А тот и отвечать не стал, молча шагнул к двери, распахивая её пошире, чтоб могли протиснуться Владимир и конвоир. Лишь прошептал для ближних:

— Мы ещё воротимся!

По двору шли уже пленёнными, шли молча, встречая недоумённые взгляды дружинников, стоявших у стола с казначеем, шли, понимая, что теряют последнюю возможность воспротивиться подлости. Но не решались. Чем помогут воины, сбежавшиеся сюда за наградой? Без оружия, без веры в правоту своего дела, без единства!

— О, гля-ка, как княжича озолотили! — всё ещё не понимая увиденного, громко ухмыльнулся прежний шутник, но ему никто не ответил, и он затих, отвёл глаза.

Да, Глеб загодя готовил западню! Получившие серебро разбрелись, довольны, им не о чем печалиться. Остальные растеряны, против князя не выступят. Да и верные сотни на что? Наёмники, норманны и датчане, на что?

И особенно остро резануло князя увиденное у стола, накрытого для дворовых. Нехитрая снедь, остатки разносолов — и девушка с кувшином молока. Та самая красавица, что вчера угощала пирогами. На высокой шее приметны вишнёвые пятна, следы страстной ночи, а в глазах — недоумение и страх. Так малые дети, заигравшись, глядят на взрослых, получив нежданный подзатыльник. Ещё секунда и расплачется дитя, взывая к небу о несправедливости старших.

Спустя некоторое время собратья оказались взаперти. Оружия нет. У ставен, закрытых снаружи, дежурит страж, и что впереди — неизвестно.

— Зря вы не остались! — с огорчением вымолвил Владимир и опустился на лавку. — Может, хоть как отомстили б... мне-то пропадать!

Он не договорил, тяжело вздохнул, прикрыл глаза. Видно, его потрясло случившееся.

— Не раскисай! — хмыкнул Крутко. — Кто опускает руки, тот гибнет! Помнишь иль забыл? Кто гребёт, спасётся, кто стонет, захлебнётся!

— Спасёшься тут, как же! — усомнился Макар. — От ворогов домой бегут, а нам куда? Если и сбежим?

Долго пререкались, гадали о будущем, сидя в запертом срубе. Ближе к вечеру поели присланного с княжеского стола, всего хватало, а вкус уж не тот, горчит снедь, когда в голове мысли о неволе. Но угадать судьбы не могли. Занятые спором, друзья не заметили, как к окошку подошёл чужак, и спохватились, лишь услыхав голос, громко, но внятно прошептавший:

— Казнить князя неразумно. Хазары не так глупы. Как говорится в пословице, семь раз отмерь.

Голос незнаком, и Владимир шагнул к окну, приглядываясь к позднему гостю, если можно назвать гостем подобравшегося к пленникам.

— Это Калокир, византиец, — подсказал Крутко.

Владимир понял, что не зря на голове у чужестранца плотный капюшон, не желает открыто поддерживать опального конокрада, пришёл тайно.

— Знаешь, что не казнят? — переспросил он.

— Ты наследник, случись что с Глебом, кто станет правителем? Ярополк? Олег? Нет, Владимир, не казнят. Но ведь жить в неволе тяжко. Отчего не пошлёшь весточку братьям? Ярополк далеко, да древляне рядом. Овруч ближе Новгорода, или Олег не пособит? Да и княгиня ещё жива, Ольгу народ слушает.

Владимир громко хмыкнул и, не вдаваясь в подробности, не желая открывать чужаку правду о сложных отношениях меж братьями, ответил:

— Олег брат по отцу. Против дяди не пойдёт. Но спасибо на добром слове. А бабку впутывать последнее дело, хворает бабка. На люди не показывается.

Наступила тишина.

В это время засыпал город, редко где слышался собачий брёх, лишь в кронах ближних лип шумел свежий ветерок.

Калокир отступил от распахнутого оконца и попрощался:

— Что ж, князь, всё в руках бога. Не отчаивайся, в жизни случается хорошее и плохое, и всему приходит конец. Может, ещё свидимся. Мне пора, возвращается сторож.

Тёмная фигура тихо сдвинулась, так что даже шелеста травы не было слышно, скрылась во мраке.

Владимир убедился, что друзья остались одни, и пояснил:

— Олег всю жизнь злобился на мою мамку, Малушу, верил в дурные слухи. Да и с Ярополком мы не дружны. Нет, эти не спасут. Однако странно, что посол Царьграда суетится, советует, а наших ничем не сподвинешь. Спят себе. Как будто и не видят подлого.

— Давайте и мы спать, — отозвался Крутко. — В беде потребна голова свежая, сказано — не казнят, а остальное — стерпим.

Вскоре друзья успокоились, уснули. Лишь Владимир ещё некоторое время ворочался, вслушиваясь в привычные ночные звуки. Мирное поскрипывание колодезного журавля, перекличка далёкой стражи, порывы ветра в листве, звон кузнечиков — всё как обычно, и трудно поверить, что теперь он не в родном доме, а в плену, что счастье и воля остались в прошлом, а впереди невзгоды и лишения. С этими мыслями он и уснул, не отгадав, зачем приходил посол Византии. Какой прок Калокиру помогать пленнику?

До Атиля добрались довольно быстро. Известно, когда оглядываешься назад, прошлое кажется скоротечным — даже те дни, что тянулись мучительно медленно. Дорога известна, наезжена, а грубого насилия к Владимиру не применяли. Зачем? Бежать некуда, посему лучше покориться. За время странствия — прошло больше трёх недель, седмиц, с тех пор как пленники ступили на борт лодьи, — повидали многое; сбежать могли, и не раз, но не решились. Теперь же, попав в острог, в ожидании суда ломали голову над беспокойным: что делать?

Подвал, в котором их содержали, к счастью, был сухой, но свежего воздуха в нём мало. А больше всего допекали комары. По вечерам стаи мошкары атаковали пленников, порождая чувство беспомощности. Насекомые летят на влагу жарких тел, а борониться нечем.

— Как думаешь, когда нас примет каган? — спросил Макар, монотонно ковыряя глинистый пол. Он сгребал сухой грунт и присыпал им босые ноги, скрывая тело от комаров. Сидя у стены, свернувшись калачиком, он пытался закутаться, но комары находили ноги, забивались в уши, заставляя его шевелиться.

— Примет! Каган! — насмешливо повторил Крутко, натиравший тело той же сухой глиной, чтоб устранить запах пота. — Да он может и не увидеть Владимира. А мы вовсе неинтересны владыке. Выходит, радуйся.

— И чему же?

— Тому. Какой-нибудь судья, писаришко из родовитых, завтра призовёт Владимира пред грозныя очи, а там уж... как Явь позволит. Думаю, зашлют в дальний угол, на годик, чтоб хлебнули лиха, чтоб просились обратно, детьми малыми, позабыв честь и сором. Вот и всё, что им надобно.

Крутко поспешно надел рубаху на испачканное тело, прикрыл лицо рукавами, присел и с тоской поглядел на столб, вьющийся над головой.

— Год? — задумчиво сказал Владимир и несколько раз хлопнул себя по плечам. Сдул поверженных мучителей и снова спрятал лицо, оплетая голову руками. — Если посмотреть трезво, не так страшно, могут и убить по наущению Глеба, верно? Но мне и года жаль. Жизнь коротка. Год — это один поход на врага. Сколько их дано? Пять, шесть, десяток? А ведь чтоб стянуть Русь воедино, мало и десяти. Мало...

Камера, в которой оказались пленники, тесновата для троих. Есть оконце под потолком да дверь — низкая и узкая, решетчатая, задвинутая с другой стороны на засов. Открывать, просунув руки в щели, нет смысла: всё равно выход охраняется стражниками, как и весь острог, как весь город. Они чужие здесь и языка толком не знают. Куда убегут? Кто их примет?

У входа послышалась возня. Во мраке подвального помещения появление стражи всегда сопровождается светом, копотью, бряцанием оружия, но сейчас этого не было. Вскоре рама двери сдвинулась, распахнулась, и в камеру вошёл человек. Прикрыв за собой, он спокойно оглядел друзей и спросил:

— Русские? Откуда здесь? Да не бойтесь, я сосед. Тоже пленник...

Незнакомец невысок, в его чертах заметна восточная чистота. Брови тёмные, бородка и усы редкие, но аккуратно подправлены, взгляд открытый, и карие глаза внушают доверие. Фигура скрыта привычным для местных жителей халатом, на голове накидка, напоминающая женский платок, на ногах шаровары, сандалии.

— Ты что же, вышел из ямы? — Владимир назвал первое попавшееся слово, не смея сказать: горница. Да и где они сидят, как не в яме? В погребе, в подполе...

— Вышел, вышел, — кивнул незнакомец. — До утра стража не заглянет. Успею вернуться. Кто вы? Как попали сюда?

— Мы-то русские, — хмыкнул Крутко, поднимаясь с пола. — А вот ты кто? Откуда язык знаешь? На купца не похож...

— Погоди, — остановил соратника Владимир. — Погоди, дай сказать... Может, он не враг.

— Враг? — Незнакомец кратко засмеялся и ответил: — Нет, вам не враг. Вы что подумали? Подослан? Вы хранители великих тайн?

— Ну, мало ли... — смутился Крутко. — Скажешь, что пришёл спасти, выведешь отсюда, а там нас продырявят... как мятежников!

Человек присел у порога, скрестив ноги, и сказал:

— Нет, мне не нужна ваша жизнь. Не опасайтесь. В Итиле всё проще. Надо убить, убьют, надо сказать, что мятежники, — скажут! Бросят у ворот, чтоб молва разошлась по городу: русы бежали, да не далеко! Нет, хитрят и лгут, где иначе нельзя. А здесь зачем? Что скажут, то и станет правдой! Или у вас не так?

Некоторое время молчали, всяк думая о своём, после незнакомец продолжил:

— Я многословен нынче, простите. Нахожусь в недоумении и ищу собеседника, чтоб понять, в чём ошибся. Ведь пришёл к кагану с предложением великой помощи, а оказался здесь как вор. Теперь стараюсь понять, где поступил неверно? Нет, я не купец, я ведун по-вашему. Но плохой, ибо никак не угадаю, почему правитель не принимает меня. Почему?

— Да, странного много на свете, — уклончиво ответил Владимир. — Но что мы можем посоветовать, не зная ваших обычаев... А что ж ты не ведаешь своей участи?

— Так уж повелось, стороннему могу предсказать, себе нет. Даже родственникам плохо прорицаю, — с сожалением признал незнакомец. — Кажется, лучший способ разобраться — стать на место судии, на место правителя. Но что мы знаем о правителях? Я провидец, а меня обвиняют в колдовстве. Хотел помочь кагану, а оказался здесь, в подземелье. Не могу понять, кому мешает знание истины?

В голосе незнакомца звучала страсть: видно, его всерьёз беспокоила странность ситуации. Повторяя одни и те же вопросы, он не может найти ответа!

— Как-то трудно верится! — стараясь говорить спокойно, заметил Крутко. — Кто не хочет заглянуть в будущее? Другой вопрос, о чём твоё предречение? Может, дерёт горло? Не всякая правда в радость.

— Вот-вот, — поддержал товарища Владимир. — Христане тоже кричат, что вера — великое благо! Но мой отец говорил, что, доверяя чужакам, мы теряем свободу!

Незваный гость поднялся, прошёл быстрым шагом по камере до стены, глянул вверх на мерцающие звёзды и спросил:

— А вы? Если вам предложат заглянуть в наступающие времена, тоже пожелаете жить с завязанными очами?

— А ты и вправду ведун? — усомнился Макар.

— У нас бывало — казнили волхвов. Люди боятся прорицателей, особенно когда они вещают погибель, — искоса поглядывая на хазарина, сказал Владимир.

— Ты посетуй: мол, помутился разумом, — наивно посоветовал Макар. — Предсказания по-всякому толкуют, оттого тяжко верить.

— А ты бы наколдовал нам свободу, ведун! — шутливо предложил Крутко. — Спаси нас хоть не от смерти, так от комаров!

Незнакомец рассмеялся и, присев подле него, представился:

— Меня именуют Кимом. Смерти, говоришь? Нет, казнить не должны. В смерти мало прока. Хотя... кто знает, может, вы и правы. Хазарские вельможи и жрецы не хотят терять жирный кусок. Но чтоб решать за правителя?

Утром, сквозь сон, не желая терять сладкие мгновенья дрёмы, пленники слышали, как выводили Кима. Тот шагал бодро, весело шутил с конвоирами. И как ни сладко в глубинах сна, всё же довелось подняться: если взяли одного, могут кликнуть и других. Стоит привести себя в порядок, собраться. О том, что отвечать, они давно сговорились, теперь лишь ждали скорого суда, не представляя, каким он будет и что сулит. Знали уже, что в Атиле, или, как говорили в Киеве, Итиле, есть судьи иудеев, судьи мусульман, судьи христиан, и лишь один из семи — для рассмотрения дел язычников! Но все его дела — это споры купеческие, это драки пьяные, это недоразумения между воинами, ведь наёмников-славян немало в Хазарии, а судить князя? Да ещё без явного доказательства вины...

Перед тем как отвести к судье, друзьям дали умыться, и, хотя вода казалась мутноватой, тёплой, пленники с облегчением сполоснулись, посмеиваясь над своим видом: комары славно разукрасили их тела, особенно Макара.

Судья ждал во внутреннем дворике, присев в тени, спиной к восточной стороне, к арочной галерее. Сюда и привели Владимира и его соратников, принимая друзей за слуг князя, потому отвечать ему предстояло в одиночку. Их же усадили рядом с Кимом, спокойным и невозмутимым, несмотря на присутствие конвоиров, вооружённых короткими копьями и клинками в кожаных ножнах.

Во время длительного разбирательства — толмач-переводчик хорошо понимал русскую речь, но всё же разговор через посредника приводил к путанице — загадочный сосед негромко объяснил Крутку и Макару:

— Худого вам не сделают. Всё это мышиная возня.

Может, потому поверили, что хотелось лучшего. Крутко всё ж спросил:

— Тебе-то откуда известно?

Стражники, сидевшие рядом, прислушались к разговору, и старший что-то шепнул ведуну. Ким усмехнулся и ответил, указывая глазами на русских: а что, разве поймёшь. Похоже, пояснил, что успокаивает пленных, чтоб не творили глупого.

— Известно, ибо слышал, — позднее растолковал им ведун. — Говорят, с новым князем замирились, и ваш друг — Владимир — сейчас ни к чему. Как тот плод, что съесть рано, зелен, и выбросить жалко. Теперь судья гадает, как одной стрелой убить двух зайцев! Так у вас говорится?

Друзья переглянулись, и Макар поинтересовался:

— Это каких же? У нас говорят: за двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь.

— А судья намерен поймать.

Ведун замолчал и покачал головой, сожалея о несуразности. Пришлось телохранителям навострить ушки, прислушиваясь к ответам друга. Но за стеной, совсем близко, царила дневная многоголосая суета, ведь здание стражников вместе с острогом построено у городских ворот, поэтому слышны крики погонщиков, стук поклажи, гул проснувшегося города. Разобрать, что твердит Владимир, что отвечает, трудно. Он обращался к переводчику, сидевшему рядом, потому и не говорил громко.

Время тянулось медленно, как и всякое ожидание. С улицы доносились то ржание лошади, то крик ишака, то брань стражников. Жара всё плотней охватывала тело, в городе влажно, воздух кажется тяжёлым, дышать нелегко...

Судья наконец отпустил Владимира, кратко кивнув в сторону друзей. Переводчик поднялся, поклонился важному вельможе и пошёл вслед за подопечным, не выражая ни восторга, ни горести.

— Это наш толмач. — Владимир указал за плечо: — Первое время поможет нам, а далее — как придётся.

— Да что решили-то? — спросил Макар, протянув руки к Владимиру, словно собираясь потребовать ответ даже силой.

— А вы не слыхали? — искренне удивился Владимир. — Всё решено... От имени кагана сей вельможа предложил мне выбрать: или я служу правителю верой и правдой[7], сотню обещал дать, во как, года два-три на пограничье, или плачу виру за коней.

— Да? Это с каких богатств? Знают ведь, что мы голые, как босяки, — возмутился Крутко.

— А и о том сказано. До пограничья можем отправиться с ведуном. — Телохранители обернулись к Киму, что сидел подле стражников, ожидая, пока освободится судья, беседующий с конвойным офицером.

— Куда? — удивился Макар. — Куда отправиться?

Владимир передёрнул плечами, словно удивляясь непонятливости собратьев. Ответил, разводя руками:

— Не знаю, куда! За золотом. Знаю лишь одно, дело опасное. А что за дорога, куда, зачем, ведун расскажет. Нынче отдохнём, а завтра закупим снаряжение, коней подберём и двинемся. Хазары решили проверить дар Кима. Хвалился, пускай теперь расхлёбывает.

Похоже, опасность нисколько не беспокоила Владимира, гораздо хуже могло повернуться, а тут — всего-то съездить с ведуном за какими-то сокровищами. Во всяком случае, легче, чем три года служить хазарам. О том, что ему обещали щедро заплатить, сулили невесту из знатной семьи, Владимир умолчал, успеет ещё. Да, разговор с судьёй весьма удивителен, ведь Кима отправляют в земли восточные, в знойную пустыню!

В острог друзья не вернулись, спокойный и даже слегка вяловатый переводчик отвёл их к стражникам, где нашлось место для трёх воинов. Оружие и пояса они получили в тот же день, коней также возвратили хозяевам, и казалось, все тревоги минули. Ужинали вместе с Кимом, расспрашивая его о путешествии. Скудноватая вечеря воинов приправлена свежей зеленью, тут же козий сыр и кусочки жареной рыбы — угощение, купленное ведуном. А ещё впервые довелось попробовать чай, неведомый ранее напиток с китайскими листьями, подслащённый мёдом.

— Не скажу всего, не хочу огорчать вас, — толковал Ким, медленно потягивая чай, пытливо разглядывая будущих спутников. — Но дорога опасна, помните это. И есть много важного, весьма важного!

— Да говори, не тяни! — попросил Владимир, который успел успокоиться, обрести прежнюю бодрость духа и даже радовался предстоящему испытанию. Чем озадачивал друзей, особенно Крутобора, выискивавшего подвох в скороспелом решении судьи.

— Скажу, ибо без этого нет возможности уцелеть. Ныне я ваш воевода, десятник, называйте как хотите! Что скажу — делать без промедления, иначе пропадём.

— И всего-то? — спросил Макар. Его сомнения разделял Крутко, пожелавший узнать:

— Что нас ждёт? В чём опасность? Предупреди, чтоб не пугались по глупости.

— Первое — дорога через земли чуждые. Вы, я да трое воинов, так умней, пройдём незаметно. Меньше шума, меньше следов, преодолеем путь, если не будем слепыми. Известно, беззащитного зайца все норовят прихватить. Верно? Сказано найти обоз согдийской принцессы. Ехала к свадьбе, да не добралась. Перехватили разбойники. Когда встречающие не дождались каравана, принялись искать, столкнулись с разбойниками. Посекли, перебили. А спросить, где спрятаны дары, где скрыто пограбленное, не у кого. Надо искать.

Друзья слушали с удивлением. Никто не мог представить, что им подвернётся столь странное испытание. Объяснение Кима также поразительно. Пусть он прорицатель, пусть, но здесь не отделаться словами, не обмануть гаданием на звёздах, нужно найти клад. А собеседник спокоен, ни о чём не тревожится.

— Ладно, он клад сыщет, а мы зачем? Или своих воинов недостаёт? Всем сытым быть, так и хлеба не станет, — вскинул брови Крутобор.

— Вы чужие, погибнете — не жаль, а добудете согдийские дары, не украдёте. Вам бежать некуда, всё вернёте. Так решили сановники, — объяснил Ким. — Пейте чай да ложитесь. Утром рынок, а там и дорога! Надо спешить, охочих до клада много.

Так и сложилось. Многоликий рынок запомнился суетой, торопливостью, яркими пятнами шатров и навесов. Всюду встречали непривычное: множество тканей, ведь караваны с шёлком проходят именно через Хазарию; множество китайцев, чьи чистые лица и детские веки поневоле притягивали взгляд; множество скота. Верблюды с сёдлами на линялых боках казались смешными и слишком облезлыми, хворыми. А сколько посуды, различной утвари, сколько шкурок горностаев и куниц, оружия, ювелирных красот, ковров, пряностей и вин? Но Ким выбирал лишь нужное, повторяя, что всё доведётся тащить на себе, строго оценивал вещи. Взяли добротные одежды, подобрали сапоги, запаслись оружием, купили топоры, верёвки, казаны, обычное походное снаряжение.

Как ни старались друзья перенять у Кима его спокойствие, как ни сдерживали себя, а поход постоянно удивлял новизной, открывал им грани чужого мира, порой принося мучения, порой радуя.

В жару двигаться по пустынным землям тяжко, но даже жара не отравила пути. Ведь всё здесь неведомое, и пески совсем не такие, как на крутых берегах под Киевом. Жёлтые, коричневые, впитавшие жар солнца, они напоминают высохшую шкурку апельсина, непривычно сочного плода южных земель. И тень под невысокими деревьями не даёт прохлады, спасает от прямых лучей светила, но воздух по-прежнему горяч, и в тени Человек продолжает исходить потом. А Ким и не думает о воде, часто останавливается, даёт им передохнуть, разводит огонь, варит чай или бульон, что весьма непривычно для спутников. Но вскоре и они пристрастились к солоноватому напитку, сдобренному жиром: оказывается, солёное лучше утоляет жажду. Хазаре лишь посмеивались над новичками, коим неведомо, как путешествовать по пустыне. Они не высказывали вражды, но всё же держались особняком и часто хмурились, когда Ким говорил по-русски.

На ночь располагались основательно, скрывались от возможных разбойников, старались находить места в ложбинах, чтоб костёр не манил чужаков, блуждающих по дорогам в поисках лёгкой наживы. Кутались в длинные плащи, уже зная о скорпионах и других обитателях выжженной земли; вставая, вытряхивали пауков и прочую нечисть из тканей и не пугались, как в первые дни.

А ещё удивлял Ким: каждый вечер он садился в отдалении, чтоб не отвлекал говор приятелей, закрывал глаза, безвольно опускал руки на колени и погружался в колдовскую дрёму. Что видел он в своих ведовских снах, что узнал, для русских оставалось тайной, но одно открыл с самого начала путешествия. На докучливые вопросы Макара хазарин ответил с улыбкой:

— Пока вы со мной, ничего не бойтесь. Мы вернёмся из похода живыми. А Владимир ещё сядет в Киеве. Точно говорю. Кровь будет, враги будут, но вернётесь. Одно не могу разглядеть... клада не вижу. А ведь нас послали за сокровищами.

— Ха, клад! — рассмеялся Макар. — Уж лучше жить без богатства, чем сложить головы в песках...

— Так-то оно так, — кивнул Ким. — Но мне надо принести хоть щепотку, хоть горсть пропавшего. У вас, бывало, споришь с приятелем, толкуешь, что ныряешь до дна, — значит, должен хоть ила зачерпнуть, подтвердить сказанное. Клялся, что вижу скрытое, обязан найти. Иначе какая мне вера?

Скоро они привыкли к дороге. Знали, Ким ведёт от колодца к колодцу и погружается в созерцание тайного всюду, где могли оставить следы преступники. В местах ночлега и дневного отдыха, в постоялых дворах и у рек, похожих на ручьи, совсем узких, но украшенных зеленью близких кустарников, травами, куцыми огородами крестьян.

А спустя пять дней приблизились к месту, где стража настигла грабителей и сгоряча истребила. Уцелевших не оказалось, одного схватили живым, но и тот умер под пытками.

Предстояло самое сложное — угадать, где спрятано согдийское золото.

— Не в золоте сила, — признался Ким, готовясь к колдовской дрёме. — В дарах есть рукописи, вот что больше всего ждут в столице. Божественные тексты, весьма важные для иудея, совсем неинтересны согдийцам и тайцам. Если они попали к половцам, давно сгорели. Что степнякам какие-то папирусы?

Друзья старательно готовились к ночлегу, размещались возле костра, собирали топливо — ведь по ночам случалось мёрзнуть, перепады от жары к холоду обычны для этих мест. Гадали, удастся ли Киму узреть скрытое. Скорей бы. Усталость накопилась исподволь, как в складках одежды за день скапливается мельчайшая пыль, как на бёдрах натираются мозоли и ранки, разъедаемые потом. Скорей бы...

В Киеве наступило странное время. Внешне всё выглядит спокойно, жизнь идёт по-старому, купцы торопятся свершить плавания к югу, чтобы выручить за товары звонкую монету, крестьяне радеют о зерне, вскармливают скот, и новому князю уютней в обжитом гнезде. Некому оспаривать стол киевский, но только спокойствие обманчиво. Глеб поспешил с займами, привычно понадеявшись на русский авось, и хоть знал уже, что скверная слава имеет крепкие ноги, решил взять и у хазар, и у византийцев, не видя между ними разницы. Так брал в Изборске — и у кожемяк, и у оружейников, и у ткачей. Что в том дурного? Однако Киев не Изборск, кожемяки не хазары. Вот явился посол императора Византии, улыбается широко, да говорит дерзкое:

— Великий князь волен решать, с кем дружить, с кем враждовать! В том мы не указчики Глебу. Но в чём провинились наши купцы? Зачем унижать перед лицом наглых хазар? Хазарские лицемеры в любую дыру пролезут, но будет ли впоследствии покой?

Глеб принимал посла Калокира в светлице. На трапезном столе чаши с вином, посуда, крытая эмалью, душистый хлеб, свежие вишни. Рядом лишь охрана, казначей ждёт за дверью: мало ли, назвать верную цифру не всегда удаётся, потому и вызвал памятливого на числа писаря. Браниться с послом не хотелось, но и уступить князь не мог. С чего это ему будут указывать, как державой править да с кем за стол садиться?

— Ничего... — вяло поморщился Глеб. — Всему своё время, всему своё место. Я рад дружбе с императором. Но какой вред от хазар? Проныры, да, но они давно уже успокоились, не думаю, что опасны.[8]

— Князь! — Калокир, молодой цветущий мужчина, по жилистым, мозолистым рукам видно — из вояк, перешёл на доверительный шёпот: — Давай открыто! Иудеи есть всюду! Всюду, где есть торговля, где пахнет выгодой! И всякий кусок они норовят утащить в свою нору, вырвав из наших рук. Ведь купцы русские не продают зерно в Греции, нет — спускают за полцены в Ольвии, в Корсуне![9] Почему? Да потому что так выгодно пронырливым торгашам! А ты им отдал леса, позволил скупать пушнину и ещё берёшь займы! Князь, опомнись, не успеешь оглянуться, как по миру пустят. Согласись: всё, что отхватил хазарин, могло быть твоим. С чего же ты так щедр? Разве мало вы платите хазарам дани? Сказать по правде, не пойму за что. Или ваши воины совсем разнежились? Чем хазары страшней печенегов? А их вы били, сказывают, даже безусый юнец Владимир разгромил тысячу, причём наголову!

Глеб усмехнулся в ответ, привычно прихватил горсть вишен, ощутил сок кисловатый и терпкий, выловил косточки, сплюнул в кулак и, сожалея о неловкости, принялся отдирать их от ладони. И кто принёс их в горницу? При знатном госте негоже плеваться. Сгинь ты, гадость! Ему не хватало слов, а ведь приметил что-то хлипкое в доводах Калокира, но, пока обтирал ладонь, забыл.

— Что воины наши умелы, то любому докажем. А радеть о рынках не моё дело, князю князево, пусть о том заботятся купцы. Чем ваши торгаши лучше хазар?

Черты лица посланника дрогнули, он собирался рассмеяться, но сдержался. Привыкшему к тайным интригам византийцу подобная слепота казалась дикостью. Как может властвовать человек настолько ограниченный?

— Наши купцы лучше хазар тем уже, что вы не платите нам дани! — сбиваясь на покровительственный тон, пояснял он. — Всегда стремись ослабить врага и поддержать друга, разве это не истина? К тому же Византия — это цивилизация, это культура и вера в единого бога, к которой и вы раньше ли, позже ли примкнёте! А что Хазария? Медвежий угол, дикость нравов да обман! Разве не обманом купцы-рахдониты добывают меха? Что они платят несведущим охотникам? Или тебе всё едино? Князь, что украл хазарин, могло быть твоим по праву! Выгони их взашей! Выгони, не пожалеешь!

Разгорячившись, Калокир принялся наущать князя, забывая сдержанность, чем вызвал лишь стремление к противодействию. Князь Глеб частенько поступал вопреки здравому смыслу, руководствуясь ущемлённым самолюбием.

— Ну, кого гнать, кого привечать, я как-нибудь разберусь! — хмуро заявил он и поднялся, намереваясь прекратить неприятный разговор. — И вера наша пока ещё крепка! Может, мы и медведи, да щит наш висел на воротах Царьграда! Так-то...

Калокир, соблюдая приличия, извинился за горячность, попросил обдумать сказанное и откланялся. Уже в дверях, попрощавшись с князем, он вдруг вспомнил:

— К слову, князь! Ярополк всё ещё в Царьграде. Может, пора прислушаться к его выбору? Я видел его, славный будет воин. Только чрезмерно увлёкся гонками на колесницах. Жаль, если случится недоброе. Молодости свойственна неосторожность! Верно?

Мелькнул плащ византийца, дверь затворилась и приняла на себя удар брошенной в спину чаши с вишнями, посыпались черепки, по дереву расплылись пятна.

— Леший тебя задери! — выдохнул князь и опустился на место.

— Может, мы его... того? — многозначительно чиркнул по горлу Август.

Но князь лишь кратко отмахнулся. Угроза византийца вполне насущна. Надо поскорей вызвать сына. Вот тогда и поглядим, кто кому пригрозит! Пора, пора вернуть Ярополка. Изборск да Новгород нуждаются в крепкой руке. На севере привыкли полагаться на себя, на оружие, а не на договоры. Вон Полоцк тянет к обособленности. Рогволд тоже из варягов, воин крепкий — не успеешь и глазом моргнуть, как обособится. А сын сидит в Византии, позабыв о деле.

Глеб старался гнать прочь дурные воспоминания. Но скверное не так просто запереть в чуланы. Недавно в городе гостил Рогволд. Гулял с воинами широко, хлебосольно. Пригласили к столу и Глеба: всё же не чужие, корни-то общие, отцы Глеба и Рогволда братья из Вагрии, для киевлян — варяги.

Как водится, застолье затянулось, пили пиво, толковали о делах мужеских, выходили по нужде. Вот тут и придержал Глеба Рогволд. Тёмные глаза глядят твёрдо. Говорит весомо. Ещё и подаёт знак Августу, чтоб не подходил близко — мол, не твоих ушей дело.

— Давно искал случая перемолвиться о правах удельных. Нет, Киев мне без надобности, ты сел — ты и хозяин, хочу другое напомнить. Полоцк всегда был волен и платить дань Киеву не станет.

Глеб отступил и окинул Рогволда негодующим взглядом. Тот статен, крепок, взглядом не испугаешь. Со стороны и не сказать, кто здесь гость, кто хозяин столицы. Дерзок Рогволд, дерзок. Почему-то в тот миг Глеб не оскорбился, не взлютовал, как обычно при непокорстве ближних, а буркнул скорее для порядка:

— Отчего же? Святославу платил? Я, стало быть, не гож?

Закатная заря тихо прощалась с днём, время вечернее. Вокруг красота неописуемая, тот редкий час, когда последние лучи солнышка заливают алыми красками нижние кромки серо-сизых облаков, а само небо плещется голубизной и далёкой чистотой, недостижимой ни для человека, ни для самой крылатой птицы. Но Глебу не до красот небесных, не до благости.

— Наши дела с покойным — прошлое. Всё меняется, да не всё нам ведомо, вот и ты, князь, не знаешь, что я дочь твою привечаю. Может, не знаешь и того, что посеял семя. Признайся, не знаешь?

— Какую дочь? — не поверил Глеб.

— Дочь. Калеку на постоялом дворе помнишь? Праздник Купала, костры, случайная страсть. Ты уехал и думать забыл, а девка родила. Не бойся, она честная. Дите лелеют, растят, сам слежу. Так что не стоит со мной свару затевать, Глеб. Не к лицу. Скорее ты мне обязан, верно?

И Глеб вспомнил.

Так оно и было. Случай.

Ночь на постоялом дворе. Праздник. Костры. Его спутники пристали к гульбищу. С давних времён так повелось, в ночь любви даже паршивому мужичонке не откажут в ласке, на том и стоит община, дети всегда нужны, лишний работник не в тягость.

А он хлебнул лишку да и завалился спать. Но в ночь проснулся, проклиная тяжесть в подбрюшье. Вышел по нужде, а в полях рдеют прогоревшие костры. Тихо. Дым пахнет жареным мясом, подгорелым луком, чем-то сладким. В лунном свете шелестят листья ближних лип, и обманчиво чудится, что сладкий сок с их листьев липко серебрит не только траву под кронами, но и его ладони.

И Глебу на мгновенье захотелось забыть своё княжество, заботы, спешную поездку, предстоящие споры и пересуды. Почему-то крестьянский быт и покой, простота и бесхитростность отношений мнились единственно верными. И чего ему не жить, как всем? День за днём, спокойно и размеренно. Без свар и злобы, без зависти и погони за наживой.

Вернулся в дом, а в горнице у ковша с водой — она. Калека. Дочь хозяина. Хромая, кособокая. За ужином приметил — бледна, ковыляет уточкой, но грудаста, коли б не калецтво — быть красавицей.

И отдалась. Сама отдалась. Молча. Помнилась как сейчас: пыль сена на взъерошенном ложе, колючее сухое и неимоверно пахучее разнотравье едва прикрыто рядном и дурманит голову настоявшимися ароматами. Потом нежная раздвинутость бледных ног, луна открытая, света полна горница; мягкость сопротивления и провал, тесная глубина и стон первого проникновения. Даже кровь на членах не вызывала брезгливости. Всё как-то разом, всё свежо, скоро и мощно. Едва ощутимый и приятный, как ласка неумелой калеки, ветерок над головами и потными телами любовников. Навалилась усталость, сморило.

Кто же знал, что так повернётся?

А утром уехал. Он и с лица её не узнает, вот она, правда. Рогволд сказал — дочь. И что теперь?

— С дочкой сам разберусь. А дань — не мне, Киеву отдашь. Так повелось, чья сила, тому и поклон, — уклонился от свары Глеб и постарался улыбнуться беззлобно. Но Рогволд не поддался, ответил всё так же неуступчиво.

— Сила русская в законах Рода, в общинах, а не в сечах меж своими. Лапотники могут не знать, но мы-то ведаем: наши отцы — наследники великого мира. На нём и Рим стоит, и византийский Царьград. Кто возвёл Рим, как не этруски? Русские всё ж. Так стоит ли нам править по примеру новых империй? Не краше ли жить по голосу совести и обычаям отцов-дедов? То и есть Род!

Да, ничего путного из той беседы не вылущилось. Глеб не так скор на острое слово, да и весть о дочери легла тяжким камнем поперёк пути, мешая найти достойный ответ. Одно ясно, ругаться с Рогволдом не умно. Мало ли что говорят, выпив пива. Дань — вопрос серьёзный. А о дочери надобно разузнать через верных людей.

Да, все норовят поступать наперекор новому властителю, все рвут кусок пожирней. А что останется ему? Что Ярополку? Русь Святослава — блажь, но хоть что-то придержать не помешает. Надо заботиться и сына призвать к столу киевскому. На кого ещё опереться?

— Кличь пачкуна! Будем весточку Ярополку глаголить! А с этим всегда успеется.

«Да, — думал Глеб, — сына нужно вернуть. С них станется. Византийцы умеют дурманить молодых».

Вспомнил услышанное про венгерских царевичей, которых держали почётными пленниками в столице. Хитро. Всегда можно прижать родителя.

Да. Стоит написать, что болен и составляет завещание, а Ярополку самое время браться за вотчину. Ведь он — сын великого князя. Всё ему достанется.

Умирать Глеб не собирался, но весть о наследстве подтолкнёт Ярополка, шутка ли — он первый претендент на стол киевский. Да так оно и есть, кто, кроме него, достоин? Олег? Владимир?

«Владимир вряд ли вернётся. А с Олегом разберёмся. Жаль, не спешит в Киев, прячется в Овруче. Ну, да и медведя из берлоги поднимают, когда придёт время, — подумал князь и прищурился. — А ведь это верная мысль. Чего не случается на охоте?»

Солнце выглянуло, не по-зимнему окатило светом и приятным теплом, но посланник уходил сумрачным, едва шевеля губами, то ли проклиная, то ли молясь. И даже любимый конь, красавец с лебединой шеей, не мог успокоить Калокира. Взлетев в седло, он грубо рванул узду, разворачивая белоногого скакуна. Уехал, оставляя князя торжествовать...

Ему казалось, что всё окончательно разладилось в Киеве. И не столько княжья спесивость удивляла — с тем ещё можно выждать, случится что серьёзное, прибежит, куда денется, — сколько именно события в Константинополе подталкивали, склоняли к окончательному решению.

А в столице Византии — Цимисхий! Кто мог знать, что Цимисхий преуспеет? Покорил болгар, разбил германского императора Оттона, всюду утверждает силу оружия и пользуется любовью армии. А время уходит. Замыслы Калокира превращаются в пыль. Опасность растёт.

Зачем новому императору соперники? Да, он становится не соратником, не верным другом, с которым таили замыслы, рискуя головой, а источником опасности.

Не справившись с киевским князем, посол Византии вынужден ловить ветер в паруса судьбы. Стиснув зубы, выжидать. Выжидать, надеясь на непредвиденное, ибо случай частенько поворачивает ход событий. Могут рассориться заговорщики, могут споткнуться на ровном месте, и такое бывало! В любом случае он, посланник императора, обязан обеспечить себе путь к спасению. О чём сейчас и приходилось думать, проклиная безмозглого Глеба. Разве это богатство? Дань-полюдье, коей гордится князь? Да стоило Калокиру приложить руку, и в Киеве осело бы настоящее золото! Только затевать подобное можно с умным правителем, найдя в нём друга и соратника, а не с мелким выскочкой, каким оказался новгородский ставленник. Нет, с таким и разговор заводить о серьёзном глупо! И хуже всего то, что время поджимает, нет времени ждать, пока судьба сама развяжет узелки...

Трудно иметь дело с людьми, не способными внимать доводам рассудка. Таким нужен хлыст или пряник, это верно, но разве кто перещеголяет иудеев в искусстве лести? А угроз Глеб может и не понять! Что остаётся?

Калокир покачал головой, ускорил ход и подумал, что у него нет обратного пути. Или он заставит князя выполнять все приказы, или карьера посла завершится. Завершится... а ведь он мечтал о большем!

Составляя письмо Ярополку, Глеб кратко высказал озабоченность его тратами, посетовал, что денег более не предвидится, и пообещал, что если гуляка примет под свою руку Изборск, а ещё лучше — Новгород, то всё в его жизни изменится к лучшему. Потом он добавил несколько слов, осуждающих византийцев. Мол, роскошь да гульба к добру не приведут. И, желая привлечь юношу к серьёзным делам, намекнул на предстоящие столкновения с врагами: где ещё проявить себя молодому воину, как не в походах?

— А что, хазары на деле чинят препятствия нашим купцам? — спросил он Августа, глядя на проворную прислужницу, отмывающую дверь. Сок растёкся по дереву, пришлось позвать девку. Та старалась, лёгкий сарафан обхватил склонившееся тело, и взгляд князя поневоле прилипал к манящим очертаниям.

— Ох, чинят, ох, чинят! — решив, что спросили её, ответила девица. — Брат двоюродный сказывал, в полуденных городах одним хазарам торговать дозволено, а наши всё скопом отдают за бесценок! Ещё и вес обманом вычисляют, берут за сырость, якобы порчено...

Август вскинул бровь, удивляясь бойкости простушки, но князь не одёрнул и даже сказал серьёзно:

— Вот как? Ты мне опосля расскажешь. Нынче, к вечеру. Как освобожусь от хлопот.

— Не к добру вспомнили! — выглядывая в окно, усмехнулся Август. — Хазары пожаловали. Примешь или как?

Глеб для вида подумал какое-то время и важно кивнул:

— Пускай. Послушаем, что запоют!

Щипнув девицу за бедро, князь рассмеялся, прикрыл за ней дверь и негромко спросил телохранителя:

— Эт чья же будет? Как с ней? Можно?

Тот лишь плечами пожал:

— А чего ж нельзя? Какая дура откажет князю? Девке подол задрать — первая радость!

Пришли хазары. Как всегда, притащили подарок — отливающие серебром шкурки искусной выделки. Мягкие, на стол брось — сползают, как спелый мёд с ложки. Но не долго им пришлось улыбаться. Глеб, нутром понимая, что Калокир прав, сразу же обрушился на пришедших с упрёками:

— Вы что мне дарите? Мех? Из моего леса взяли и мне же поднесли?

На лицах пришедших недоумение, обида. Можно подумать, их удручает несправедливость князя.

— Чем вызван твой гнев, князь? Или Калокир нашептал злого? Видели мы посла византийского, так и подумали, не к добру встреча!

Оба посланника присели скромно, во все глаза глядят на князя, внимая ему как владыке, тот смягчился, но спросил всё же:

— Добры вы на словах! Добры! А что ж купцов наших притесняете? Ладно, недосуг с числами ковыряться, придёт пора, разберусь! Вы мне скажите, как там Владимир, племянник мой непутёвый? Что слышно? Признался в худых делах, нет?

Гости переглянулись, негласно советуясь меж собой, и старший ответил:

— Не знаем, князь, как тебе и сказать. В землях наших ему ничего скверного не творили, однако он нашёл гибельное дело.

Второй хазарин, живо кивая, тут же пояснил:

— Пристал Владимир к недоброму! По своей воле отправился в дальние странствия, но не за товарами, не за доблестью, а страшно сказать — за согдийскими дивами! Нашёлся ведун, волхв по-вашему, увлёк глупого, пропадут они! И Владимир, и его ратники.

— Как ведун? — не понял Глеб. Он надеялся услышать о смерти племянника, хотел иметь развязанные руки, а тут непонятное. — Так он жив или нет? Куда они направились?

— Князь, мы не смеем лгать. Ведун твердил, что способен прорицать, ну сам знаешь, что говорят сумасшедшие! Зрелый человек не поверит, а юный князь пристал к пустомеле! Отправились вместе, да вряд ли воротятся! Всяк, кто кричит, обещая власть и великие богатства, вскорости свернёт себе шею!

Хазарин красноречиво развёл руками, подчёркивая неизбежность развязки, и закатил глаза, мол, бог всё расставит на свои места. Но Глеба такие пояснения не радовали. Ушёл, пристал к волхву, то всё разговоры. А ну как через месяц здесь появится?

Ярополку сидеть в Новгороде, а он свалится как снег на голову! И ведь не утаишь! Раздавить? В том нет сложного, но на что тогда возня с хазарами? Глеб надеялся взять залог, объявить о смерти Владимира и править державой, не оглядываясь на прошлое. Но снова хазары подвели!

— Всё-то у вас не по-людски, всё через пень колоду! — посетовал князь и вздохнул. — Ладно, говорите, чего хотели, да и разойдёмся. Дел много, письмо писать надобно, и вообще...

Они закивали, понимающе улыбаясь: мол, всем известно, сколь тяжка ноша правителя, — и кинулись объяснять суть:

— Мы слыхали, ты, великий князь, отдаёшь византийцам право торговать винами и крепкими напитками, право первой руки! Просим, не решай сгоряча! В далёких лесах, где византийца никто в глаза не видывал, нам торговать винами станет запретно? Ибо только они имеют право? Ну не смешно ли?

— Погодите, погодите-ка! А что вам вина? — спросил Глеб. Он не мог уловить связи. — Вы торгуете пушниной, не винами! Отчего грекам да византийцам не продавать своего?

— Пусть торгуют, но не отдавай всё в одни руки! У нас тоже много виноградников! — напрямую потребовал хазарин.

Глеб нахмурился. Ему вновь диктуют, как поступать! Что за день! Как же ему всё это надоело!

— Послушайте, гости! С чего это вы решаете, что мне позволено, что нет? Добро, вы своё слово молвили, я подумаю! Но признаюсь, не люблю, когда мне указывают! Ступайте себе... дел много!

И князь отвернулся к окну, зная, что хазары, если их не выдворить, найдут повод наворотить горы пустых словес и лестных восхвалений, стремясь замять недоразумение. Едва они скрылись, он оборотился к Августу и ругнулся:

— Видал! Леший их задери! Отпустили мальца-то! А ещё лезут с советами! Что им византийские вина, не пойму!

— Так зависть точит, — подлаживаясь под господина, гадал Август. — Да и меха скупают хитростью, с хмельными охотниками столковаться проще!

— Да уж... своего не упустят! — согласился князь. — Однако пора и обедать! Зови, пусть стол накрывают! И этой, как её, вертлявой, вина плесни...

Хазары возвращались в смятении, неласковый приём Глеба их неприятно поразил, приходилось думать о последствиях. И скверно не то, что князь самодур, каких поискать, — скверно, что изменчив. То кидается в одну сторону, то в другую. Как верить такому правителю? А ведь с них потребуют ответа, за всё растраченное, за всё, что отдано князю, строго спросят! Кагану мало дела до самолюбивого выскочки, отвечать доведётся посланникам.

— Мне сдаётся, мы поторопились с Владимиром. Не худо бы иметь его живым, пусть год, два, а живым!

— Что ж теперь? Сделанного не вернуть!

— Откуда знаешь? Пошлём весточку, глядишь, успеют спасти. Да обогреют в Атиле. Как думаешь?

— То уже не в наших силах.

— Значит, надо искать, что в наших! Каждый человек где-то спотыкается, в чём-то нуждается, нужно найти, где, в чём? Князь простоват, что он может хотеть, что может хотеть его сын Ярополк? Да-да, шептали: Ярополк — сын Глеба, сам удивился. Вот где слабина, вот где можно уколоть. Что любит его жена? Есть ли у него девка? Да, да, нам придётся найти его слабость... Или вместо Киева нас ушлют в снежную пустыню, на кордон к согдийцам иль хуннам! Там жизнь весёлая, но недолгая!

Вечерняя заря ещё не утратила своей нежно-алой окраски, занимая обширный край неба, когда к князю привели говорливую служанку.

— Ну, входи, Софьюшка, входи. Сядем рядком, поговорим ладком. Да не озирайся, здесь никого нет. Чего боишься? Чего? — Князь привлёк девушку к себе на колени, прихватив за талию, на мгновенье вдохнув чужой запах, не украшенный заморскими ароматами, до которых так падки жёны знати. Девка пыталась вывернуться, но скорее для вида, и так же неуверенно отвечала:

— Прости господарь, как не пугаться, а ну войдёт кто?

— Да кто войдёт? Мой воин на что? — частил Глеб, привычно найдя грудь, прижимая крепкую плоть к себе. Девка казалась прохладной, свежей, не то что он, закисший в четырёх стенах. — Дай хоть поглядеть на тебя, красавица!

Вздёрнул подол, раздвигая ноги, но вёрткая вновь стянула его вниз, сжимая колени.

— Ох, князь, как бы не было беды. Услышат нас, мало ли...

Только Глеб уже мало внимал, глаза его успели узреть светлую поросль внизу живота, жаркая кровь приятно отяготила мужскую гордость, и руки приобрели азартную настырность, не заботясь более о приличии.

— Кто услышит? Кто? Воины палками стучат... кто услышит? — повторял он, опуская свою добычу на пол, удивляясь собственной страсти. Мало ли было девок, мало ли ему жены, ан поди ты, глянул на розовые лепестки, пробивающиеся на волю, подобные едва начинающей созревать ягоде, розовые на белом, и дух спёрло. И, поспешно раздвинув ноги, не слыша ни стука учебных мечей за домом, ни участившегося дыхания Софьи, всё ещё стискивающей коленями его рёбра, ни собственного всхлипа, провалился в жаркую глубину, всё полней, полней овладевая молодкой, а там и пролился мощно и безудержно, закрепляя своё право владения.

Через некоторое время лежал на спине, дожидаясь, пока сердце утихомирится, слушал глупые причитанья Софьи. Казалось, пора прогнать её, неуёмную болтушку, принявшуюся рассказывать о торговцах, о притеснениях в дороге, но девка снова удивила его.

— До чего же ты ловок, князюшка! — выговаривала ему в бок, прильнув крепенькими грудками, Софья. — Так пронял меня, сил нет подняться. А что далее будет? Пожалей, не терзай бедную.

Глеб не сразу понял, о чём она. Но когда рука ловкой девицы оплела его опавший орган, и тот, откликаясь на крепкую ласку, вновь знатно приподнялся, князь довольно хмыкнул.

Теперь уж она не сдерживала князя, маленькие пятки приникли к спине и, в такт сладкому безумию, ударяли сзади, добавляя слабые шлепки к скомканным вскрикам позабывшей стыд девицы и его довольному урчанию.

Прошлое многим кажется мёртвым, как сухие листья под ногами, но Киму куда проще дотянуться до прошлого, чем заглянуть в нерождённое.

Погрузившись в тишину, отрешившись от суеты, он принимал голоса и созерцал картины, связанные с его судьбой, с жизнью. И многое в дне нынешнем становилось понятным, как и неизбежность грядущих развязок, ибо всё зависит от прошлого, всё уходит корнями в старину.

В Итиле шептался наёмник с сухоньким седобородым старцем, и власть старца, легкотелого, с блёклыми глазами, подавляла волю отщепенца. Ким не знал, как они связаны, в чём вина наёмника, но видел: приказ старика — основа интриги. Он, сухощавый сановник, послал наёмника перехватить караван с невестой. И суть не в дарах согдийцев, не в золоте, старику важней не добыча, а вражда. Расстроенный союз — вот цель нападения.

Виделось и место побоища. Караван охраняли крепкие воины, но где не хватает силы, торжествует коварство. Ночью налетели грабители, ночью. В краткое время перед рассветом, когда голова клонится на грудь, а глаза смотрят в пустоту и не видят. Можно сколько угодно наказывать воина, он честно караулит и не смыкает век, но у самого преданного служаки случаются мгновения слепоты. Сон с открытыми глазами, отупение и провал в беспамятство — причина многих бед.

Налетали наёмники, резали стражу, били стрелами проснувшихся, торопились устранить охрану. Не всё удалось, схватка с согдийцами затянулась, и последнего воина добивали уже на рассвете, догнав пешего на лошадях отдохнувшего каравана.

Ким видел ясно подранка с изогнутой саблей и преследователей, троих конных.

Беглец остановился и ждал смерти с равнодушием обессиленного вояки, коему невозможно победить, но стыдно просить пощады. Руки уже утратили подвижность, и поднять оружие было так же тяжело, как бежать по пескам, разрывая грудь хриплым дыханием. Ноги одеревенели. Глаза слезились. Лишь в зрачках осталась ненависть и надежда на скорую кончину. Нет, он не пел и не молился — стоял, собирая силы, и ждал.

Преследователи спешились и надвигались молча, и так же молча били врага, норовя завершить долгую ночь. Один из троих — наёмник, преданный старику сановнику, знал: свидетели смертельно опасны. Он и вонзил клинок чуть выше кожаного панциря, сверху вниз, и докалывал, дожимал, наваливаясь на рукоять всем телом. Так забойщик колет скотину, на ощупь находя сердце, проворачивая сталь, чтобы завершить грязный труд и освободиться, отпрянуть от окровавленного тела.

Оно осталось на сухом щебне близ скалы, а за ней лежали холмы, тропа вилась по склону, и солнце слепило победителей, поднимаясь в стороне Согдии.

Видел Ким и возки, спрятанные в песках под холмами, — это проще, чем рыть яму в твёрдой растрескавшейся земле. Наёмники прижали добычу к стене, столкнули с откоса оползень, потом сдвинули верхний слой выгоревшего грунта, на котором не осталось живой травы, прикрыли самое ценное, и вскоре ветер присыпал щели, занёс песком следы.

Но в разбое важно умение уйти, запутать преследователей. Ночная схватка истощила силы отряда, потому встреча с хазарами, высланными навстречу принцессе, завершилась разгромом.

Конвой не удержался от мести. Каждый понимал, что именно из-за грабителей его могут казнить, ведь смерть принцессы и слуг — весьма серьёзный повод для вражды, а отвечать за трагедию должны они, конвоиры.

Как ни подталкивал Ким воображение, как ни ускорял течение времени в ленте событий, будущее оставалось тёмным. Мелькали обрывки, разрозненные, непонятные, появляясь сами по себе, и он не мог уловить, что происходит раньше, что позже, где ему суждено жить, с кем враждовать.

Видел Владимира в споре с мудрыми наставниками Итиля: говорилось о вере, иудейской религии, имя Яхве произносилось как величайшее заклинание.

Видел Макара, ползущего по снегу с разбитой головой, — а куда, зачем, не понимал.

Видел и спутников — Крутобора и князя, в чужом шатре, в юрте у огня, замёрзших и бессильных, только не знал, пленниками они стали или приняты как гости.

Он видел многое, но слишком бегло, и не мог отличить самое важное. Так частенько бывало в прорицаниях: известно многое, но всё, что касается собственной жизни, — тайна. Лишь край завесы приподнят. Лишь спутников можно разглядеть в днях новых годов. Смерть Макара уже не в первый раз открывалась ему, но говорить об этом Ким не хотел. А о ближнем, о том, что будет вскоре, открылось слишком мало. Он всё ещё сидел, сомкнув пятки, колени вразлёт, и медленно присматривался к искрам будущего, залетевшим в видения. Вот! Одежда Владимира в юрте почти та же, что и сейчас. Вот! Значит, они уцелеют!

Стоит приглядеться к мелькнувшему отрывку. Но едва Ким подступил к картине, вглядываясь в неё, как сверху, с чистого неба, упали голуби. Рухнули гурьбой, дружно, суетливо, хлопая крыльями и роняя множество перьев, снуя у самого лица, и розовые лапки с коготками грозили выколоть глаза. Ким невольно отпрянул и прикрыл веки, теряя связь с будущим, к которому стремился приблизиться.

К чему нелепо кружащие голуби? К чему?

Тут же показалось непонятное. Тучный человек в распахнутой шубе стоит на стене, на высокой крепостной стене, и, как птица, машет руками. Но ни движения рук, ни широкие полы мехового одеяния не возносят его к низкому зимнему небу, следует падение, удар, скорая смерть.

И снова загадка. Что общего между голубями и смертью тучного человека, прыгнувшего с городских укреплений? Едва Ким пытался заглянуть в будущее и разглядеть Владимира, необычно грозные, неразумные птицы рьяно налетали на него, сновали так низко, что даже тянуло холодом по шее. Как во сне, события теряли реальность, а в кошмарах мало проку. Сон есть сон, в нём трудно разобрать частицы реального.

Снова и снова виделась смерть тучного, падение со стены, а потом возникало лицо Владимира, промерзшего, с инеем на усах, и Ким терялся: когда же это происходит? Много позднее? А юрта? Кто обогрел их, Крутобора и Владимира?

Нет, нет, ничего не проступает сквозь пелену, усталость и долгое отрешение сказываются. Уже становятся слышны голоса молодых. Пора завершить непростую игру со временем.

Ким медленно раскрыл глаза и огляделся.

Спутники ждут его слов, а что он может? Что?

— Сокровища рядом, — признался Ким и повернулся к соратникам. Трое хазар, воины Итиля, недовольно переглянулись: они не любят, когда он говорит по-русски. Но Киму важно рассказать всё именно Владимиру, потом уж черёд хазар. Потом. Им можно доверить многое, но не всё.

Ким давно гадал: зачем в поход отправили воинов, не знающих язык русов? В столице тысячи наёмников из славян, могли подобрать знающих. Но нет... отчего? Обычная торопливость и безразличие сановных вельмож — или же хитрость? Почему хазары каждый раз морщатся, услыхав русские слова? Недовольны его предпочтением? Желают знать всё ранее чужаков? А если обман? И тут же Ким складывал мозаику лжи: наёмники не просто помощники в пути, не просто воины, а убийцы. Теперь-то Киму известно, кто направлял грабителей, не тот ли сановник присоветовал послать за сокровищами русских? И его — ясновидца. Да, если всеми правит одна рука, видна цель. Можно не гадать о будущем, и так всё понятно.

— Сокровища рядом, — повторил он. — Ночью возьмём. А завтра повернём обратно. Спать ложитесь, не теряйте времени, скоро в дорогу. В темноте провозимся до рассвета, а время ох как дорого. Всё понятно, Владимир?

Тот кивнул, и Ким отвернулся, повторил сказанное хазарам. Позднее добавил, поделился с земляками сомнением:

— Ума не приложу, как мы довезём три воза? Не запасли лошадей...

— Э-э, господин. Не тревожься. Найди скрытое, а там решим... прихватим малую часть даров, мешки на что? А остальное позднее. Нет, Ким, не тужи, главное — отыскать.

— Отыщем, — пообещал Ким и встал. — Спать пойду. Ночь непростая.

Ночь действительно выдалась тяжёлая.

Подъехали к месту, скрывающему дары согдийцев. Ким в темноте путался, но на ближнем холме нашли останки воина, тогда сумел приглядеться и определить место. Легко снял слой земли — тут не так глубоко, всего лишь присыпано, — наткнулся на воз и отдал лопату недоверчивым спутникам. Хазары глядели на него с робостью, только теперь поверили в ясновидца. Да и то не все, старший недобро щурился, силясь уяснить, как можно знать тайное. Или Ким сметливый следопыт или связан с врагами, не от всевышнего ведь подсказка, не от дьявола. Басни баснями, а разгадка должна быть.

Ночь чиста. Луна позволяла различать даже малые неровности грунта. И хотя лица приобрели непривычные тени, можно различить гримасы, приметить взгляды испуганных странников, отыскавших добычу.

Работали осторожно, ведь в песках встречаются змеи, хватает иной нечисти, а мучиться от укуса скорпиона никто не желает, особенно теперь, когда пришла пора возвращаться.

Раскопать всё не удалось, да они и не старались. Хазарин наткнулся на золото, забренчало в мешках кожаных, стиснутых меж рёбер высокого возка, зло прикрикнул на своих же, и те оставили клад.

— Гляди, Владимир, — сказал Ким и поднял руку, как бы указывая на скрытое.

Владимир понял и повернулся к Крутобору, привлекая его внимание к раскопанному. Подал знак друзьям.

Старший выбрался из неглубокой ямы, принялся отряхиваться, сбивая грязь с шаровар, при этом отходя от раскопок. Следом выбрались подручные. Они оглядывались в поисках брошенного оружия, поясов и стёганых халатов. Подступал мороз. Дыхание белёсо, пар в свете луны выглядит странно. Да и всё этой ночью кажется не таким, как обычно. Наверное, от волнения. Найти клад удалось, хотя никто не верил в удачу. А теперь решай — как переправить дары в столицу. Без конвоя, без крепких стражей — пропащее дело.

Старший хазарин подтянул пояс и подошёл к Владимиру.

— Как поделим золото? — спросил он, глядя на Кима, ожидая, что тот растолмачит сказанное.

— Поделим? — спросил Владимир, сомневаясь, что понял верно.

— Глянь. — Воин вытащил клинок, намереваясь что-то указать русскому, и даже повернулся в сторону раскопок, поводя саблей в направлении бугров, очерченных тёмной тенью. Но в то же время Владимир присел, отбрасывая в сторону пустые ножны, и вскинул свой клинок. Прикрылся.

Мгновенье спустя хазарин ударил с поворотом, сильно и точно, стремясь провести смертельную линию по шее чужака. Свистнула сабля. Охнул Макар, стоявший дальше всех, испугался за друга. Не разглядел готовности. Не верил, что можно уклониться от такого удара. С двух шагов, с проворотом! Только звон разлетелся.

Но не угадал хазарин. Не угадал. Владимир ждал нападения. И Крутко ждал. О том и предупреждал Ким, указывая на хазар.

Коварство сорвалось. В тени мёрзлых сопок, у дороги на Согдию сражались три хазарина с русскими. Лишь Ким не обнажал клинка. Ждал и тревожно поглядывал в сторону тёмного запада. Полагал, что близко скрываются другие наёмники, эти лишь дозор, если успеют к месту схватки, то всё пропало.

Но ни одного огонька не появилось на дороге, ни топота конницы, ни крика со стороны. Бой завершился быстро. Двое хазар на земле, третий ускользнул, тёмным пятном, подобно летучей мыши метнулся к лошадям, и даже скорый Макар не успел прихватить беглеца.

Конь возмущённо фыркнул, но всадник уже взлетел на хребет, без седла, с ходу подтолкнул пятками, прикрикнул и погнал прочь.

— Чего встали? — возмутился Макар. — Уйдёт.

— Да пёс с ним, — ответил Владимир.

— А ну как приведёт своих?

— Макар, уймись. Нам бежать — только в другую сторону. Верно, Ким? Всё одно скрываться. Времени жаль.

Ким не ответил, присел к раскопанным возам и принялся выискивать самое ценное — письмена, о которых толковал судья. Старые рукописи на папирусе немного весят, а стоят дороже всякого золота.

Друзья подошли к прорицателю, и Макар, верный своему нраву, горячо затараторил:

— А ведь ты нас спас, Кимушка. Как прознал, что затевают поганое? Я бы ни в жисть не догадался. Да и скрытое нашёл. Как? Не могу постигнуть!

— Нетрудно угадать, Макар, — прошептал Ким и дёрнул из земли свёрток. — Мы не нужны в столице. Вы обуза, я стал опасен, знаю лишнее, вижу козни и подлости, а кому это понравится? Однако времени мало, берите хоть сколько-то золота, путь у нас тяжкий, долгий. Не троньте подарков, только монеты, только деньги. Остальное присыпьте землёй. Так спокойней. Собирайтесь и отправимся. Обойти Хазарию дело непростое. Тут не пяти дней, пяти месяцев может недостать...

В этом предсказании Ким не ошибся. Спустя два месяца в голой степи они едва не замёрзли. Скрывались от погони хазарской, но угодили в зимний буран. И окоченевшие, неповоротливые, не способные руки поднять, добрели до островерхих юрт. Спасли лошади, спасли собаки. Чуткие сторожа подняли лай. Пришлось хозяевам, проклиная непогоду, выбраться в стужу и принимать заснеженных лошадок вместе с неподвижными путниками. Лошади кое-как пробили путь к временному стану, а всадники висели мешками, не отвечая на вопросы, не открывая глаз.

Макара и Кима отнесли в одну юрту, Владимира и Крутобора — в другую. Лошадей отхаживали мальчишки, растирали сухим сеном, грели так же старательно, как незнакомцев, потому что люди чужие, а лошади всегда пригодятся. Половцам — куманам лошади дороги. Кочевой народ сдвинулся с прежнего места, и путь предстоит немалый. Весной половецкие поселения потянутся к Волге, где сытно и лошадям, и скоту, и людям. Так решили ханы.

Судьбу несчастных путников тоже решать главам родов, главам племенных союзов — ханам, а пока оружие и золото лежит себе в тёмном закутке. Да и хворым оно ни к чему. Ведь слабому человеку важно отогреться, уклониться от объятий смерти. А со смертью не воюют саблями, её не подкупают золотыми монетами...

Праздник в честь святого Димитрия расстроил императора. Иоанн впервые столкнулся с неповиновением и не знал, что предпринять. Патриарх Полиевкт встретил Цимисхия прохладно, а ведь за ними следили горожане, сотни бездельников набились в храм, глазели и злорадствовали, ещё бы — церковный владыка до сей поры не признает императора.

Стоял, увенчанный тёмным капюшоном, в шаге от невысокого Иоанна, пучил губы, скрытые седой бородой, и громко порицал преступление. Он, носитель христианской добродетели, видите ли, не желает признавать власть цареубийцы.

Всё деньги, всё золото. Всё упирается в проклятые деньги. До Цимисхия доходили слухи, что владыка готов уступить, в обмен на богатства, отобранные указами Фоки.

Иоанн не любил недосказанности. Он шагнул к старцу и, нахально глядя в глаза нависающему, невольно склонившемуся патриарху, спросил:

— А если я покаюсь, отче? Окажу — не убивал Никифора. Не пора ли нам примириться с тем, что есть?

Невысокий Цимисхий повёл рукой, указывая патриарху на своё окружение. Там, как и должно по обряду: свита, телохранители, друзья — все воины, Василий Ноф, Варда Склир, все, кто помогал ему в борьбе и сражениях. Как будто священник не ведал о популярности проворного армянина. Как будто церковь не знает, сколько крови пролито в последние годы на расползающихся швах — границах империи. Разве не он отбросил арабов в Сирии? Разве не он в первых рядах катафрактов громил русов под Доростолом? А голод в столице? После гибели Фоки именно Цимисхий спас население, подтянул зерно, нашёл деньги, накормил паству.

— Если не убивал, назови убийцу! — вскинул палец с мутным старческим ногтем, напоминающим крылышко жука, патриарх. Он не боится смерти, он уже стар и может говорить что вздумается. — Верни церкви отобранное нелепыми указами, покарай убийц, и я сам венчаю тебя!

Упрямый старик отступил, прошелестев по камням полами хитона, удалился.

Вот-вот, покарай убийц. Легко сказать...

После службы непризнанный император раздавал деньги, толпа кружилась возле казначеев, с шутками и смехом расхватывая дары. А там начались обеды, гулянья, шутки ряженых, народ потянулся к столам, накрытым по случаю праздника, а позднее заполнил ипподром. Любимое развлечение византийцев — колесницы.

Цимисхий изрядно выпил за обедом, оттого позволил себе лишнее, вышел на дорожки и вместе с виртуозами прокатился по кругу, показывая отменную ловкость в управлении колесницей. Разгорячился: слова старика всё ещё будоражили кровь. Желая отомстить владыке, император искал признания толпы; он решился удивить горожан своим легендарным прыжком через три лошади.

Удалось. Выпил много, но не успел захмелеть.

Разбежался, белая сорочка мелькнула светлой птицей над спинами трёх лошадей, стоящих в ряд, опустилась на четвёртую, заставив животное вздрогнуть и отшатнуться. А император уже прихватил узду и пустил верную арабку вдоль трибун, черпая силу в криках восхваления.

Глупо. Толпа переменчива. Вчера она раболепно рукоплескала Фоке, сегодня рада его убийце. Им лишь бы праздник. Лишь бы на время забыть о трудной жизни, о восстаниях в Сирии, о непокорных булгарах, о степных грабителях и собственных мытарях, способных отнять последнее правом власти. Налоги. Да, все проклинают налоги.

Церковь бедна и жаждет вернуть отнятое Фокой. Может, и впрямь ослабить бремя, дать старцам привилегии? Сказывают, владыки Рима купаются в золоте, а наши бедны, как крысы. В отдалённых фемах священника не отличить от оратая. Нищи и голодны, а от бедствующего слуги какая благодарность правителю?

Из-за этого и разгорелся спор во дворце, за праздничным столом. Но спорить пришлось с женой, с Анастасией. Увы, перечить женщине — пустое дело, особенно когда твой язык заплетается и друзья не смеют поддержать, не желая встревать в семейную свару.

— Ты сошёл с ума! Отдавать деньги? Этак каждый сядет в храме и будет просить земель и злата, чем не житие? — кричала Анастасия, услыхав его разговор с Вардой Склиром. — Чем они кичатся? Праведностью? Бездельники, одели сутану и требуют почитания! Никто не желает работать. Одни скопят детей и просят пристроить кастратов в покоях императора, другие рядятся в святые. А ты всем потакаешь?

— Не кричи, душа моя. Я хотел условиться о венчании на царство... — торопливо ответил Иоанн, не понимая, что подливает масла в огонь. — Выпей вина, сегодня праздник.

— Условиться? Так, может, станешь на колени, признаешься в убийстве Фоки? Нашёл с кем говорить.

Анастасия отвела его руку, и Цимисхий подмигнул друзьям, припадая к тёмному напитку.

— Никогда не думала, что ты способен на такое простодушие. Власть или есть, или её нет. А слова — пустота, понимаешь? Они — чернецы и церковники — торгуют словами. Глупо состязаться в спорах с умелыми словоблудами. Забудь. И не вздумай отдавать старцам сокровища.

— Да, — кашлянув, встрял Варда. — Лучше отдай золото на флот. Старые дромоны и лёгкие галеи никуда не годятся, а война только разгорается. Да сам посуди, много ли нужно пожилому человеку, ведь они не пьют вина, не тратят на блудниц. Сколько просит патриарх?

— Флот? — вскинула брови Анастасия. — Снова война? А кто обещал мне новую колесницу к весенним русалиям? Кто клялся, что мастера ювелиры изготовят диадему к годовщине венчания? А привезти учителя из Египта? Вам бы только бражничать да бренчать оружием!

Варда набычился, наливаясь кровью, и, склонив голову к Иоанну, возмутился:

— Я и не знал, что императоры годны лишь бренчать оружием, а все дела проворят бабы. Странно слышать это во дворце василевса Византии.

— Это вдобавок ещё и мой дворец! — вспыхнула в ответ царица Феофания.

— Твой? — прищурился Варда Склир. — А куда приткнуться бражникам да бренчателям? Мы лишние, или как?

Цимисхий сидел между ними как на угольях и переводил взгляд с одного лица на другое, не успевая придумать что-нибудь путное, дабы погасить ссору.

— Да будет вам. Всё уладится, — выдавил он и протянул руку, чтобы погладить ладонь Анастасии. Но жена не собиралась уступать. Её бесило пьянство Иоанна, рыжеватая бородка и брови терялись на раскрасневшемся лице, сейчас Цимисхий мало походил на героя, оттого она и не сдержалась, крикнула зло:

— Что уладится? Что? Вам только дай волю, всё растащите до последней номисмы. А ведь сто раз говорилось, империя не кабак, здесь мало кулаков да зуботычин. Нет, снова дай на флот, на фураж, заплати наёмникам!

— Так! Я, пожалуй, пойду! — не вставая со своего места, крикнул Василий Ноф и укоризненно повернул голову к Цимисхию, надеясь, что тот урезонит женщину. Выждал несколько мгновений и в тишине поднялся. Молча встал и Варда Склир. Но Анастасия и тогда не успокоилась, картинно вскинув руки к небесам, воззвала к справедливости:

— Довольно размахивать дубинами. Бог видит — все устали от войн. Вам подавай золото да наложниц, а там... хоть потоп! Арабы вернутся, отомстят, и снова придётся хвататься за мечи? И так из года в год! Сколько можно?

— Я это... Склир, погоди, — невнятно вымолвил император и погрозил пальцем Анастасии. Поднялся, но выпитое прилило к голове, его повело, рука вслепую прошлась над столом, опрокинула кубок, проливая капли тёмного вина на скатерть. Анастасия вскочила, спеша спасти подол праздничного одеяния, что-то крикнула, взмахом подозвала служанку. А Цимисхий снова присел, обхватив руками голову. Заметно, что его крепко донимала тошнота.

Друзья так и не дождались веского слова императора, переглянулись и вышли из трапезного зала.

Следом потянулись остальные гости. Вечернее застолье завершилось сварой, и никто не желал быть свидетелем ссоры императорской четы.

— Ты что себе позволяешь? Анастасия! — косился на жену Иоанн, прикладывая к вискам тряпицу, смоченную в виноградном уксусе. — Зачем выгнала гостей?

— Кто их гнал? Да ты пьян! Не можешь связать двух слов, а поучаешь!

— Пьян? А кто кричал, мой дворец! Без армии ты никто! Царица! Руки должна... руки... и какие такие наложницы? — Он смахнул с лица капли уксуса, но уронил тряпицу. Наклоняясь, забыл, с чего начал. Недосказал про руки, вспомнил наложниц... Но так и не мог найти главное. А жена стояла рядом и с усмешкой глядела на него, беспомощного во хмелю. Как будто это давало ей право вершить империей, прогонять стратигов, отменять походы.

— Ложись спать! — посоветовала она. — Крушить и грабить сумеет и дурак, иное дело схитрить, управиться без сражений.

— По-годи-и! Я император...

— Знаю. А я — кто? Не для того я возвела тебя на престол, чтобы стать нищей, раздавая деньги солдатне!

— Солдатне? Ты оскорбила соратников! А должна руки целовать...

— Я сказала правду бражникам!

— Дура. Мы без армии ничто... даже булгары могут разграбить столицу. А печенеги? А русы?

— Что? Русы? Давно говорила, устрани Калокира!

— При чём тут Калокир? Что может посланник?

— За то и казни! К чему посланник, не способный провести даже тёмных варваров? Давно пора снять ему голову!

— И что? Что изменится? — злился Иоанн. — Я отдаю дочь Склира князю, сама говорила, политика, мягкие вожжи...

— Говорила. И снова скажу: дай Киев Ярополку! Что может быть проще?

— Пока что в Киеве Глеб!

— Вот именно что пока... недолго осталось.

— Ты шутишь? Или уже наколдовала?

Голубые глаза не мигая глядели в его лицо, и Цимисхий ясно читал в чистом взоре ненависть. Почему-то вспомнился лёд на вершинах гор: плотный, окаменелый, слегка голубоватый и отчаянно холодный.

Не ответив, она пошла к арке, намереваясь оставить пьяного мужа в пустом зале.

— Вернись, женщина! — возвысил голос Иоанн. Она обернулась и, избегая его взгляда, сказала:

— Он податлив, как хлебный мякиш. Упустишь время, и чёрствый кусок камнем застрянет в горле!

Анастасия вышла, и шаги её стихли в длинном коридоре. В трапезной пусто, слуги не решаются тревожить императора, тяжело уронившего голову на стол. Остывшее мясо покрывается белой корочкой смальца, кубки тускло поблескивают в свете восковых свеч, и розы, украшающие стол, роняют первые, самые слабые лепестки. Они лежат, как хлопья гари, как сажа на белой скатерти, так кажется Иоанну, смыкающему набрякшие веки. Он вздохнул, приспособил локоть и на несколько мгновений погрузился в нездоровый сон.

Очнулся, услышав непонятный тревожный сигнал, и сразу поднялся на ноги. Он ещё не знал, что так остро пронзило грудь, отчего сердце колотится у самого горла, но не мог оставаться в одиночестве.

Вышел из трапезной и бездумно пошёл по коридору, чиркая подошвами удобных, но старых сандалий по плитам. У входа в спальню Анастасии задержался, прислушался. Тихо. Даже дыхания жены не слышно.

Отступил и, повинуясь чувству, необъяснимому зову, чему-то тайному, чего не высказать словами, поспешил к скрытой лестнице. Не зажигая света, спотыкаясь, бормоча проклятья, он шарил руками по стене, и шагал, шагал вперёд, пока не нащупал онемевшими от выпитого пальцами задвижку глазка. Дёрнул её, попытался сдвинуть и после неловкой возни смекнул, что тянет не в ту сторону. Нашёл уголок, сдвинул, припал слезящимся оком к щели и немо впитывал увиденное.

Злоба вмиг согнала хмель, и Цимисхий уже вполне здраво, трезво присмотрелся к обнажённым любовникам.

Конечно, это был Ярополк. И снова он торопился насладиться любовью, хрипел в объятиях ловкой блудницы, закрывая глаза в моменты сладострастия, и отвечал на её ласки порывистыми движениями незагорелых, белых, как у кастрата, бёдер. Только вместо арабки его ублажала иная блудница. Царица Феофания. Его, Иоанна, жена. Жена...

Стиснув зубы, Цимисхий отступил в проход и, пошатываясь, побежал прочь.

Через некоторое время уже сидел у стола, капая воском в чашу с вином. Говорили, так можно разгадать будущее. Но зачем ему гадать? По закону он обязан наказать изменницу, а прелюбодею Ярополку тот же закон повелевает отрубить нос. Нос? Странно, что нос. Смешны законы, если начинаешь примерять их к себе. Интересно поглядеть на императора, коего наказывают палками за сокрытие прелюбодеяния. Интересно. Законы всегда абсурдны, но не с законов ли начинается цивилизация? До законов была общность морали, у тех же склавинов, славян. Они жили повсюду и почти не враждовали, верили в своих богов, держались за патриархальные понятия о добре и зле. И даже города не обносили каменными стенами, ибо рядом живут родичи, единоверцы. Но мягкость привела к разброду, отсутствие законов и единого правителя подкосили общину. Теперь Русь запоздало создаёт державу, учится жить по закону силы и опасна даже Византии. Да. Всему приходит своё время. Его время мстить мальчишке ещё не пришло. Он скроет злость, смолчит и даже уступит Анастасии. Пусть Ярополк едет в Киев, когда до его дяди Константина дотянется рука светлоокой царицы. Пускай. Всему своё время. Всему свой конец. Неведомо к чему он вспомнил оленя в утреннем тумане, чёрные губы и капли росы на шерсти грациозной спутницы.

Говорят — животная страсть. Нет, это неверно. Животные чище людей. Животные чище и проще. Только люди способны на коварство измены. Многоопытные граждане столиц, познавшие законы. Хотя... с чего он взял, что ему изменили? Чтобы изменить, нужно любить, верно? Кто любил его? Анастасия? Когда?

Застонав как от зубной боли, он встал и приподнял кубок; чёрное вино блестело, отражая полную луну, как будто в медном сосуде не было дна. Да, сейчас он может пить. Пока ещё может. Потому что всему своё время. Всему своё...

Утро наступило для него слишком рано. Всю ночь провёл в ожидании. Цимисхий умел караулить врага. Он умел терпеть. Дремал в своей постели и прислушивался к шагам в соседних покоях. Ждал Анастасию. Проснулся, твёрдо зная, что она рядом. Вскочил. Тихо вышел в коридор. В дверях спальни императрицы столкнулся с прислугой. Та испуганно вздрогнула, взглянула в его лицо и торопливо отвела глаза.

— Где? — спросил шёпотом, но не сумел скрыть гнев, и девушка невнятно забормотала что-то на венгерском, как будто не знала языка. Махнула рукой, и он понял. Анастасия кормит своих питомцев. Голубей. Тот-то они воркуют с утра, гудят под крышей.

Легко ступая, поднялся к комнатушке, прилаженной для супруги, там он ещё не был. Знал, что Анастасия любит легкокрылых птах, не брезгует подставлять руки прожорливым, надоедливым созданиям. Даже струйки птичьего помёта воспринимает без обычного раздражения, поясняя с усмешкой: голуби — божьи души.

Божьи? Иоанн не читал Библию, не любил выискивать скрытый смысл в притчах и про голубей не помнил. Может, где-то и сказано, что их выделял Господь. Но ведь знак христиан — рыба. Скользкая безликая рыба с немигающим взглядом.

Дверь была распахнута, и в полумраке виднелась фигура Анастасии, стоящей у самого края клетушки-комнатки. За распахнутыми ставнями суетились птицы, скребли коготками по жёрдочкам и куцему настилу площадки. Небо чуть прояснилось, и у края видны слабые звёзды. Тёмные птицы метушились, норовя растолкать сородичей, жадно хватали зерно. Иоанн тихо ступил два шага, присмотрелся к рукам жены и замер.

Она кормила птиц с закрытыми глазами. Почему-то веки Анастасии были сейчас плотно сомкнуты, а губы шевелились в такт едва слышной молитве.

Читает какие-то отрывки из Писания или напевает псалмы?

Цимисхий стоял тихо, опасаясь, что жена устыдится и снова станет злой. Отступил назад, нащупал низкий порожек, и тут услыхал завершающую часть стиха. Несколько слов прозвучало неразборчиво, а потом ясно, чисто, с дрожью в голосе, как будто умоляя о небесной милости:

— Дай же мне свою силу, великий! Прими дары и не скупись, ибо это малая толика. А в своё время верну сторицей! Возьми же всё в свои руки, господин!

Далее следовал набор египетских заклинаний, Иоанн не мог запомнить мешанину звуков.

Анастасия опрокинула чашу, но отсыревшие комки прилипли, и ей пришлось выметать остатки тонкими пальчиками, и всё это вслепую; глаза закрыты. Птицы клевали зерно, хлопали крыльями, роняли пёрышки, взлетая на миг и снова спеша к рассыпанному лакомству. Издали трудно было понять, чем императрица потчует своих любимцев, в полумраке не угадать, ячмень или пшеница в медной чаше. Цимисхию казалось, что зерно отдаёт красками раннего утра, видится розовым. Но разве бывает розовое зерно?

Хотел дождаться конца странной молитвы, но вовремя смекнул, что не в добрый час его занесло в клетушку-голубятню. Шум у распахнутого окна уже стих, и тогда Анастасия медленно распахнула очи. Так же плавно повела головой, всё ещё не видя окружающего, и Цимисхий едва не застонал. Вместо светлых глаз, вместо голубых озёр появились чёрные ягоды.

Как? Откуда? Он прикусил язык и неслышно отступал вниз, выбирая жёсткие края деревянного настила, чтоб не скрипнула доска, не предала сухая ступенька.

Чёрные глаза вместо голубого, чёрные — потому что зрачок распахнут как у кошки, стерегущей ночную добычу. Чёрные, потому что молитва чёрная, не просьба богу, а месса сатане!

Ведьма! А ведь верно — ведьма!

Спускаясь в трапезную, Цимисхий несколько раз осенил себя крестом, хотя и не верил в заступничество всевышнего. Но ведь ранее не приходилось сталкиваться с колдовством, всё больше с такими же воинами и разухабистыми рубаками. А здесь — заклинания, птицы, слепые бельма смоляных глаз.

Ждал её, не находя себе места, крутился вокруг стола, не зная, что сказать ей, вернее, о чём стоит говорить, а что не следует даже упоминать. Скрыть мысли, догадки, опасения... вот именно, опасения.

«Называй всё своими именами. Ты, император, опасаешься собственной супруги».

Крепкий запор окна никак не поддавался, пришлось поддеть ножом, толкнуть, и витражи в конто веки распахнулись, позволяя утреннему свету вольно раскатиться по залу.

Прохладно. Время летит, и скоро пора слякоти, ночных заморозков, распутицы.

Да, уже рассвело. Край неба теряет багровую окраску, светлеет, и серп сточенного месяца почти неразличим.

Цимисхий высунулся в окно, пригляделся к краю крыши и отпрянул, вздрогнув всем телом. Прямо на него устремился клубок хлопающих перьев.

Да что это?

Он вновь выглянул — и не поверил себе. С крыши, один за другим, срывались и падали голуби.

Летели? Нет, в этом было что-то ужасное, необъяснимое. Крылья молотили воздух, лапки дёргались, выискивая опору, а тела, кувыркаясь вразнобой, круто стремились к земле. Удар мелкого тела о грунт почти не слышен. Да и кто станет прислушиваться? Кухарки заняты, а прислуга ещё добирает самые сладкие мгновенья сна. Впитывает утреннюю свежесть, прикрываясь одеялами, и не спешит к привычному кругу обязанностей.

Снова Иоанн выглянул, выискивая створ, в котором была его супруга, и снова мимо промелькнула тушка с белыми крыльями. Как будто по приказу злой силы птицы разучились держать воздух... или напились вина? Верно, верно, когда-то в детстве Иоанн видел подобное. Старик кормил кур вишней, размякшей квашней из наливки, и куры на глазах хмелели, спотыкались, вымахивали крыльями, валились в заросли крапивы. Вот и сейчас — нелепо выламывая крылья, падали вниз божьи души, словно напились хмельного и не могут вспомнить, как следует летать.

Цимисхий прикрыл окно и отступил: глядеть на двор, покрытый мёртвыми птицами, было отвратно.

В трапезную вошла Анастасия.

Лицо бледное, на лбу капли пота, а глаза всё ещё распахнуты, всё ещё темны, как глубокие ямы в светлых песчаных речушках.

Иоанн сел к столу и молча кивнул жене. Та не ответила. Опустилась на своё место, прямая как жердь, силясь выглядеть невозмутимой и спокойной.

Забегали служанки, появились еда: свежие лепёшки, мёд, молоко с розовой иссечённой корочкой, — а она так и сидела, молча глядя перед собой.

Иоанн решил, что говорить бесполезно. Не время. Покосился на руки Анастасии и приметил на ногтях розовую кайму. Нет, теперь уж точно розовую, в двух шагах сидел, не мог ошибиться. Такая кайма остаётся на пальцах, когда долго щиплешь виноград или не можешь оторваться от спелого куста малины. Сок засыхает, и кажется, что кровь прилипла к пальцам. Но это обман. Кровь не красна, нет, она быстро теряет алость, мертвеет.

Значит, жена кормила птиц смоченным в вине... зерном. Так? Но зачем?

Цимисхий жадно допил холодный квас, вытер губы и встал. Жена и бровью не повела. Смотрела перед собой и продолжала перебирать пальцами невидимый корм, мысленно потчуя питомцев...

Выходя, обернулся. Нет, не замечает. Глаза прикованы к блюдам, взгляд неподвижен, равнодушен. Но отчего же так скверно на душе? Как будто не она, а сам Иоанн напоил глупых птиц гадостью, и теперь они валяются во дворе, как пучки соломы, вырванные летней грозой...

— Отец, это плохо! — Юный наследник нахмурил брови и потупился. Он ещё не смеет дерзить отцу, но никогда не скрывает мысли.

— Отчего плохо? — ответил хан и потёр ладонями лицо: он только что с мороза, и приятное тепло юрты медленно отогревало застывшую кожу. — Разве мы убиваем путников? Нет. Разве мы лишаем их лошадей? Нет. Всего лишь берём золото и оружие. Сам говорил: крепкие сабли, достойные воина. Рукописи, которые хранит Ким, нам не нужны. Их некому прочесть.

Хан сбросил халат, повёл плечами — приятное тепло проникало под платье — и успокоил сына, успевшего привязаться к Владимиру:

— Пусть сами выберут. Это честно, согласись. Пусть гости сами решат, что им милей, мы уступим.

Ветер вскинул полы внутреннего полога. В юрту, пригнувшись, неловко приподнимая навес, вошли чужаки. Владимир, такой же молодой, как и сын Боняка Тугар, и его спутники: Макар, Крутко, хазарин Ким.

Они уже знают обычаи половцев, уже привыкли к пище кочевников. Сели вокруг огня, молча ждут слов хана. Пьют горячее. Терпят, хотя каждый гадает, чем завершится последняя беседа с главой рода ханом Боняком, подарившим жизни беглецам.

Дочь хана прошмыгнула неслышно, но ни от кого не укрылось её беглое касание Владимира. Передавая ему чашу, девушка дотронулась до руки, улыбнулась и открыто глянула в лицо. Но Владимир не ответил, лишь склонил голову в знак уважения.

— Здесь ваше оружие, Владимир. А вот золото. — Хан говорил медленно, позволяя Киму пересказывать спутникам услышанное. Один Ким понимает язык, плохо, но понимает. Остальные вовсе безъязыкие, но весёлые. За что и приглянулись сыну. Ничего не умеют, но как владеют саблями, как ловки с мечами. Воины. Опальные, беглые, но воины.

— Завтра мы уходим. Завтра расстаёмся. Выбирайте, что вам нужней, оружие или золото. Не такая уж высокая цена за жизнь, если вспомнить, какими вас снимали с лошадей.

Молчал Тугар, молчал, вертел чашу с горячим бульоном, как будто и не спорил с отцом о справедливости.

Рдел в очаге выгоревший пласт коровьей лепёшки, ноздреватый и раскалившийся как торф, распались на куцые обломки ветки, собранные в кустарнике вдоль реки, а ниже — основа огня — уголь. Кочевники подпитывают им свои неугасающие костры.

На ножнах сабель дрожали красные пятна, отсвет костра. На мешковатых кошелях коричневые тени. Выбирать пришлось одному, Владимиру, и он без раздумий протянул руку к оружию.

— Благодарим тебя, хан, — улыбнулся он. И улыбка его открытая, искренняя, ведь за две недели, проведённые в стане половцев, гости ни разу не почувствовали себя пленниками, отщепенцами, врагами. — Много больше должен, верну, если уцелею. Скоро вы доберётесь до Волги. А там рядом — наши степи, земли Руси. С русскими можно ладить. В городах много мастеров, есть оружие, есть товары. Весной и осенью собираются ярмарки. Там всегда рады гостям... можно продать скот. Купить необходимое.

Хан улыбнулся сыну. Тугар с интересом слушал пересказ Кима, кивал. Ему хочется увидеть города, ему хочется коснуться другой жизни. Два дня назад на охоте с соколом молодой парень впервые услыхал о городе с речными пристанями, с торжищами, с улицами мастеровых и отдельным посёлком воинов, чья жизнь связана лишь с ратными делами. Они все соколяне, русские воины, — верят, что сокол их сородич.

— А ты, Володко? Куда ты? — спросил Тугар.

— Нам дорога в Киев. В Киеве восемь торговых площадей, Тугар, восемь! Если приедешь, увидишь красивый город, храмы, сады, много всякого! Тогда услышишь, как сложилось у нас.

Владимир недосказал, задумался. Он давно уже не верит в мирный исход, но зачем говорить об этом юноше?

Старый хан лучше понимал наследника без вотчины. Покачал головой и посоветовал:

— Умей терпеть, Володимир, умей дождаться нужного часа. Даже металл гнут, раскалив докрасна, а раньше — напрасный труд.

На рассвете — простились. Владимир не мог кочевать с народом Боняка, казалось, что передвигаться с гружёными возами, от одного стойбища к другому, долго. Жаль времени. На сытых лошадях, с проводником они сумеют выйти к землям Руси, а там...

Но через два дня путников окружил отряд хазарских наёмников и, не отнимая оружия, пленил. Воевать с полусотней дозорных бессмысленно, куда убежишь в степи, в заснеженном поле? Рано или поздно настигнут усталых лошадок и возьмут живыми или мёртвыми. Тогда Ким прошептал спутникам, словно в утешение:

— Вспоминается хан, да, Володко? Не колдун ли? Как напророчил? Могли жить с племенем, двигаться мало-помалу, да поспешили.

Крутко хмыкнул, поглядывая на ближних воинов, всё ещё не мог примириться с тем, что сдались без боя, ответил с упрёком:

— А ты? Разве не видел нашей участи? Что ж не подсказал? Дочь Боняка заглядывалась на Владимира. Не пускала, плакала. Верно, князь? Могли остаться...

Владимир отмахнулся, не желая вспоминать прощание с половцами. Дочь — да, открыто высказала своё чувство. Она ухаживала за хворым, она весело улыбалась гостю каждое утро. Она неуверенно касалась его красными, покрытыми цыпками руками, ведь женщины обиходят скот на морозе, а шершавый снег не ласкает кожу. Ждала ответного жеста, стоило лишь на миг уступить растущему желанию, и кто знает, как повернулось бы.,, или к свадьбе, или к казни чужестранцев, не знающих законов чести. Но не дождалась.

Ким кивнул, как будто соглашаясь, и покаялся:

— Я не бог. Что вижу, что нет. Одно знаю, скоро отпустят. Скоро будем мёрзнуть у высоких ворот русского города. Должно — Киев. Не падай духом. Будут и женщины, и любовь, и славные походы.

— Ты наговоришь... твоими устами да мёд пить.

Ему не поверили, думали, сказано, чтоб подбодрить, и даже Макар не расспрашивал, что за стена да какой город видел Ким. Ведомо, старший сын Ярополк. Ему и княжить в Киеве. А позднее — Олегу. Если что случится с Глебом. А что с ним может случиться? Дядька крепкий, хитроватый, своё не упустит. Потому взять великий стол киевский Владимиру никак не выпадает.

Утешало, что не обыскивают, не снимают поясов с оружием, не подвергают унизительным поборам, как всяких обречённых, и это добрый знак. Ким вёз суму с письменами, но прочесть старый язык не мог, хранил до поры. Загадка подарка согдийцев мучила его, как опытного воина мучает воспоминание о сложном ударе неведомого мастера, мельком увиденном в пылу битвы.

Как великую ценность, пленников передавали из рук в руки и улыбались, сотники и командиры улыбались, предвкушая награду. За что? Словили воров? Нашли беглецов? Добыли ясновидца?

Пять дней в дороге, а там — берегом, с частыми привалами, от одного посёлка к другому — в Атиль. Ибо хакан велел доставить князя Владимира во дворец. Сам хакан!

В столице пленников не заперли в тюрьму, не вязали, а привезли в гостиный дом, где останавливались русские купцы. День провели в маете, в ожидании приёма, подшивали прохудившееся, чистили лошадей, шептались, но так и не решили, к добру ли новый плен или к худу. Ким спрятал письмена, сумел вынести их из дома, а когда, и не упомнить. Он вообще умел исчезать, как снежинка с ладони, то она есть, то уже нет.

Перед обедом посланец правителя шумно вошёл в дом, помог собраться, ибо хакан просит явиться во дворец.

— Если хакан звал, значит, худа не будет, хорошо будет.

Ким лишь кивнул головой, подтверждая слова гонца. Казнить могли давно, теперь ясно, возникла нужда в русском князе. Для того и привечают беглецов.

— И как звать тебя, смельчак? — спросил Владимир, подумав, что не каждый возьмётся служить толмачом и надзирать за непокорными чужаками. Рисковать головой из-за какого-то русина, да ещё зная, чем кончилась прошлая экспедиция, может лишь отчаянный человек.

— Булгарин я, вот и зовут Улгар[10], — ответил тот. — Хакан завтра примет. С Владимиром говорить будет!

Он помолчал немного, довольный тем, что к его словам прислушиваются, и по-дружески посоветовал Владимиру:

— Хочешь быть князем, проси помощи, даст! Слышно, с Глебом не ладят! Сам не знает, чего хочет! И византийцам врёт, и нам врёт! Никого не слушает...

Дворец хакана не так уж велик, как казалось, когда его разглядывали издали, ближе не подпускали гвардейцы правителя, а там были и тюрки, иранцы, не обошлось и без славян. Вблизи не видно особой роскоши, может потому, что русские не знают цены мрамору и другим отделочным камням, просто сравнивают киевские хоромы князя с каменным зданием хакана Иосифа. Да, камень не брёвна, то истинно, но ничего страшного в нём нет, будет время, и в Киеве появится дворец не хуже.

Иосиф стар. Наверное, столь древнего владыки Владимир ещё не видел, седая борода кажется сияющей, руки приобрели присущую долгожителям прозрачность, восковость. Но разговор с ним интересен, суждения правителя здравы, ему не откажешь в опыте и умении улаживать дела. Не зря хаканы занимаются политикой, никогда не участвуют в войнах, доверяя воеводам.

После ритуального преломления хлеба, едва откусив лепёшку, хакан запил глотком вина, предложив и собеседнику отпить из фаянсовой чаши, украшенной на греческий манер чёрной эмалью, и, улыбнувшись, как бы извиняясь за слишком простецкое угощение, сказал:

— Было время, и я жаждал пиров, богатств, а теперь обхожусь горстью орехов. А ты, Владимир? Чего хочешь от жизни? Признайся, многого?

Слова правителя переводил Улгар, чем немало удивил Владимира, казалось, найдут других толмачей, более разбитных, но нет. Видно, правитель не желал ширить слухи о присутствии русского князя в столице. Осторожничал.

— Отвечу, — кивнул Владимир. Он старался говорить кратко, чтоб толмач успевал. — Мне нужна власть. И я имею на то право! Разве это скверно?

— Власть? — Хакан приподнял чашу, покрытую красивой росписью, ничуть не схожую с узорами славянских мастеров, и задумчиво сказал: — А что для тебя власть? Вот эта чаша, она ценна? Или ценна лишь тогда, когда полна сока? Да, её украсили гончары, но всё же она всего лишь сосуд. Чем ты её наполнишь, тем она и ценна. Чем ценна власть? Говори, не бойся.

Владимир за время общения с Кимом привык к восточной манере высказывания, потому не удивился витиеватости вопроса.

— Власть ценна возможностью изменить мир. Дать людям то, о чём они мечтают. Не скрою, хочу многого, но разве в молодости великий хакан не желал того же?

Иосиф выслушал толмача, кивнул Владимиру и пояснил:

— Все люди хотят одного — счастья. Беда в том, что каждый понимает под тем разное. Счастье для удальца воина — это пленники из русских посёлков, это ограбленные купцы хазарские, верно? Жаль, что вам не удалось найти подарки согдийцев, жаль. А за воинов прости. Я слыхал, напали на вас, совсем ненадёжны стали наёмники. Грабители, и только. Пришлось казнить, продажного. Видишь, как поворачивается, для нас его счастье — беда! Только с возрастом начинаешь понимать: мудрые люди найдут счастье в мире, глупцы затеют войну и никогда не успокоятся, ведь война порождает месть. И порочный круг катится сам по себе, скользя в крови! Говорят, нужно хоронить мертвецов! Понимая под тем — хоронить войну, прерывая бессмысленность кровопролития. И это мудро. Согласись, Владимир. Мы соседи. К чему нам распри?

Беседа стала более спокойной, прежнее напряжение отступило, и Владимир мог отвечать взвешенно, успевая при этом разглядывать пол, выложенный плитами розового камня с причудливыми прожилками, ковры, украшавшие помещение, молчаливого писца, склонявшегося над папирусом. Ким сидел близко, и Владимир видел, как он воспринимает беседу, по малым движениям век читая одобрение или несогласие. Немало удивился, услыхав, что воина, сопровождавшего их в путешествии к сокровищам, казнили. Странно. Значит, и клад не отыскали? Ким тоже приметил. Даже воскликнул: «Вот как?»

— Признайся, князь, ваши купцы, кто промышляет зверя в лесах, в тайге, не платят тебе пошлины. Разве что подарят иной раз куниц... а наши всегда дают десятину! Но и того мало! Ты не хочешь дать нам права?

— Я? Почему я?

— Ну не ты, князь киевский. Согласись, это несправедливо! Ведь земли таёжные ещё никем не покорены. Ни защитить купцов, ни прогнать разбойные ватаги вы не в силах! Разве не проще дать купцам право? Своей властью?

Разговаривали долго. Владимир со многим соглашался, всё время повторяя, что не в его власти навести порядок, пока в Киеве Глеб.

— А как быть с данью? — решился спросить он под конец беседы, приметив, что хакан выглядит усталым.

— Дань — выдумка простолюдинов. Каганат стоит на рубеже Востока и Запада, вам, славянам, неведомы силы иранцев, Хорезма и многих народов. Всё принимаем мы. Трещит наша шкура! Разве не проще помогать соседу отогнать разбойников? Разве потеряешь меньше, когда нашу державу разрушат враги и придут к вам? К слову... я слыхал, княгиней Ольгой заведено собирать дань зимой, свершая большой круг? Верно?

— Да. Так поступают каждый год.

— Значит, тебе нужно спешить, Владимир. Ты должен взять Киев, пока Глеб сбирает дань. Пока лежит снег...

— Киев? — удивился Владимир. Он не мог поверить, что его мечта близка к осуществлению. — Но войско? Как взять город без дружины? А Олег? Ярополк?

— У нас есть тысячи русских воинов. Если успеешь, как задумано, хватит! Или опасаешься? А Олег погиб. Странно, когда молодой гибнет на охоте. Приехал дядя, вместе охотились, и вот несчастье. Шепчутся, неспроста погиб... А Ярополк прижился в Константинополе. Что ему Русь? Нет дела. Если после смерти Святослава не вернулся — значит, не хочет. Значит, ты вправе владеть Киевом...

Обсудили вопросы, казавшиеся Владимиру второстепенными, потом он подписал бумаги, обещая вернуть долги в случае успеха, ведь поход принесёт расходы! Дешёвых войн не бывает. А добычи здесь не предвидится.

Когда возвращались, уже стемнело. Ким, пользуясь тем, что друзья отстали, выслушивая Улгара, укорил Владимира:

— Поспешил подписать договоры, поспешил, князь. Разве можно торопиться в важном?

Но Владимир плохо понимал, о чём речь. Он охмелел, предвкушение новой жизни захватило его.

— Да ладно, не ворчи. Всё складывается наилучшим образом!

Ким покачал головой и не стал препираться при Улгаре. Да Владимир и не слышал его упрёков. Воображение рисовало картины увлекательные, ничем не связанные. Новость о смерти Олега прошла вскользь и не принесла скорби, а вот обещание отряда радовало. Войти в Киев с малой дружиной, пока князь Глеб занят сбором податей, весьма заманчиво.

К гостиному дому вернулись в потёмках и долго не могли понять, отчего так тихо в просторном здании. Отчего не видно слуг, никто не принимает лошадей, не выглянет с огнём во двор.

Справились, припнули лошадок, оббили снег с сапог, вошли и остановились у дверей.

Глаза не верили открывшемуся.

У самого входа, у порога, лежал убитый хозяин. Безобидный толстячок с поседевшей бородой, с крупными чертами лица и такими же крупными глазами, с чёрными женскими ресницами, какие бывают, наверное, лишь у евреев. Лежал в тишине, и ветер уже успел остудить руки, пальцы сжимали совершенно нелепое оружие, кухонный нож с кривым стёртым лезвием.

Далее в хозяйской половине, обычно скрытой от постояльцев, видны были тела жены и дочери — взрослой девушки, ещё не знавшей мужа. В комнатах разгром. Раскрыты все сундуки, всё, что могло лежать в кладовых, на полках, в приспособленных закутках, — свалено под ноги, брошено за ненадобностью. Мука осела на тряпки, на платье девицы, на перевёрнутую посуду. Зачем злодеи разбили горшки, трудно понять. Искали ценное? Но кто прячет ценное на кухне?

Ким опомнился первым, зажёг огонь в светильниках, прошёлся по дому, горестно качая головой, прицокивая языком. Следом увязался Улгар, молча впитывая картины преступления.

Но не таков Макар, этому нет дела до подозрений и зреющих догадок, этому требуется ответ, да тотчас же.

— Силы ясные, кто же это натворил? Нет, кто посмел убить хазарина? В столице? Днём?

— Макар! Не стрекочи! — отозвался Владимир.

— Постойте, а не нас ли искали? — догадался Макар.

Он умолк, озирая страшное разграбление, и заключил, решая для себя:

— Ей-богу, нас. По наши души приходили злодеи. Вот вам и столица. В стане кочевников никто пальцем не тронул, а здесь... ведь у нас ничего нет, золота нет, взять нечего... а поди ж ты!

Владимир тихонько, втайне от Улгара, хлопнул друга по спине и поддакнул:

— Взять нечего. Да кто об этом знает? Нашлись кровопийцы. Не пожалели невинных.

Улгар, оглядев помещение, торопливо попрощался и пообещал:

— Сегодня же приведу воинов. Одни не останетесь. Найдём злодеев. Найдём...

Когда он уехал, друзья поглядели на Кима, и тот кивнул, угадав их мысли.

— Да, искали рукописи, золото согдийцев. Только не нашли. Но кто знает, где станут искать завтра. Проще всего взять нас да расспросить, на то есть умелые мучители. Верно, Владимир? И в походе напали не по указу хакана, есть другой властитель, есть!

Владимир присел к столу, пристально оглядев скамью, похоже, опасался испачкаться в крови, спросил:

— Что ж в тех письменах, Ким?

— Старый язык, похоже арамейский, сыщем знатока, прочтём. Сам видишь, письмена важней клада. Хорошо, что догадался, прибрал из дома.

Крутко, молчавший до сей поры, вздохнул, недоверчиво помотал головой и повёл рукой, указывая на погром:

— Хорошо? Всё это — хорошо? Осталось нас зарезать, чтоб стало вовсе ладно?

Сбирать дань — обязанность князя и воеводы, обязанность мытников и наместников; но кроме радости обогащения походы по землям, подвластным Киеву, приносят множество мучений. Глеб вышел из города, ибо желал утвердиться у власти, показать жителям земель, кто хозяин княжества. Всё правильно, всё законно, но как же муторно, как же нудно! Добро хоть северные пределы сами направили обоз в Киев, исхитрились, то на новгородцев похоже. Им всё привычно сладить по-умному, сами отдали немало, но ведь и княжеской дружины не встречали, не кормили, не ублажали. Добрыня присоветовал. Боится, что его сместят, отдадут княжество чужаку, а он верен Владимиру. Хранит удел младшего сына Святослава.

А другие вроде и рады придержать часть должного, плачутся, а того не примечают, что пока с разговорами да спорами князь в городе стоял, вдвое против недостачи отдали. Там воины озоруют, тут гуляли с воеводами — всё то расходы, всё потери.

Ещё в Овруче неладное приключилось. Но уж прошло, чего вспоминать? Погиб князь Олег и погиб, что тут поделаешь? Часть дани потеряна, оставил воеводе да ратникам Олега, чтоб не шибко убивались по Святославичу. Обещал прислать посадника, но время терпит. Успеется. Как бы не закололи сгоряча.

Дело прошлое, но, как ни скрывай, страх остаётся. Глеб ждал погони. Могли сговориться ратники Овруча, могли положить жизнь во имя мести. Мало кто верил в случайную смерть Олега.

На охоте всяко складывается. Но близкие Олегу дружинники слыхали спор с Глебом. Глеб поддевал молодого племенника, уверял, что возраст ему не помеха. Мол, первым подниму кабана на копьё, а тебе ещё учиться, племяш, ещё не стыдно придержать дядьке стремя.

Спорили с шутками.

Глеб подначивал:

— Глядя на пиво, сплясать не диво. Ты по пьяному со мной не спорь, ты делом докажи. Охота — как баня, всех равняет.

Олег за словом в карман не лез:

— Звенят ваши бубны хорошо, да плохо кормят. Ещё поглядим, кто вепря поднимет. Кунь да соболь бежит, а баранья шуба в санях дрожит.

Так, горяча друг друга, скакали по лесу, перебираясь через завалы сосен, что уже поникли чахлыми вершинами в снег, вздымая корни из земли. А после углядели добычу и рванули вперёд вдвоём, дядька да племянник. Цыкнули на телохранителей, чтоб отстали, мол, дело чести. Кто поспеет и поднимет зверя, тот и победил. Оторвались на добрую сотню шагов.

А тут Август учудил, он на такое мастак, отвлёк охотников, умело подавая голос. Уж на что ловок — и утку изобразит, с пяти шагов не отличишь от настоящего кряка, и кабаний хриплый хрок подладит, совсем как секач. За что и приглянулся когда-то Глебу. Но и теперь пригодилось. Отвлёк ватагу на миг, увёл в сторону. Телохранители решили, что кабан увернулся от князей, подались в сторону. А когда нагнали Августа, разглядеть спорщиков уже не смогли. Скрылись в лесу и Глеб, и Олег, и пара слуг великого князя киевского.

Ясно, что поверженного Олега, чья лошадь провалилась в яму, где молодой князь свернул шею, пытались расспросить об истинной причине падения. Он едва дышал, хватал воздух через раз, водил глазами и указывал на Глеба. Но молвить ничего не успел. Помер в пути, в Овруч притрясли уже побелевшее тело.

Да, кому что написано от роду, не угадать. Счастье да трястьё на кого хошь нападёт. Ах да рукою мах!

Гнал мысли, гнал проклятущие, ведь всё свершилось, как желал, другого выхода не видел, а всё на душе кошки скребутся.

Зато в Чернигове отгулял за всё время. Дал слабину, то плохо, надо б всё взять у Бруса, но отвёл душу. И кабанчика подняли, и зайцев набили, и винца испробовали.

Душа оттаяла. Шататься по лесам, крытым снегом, в мороз — не велика радость, но коль собрались вместе и князь, и воевода, и посадник с челядью, отчего ж не погулять? Удаль да веселие — то есть натура наша, то раздолье русское.

Да и банька хороша! После охоты, усталые, продрогшие, вернулись в город и вместо отдыха истово парились. Разделившись на три кучи, радостно прижимались к едва взопревшим доскам, любуясь мягким паром с запашком пивка и хмеля. В одной бане всем не уместиться. Потому перекликались со двора на другой, выбегая в ночь, вызывая волны собачьего брёха по всему городку. Выскакивали в снег, ещё недавно ненавистный своим мёрзлым скрипом, хватали шапки сухой залежи, поблескивающие даже в свете неполного месяца, обтирались им, кувыркаясь как медведи, и следы потных тел исходили паром, да и кожу обдавало пламенем, словно холодные пласты содержат незримый огонь.

Потом в натопленной горнице наминали зайчатину, щедро приправленную луком да морковью, запивая кисловатым винцом, которое казалось слабым. Пили во здравие князя, поднимали чаши в память Олега, вспоминали ушедший год с одобрением, ибо смертных сеч не случилось, и с горечью. Могло быть и лучше. Это как всегда.

К концу вечери, затянувшейся до утра, ноги не держали князя, и разбитная молодка, которую приставил Брус, постигающий науку кумовства, так и не смогла принять Глеба. Вскоре после гулянки он удовлетворённо заснул, отложив выход на день. Жаль, белогрудая молодка уж как прижималась во сне, как ластилась... всё не впрок. Было, было...

Но от Чернигова направились к Рогволду, и там уж не до шуток, броней не снимали, известно, всяко могло повернуться. Не гуляли уже, а поспешно шли погостами, направляя вперёд гонцов, чтоб не задерживаться без крайней нужды. Что принимали, от кого — всё записывал казначей, но ни мёд в липовых бочках, ни тёмный дёготь, ни меха, ни редкое серебро не радовали уже. Князь с каждым днём всё больше жалел, что оставил Киев. Ведь здесь не скорый поход с малой ратью, все примеряли к обозу, его не бросишь, без обороны в столицу не отпустишь, вот и тащились едва-едва. После Ростова тиверцы, далее по кругу, завернули к древлянам, Овруч, а теперь оставался Полоцк.

Встречал Рогволд близ города, уважил. Ёкнуло, не с упрёком ли поджидает князь полоцкий, но дружина стоит вдали, да и не дружина вовсе, два десятка воинов, что за помеха его передовому отряду с полной тысячей всадников да копьеносцами?

Гордо выехал Глеб к рогволдовской горсти, рядом Август да телохранители. При силе конных и пеших кто посмеет с ним свариться? Кто посмеет супротивничать?

Поклонились, обменялись незначительными словами, переговорили о смерти Олега, и тут Рогволд шепнул:

— Есть новости. Ты уж сам решай, как поступить. А только сперва выслушай.

И мотнул бородой в сторону. Мол, отъедем.

Отъехали.

Снег сух, да наст неглубок, борозды торного пути видны, как грязь примёрзла, так и покрыта снегом. Будто одежду небесного великана скомкали на поле и поверх морщин настелили чистое полотно.

По дороге продвинулись на десяток шагов. Август и телохранители отстали. Видели: разговор меж своими.

— Ну? — вопросил Глеб.

— Ты моё слово о дани слыхал? Или забыл? — Щурится на слепящий снег Рогволд. Пришёл силой взять? А я ведь твою дочь призрел, в городе она, с моими растёт.

— Что? Дань дело державное, а ты о дочери? Чем попрекаешь, не пойму...

Начал было возвышать голос Глеб, да не довершил.

Рогволд умело набросил петлю на горло, мигом затянул и хищно свистнул. В глазах Глеба вспыхнули пятна, дыхание сбилось, дёрнулся по глупости, а кроме пелены огненной, ничего не узрел. Покосился он, вслепую нашарил верёвку, но отрезать не смог. Рогволд вырвал меч, стегнул лошадь и далее как обычно — скачка, погоня, ухабы да тяжкое дыхание лошадей.

Бока вздымаются под ногами. Шерсть становится тёплой, скользкой. Чужие окрики, удар по голове, привкус крови на языке.

Падал, да не дали, лицо приблизилось к снегу, мог различить даже тонкую корку льда, сияющую на солнце, о неё легко порезаться, когда лошадь несётся во весь опор, а руки, прихваченные верёвкой, болтаются беспомощно, сжимая стылый воздух.

Когда огляделся, стояли у ворот Полоцка.

Погоня отстала. Куда усталым лошадям до свежих отборных скакунов Рогволда? Теперь приедут к воротам, приспеют к ощетинившемуся городу. А возьмут кукиш! Чего уж махать руками? Пленник в городе. Два десятка и Рогволд похитили князя киевского на глазах рати, и не зря. Стены готовы встретить гостей стрелами и огнём. В тепле легко отсидеться, а каково осаждающим? В голом поле? На морозе?

Нет. Приступать к городу без переговоров не решились. Дело затянулось. А Глеб сидел и слушал упрёки Рогволда, не понимая, как попал в последнюю ловушку своей жизни...

Всё мостил дорогу сыну, готовился встретить Ярушку, а вышло — себе на погибель.

Накаркал. О своей кончине писал. Вот ведь дурак, накликал беду. Или это затея с Олегом икнулась, отозвалась эхом ненависти и подлости? Чего теперь гадать... поздно. Тесная горница и узкий пузырь на оконце — вот и всё, что ему доступно. Добро, хоть тянет дымком, топят, заботятся, чтоб не замёрз. Пока он нужен Рогволду живой. Да вот тебе и полюдье, вот и уважение князю великого града...

А он гадал, как поделит дань, как заткнёт глотки должникам, Калокиру и хазарам, ждал случая бросить им кусок со своего стола и поглядеть, не подавятся ли?

Он и сейчас по привычке думал, сколько кому отойдёт.

По его расчётам, выходило, хватит и долги погасить, и на прожитие выделить. Мамкам, бабкам сколько ни дай, всё мало, но уж теперь он им рот прикроет, всё взятое видел, и казалось — взято довольно. Правда, откроет роток на спелый кусок служка княгини Ольги, говорят, приезжал, требовал уважить старушку. Ну, ладно, как-нибудь не помрёт. Много ли ей надобно?

Свернулся калачом под стеной на узкой лавке и забылся в кошмарном сне, проклиная глупость свою и жадность. Радостно провалился в беспамятство, жалея, что скоро проснётся. Холод донимал даже во сне. Долго не пролежишь.

В Киеве, на своём дворе, князь ко всему присматривался новым взглядом, ибо есть с чем сравнить свои хоромы, есть о чём подумать. Скуп был брат Святослав, скуп. От правды не скроешься. Всем ведомо, что он не княжил, а воевал. Потому и двор ничем не лучше купеческого дома с пристройками для товаров. А порой и меньше. Чем гордиться? Вот у Бруса терем краше, да и первый рост камень кроет, а выше бревенчат. В Чернигове, помнится, видел дома славные. Не терема, но и не избушки со мхом по щелям.

— Ты что творишь, старик? — Сдвинув брови, Глеб поспешил к скотнику, по оплошности выпустившему свинью во двор. — Клеть почистить не можешь?! Свиней выгуливаешь? То двор княжеский, гости войдут, а здесь...

Старик, оставшийся ещё от Святослава, не отвечал и, не скинув шапки, переминался, поглядывая на свинью, неторопливо отбежавшую к воротам. Более всего Глеба задело, что работник не заломил шапки. Ишь, распустились, ворочают, как в голову взбредёт! Что им князь? Что им честь правителя, вот ведь бестолковщина!

— Август! — гневно потребовал князь, оборачиваясь в поисках телохранителя. — Всыпь безрукому с десяток плетей. Чтоб впредь следил за чистотой подворья! Понял?!

Старик не стал просить, не упал в ноги, что всегда спешили сделать пройдохи в Изборске, частенько выпрашивая снисхождения, а лишь махнул грязными ладонями — мол, пропади оно всё! Обтёр руки снегом да повернулся искать свинью, зная, что никто более тем заниматься не поспешит.

Да, нужен новый дом. Нужен. Пора подумать о палатах каменных, чтоб с резными столбами, с белым камнем, или князю не по силам? Смешно сказать, лоточники, торгаши, полжизни провели в грязи, своими руками рыбу разделывали, икру скоблили, а теперь ставят дома на загляденье. А печенеги, дикие племена, которым город не нужен, — все в золоте ходят, по пять наложниц имеют и князю великой державы угрожают войной да пожаром. А хазары...

При мысли о хазарах настроение омрачилось. Никак не удавалось сговориться с упрямыми торгашами. Вроде и мелки они, посланцы кагана, вроде и льстецы первейшие, а ведь стоят на своём, словно не он хозяин здесь, а они. То им дай, это позволь, туда допусти...

А то ещё додумались... жену обхаживать, чтоб ему указала, как править, с кем ладить! Он бы и не приметил, да Август глазаст, вперил очи в землю, словно о своей промашке толкует, и рассказал, что хазарин к жене забредал. К чьей? К твоей, великий князь, к твоей. Да не спеши гневаться, при людях встречались, во дворе лясы точили. Но по всему подарки приносил или пошлёт ещё. А уж для чего, не знаю. Одно видно, не зря. Хазары ничего зря не надумают.

Никогда не ждал от жены хитрости, не мог поверить. Но в тот же вечер она позвала Глеба в горницу и показала обновку, задвинув засов двери. Обновка с первого взгляда безобидна, лёгкое платье, шёлковая поддёвка, едва прикрывающая колени. То не носят при людях, а только в женской половине, когда муж зашёл. Признаться, устоять трудно. В розоватом шёлковом тумане тело жены казалось сочным и влекущим, даже избыток изнеженной плоти не колет глаз, груди вздёрнуты плотной подвязью, а тёмные волосы низа от прикосновений шёлка взъерошились, и невозможно удержаться, невозможно уследить за рукой, ищущей добычи.

Но после ложа, после торопливого обладания собственной женой, едва не уснув в тёплой перине, Глеб услышал голос, так и не научившийся хитрости:

— Улебчик, а, Леба... Правда, что наши купцы промышляют шкурки беспошлинно? Верно говорят иль нет?

Он спросонок ответил:

— Верно, верно.

Но дрёма миновала, и что-то шевельнулось в уголках памяти. Мелкое беспокойство, мелкое. Сразу и не угадать откуда.

— Выходит, чужеземцы платят, а наши вольно добывают? Разве не смешно? Или мы нищеты хотим? Отчего не дать права добычи лишь тем, кто платит подать? Себе в убыток...

Вот тогда Глеб и понял, откуда обновка из розового шёлка. Лёгкая летучая дымка, что меж пальцев скользит со скрипом, охватывая женское тело блестящей плёнкой.

— Хазар слушала? — спросил он, приподняв голову с высокой подушки. — Что просили?

Жена неумело отпиралась, говорила что-то о знакомой купчихе, но князь не верил. Купчих всегда хватало в доме, на то и бабы, чтоб своё обсуждать, но никогда супруга не вникала в дела, никогда не терзалась о пошлине.

Встал. Глотнул прохладного мёда, разведённого, слабого, как любилось жене, и впервые пригрозил ей, сорвался:

— Ты в чужую свару не лезь. Что надо, без тебя решат. А если узнаю, что хазарин заглядывает, косы повыдергаю! Смотри... Эвон возьму вторую жену, станешь ей прислугой!

Лежал в темноте и грезил прошлым. Там он ещё князь, там он хозяин и повелитель. Там, не здесь, в тёмном порубе, с оконцем, скрытым промерзшим пузырём. Снилось и вспоминалось разное, но хоть о собственной участи не думал — и то благо.

В доме поселился неполный десяток наёмников. Улгар привёл. Он всем распоряжается, всем заправляет. Чтоб не огорчать гостей похоронами, не мучить обрядами, поутру отвёз русских в гости к учителям — набираться мудрости перед великими свершениями. Это хакан присоветовал, с его позволения всех путников провели в здание, где ранее обучались лишь талмудисты.

Слушать мудрое никому не лишне, но Владимир не верил в откровения богословов, поскольку всяк кулик своё болото хвалит.

В комнатах крепкого дома тепло, высокие печи изрядно натоплены, стол длинный, вдоль него гладкие доски — скамьи. Тут и сели, раздевшись, ожидая наставника, который явился следом.

Широкоплечий мужчина с пронзительным взглядом похож на советника или казначея, вовсе не сухой червяк, знающий лишь бумажную пыль да заговоры старух.

— Здоровья вам, гости славенские. Ныне я ваш наставник и учитель. Имя моё — Моисей, — поклонился он и присел во главе стола, оглядывая учеников, отданных на несколько дней. Ведь пока соберётся войско, пока уладят нужное, можно успеть немало.

— Знаешь русский? Будь здрав, наставник, — ответил за всех Владимир и подумал, что теперь они пропали. Замучает их иудей, церковной патокой зальёт, в море библейских истин утопит.

Наставник кивнул, словно читал мысли Владимира, и улыбнулся:

— Думаете, стану учить псалмам? Толковать о вере? Оно неплохо, но времени нет. К богу идут долгие годы, потому начнём с тяжкого, но сущного, что ноги вяжет, как весенняя грязь. Верно, Владимир? Княжить каждый хочет, да не у каждого ладится.

Тёмные глаза сурового наставника дрогнули в улыбке, и он начал рассказывать о мелочах, которые на первый взгляд не имеют никакого значения. О фураже. О том, как вычесть потребность в питании для лошадей. Как заготовить сено для похода, где разместить, чтоб не катились вслед за армией обозы, вытянувшись на десятки вёрст. Обозы — слабое место, хвост, который легко отрубить, заставляя ратную тушу истекать кровью и голодать.

— Каждый полагает, что достоинство правителя в смелости, воинской доблести, победах. А откуда взяться победам, если властитель не подготовил поход? Сколько повозок нужно рати, Владимир? Сколько повозок на тысячу воинов? Сколько провизии на сотню лошадей? На день? На месяц?

Слова — не чурки жонглёра; наставник знает, о чём толкует, на вощёной доске чертит стилом, и каждая цифра отвечает на вопрос, прозвучавший в комнате, похожей на молельню. А за стеной поскрипывает снег, в дом стекаются ученики. К талмудистам. И странно им, невольным пленникам, слышать весёлый смех юных, становиться в ряд с несмышлёными.

— Вы, верно, слыхали о победах греков над царями персов? Греки клянутся, что армия персидского царя состояла из четырёхсот тысяч воинов. Но кто счёл, сколько суден нужно для переправы такого войска? Никто. А если сочтёте, поймёте: не было такого флота ни у персов, ни на всём побережье. Либо же сами греки доставляли его к месту сражения. — Тут он рассмеялся, показывая, что остроумные сомнения не чужды его логике.

— Теперь обоз. Если двигались обычной дорогой в одну повозку, то походная цепь вытянется от города Сузы до Фермопил. Но пусть греки гордятся победами, пусть слагают легенды. Мы же подумаем — из чего складывается победа? Всегда ли необходимо кровопролитие? И сколько стоит поход! Да, да, всякий поход — это потраченные деньги, золото, серебро, богатства державы. И всякая война — поиск богатств или стремление к захвату чужих земель, что снова даёт наживу.

Странными оказались занятия у мудрого наставника, сведущего в божьих писаниях. Увлекательными. Владимир не заметил, как втянулся в спор с мудрецом, высказывая наболевшее. Ему помогали соратники, Крутобор, Макар, а Ким до поры отмалчивался, хотя слушал внимательно.

— Все войны связаны с поиском золота и захватом богатств? — смело возражал наставнику Владимир. — А как же наши войны с Византией? Не хазарский ли царь Иосиф призывал русских? И мы помогали хазарам. Тысяча лодей вышли в море, а сколько вернулось? Погибли ратники, кто не сгорел от греческого огня, был пленён. Так в чём наше завоевание, наставник? Золото? Где оно? Нет, мы верны долгу и того же ждём от друзей. А золото — игрушка купцов и женщин.

— Истинно! — поддержал друга Макар. — Без воинской чести и воинского долга не бывать державе. Воин стоит за правду, не за богатства.

— Вот как? Правда от слова праведно, ведать? Кто делит добро ложно, неразумно, не ведая, что творит, — тот накликает войну. — Тёмные брови наставника изогнулись в лукавом вопросе. — А что делили с Византией наши деды? Иосиф, скажем прямо, сумел повернуть против врага не только свои войска, но и ваши. Византия жаждет править миром, держать в своих руках торговые пути, а царь Иосиф добыл право торговать повсеместно, в той же Византии, в Греции. Выходит — снова золото, снова богатства.

— Так, значит, ваш царь обманом вовлёк русских в свои войны? — возмутился Макар.

— Ничего. Святослав покарал Хазарию, — напомнил Крутобор. — За скверное, за злое. Разве не правда, наставник?

— Покарал. Только ли? Разве он не вернулся с добычей? — усмехнулся Моисей. И, приподняв ладони, чистые, лишённые мозолей, знающие лишь возню с рукописями, призвал учеников к вниманию.

— Есть законы мира, есть. Вы молоды и можете отвергнуть мои рассказы, но всё же задумайтесь. Ничего в этом мире не случается само по себе. Яблоня родит, но, если её не лелеять, плоды мелки и горьки, не зря их называют дичкой! Поле колосится, но без труда скуден урожай. Всё стремится к расцвету, и всему приходит пора увядания. Так и в мире людей. Есть крепкие державы, но и они в своё время уступят новым, более сильным, как рожь уступает сорнякам, мельчая год от года. Всюду есть борьба за место под солнцем. И всюду случается пора расцвета, возмужания, а позднее — заката.

— Это ли не Библия? — впервые произнёс Ким. — Ничего нового нет под солнцем, всё было, даже то, о чём говорят — вот новое.

— Верно, в Библии много мудрого. Но я не зову вас к богу. А к здравомыслию. Мудрые мужи говорят, что у людей тоже есть пора сеяния, пора всходов и пора заката. В общине всегда идёт борьба за деньги, а деньги приносят земля, леса, реки. Пока народу хватает добытого, держава крепка. Но наступает пора, когда пахотной земли недостаёт, богатства попадают в руки изворотливых, и бедные бегут в города, бросая сухие бесплодные нивы. В городах начинаются голодные бунты, погромы, правители стремятся развязать войну, чтобы отнять кусок соседа. Время уходит, и в разгар войн или во время диких погромов случаются моровые болезни. Умирает каждый третий, гибнут великие царства.

И тогда народу становится меньше, и какое-то время всем хватает земель, корма, богатств. Так было не раз, и это колесо не остановить правителю. Кто понимает законы, не станет бросаться под колесницу истории. Подумайте, разве у вас не так? Или у вас крестьяне не берут в долг купу, часть уродившегося? Откуп? После лишаются свободы, не успев вернуть долги. Самые отчаянные бегут из кабалы в города и легко соглашаются на гибельные походы, потому что им нечего терять! И это не рабы, это свободные люди.

А князья? Вотчина хороша, когда её передают в первые руки, от отца к сыну. А далее? Как поделить свою вотчину на пятерых сыновей? Как одарить дочерей? Снова всё мельчает, дробится, и вспыхивают свары меж роднёй.

За окном, затянутым пересохшим пузырём, потемнело, видимо, начиналась метель, и Моисей поднялся, достал лучину и добавил к горящим ещё два светильника.

— Стало быть, мы бессильны? — спросил Владимир. — Не стоит и пытаться укрепить державу? Всё равно погибнет.

— Нет, не всё равно. Все люди умирают, но это не значит, что нужно спешить на кладбище. Научись отличать неизбежное от наносного, и ты станешь мудрым правителем. Рвать пуп при засухе глупо, а загодя накопить зерно и прокормить народ может только дальнозоркий правитель.

В завершение первого дня наставник рассказал молодым ученикам о легенде из древних рукописей:

— В старое время из степей Причерноморья вышли воинственные народы именем хетты. Несколько тысяч лет назад они покорили закавказские народы. Имея оружие и колесницы с металлическими спицами, они дошли до Египта. Никто не мог устоять перед нашествием хеттов, закованных в железные латы. Пала и Троя, и другие города древности. Причиной были быстрые и чрезвычайно грозные колесницы, неизвестные другим армиям. И вот непобедимый царь хеттов Суппилулиум получил послание из Египта, в котором его властительница, вдова фараона Эхнатона, писала: «Мой супруг умер, и у меня нет сына. У тебя же много сыновей. Пришли мне одного из них, чтобы он стал моим мужем. Ни за что на свете я не хочу назвать своим мужем одного из моих слуг. Я очень обеспокоена».

Победитель народов усомнился. Он ждал коварства и хитрости, не веря в лёгкие победы и случайные удачи. Поэтому ответил отказом.

А теперь задумайтесь — какая удача выпадает порой правителям! Стоит лишь смешать кровь разных народов, взяв в жёны владычицу дальней земли, и без войн, без вражды, ненависти, хаоса, без кровной мести — создать новую державу! Смешно: выходит, то, что мы называем срамом, — страшное оружие! Ни один меч не подарит вам такой власти, как мужские чресла! Нет? Подумайте!

Но из Египта пришло новое послание.

«Ты оскорбил меня своим подозрением. Тот, кто был моим мужем, мёртв. У меня нет сына. Что же мне, выходить замуж за моего слугу?»

Царь хеттов послал в Египет разведчиков и вскоре узнал, что вдова фараона, называемого Тутанхамоном, молодая женщина, страдает в окружении жрецов, навязывающих ей в мужья одного из них — именем Эйе. Не желая стать женой старого жреца, коего она называла в письмах слугой, вдова пытается найти защиту у сильного соседа и пишет тайно от собственных жрецов.

Приезд в столицу Египта царевича и свадьба стали настоящим горем для касты жрецов, но на этом история не закончилась, — вздохнул Моисей и шутливо погрозил Крутобору, недоверчиво качающему головой: — Чем занимались ночью? С девицами забавлялись?

— Откуда? — хмыкнул Крутко. — У нас разграбили дом, убили хозяина. Ночь выдалась тяжкая, оттого и в сон клонит.

— Недолго осталось, — заверил наставник и продолжил: — Могло получиться так, как я вам и говорил. Хетты становились хозяевами Египта без войны и крови. Вот они — пути мудрых, тропы, которые стоит искать. Но жрецы совершили злое, убили царевича и вынудили вдову признать мужем Эйе. Как поступили с ней, можно лишь догадаться, поскольку тут же началась война. Хетты вошли в Египет, разгромили армию и остановились лишь у столицы. Осада, голод, и при тамошней жаре без воды не долго проживёшь. Вскоре город превратился в мёртвое царство. И жрецы, умелые лекари и великие колдуны, призвали силы ада. В лагерь хеттов вторглись стаи оголодавших крыс, к их палаткам слетелись полудохлые голуби, и в два дня армию хеттов поразила чума. Страшная болезнь, при жаре и непогребённых жертвах часто начинаются болезни. Эта косила всех подряд, не различая народы, и победители бежали, спасая живых.

— А жрецы? — спросил наивный Макар.

— Думаю, погибли многие, но колдуны выжили. Известно, что царство фараонов уже не воскресло, много позднее было завоёвано римлянами.

— Голуби и крысы? — снова обратился к наставнику Ким. — Верно ли это? Голуби и крысы принесли в лагерь хеттов смерть?

— Отчего нет? — заметил Крутко. — У нас тоже сказывают, что княгиня Ольга выжгла Искоростень, велев привязать к лапкам птиц паклю и подпалив её.

Вечером вернулись в дом, едва переступив порог, вспомнили о вчерашнем. Ужинали не домашней стряпнёй хозяйки, а остывшей кашей, кое-как сваренной воинами. Те заняли хозяйскую половину и шумно спорили, играли в кости и громко хлопали по ровной доске, призывая удачу.

— Ну вот, в тесноте, да не в обиде, — улыбнулся Ким.

— Ничего. Нам не привыкать. Выспимся вволю, верно, Макар? А что говорил наставник, мол, баловались с девками? У вас что, есть какие-то игрища? Где собираются молодые? Или только на праздниках? На ярмарках?

— У нас в столице не принято знакомиться с кем попало, — ответил Ким. Присев у низкого ложа, он неторопливо чинил прохудившиеся штаны, проявляя сноровку, которой от него не ожидали. Говорил тихо, как будто опасался, что воины могут подслушать. — Народ хазар вовсе не един. Есть чёрные хазары, есть светлые. Истинные хазары, каста привилегированная, все из иудеев. Девушки иудейки рожают сыновей, которым отходят права родителей, отца и матери. Но стоит иудею взять в жёны не еврейку, дети теряют права, они уже не учатся в школах, не попадают в число избранных, им прямая дорога в слуги, в смерды, как говорят у вас. Одни становятся торговцами, окружают хакана, назначаются воеводами, а другие трудятся на полях, строят укрепления, пасут овец[11]. Между ними непреодолимая стена закона, кровного различия. Потому девицы не вольны, знакомятся только с теми, кого признают родные. А гулящих красавиц хватает, как во всяком городе. Но с такими не стоит предаваться любви. Да вам и платить-то нечем.

В комнату вошёл Владимир, задержавшийся у лошадей, и Макар, подмигнув другу, переспросил:

— Так вот о чём толковал Моисей. Помните, о власти, которую берут без сражений. Стоит жениться на царевне, и ты станешь правителем, без войны покоришь чужой народ?

— Эк тебя понесло. Сдержи лошадей, мечтатель. Царевну ему подавай, — указал на Макара Крутко. И с сожалением вздохнул: — Да, здесь мы чужие, сами не знаем, кем станем завтра, воинами при наёмной дружине или рабами. За тебя Макарушка не царевну, дочку захудалого кабатчика не отдадут.

— А за тебя?

— И за меня, — признал Крутко и опустился на свой топчан, приминая соломенный матрас.

— Устали, воины? — понял Ким и покачал головой. — Как ни трудны дни и месяцы, это ваша жизнь. Не стоит спешить к лучшим временам в надежде, что они наступят. Жизнь — дорога, говорят мудрые. В ней важен каждый шаг.

— Кимушка, хоть ты не мучай нас проповедями, — попросил Владимир и торопливо юркнул в постель. Судя по всему, он намеревался как следует выспаться. Следом лёг и Крутко. Прошло немного времени, и юные русичи заснули, а Ким, присев по-восточному на матрас, задул свечу и погрузился в мир необъяснимых видений, стараясь разглядеть предстоящее.

Миновало несколько дней. Утром направлялись в молельный дом, встречались с Моисеем, слушали его, спорили, а всё же впитывали новое, с нетерпением ожидая позволения выступить к Киеву.

Однажды Ким поспорил с наставником, вызвал его гнев и весьма испугал Владимира. Кто знает, что умеют эти странные учителя? Нашепчут властным сановникам, и пропадёт прорицатель, ибо хулил святое — бога. А то и поход отменят, ведь вера как кость в горле.

— Скажи, мудрый, — спросил в тот день Макар, — как избежать разрушения державы, о котором ты толковал? Мол, пора расцвета, потом угасания. Или никакой надежды нет?

— Верно. Я говорил о колесе истории. Но спасение есть. И хорошо, что вы спрашиваете. Нужно знать, что спасётся не всякий. Кто погряз в пучине суеты, в разврате и лени, кто катится наезженной колеёй от праздника к празднику, погибнет. Копите не золото и богатства, не сундуки, а мудрость духа. Спастись может только высокий духом. Бог — вот кто может спасти вас. Не уповайте на власть земную, на золото и войско, а ищите пути к всевышнему, и всё изменится.

— Бог? — удивился Макар.

— Бог. Яхве, наш создатель и вседержитель. Кто служит единому богу, слушает его голос, тот унаследует истинную власть, а не преходящую, земную. Тем откроется великая истина, понимаете? Упадут державы, погибнут столицы, но бог всегда останется, и его верные слуги никогда не заплутают. Ибо они знают путь истины.

— А жрецы Египта не знали бога? — спросил Ким. — А римляне, а персы? Нынче Рим и Константинополь говорят от имени бога — называя Христа сыном творца.

— Посуди сам. Христиане веруют в того, кого мы распяли! В самозванца. А мы веруем в истинного бога, единого бога Авраама, Исаака, Иакова.

— А разве не было сказано, что его имя Элохим, и первоначально значило — духи земли? Не дух, а духи. А Яхве прежде назывался — Яху-Анат, так именовали богиню Шумерии.

Моисей нахмурился и неодобрительно покачал головой:

— Всякий хулитель всё глубже погружается в болото безверия. Мне говорили, что ты волхв, прорицатель и мошенник. У нас таких карают, ибо сказано в святых книгах: «Мужчина ли, или женщина, если будут они вызывать мёртвых или волхвовать — да будут преданы смерти; камнями должно побить их, кровь их на них».

Ким кивнул, признавая обычай чужой веры, и улыбнулся:

— А как же быть с прорицателями древности? Были ведь авгуры, были пифии? И жрецы Египта предсказывали. Для жрицы в Аргосе кололи ягнёнка, и она разгадывала пятна пролившейся крови. А оракул предсказывал по движению листьев священного дуба. Все лжецы? Все достойны смерти? Ане поднимал ли мёртвых Иисус?

— Те народы жили в темноте, не имея знания о святом, а у нас есть книги, есть Мишна, есть Тора. Язычники не нарушают закон, ибо в то время не было закона, но ты — знаешь и смеешь хулить?

— Он не хулит, — вступился за Кима Владимир. — Он ищет верный путь. Согласись, Моисей, странно твердить о вере, о едином боге, когда мир разделён меж народами и у каждого свой бог. Если карать за веру в иного бога, мы истребим всех, кроме соплеменников.

— Мы не истребляем верующих, но колдуны не верят, это преступление против любого бога. А тебе, Владимир, предстоит решать, примкнёшь ли к вере в пророка Мухаммеда или склонишь колени перед сказкой о Христе. Тебе выбирать. Но помни, ранее всех сказаний была Тора, был великий бог Яхве, бог нашего народа.

— Не серчай, наставник, — обратился к Моисею Крутко, — мы не понимаем, отчего ты называешь народ евреев избранным? Ведь Иерусалим не ваша земля! Стало быть, бог не помогает вам? В чём же избранность? Или это путь всех избранных, лишиться родины?

Моисей вздохнул и ответил, завершая спор:

— Не стоит пытаться понять необъятное за один день. Вам кажется, что мы лишены родины и рассеяны по миру, а в этом великая мудрость. Бог наш велик, и все, кто верует в истинного бога, поклоняется его имени, стают зерном в чужой земле. А это зерно принесёт колос. И умножится наше племя. И наступит день, когда все земли станут землями Яхве. Сотрутся границы, и мир будет единым, и в нём будет один закон! Разве это не благая цель?

Да, спорить с Моисеем неуместно. Пусть учит, пусть рассказывает своё, всё время скорей проходит, и всё ближе поход. Владимир ждал только одного — похода к Киеву. Но как он сумеет поладить с горожанами — не ведал. Найдутся крикуны, коим люб Глеб, и что тогда? Мучительно находиться в ожидании — тем более в ожидании схватки; а ведь никто не знает, чем она завершится.

Нет, жизнь не стала сплошным праздником, обещания хакана не скоро претворялись в дело, дни тянулись за днями, и Владимир не находил себе места. Часто уезжал в город, лишь бы не ловить на себе сочувственные взгляды Макара, не отвечать на вопрос Крутка — когда?

Было в городе, стоявшем на острове меж рек, своё очарование, всегда недолго добраться до берега, посидеть близ неторопливых вод, любуясь яркими красками восхода или заката. Никогда ранее Владимир не видел подобной красоты. Казалось, солнце здесь более багряное и прихватывает полнеба, окрашивая его многоцветьем ярких тонов, склоняющихся к пурпуру, к алому, озаряя кромки облаков сочной рыжей позолотой. Вспоминалось наблюдаемое в кузне. На малый участок клинка, раскалённый добела, приходится большая часть, не столь горячая, переходящая от вишнёвого к тёмному, серо-чёрному. В Киеве чаще калёное солнце, белое, нестерпимое для очей, а здесь — алое и как бы не столь яростное, потому более розовое, рыжее.

Разбоя в городе немного, оно и понятно, с острова не так просто скрыться, зато имелась другая напасть — тьма голодных собак. Что-то разладилось у градоправителя. Много псов оставалось на улицах. После продаж овец пастухи не справлялись с верными помощниками, да и не могли забрать ставших ненужными сторожей. Кто выпил лишку, продав отару, и не нашёл пса у харчевни, кто терял собак, непривычных к дневной толчее многолюдных улиц, кто утром отдавал за бесценок содержателям постоялых дворов. Вот и бегали по городу беспризорные стаи, выпрашивая подаяния, прихватывая кур, воруя из сараев, докучая мясникам.

Однажды и Владимир столкнулся с озлобленной стаей. Возвращался привычной дорогой, с реки, купив у молодого рыбака несколько славных рыбин. Близились сумерки, но пока ещё растоптанная тропа видна, грязный снег обочины выделяет её, да ему — верхом — всюду можно пробраться. Не то что гружёным повозкам. Тем грязь да слякоть — ощутимая помеха.

Услыхал близкий возглас, шум, звонкий крик молодой женщины и по привычке, забыв, что он чужак, поторопился вперёд, к проулку. Свернул, прихватывая рукой рукоять, ожидая разбоя иль насилия, и удивился. В нескольких шагах стояла девушка, прижимаясь спиной к высокому забору, дома купцов добротно ограждены, а вокруг крутились собаки. Видно, что девушка бросила зверям всё, что несла, запах пищи привлёк клыкастых вымогателей, а теперь в страхе прикрыла лицо и кричала при каждом движении зверей. Хотя те и не хватали её за подол, а лишь облаивали, не позволяя шевельнуться.

Послав коня вперёд, Владимир вскинул нагайку, короткую плеть из сыромятной кожи, полоснул по спинам, крича первое подвернувшееся:

— Я вас накормлю! А накормлю! А-а!

Звери кинулись врассыпную, но не все. Вожак, кудлатый могучий пёс, схожий с малым телёнком, спокойно сел, не отступив ни шага, прижал лапой добычу и глухо гавкнул.

Собака всегда опасается человека, признает его право и силу, но у бездомных, чувство голода стало преобладающим. Владимир по глазам крупного зверя понял: тот привык служить, покоряясь хозяину, но здесь, в многоголосой суете, хозяина не видит.

Спешился, глядя в глаза псу, протянул рыбу, приговаривая:

— Дают — бери, бьют — беги... ну, бери, зверюга.

Пёс поднялся, шагнул вперёд, понюхал рыбу, слегка вильнул обрубком хвоста, взял тушку и сел, отступив на прежнее место. Пока он ел, Владимир стоял рядом, не позволяя другим членам стаи приблизиться, покручивая нагайку у бедра.

— Ну, нравится? — спросил он и улыбнулся вожаку. — То-то же.

Повернулся к девушке, всё ещё стоявшей на месте. Подвёл коня и знаком показал, садись, мол. Та неуверенно шагнула к коню, протянула руки, пришлось помочь сесть верхом, благо хазарские дочери хорошие наездницы. Едва двинулись, пёс вновь гавкнул, приподняв пасть, словно спрашивая о чём-то.

— Прощай, разбойник! — ответил Владимир, прилаживаясь к ходу коня, измеряя сапогами глубину грязи на улице. Утешало, что грязь слегка смёрзлась и он не так скоро промочит обувь.

Разговаривать с девушкой, не разбирая и половины сказанного, непросто, но Владимир пытался. Красавица смеялась, вспоминая свой страх, показывала спасителю, что благодарна, умоляла зайти во двор, а там, привязав коня, отступила в дом, ожидая гостя. Подобные вольности не приняты, но Владимир не смог отказаться. У порога остановился, грязь не позволяла войти в горницу, а скидывать сапоги может лишь хозяин. Рахья, так звали красавицу, несколько раз дёрнула его за рукав, но, поняв, в чём помеха, присела, помогая снять обувь. Владимир, которому никогда ещё женщины не снимали сапог, не обмывали ног, как то принято у других народов, смутился. Слишком резко попытался воспрепятствовать, рывком приподнял девицу, как малое дитя, взяв под мышки, и словно в жар окунул ладони. Пальцы случайно коснулись грудей под лёгким платьем, а тут и глаза красавицы, возле самого лица, и губы, придержавшие сдавленный вздох. Невольно склонился, прижался к ней, поцеловал.

Остальное уже как в тумане. Мысли не мешали более, не связывали, только поначалу что-то держало, но горячие пальцы Рахьи-Рахили легли на затылок, призывая его и одобряя вспыхнувшую страсть, и Владимир утонул в сладком головокружении. Он прикасался ладонью к голой груди, страшась поцарапать мозолями нежную мякоть, схожую с невиданным плодом, замечая голубоватые жилки под тонкой кожицей и тёмный ореол соска, впервые познавая радость ласк, от которых девушка становится безумной и покорной, бесстыжей и ранимой одновременно.

И в постели, орошённые жарким потом, окунувшиеся в страсть до самого донышка, они почти позабыли, что говорят на разных языках, что они разных народов и разной веры. Потому что сейчас им не нужны слова. Довольно лишь вздоха, улыбки, лёгкой ласки, страстного взгляда, ласкающего тело...

Ожидание выматывало не только Владимира, воины Улгара тоже устали. В первые дни ещё помнилось убийство хозяина, а позднее, когда всё успокоилось, когда скука и зимняя сонливость стали хозяйками дома, хазаре утратили настороженность, за что и поплатились.

Убийцы появились к сумеркам. Одного прихватили в конюшне, второго привлекли постукиванием кувшина и, когда воин кинулся к дверям, предвкушая вечеринку с вином, сразили на пороге. Ещё троих сумели взять безоружными.

А кто остался цел? Двое воинов связаны. В доме пятеро наёмников.

Ким, Крутко и Макар ждут схватки, но выбраться из западни непросто, ведь у наёмников и луки, и кожаные нагрудники, а они едва успели дотянуться до сабель.

— Не спеши умирать, воин, — остановился у порога старший и придержал убийц. Глянул на Крутобора и предложил: — Нам нужны рукописи. Или их скрывает ваш князь? Где он? Отдайте согдийские дары, и мы уйдём!

Крутко и Ким переглянулись, понимая, что сказанное ложь, утешение для малодушного. Убийцам не нужны живые свидетели. Отняв рукописи, они уничтожат всех. Если не пощадили жену хозяина и его дочь, то уж воинам подавно не подарят жизнь.

— Нет старшего, нет князя, — зло ответил Крутко, не успев подумать, не успев приготовить хитрости. Он всегда выбирал прямые пути.

— Смерти ждёшь? — так же зло спросил наёмник. Говорил по-русски, и лицом свой, но в эту минуту его ненавидели крепче, чем сообщников, ведь посмел взяться за тёмное дело, зная, что идёт против братьев.

— Я знаю, где рукописи. — Ким не опустил сабли, шагнул вперёд и шепнул Крутку: — Володко!

Крутобор понял сказанное. Если погибнут они, погибнет и Владимир, это яснее ясного, войдёт усталый в дом, не зажигая огня, двинется к комнате и пропадёт. Не успеет понять, откуда что взялось. Всё впустую, все ожидания, все тяжести пройденных дорог, все надежды!

— Покажешь? — пытливо глядит наёмник и недоверчиво скалится. Улыбки воинов, готовых умереть, ничуть не краше оскала хищников.

— Покажу, — соглашается Ким. — Меня бери, их оставь. Пять дней пути, снег растает, поедем. Где нашли, там и зарыли, рядом. Никто не найдёт, я найду. Сам землёй прикрыл.

В двери втолкнули человека. Хлопнула створка, спотыкаясь, шатаясь как пьяница, вошёл бледный Улгар. Его держат двое, очевидно, дом окружён наёмниками, на этот раз они намерены-таки добыть проклятые рукописи. Стоят возле пойманного Улгара, ждут, что решит старший.

— Хазарин? — косится на него наёмник, но Улгар не отвечает, падает на колени. Ползёт, прижимаясь грудью к полу, скулит.

— Отпусти, брат, не убивай. Ничего не знаю, ничего. Сказано жить здесь, живу, сказано смотреть за русскими, смотрю. За что убивать? Они мне чужие.

— Они чужие, а я родня? — роняет старший и отталкивает руки просителя, униженно припадающего к сапогу. Глядит на Кима и решительно заявляет:

— Лжёшь, хитрец. Всё лжёшь. Какой дурак оставит сокровища?

— А куда брать? В степь? Чтоб подарить разбойникам? Половцам?

Но старший не верит, он знает, как добыть правду. Мелькнул клинок, и Ким падает, сталь подсекла колено.

Улгар воет ещё громче, прижимает пальцы к ушам, как будто боится услышать свист клинка.

— Что, лжец? Будешь одноногим, или отсечь и вторую? Где рукописи? Скажи, мы уйдём. Будете жить. Не надейся провести меня, я не простачок.

Ким ворочается в крови, приподнимается, губы дрожат, но он произносит проклятье:

— Не уйдёшь. Умрёшь раньше меня, сегодня же. Никто не уцелеет, вас послал седобородый, он же вас казнит. Всех. Вы лишние. Вы не хитрецы, а глупцы. Во что оценили свою жизнь? А?

Опрокинутая свеча капает на пол, горит неровно, вот-вот погаснет, но внезапный порыв раздувает пламя. Дверь снова распахнулась, снаружи доносится голос сторожа:

— Едет. Ещё один едет. Встречайте!

А далее всё сплелось в путаный кровавый узор. Первым набросился на врагов Макар. Но опоздал, скулящий Улгар прихватил сапоги наёмника и рванул. Старший провалился вниз, сбивая светильники с края стола, и в полумраке, при оставшихся огоньках, развернулась жестокая резня. Сверкали искры от столкнувшихся сабель, крошилось дерево стола и скамеек, сопели и ругались противники. Стрелы стали неуместны, бой близкий, рукопашный.

Макар снёс по локоть руку ближайшего врага, громко, визгливо и непривычно протяжно закричал Улгар, предупреждая Владимира о засаде. И даже Ким, скрытый во мраке нижнего яруса, выкатился на ноги наёмников, мешая врагам передвигаться.

Владимир, услыхав крик в доме, сперва поторопил коня к конюшне, но, едва крик заставил наёмника высунуться, приметил чужого. Развернулся и, не выбирая дороги, в пролом изгороди кинулся к соседнему дому, нахлёстывая лошадь. Пролетел пять десятков шагов в считанные мгновенья, принялся кричать, стучать в двери, озираясь на гостиный двор. Ему ответили, но что поймёт безъязыкий?

Когда на крыльце появились хозяева, Владимир уже спешил к своему дому, указывая саблей на пылающее строение. Внутри разгорался пожар. Трое наёмников растерянно крутились во дворе, выводили коней, понимая, что нужно бежать. Пожар обрекает их на гибель. Пожар в любом городе — страшное наказание, и скоро сюда набегут сотни жителей, в том числе и стража. Скрыться можно только сейчас, пока не собралась толпа.

Владимира оставили в покое. Не добили. Своя жизнь дороже. В полумраке стих топот копыт, наёмники отступили. Дом полыхал вовсю. Из дверей вываливались люди, раненые и обожжённые, сжимая в руках сабли, но не видя ничего вокруг, не решаясь открыть глаза. Волосы их дымились, казалось, там гнездятся светлячки, то и дело срываясь в ночь.

Владимир склонился над Кимом. Ему чудилось, прорицатель умирает, страшно обнажилась кость, нога непривычно изогнута, и приходилось придерживать её рукой.

— Зря подшивал шаровары, да? — растягивал губы в гримасе боли Ким. И верно, этой тряпке уже не служить хозяину.

Подбежал Улгар, рухнул на колени, прижал к губам руку Владимира и бормотал, задыхаясь:

— Ты жив, Владимир, жив! Вот счастье-то!

— Помоги Киму, Улгар, где костоправы? Нужен лекарь! — закричал Владимир и оглянулся.

Крутко придерживал Макара, отступая от дома, который уже не потушить. Жар ощущался даже во дворе, и соседи торопились вывести лошадей, не зная, устоит ли конюшня.

Искры уже не редкими звёздочками, а снопами поднимались над домом, кружили, как невиданные прожорливые красноокие комары, исчезая высоко в тёмном небе.

Как ни ловки лекари, а Кима покалечили всерьёз. Миновало ещё десять дней, наступила пора выдвигаться, а Ким всё ещё слаб, нога подвязана, как ствол яблоньки, прикрытый от зайцев. Но оставить его в столице Владимир не решался, особенно теперь. Ким указал на дом сановника, и в нём нашли беглых злодеев, наёмников-грабителей. Нажил врага.

Сановнику удалось отпереться, злое свершалось без него, а то и ради обмана, чтоб опорочить невинного. Пока разбирались, уцелевшие наёмники как-то враз поумирали в остроге, кто сам удавился, кто замёрз и свалился в горячке, кто угодил в свару и был забит пленниками.

Потому оставить Кима здесь страшно. Нужно брать с собой.

Владимир сидел возле лежанки раненого прорицателя и выслушивал упрёки. Ким сумел догадаться о связи с Рахилью. Нашёл в том недоброе. Владимир не мог понять что.

— Да эка невидаль, молодые встречаются, любятся. Что плохого? Я волен, не женат. Могу поступать как заблагорассудится.

— Волен? А держава? Что тебе толковал Моисей?

— Ну вот, уже и Моисей в приятелях. Сам говорил — нет веры талмудисту! Рассказывал о вредных измышлениях раввинов.

— Рассказывал. Да. Хочу, чтоб ты был волен. Чтоб не вязал себя лживыми откровениями. А ты? Сам ищешь петлю? Не успел и шагу ступить, а уже опутан, связан по рукам и ногам!

— О чём ты, Ким?

— Знаешь, я часто вижу деревья. Одни стоят гордо, вытянув головы к солнцу, величавые и прямые, как копья воинов. А другие раздваиваются, гнутся, теряют стройность, превращаются в узловатых карликов, с наростами, похожими на узлы и бородавки. Может, на них упало что-то, тяжкая ноша, обломок ветки, или ветер налетел, не дав окрепнуть, не знаю. Вижу только стройных красавцев и уродцев. Пойми, ты ещё молод, если сейчас повесишь на шею хомут семьи, согнёшься как карлики. Ты князь, ты воин, вот твоё предназначение. Выполни главное! А потом уж придёт пора веселья, праздника, найдётся время для девиц. И с хаканом... не спеши раздавать обещания. Это ярмо. Как скинешь позднее? Как?

Владимир вздыхал, но деваться некуда. Слова Кима не побасёнки, не болтовня Макара, готового над всем хохотать от избытка веселья. А изменить что-то уже трудно. Скоро выступать, и он боялся прощания с Рахилью. Не знал, как сумеет расстаться с девушкой.

— И как ты только узнал? Или колдовал ночью? — недовольно спросил Владимир.

— На другой день узнал. Когда пса привёл в новое жилище, — ответил Ким.

Владимир действительно приманил крепкого зверя, решив, что во дворе сторож не помешает, и частенько баловался с Разбоем, стараясь приучить к послушанию. Смешное имя прилипло, и пёс вскоре отзывался на новую кличку, признав и новый двор, и хозяев.

— Нет, я понимаю: вы молодые, девушки да кони — что вам ещё интересно? Скверно, что скрыл, Владимир. Ведь ты наших обычаев не знаешь, с порядками не знаком, мог беду нажить.

— Разве? — смеялся приспевший к концу беседы Макар. — Мне всё казалось, что девка беду наживает, если не остережётся! А Владимиру-то какая беда?

— Ой, зубоскал! Сперва говоришь, потом думаешь, да? — укорял Ким. — Честный человек женой берёт девушку, которая полюбилась. У вас не так? А разве Владимир волен жениться? Правитель женится, когда нужно государству! Чтоб с соседом замириться, чтоб войну отвести, укрепить свою державу! Это тебе всё равно, с кем жить, с кем детей рожать! Да и тебе не помешает знать, что еврейки за чужих редко идут! Не каждой позволят! Могут камнями побить! Понимаешь?

Владимир, подшивавший твёрдый кожаный ошейник для пса, вскинул голову, переспросил:

— Как побить? За что? У нас немало иудеек вышло замуж, и ничего, все живы-здоровы.

Имя Рахья ещё не звучало в доме, но ясно, что Ким уже всё знает, и имя тоже. Может, для того и затеял разговор, чтоб Владимиру подсказать, предостеречь от опасности.

— То у вас в городе! Иудеев мало, не каждой девице жениха сыщешь, а здесь строго! Если с тобой иудейка и её родственники не ругают, не казнят, значит, что? Как ты думаешь?

Друзья приумолкли, переглянулись.

— Не знаю! — сердито ответил Владимир. Ему не нравится, когда его действия толкуются как глупость.

— Знаешь, — не соглашается Ким. — Думают о своей выгоде! Кто она? Дочь купца? К тому же мелкого, дома нет слуг, верно, нет сестёр, родственников? А ты — князь. Скоро стол возьмёшь, править будешь.

— Нет же! — воскликнул Владимир. — Мы случайно встретились. При чём тут выгода?

— Встретились, может, случайно! А что тебе рёбра не поломали да до сей поры принимают по вечерам — не случайно, нет. Чем Крутко не славный воин, чем Макар не хорош? А им девушки не открывают ворот, не поджидают по вечерам, почему?

Пойми, князь, еврейки воспитаны в почитании семьи, обычаев народа, это у них в крови. Другая жена прилепится к мужу и будет с ним вековать, а еврейка всегда остаётся сперва еврейкой, потом женой. Оттого они выходят замуж за своих, чтоб не выбирать между долгом и любовью! Да о том же говорят легенды. Вспомните самые известные. Юдифь — героиня, а что она свершила? Соблазнила воина Олоферна своей красотой, а ночью отрубила голову. Как вам нравится такое деяние?

А когда евреи вошли в Египет и Авраам велел своей жене называться сестрой, возлечь с фараоном, снискать его расположение, разве та отказалась? Нет. Еврейки плоть от плоти своего народа. А народ этот особый. Он живёт среди других, но никогда не признает законов страны, всюду поступает с приютившими как с врагами.

Ким на миг приумолк и по памяти прочёл слова из Библии:

«...И истреби всё, что у него; и не дай пощады ему, но предай смерти от мужа до жены, от отрока до грудного младенца, от вола до овцы, от верблюда до осла».

— Да когда это было? Ветхость в твоей Библии! — отмахнулся Владимир.

— Ветхость? Это вам, молодым, всё просто. Ну, хватит дуться, хватит. Подумаешь, сам всё постигнешь. Ответь лучше, как у вас принято охотиться на вепрей, косуль?

— Да так же, как всюду, — замешкался Владимир. — А что?

— Не знаю что. Видения странные, как будто на охоте, где много людей, загонщики, псари, опытные звероловы...

— У нас говорят — следопыты.

— Да, так вот вижу охоту. Людно. Шумцо. В холодном лесу, когда всюду на ветках ледяная корка, как бывает после оттепели, прихваченной ночным морозом, кто-то угодил в яму. Но вот что вижу, его не спасают приспевшие, а торопятся придушить. Давят бревном, чтоб ни на ком не было следов преступления. И, сломав хребет, бросают у покалеченного коня. На мёрзлой земле не так много следов, даже копыта коней не роняют отпечатков. Никто не угадает истинную причину смерти.

Позже сбегутся воины и охотники, а злодеи будут вздыхать и сетовать, мол, не углядели, увлеклись загоном. Сам виноват, спешил, недоглядел. Конь споткнулся. Среди них статный муж, в доброй шубе из беличьих мехов, а кто он, не знаю. Путано всё. Тот же муж прыгает с высокой стены, раскинув руки как птица. Падает...

Но обсудить видение друзьям не пришлось. В дом вбежал весёлый Улгар, озорно поблескивая глазами, крикнул с порога:

— Выступаем. Всё готово. Хакан дал наёмников.

Выступили через три дня. Владимир познакомился с русскими воинами, состоявшими на службе хакана, полную тысячу отдали Крутобору. Хотелось иметь верных друзей тысячниками, поэтому отпустил Крутка, да и Улгару, ставшему головой хазарской конницы, рад, всё же не чужие. Кто, как не Улгар, спас его, крикнув о засаде? Сколько дней провели под одной крышей? Но Кима и Макара не отпустил. Боялся натворить глупостей в пылу борьбы, мало ли как повернётся? Ким придержит горячую руку, Макар не смолчит, подскажет.

Прощание с Рахьей легло тяжким гнетом. Вместо напутствия и поддержки увидел слёзы, мешки под глазами, услышал упрёки:

— Бросаешь меня? Оставляешь одну? А что, если я зачала от тебя? Владимир? Как мне жить? Как? Меня выгонят, как паршивую овцу выгонят... а ты забудешь. Найдёшь другую.

— Погоди, Рахья. Что-нибудь придумаем, — неуверенно отвечал Владимир, понимая, что всё может сложиться именно так, уедет и забудет! Если убьют, ничем не поможет ей, с мёртвого какой спрос? А уцелеет? Разве поможет издали?

— Возьми меня! Возьми! Не женой, собакой буду, верной собакой, ведь берёшь Разбоя? Для него нашлось место?

Она стояла перед Владимиром, несчастная, заплаканная, с распущенными волосами, и вызывала лишь жалость. Но просит немыслимого. Юному князю стало стыдно, подумалось, что во многом правы женские языки, мужчинам зачастую нужно лишь одно, а о семье они не помышляют. Неужто и он так жесток?

— Вот что... не плачь. Приедешь весной. С купцами доберёшься, ладно? Если всё сложится удачно, приезжай. Я тебя не брошу. Но в походе нет места женщинам. Прощай!

Вырвался, она упала на пороге, угодив руками в месиво талого снега, но князь не остановился. Не знал, чем помочь, но понимал: оставаться глупо. Хватит слёз, хватит. Слезами, горю не поможешь. Он бежал от Рахьи, не понимая, что нельзя скрыться от угрызений совести. Слёзы девушки посеяли в его душе зерно вины. И оно мешало, как камешек в сапоге, но с камнем проще, снял да вытряхнул, а здесь?

Дорога к Киеву оказалась тяжёлой. Бездорожье и снег, в котором увязали воины, проваливаясь по пояс, отнимали слишком много времени, коннице не найти пропитания, обозы уже опустошены, а купить сена негде, городки — погосты, редки, а в сёлах не напасёшься провианта для тысячных отрядов. Как ни старался Владимир избегать грабежей, как ни упрашивал воинов соблюдать скрытность, случались стычки с жителями. Горели избы, лилась кровь. Не всегда удавалось перехватить конных вестников, не везде удавалось пройти незаметно, вот и неслась впереди молва, предупреждая крестьян о хазарах. Всё очевидней слабость задуманного, невозможно пройти к городу тайно, не потревожив народ. А значит, встречи и кровавого противоборства не миновать.

До столицы оставалось немного. День пути. И Владимир, едва обогревшись в избе, решил:

— Выступаем! Макар, берём сотню и уходим. Надо опередить Глеба! Не дать воеводе запереть город!

— Погоди, как? — не понял Макар.

— Что ты удумал? — строго спросил Ким.

— Всё просто. Пока в Киеве нет Глеба, нужно перетянуть воеводу на нашу сторону. Штурмом Киева не взять. Пока не кликнули ополчение, пока не собрались, нужно остановить воеводу! Свара князей — тёмное дело, тут не каждый решится открыто выступить против! Как знать, где правда?

— А если головы снимут? — усомнился Макар. — Вдруг Глеб в городе!

— За что? — деланно усмехнулся Владимир. — За какую провинность? Вернулся князь, за что казнить? Проще бросить собаке кость, тот же Новгород! Уморить разговорами, посулами да придумать пакость! Но не успеет... Подойдёт войско, а там и поглядим... кто мил Прави, кто Нави! Нам только в город войти!

Подняв сотню, они выступили. Ким и Крутко остались вместе с основной силой, Улгар обещал слушаться Кима, но кто мог знать, как поступит в трудный час?

Ночь в дороге совсем лишила Владимира сил, лёгкий ветерок пронизывал насквозь, ведь на воинах много тяжкого, легко принимающего мороз металла. Кони под утро едва передвигались. Они видели город и поспешили к очагу, но стража торопливо закрыла ворота. Углядели, на то и сторожа. А скорей ждали, молва-то идёт.

Владимир вскинул руку, желая крикнуть, чтоб не смели запирать, но не смог. Рука не поднялась. Локоть едва шевельнулся и, не дотянувшись до уровня плеча, застыл. Замёрз. И голоса нет. Пар почти неприметен, а всё ж на ворсистой волчьей шапке мохнато налип иней.

— Кто на страже? — негромко осведомился Владимир и сполз с лошади, едва не завалившись в снег. — Зови старшего! Кричи — князь Владимир с малой дружиной! Не вороги! Да отворяйте ворота! Поди, не лето!

— Отворяйте, лежебоки! — поддержал князя Макар. — Или своих не узнаете? Ну?

— Не нукай, не запряг! — ответили ему. — Кликнули воеводу, скоро будет!

— А у них так: как запьём, так и ворота запрём!

— Верно. Без забора, без запора не уйдёшь от вора, — не остался в долгу служивый. — Всех не пущу, разве что князя... погреться.

— Ну, погоди. Ты у меня погреешься! — пригрозил Владимир и усмехнулся, понимая, что злится от бессилья. — Хватит дурковать! Или я не знаю, где в Киев войти? Что за новости? То сотник велел или на свой разум беды ищешь?

Стражник на стене уже готов был покориться, но приметил что-то и ответил с облегчением:

— Уже, уже видать воеводу. С ним и говори. Претич велел запирать... а наше дело малое. Кому служим, с тем и дружим.

— Они таковские, конь с запинкой, да мужик с заминкой, не надорвутся, — злился Макар.

Томительное ожидание продолжалось ещё какое-то время, заставляя Владимира и Макара обмениваться тревожными репликами.

— Что? Подадимся на Подол?

— А то им не скорей добраться да встретить!

— Стоять на морозе тоже не выход!

— Погоди, вон воевода... проверим, кому счастье служит. Кому служит, тот не тужит!

Претич взошёл на стену, узнал Владимира и тут же пропал. Гадать, чем кончится противостояние, не было сил. Но к счастью, Претич намеревался показать пришельцам свою смелость, мол, нам горстка замёрзших вояк не помеха, и вскоре заскрипел снег. Ворота отворили настежь, отметая свежий, насыпанный слой; стражники поспешно отступали, пряча глаза, у них так всегда, служат одним, а получают нахлобучки от других!

Владимир вошёл, ведя коня под уздцы, надеясь, что никто не поймёт причины, а причина проста, он не в силах взобраться верхом, замёрз напрочь. Ног не чует. Какая схватка, какой бой, он меча не поднимет!

Он не нашёл сил обернуться к стражнику, стиха молвившему напарнику:

— Ох, будем мы и на том свете служить. Они будут в котлах кипеть, а нас заставят дрова таскать.

— Здоров будь, воевода!

— И тебе, князь Владимир, здравия и добра, — сказал воевода и покосился на сгрудившихся воинов, прислушивающихся к беседе. — Скор ты... так оно всегда, добрая слава лежит, а худая бежит. Знаешь о Глебе, стало быть?

— Что знаю? — Владимир не понял ничего, да и не мог понять. О своём думал! Всё прикидывал, как верней свершить дело.

— Дак, пленили Глеба. В Полоцке держат. Рогволд отказал в дани. Глеба взял. Неведомо чем кончится. Ну, ступайте за мной, найдём, где отогреться!

Воевода пошёл к своей лошади, и Владимир осознал, что случилось непредвиденное. Он стоит в Киеве, власть готова упасть ему в руки. Без войны, без крови... но единственное, на что он был способен, это тихий возглас:

— Вот как?

За его спиной Макар распорядился:

— Ворота держите открытыми! Подойдёт дружина, кликните нас, ясно?!

Разместили дружину в городе, что было не так просто, как казалось. Сразу пошли стычки между ратниками Киева и наёмниками, они грозили большой бедой, Владимир собрал совет, малое вече. Ранее все помыслы тянулись к власти, самое главное — войти в город, а теперь многое зависит от того, как горожане примут младшего сына Святослава. А важней всего — явится ли Ярополк? Отчего ещё не приехал? Великому городу без хозяина не бывать.

Пока за столом лишь те, без кого Владимиру не поднять тяжкого бремени. Ким, тихий наставник, с подвязанной ногой. Собратья-телохранители: Макар и Крутобор, последний уже стал тысячником, вёл отряд и неплохо справился с делом. Улгар, под его рукой тысяча хазар — хоть и лёгкая конница, а сила весьма грозная, но крайне неприязненно воспринимаемая в городе. Скрыть очевидное невозможно, даже женщины понимают: Владимир шёл с войском на Киев. Ведь сам, с друзьями да Кимом, не решился вернуться, не верил Глебу. Потому за столом Улгар да соратник Кандак, прекрасно понимающий русский, разбитной, проворный воин с девичьим округлым лицом.

Савелий тоже появился. Выжил друг, уже ходит, правда, головой не вертит, не в силах. Странно выглядит Савва, как будто чрезмерно горд, ходит неторопливо, степенно и поворачивается всем телом, как важный боярин или ведун. Но привлекать калеку к сваре рано, Владимир решил свести его с Кимом, тому нужны ученики. Всю дорогу хазарин рассказывал о своих намерениях проповедовать веру, убеждал в незыблемых законах справедливости. Вот пускай хоть одного обучит своей премудрости.

Отдельно, пытаясь держаться хозяином, сидит Претич и тысяцкий Митяй. Оба христиане. Друзья. Но сейчас они, как и Владимир, в замешательстве. Кому отдать власть? Владимир пришёл с врагами, опирается на хазар. А Ярополк старший. Этого сколько ждать? И чем он лучше? Приведёт византийцев. Хрен редьки не слаще.

— Не серчайте, гости, что стол наш пуст, — сказал Претич, картинно поведя рукой. Верно, думал заранее, как начать неприятный разговор. — Но время доброго обеда впереди, успеем. А надобно нам решить, кто мы — друзья иль вороги? Ибо званые по застолу, а незваные по застолбу! Ты пришёл с силой, Владимир, и как то понять? Ответь... С кем мы стол делим?

В горнице действительно не накрыто. Столешница, потемневшее дерево, отполированное ладонями, удручает пустотой. Свет, пробивающийся сквозь пузыри — стекла ещё не напасли, — скуден, поэтому в помещении много свечей, есть и медные светильники с маслом. Но не пища сейчас занимает собравшихся. Вопросы более важные будоражат каждого, немало известно и о застольях, с которых выносили ногами вперёд, почитай, каждого второго. Ибо речь о власти! Большой власти!

— Отвечу. — Владимир поднял ладонь, призывая к спокойствию своих друзей, возмущённо зашевелившихся, многим не понравился упрёк Претича. — Ты упрекаешь меня, воевода? А в чём? Что видится неправедным?

Владимир приметил, что в родном доме легко отвечать смело, ведь рядом крепкая сила наёмного войска, но важней правда, а она на стороне молодых.

— Когда князь Глеб принял стол, ты не противился? А ведь моего отца убили! Да, да, убили! Когда меня отдали, как вора, тем же хазарам, ты не роптал? Не вопрошал о правде? Так?

— Кого убили? — возмущённо возвысил голос Претич. — О чём толкуешь?!

Но спорить с Владимиром, поднаторевшим в красноречии за время отлучки, трудно.

— Слушайте все: моего отца, князя Святослава, убили. В том нет сомнений. Ведун Олекса знает, что его отравили. А уж после ударили, подковой. Только не понять, какой конь имел славные свежие подковы?! И как случилось, что в тот же день явился брат Глеб? Не странно ли? Позднее меня отправили к хазарам, пленником! Это тоже по правде, исстари заведено, Претич? Чем вы теперь недовольны? Ратью? Или тем, что вам нет веры?

Претич не смог так скоро найти возражения, и тогда Митяй, напряжённо улыбнувшись, сказал:

— Если глянуть без крика и злобы, то надо искать — кому на руку... смерть Святослава. Ты говоришь, убили? Глеб подгадал. А нынче? Кто подгадал? Кому должно править Киевом и землями. Не тебе ли на руку?

В горнице нарастает неприязнь, обе стороны ищут противоречия, готовят обвинения противникам. Лишь Ким улыбнулся, положил ладони на стол и предложил:

— Не будем свариться! В словах Владимира есть правда. А в твоих упрёках, Митяй, только полправды. Может ли Владимир быть повинным в пленении Глеба? Вряд ли. Кто был ближе, он или вы с воеводой? Выходит, вы и за князем Святославом не уследили, и Глеба не сберегли! А почему о Ярополке молчите? Вот кому выгодно, если глядеть в корень. Или молчите, чтоб позднее крикнуть — вот кто законный владыка? А? Во всём нужно разобраться, а вы обиды ищете! Может, пора преломить хлеб да поговорить без крика?

— А может, разберёмся, как Глеба похитили? — предложил Крутко.

— Что воду в ступе толочь? — хлопнул по столу ладонью Претич. — Надо решать, выступать ли на Полоцк? Или ждать, пока Рогволд смилуется и отпустит князя? Как мыслите?

Противостояние на время утихло. Вопрос не простой. И решать его нужно именно им, старшине.

— Чего галдеть? — нахмурился Митяй. — Известно, чего Рогволд требует — свободы от дани. Воли. Ну, так и дайте ему вольную. Глеб ему без надобности. Отпустит. А вернётся князь, соберём силушку и обложим город!

За окном наладился погожий день. Солнце растопило наледь окна, и в мутноватом слое образовались прогалины, через них видны голубое небо и собравшиеся на подоконнике голуби.

«Видать, приучили, подкармливали», — подумал Владимир. Но тут же забыл о птицах.

— И кто же даст клятву? — спросил Ким. — Ложная клятва — худое дело.

— А похищать князя, держать его пленником — доброе? Владимир может дать волю Рогволду. А Глеб повернёт на свой лад. Он-то клятвы не давал! Значит, никто клятвы не рушит!

— Никогда не стану обещать ложного, — отказался Владимир.

— А как же с хазарами? — улыбнулся Митяй. И подмигнул близким, мол, мы-то знаем. — Кто клялся, что непричастен к лошадям?

— Да, худо поступил. Худо. Впредь наука. За битого семь небитых дают. — Владимир решил не отпираться, признал грехи. — Но обманывать Рогволда не хочу. Лучше уж сразу выступить на приступ города. Покарать изменника. Чтоб другим неповадно было.

— Экий ты прыткий, — возразил Претич. — Полоцк за доброй стеной. Рогволд смельчак, да и дружина ему под стать. Сколько ратников положим, пока осилим крепость? Да и осилим ли? Брать измором тоже не просто, чай не лето. В поле воин не воин, а снеговик. Лагерь построить — и то задачка! Верно Митяй советует, дай клятву, а после Глеб всё перевернёт! Ты-то при чём? Или решил Глеба покинуть? Без Глеба ты князь? Верно?

Снова собравшиеся пришли к изначальному противостоянию. Снова косые взгляды и недовольство сквозят в каждом слове, в каждом жесте. Но спор прервало появление гонца.

Дверь распахнулась. Вбежал ратник, замешкался, не зная, к кому обращаться, и брякнул с порога:

— Смута в городе. Горожане да дружина супротив хазар! Как бы не пожгли в избах!

Его ноги до колена обрызганы мокрым месивом, снег растаял, грязь налипла на голенища, стекает комьями, но некому заботиться о чистоте. Город, того и жди, кровью умоется!

— Макар, гони за ведуном! Слышишь! — вскочил Владимир, подняв руку. — Тише, тише! Крутко, поднимай тысячу, Ким, со мной! Улгар, держи своих купно, но чтоб никто не высовывался! Придержи, нам резня не нужна. Претич, о чём гадаешь? Сидим да пыхтим, не помрём, так родим? Едем вместе! Или крови ждёшь?

Собрав всех, кто мог пристать к отряду, выехали поспешно, стараясь отогнать дурные предчувствия, понимая, что пожар легче затушить вначале. Лошади шли устало, не успели отдохнуть после ночного перехода, но на то не смотрели. Владимир не успел надеть кольчугу, да и Ким без панциря, без брони: схватили мечи — и к коновязи. Не пробежали и трёх улиц, как встретили плотную гурьбу, двигающуюся к купеческой слободе. Были там и мастера, и простой люд, и бабы, и дружинники. Тем и опасны бунты, что дружину делят на лагеря, кто стоит в рядах погромщиков, кто по приказу князя выступает против. Кто поднял руку на своего, уже не остановится, старшины для него не преграда, смутьяну нет закона, нет разумного предела. Вобьёт себе в голову, что он борец за правду, и чем ты его проймёшь?

Сблизились, вглядываясь в плотные ряды негодующего люда. Претич выступил вперёд, но Владимир не уступил, приблизился к нему и стал рядом. Взволнованные лошади испуганно шевелили ушами. Настроение собравшихся сулило беду, видны пояса с оружием, кое-кто успел прихватить кольчуги, дружинники привычно опираются на древка сулиц.

— Куда направились?! — спросил Претич, подняв руку. Он выискивал взглядом заводил, вожаков, подталкивающих народ к возмущению, зная, что лишь с ними можно спорить.

— Чем недовольны?! — крикнул Владимир. Он также вызывал на себя гнев собравшихся, желая понять, что послужило причиной смуты.

— А то ты не ведаешь! — крикнул стражник.

— Или Киев уже продан? Это по какой правде?

В шуме и криках тонет голос первого стражника, взявшего на себя долг руководства. И если до сей поры ему легко удавалось направлять возмущённый сброд, то здесь толпа рассыпается. Одни отступают, понимая, что спорить с воеводой бессмысленно, другие рвутся пройти мимо, третьи готовы к словесной схватке, потому и подтягиваются ближе. Слушают слова правителей, передавая их далее.

— С чего хазары вошли в Киев? Или мы теперь рабы?!

— А это кто? Новый князь, что ли? Соплив ещё!

Воевода снова поднял руку и призывно гаркнул:

— Ти-и-хо-о! Что галдите, как сороки? Говорите толком! Почто колья повыдергали? Забыли? На всяку гадину найдём рогатину!

Но стражник, стоявший в головах крикливой толпы, высоко воздев копьё, на котором темнела его шапка, зло закричал:

— Знаем! Была бы спина, будет и вина! С чего хазар привёл?! Киев отдать?! Не быть тому!!

— Кому Киевом править, без тебя решат! Слышь, Силантий! — отвечал Претич, успев узнать стражника. — Тебя, однако, не посадят! Разве что в острог, за дерзости...

— Знаем, кому Киев отдаёте! — истерично завизжала баба, похожая на курицу с ощипанной шеей, видно по всему — торговка, два тулупа, а шея гола, личико махонькое, нос крючком.

— Прочь с дороги! Не бывать...

Толпа вновь качнулась, обрела прежний настрой и целеустремлённость. Кто-то глумливо бросил в воеводу снежок, и это понравилось, многие наклонились, сгребли непрочную грязь. В редкую шеренгу всадников полетели снежки, а там и комья грязи, мелькнул камень. Лошадь одного из дружинников взбрыкнула и шарахнулась в сторону.

— Сымай его! — крикнули в толпе. И нашлись желающие сбросить воина. Поспешили к сползающему с лошади всаднику. Весёлый азарт охватывал сборище.

— Крови хотите! — выкрикнул Владимир и вмиг подскочил к ратнику. — Крови?!

Он уже вскинул руку с обнажённой саблей, непривычной для русских ратников. Конь оттеснил торопыг, свистнула змейка кнута, Макар приспел на помощь.

— Святослава убили! Вам мало?! — кричал Владимир. — А кто люб? Кого посадите?! Кто кричал Ярополка? Где Ярополк? Где? Вы что, пьяны с утра?! Так пьяница проспится, а дураки ныне заснут навек! Что творите?!

— Хазарам служить...

— Каким хазарам?! Я — хазарин?! — Он развернулся и пустил коня вдоль сгрудившейся толпы, пронзая взглядом распаренные лица. И страстная ненависть, злоба, которую он не скрывал, подействовала на многих как ушат холодной воды. — Одного не сберегли, а другого рвётесь казнить?!

— Ты нам не князь! — Нашёлся упрямец, растолкал других и выступил к Владимиру.

— Ясно! И воевода не указ! Верно? А кто указ? Кто?! — Владимир развернулся и встал перед стражником, приподнявшим копьё. — Кто тебя звал сюда, сеять смуту? Власти хочешь?

Резко склонившись на бок, Владимир ударил по древку, и копьё лопнуло. Хруст дерева — как знак, все замерли в ожидании, и стало на удивление тихо. В тишине, впервые объединившей собравшихся, голос Владимира звучал угрожающе:

— Я князь, и то правда! А вы смутьяны!

— Не слушайте! — размахивая своим жезлом, вопил Силантий, заметив неуверенность ближних. — Ложь! Святослав сам помер! Конь лягнул, то все знают! А этот — хазарин! Прислужник хаканов! Кого слушаете?!

— Конь лягнул?! — кивнул Владимир. — Сам видел?! Ох, стражник, лишишься языка! Кто здесь по глупости, люди?! Вон поспешает ведун Олекса! А спросим его, от чего умер князь Святослав! Кто правды ищет?

Улгар и Кандак успели поднять людей, вытряхнуть разомлевших ратников из тёплых домов, скликая к княжескому подворью. Сам терем невелик, но рядом дома близких, верных людей, и вся улочка стала местом сбора пришлых воинов. Весть о смуте неслась быстро. Но ратники принимали её спокойно, на то и войско, чтоб доказать силу в схватке, а не в состязаниях краснобаев. Могло быть хуже, в ночь разбросанных по городу воинов тяжко собрать, а когда на каждом углу перехватывают разъярённые жители, и вовсе невозможно.

Стягивая тысячу ко двору киевского князя, к богатым домам дружинников да близких правителю купцов, наёмники видели уже дым первого пожара. Пока подожгли лишь один дом, но толпы собирались в разных углах столицы и по галдящим улицам устремлялись к центру, к княжескому подворью. Казалось, кто-то руководит мятежом, нашёптывая людям злое!

Видны беженцы, скачут купцы хазарские, ищут приют и защиту у правителя. Но Владимира нет. Скарб хазарских торгашей наспех расхватывают, а то и жгут. Хорошо хоть не добрались ещё до складов, до спрятанного на хранение, взяли лишь лотки.

Гости, приехавшие на торжища, скрываются в домах, разумно полагая, что чужакам не место в сваре за престол. Им трудно понять, кто верховодит народом, кто подбивает на непослушание.

Дружина, войско киевское тоже собирается к дому князя, Претич не предупредил своих вояк, что к чему, вот и бегут, кто пёхом, кто верхом, к воротам. А там чужаки. Снуют слухи, дружинники взбудоражены, и только одно сдерживает две силы от столкновения, язык. И те, и другие говорят по-русски, понимают друг друга и оттого не решаются нападать.

Тысячник дружины киевской, увидев толпу горожан, первым обратился к хазарам. Преодолел пять десятков метров, разделяющих ратников, проехал меж отрядами и поклонился Улгару.

— Чего ждём? Хазарин? Не с вами ли ратиться нынче? Как думаешь?

За его спиной двое, но разве они спасут, если старшие не сговорятся? Улгар, хоть и чужой в городе, понимает — русских меньше! Толпа не войско, смелы до первой крови, в открытой сшибке его тысяча сметёт и дружину, и горожан. Потому Улгар спокойно отвечает, привычно склоняясь:

— Зачем биться? Ваш князь, наш князь. А купцов не дадим... зачем купцов гонять? Почто притесняют хазар?

— Мы купцов не хватали... — ответил тысяцкий и оглянулся. Он только сейчас разглядел беглецов, стоящих в глубине двора, наспех собранные вещи на санях, закутанных в тулупы женщин, детвору. — И к смуте не причастны. Кому-то надобно, чтоб пролилась кровь... кто-то ждёт славной тризны по Глебу.

Он не успел вернуться к киевлянам, как толпа, медленно обтекая дружинников, подползла к краю княжеского двора и остановилась. Сзади напирали нетерпеливые, волновались самые беспечные, которым ничего не страшно в толчее, не дав себе труда задуматься, к чему катится бунт. На то и сновали в толпе подстрекатели, толкали под руку горячих.

Из возгласов и многочисленных задиристых реплик дружинники и наёмники поняли: народ вышел на улицы, противясь хазарам. Именно вступление хазар в столицу вызвало бурю негодования.

— Кто вас звал? Степняки?! — кричали ближние, чувствуя себя героями, ведь позади сотни сородичей, соседей, земляков. Вместе так просто крушить любые преграды!

— Оставьте Киев! Забыли Святослава?!

— Киев не Итиль! Не Саркел! Ступайте прочь!

Собравшимся кажется, что и воины киевской дружины с ними, в первых рядах улюлюкающей толпы. Толпа понемногу подталкивает их к буйству, подмывает песчаный слой под камнями, ожидая обрушения. Хазарам сейчас не разобрать, кто воин, кто случайный крикун, пришедший вершить стихийное правосудие!

— Пошли вон из города! Глеб наш князь!

— Забирайте своего княжича! Найдём, кому стол отдать!

— Люди русские, чего ждёте?! Гони их!

— Шапками закидаем!

— Собак спустим! Слышь, ехай-ехай, а то кусать будут!

Кто-то смеялся, кто-то потрясал сулицей, кто-то догадался бросить снегом, ведь его всюду хватает. Слаб, конечно, мокроват от тепла, но если постараться, приблизится на десяток саженей!

И вдруг всё изменилось. Улгар и Кандак подали знак, конница принялась ровнять ряды, воины дружно обнажили сталь кривых сабель, растягивая вал от одного края улицы, от ограды княжеской, до другого. Это походило на порыв ветра, проскользнувший по дереву, когда каждый потревоженный лист успевает блеснуть, отразив солнце, подталкивая соседний, словно передавая острый блик с ветки на ветку.

— Испужались? Снега? — нелепо сорвался в писк молодой Голос. Но смех не поддержали. Толпа попятилась. Редкими зубьями выглядели ратники дружины, за спиной которых спешили укрыться голосистые бунтари.

— Воины! Али вы не хоробры?! Сулицы вперёд! Дайте степнякам...

— Братцы! Рви поганых!

Крики подстёгивали народ. Воины киевской дружины недоумённо озирались.

— Стоять! — зычно орал тысячник. Его конь выбился на голое пространство меж враждующих туч, и теперь он ясно виден киевлянам. — Стоять! Сомкнуть ряды. Оттесняй смутьянов! Кому сказано?! Гони их взашей! Аль мы бараны?! На бойне?!

Он продвинулся вдоль линии киевской дружины, смачно потянул плетью одного, другого крикуна, заставляя тех пятиться, опрокинув в снег высокого мастерового. Тот походил на полено с кривыми сучками — тулуп узок, ободран как кора, рукава обрезаны, а голова в шапке едва не шире плеч.

Стрела. Старшину киевской дружины сбила стрела, и многие видели, что ударила из скопища горожан, из толпы. Крепка ли бронь, подумалось воинам, узревшим, как тысячник наклонился, хватанул воздух нелепо вывернутой рукой и сполз с коня, обламывая оперенье о седло. Стрела всё же нашла щель у плеча. Только теперь её трудно извлечь, обломок застрял, прижат нагрудником.

— Кто стрелял? Кто?!

— Хазары! Убили!

— Что же это?!

— Бей поганых!

Толпа откатывалась, раскалываясь на клочья, но всё ясней видны сплочённые ядра сопротивления, где есть и мечи, и сулицы, и топоры, где собраны плечом к плечу и дружинники, и мастеровые.

— Сзади! Идут! Претич с дружиной! — снова кричат глазастые, которым видел склон. И точно, по нему движется сотня с обнажёнными клинками. Копья-сулицы, червонные щиты, кольчуги, приметно, что рать русская. Воевода? Но нет стягов, которые всегда при нем. Поступь малой дружины поспешна, всякому ясно: эти воины не останутся в стороне. Они торопятся к битве, к схватке. Или летят разгонять смуту?

Из толпы, из плотных сгустков гневного варева, летят стрелы, немного, но высвистывают над головами, заставляя дружинников оборачиваться и, повинуясь воле сбитого старшины, смыкать ряды, образуя непрочную перегородку, разделяющую горожан и хазар.

— А это кто?!

— Идут, наши! Наши! — провозглашает молодой голос, в нём радость и надежда, вызванные страхом. Ведь где стрелы, там раненые, там кровь. Схватка неизбежна.

И точно, чуть дальше приметна ещё одна рать. Тоже всадники с красными щитами, вскинутые копья, и знаки воеводы, стяги с голубой каймой. Мало воинов у воеводы, мало. Тогда кто же приспел ранее? Кто, расталкивая толпу, разрезая её клином отчаянной конницы, продвигается к хазарам?

Улгар и хазары всё ещё выжидают. Они всё ещё сила. И стрелы смутьянов остаются без ответа. Но не потому, что не могут противостоять толпе. Скорее, Улгар и Кандак не привыкли принимать важные решения без подсказки. Зреет нарыв, ещё немного, и лопнет...

— Хазаре! — кричит воин в сияющей кольчуге, выделяющийся из приспевших всадников богатым убранством, знатным плащом, золочёной стрелкой на переносье шелома. — Я воевода черниговский Брус! Даю вам вольную дорогу из Киева! Вы чужие здесь! Берите сопляка и ступайте с миром! А мы найдём князя! Клянусь... вас никто не тронет! Ни одна рука!

— А иначе?! — с ухмылкой спрашивает воин из первой шеренги хазар. — Ты, что ли, нас порубишь?! Смельчак?

— Сулицы вперёд! — раздувая ноздри, приподнялся в стременах Брус. — Держать строй!

Его команду выполнили воины киевской дружины. Одним окриком черниговец взял власть над разрозненной растерянной массой. Всё же в ратниках крепко сидит навык к повиновению.

— А иначе... на подходе мои десять тысяч! Да Претич стянет не меньше! Стянет, не сомневайтесь!

Киев город стольный. Так что — решайте. За кого умирать вздумали? Владимир не князь нам! Не хотим хазарской удавки! Верно?! Хоть чёрта взнуздай, а меня не займай!

И действительно, воины стольного града, сомневавшиеся до поры, не знавшие, к кому пристать, согласно закивали, сдвигались в плотные ряды, щетинясь копьями, выдавливая остатки мятежной толпы на края, к высоким оградам.

— Вам не князь? Да нам старший! Пусть он прикажет... тогда и поговорим! — отозвался Улгар, не зная толком, чего требовать от народа, обретающего единство. Удаль толпы не страшна, но воины под твёрдой рукой местного воеводы? Угроза всё более становилась похожа на правду. К зажатым у княжеского двора хазарам, к потерявшим главу наёмникам подъезжает Претич с отрядом. Разглядев мечи и обнажённую сталь, приметив кровь и раненого тысячника у ограды, подал голос:

— Стойте! Остановитесь! Стойте!!

Суматоха на улицах походила на вороний грай, когда птицы снуют над деревьями, мостят гнёзда, ссорятся и роняют перья. Трудно разобрать, кто спешит, куда, зачем. Голоса накаляются, нетерпенье толкает сброд на неразумные действия, поток кружит, как талая вода в поисках щели, сметая сор и лёгкую труху.

— Претич! Вели хазарам выйти с Киева! — требовательно крикнул Брус, с другого конца дуги, запирающей пришельцев. — Не хотим хазар! Слышишь?! Вели! А не то...

— Где Владимир? Воевода?! — Улгар и Кандак уже не покидали пределов своего войска, кричали через головы, над вскинутыми щитами.

— Гнать хазар!

— Гони!

— Не хотим!

Гул возмущения рос, вдохновляя людей на решительные поступки. Снова дерзкие мастеровые и юноши швыряли снег, снова просвистели две, три стрелы, и кто-то застонал в плотном строю наёмников.

Воевода поневоле оказался на грани двух стихий, войны и мира, единения и раздора. Стоило ему возглавить войско, решительно поддержать горожан, и наёмники уйдут! Они уже в растерянности. Битва на истребление, на измор, война против всех чужакам ни к чему! Его голос мог уладить противоборство в краткое время! Хазары уйдут, поджав хвост! Примут кой-какие подачки, возьмут продовольствия, сена да тех же медяков! И выкатятся!

— Стоять! — снова вскинул руки воевода. — Я сам улажу!

Он приблизился к хазарам, намереваясь пройти к Улгару, Кандаку, но посадник Чернигова выбился следом, увязался за ним, причём рядом с самозваным гостем держались двое воинов. Они чувствовали свою силу! Брали нахрапом.

— Не хотим хазарской удавки! — провозгласил Брус и, гордо вскинув руку в латной рукавице, проскакал два десятка саженей. Догнал Претича и, спокойно выдержав его недовольный взгляд, заявил: — Стой за меня, воевода! Иначе сковырнём!

— Горяч не по годам? — вскинулся воевода, но понял, разбираться не время. Нужно держаться кучно. А там видно будет, кто на что горазд.

Но переговоры с наёмниками не увенчались успехом. Едва старшие вошли во двор князя, едва спешились, как послышались крики с улицы. Толпа негодовала и бесновалась. Ропот и визгливый, неестественный смех долетал даже сюда, провожая новых участников сумятицы задорными репликами.

Во двор въехали трое воинов и Владимир с друзьями. Воины вскинули щиты, прикрывая голову старшины. Здесь, в глубине двора, поспокойней. Нет ни грязи, ни стрел, ни глумливых окриков толпы.

— Владимир! — обрадовался Улгар. — У меня восемь раненых! Кто за кровь ответит?

— Восемь? — усмехнулся, пренебрежительно оглянувшись на телохранителей, Брус. — Радуйся, что живым уйдёшь! Верно, воевода?!

— Кто таков?! — спрыгнув с коня, спросил Владимир, нетвёрдым шагом приблизившись к пешим ратникам. Со стороны глянуть, вот-вот упадёт юный князь в распущенной сорочке, совсем выбился из сил. Те собирались идти в дом, да задержались, так и стояли, не отпустив удила своих коней.

— Я из Чернигова! Брус! Сын воевода Блуда! Слыхал такого? А тебе, малец, время бежать с Киева, коли жизнь дорога! Не люб ты нам! Не люб!

— Всё сказал?! — Владимир отпустил коня и положил руку на рукоять укороченного меча.

— Сказал! — ответил Брус. И спокойно взялся за меч.

Он не успел договорить, как сталь князя взметнулась без замаха и, потеряв на полдороге ножны, порхнувшие следом, скользнула на горку. Удар, пройдя над предплечьем, над руками, припавшими к ножнам, угодил в незащищённую шею. Край меча мастерски изогнут на восточный манер, и этот коготь, изгиб с отточенной кромкой, прошёл смертельный путь в мгновение ока. Звякнул меч Бруса, всколыхнулась кольчужная накидка на затылке, задетая стремительным ударом, и тело, уже не человек — тело с обнажённым мечом в руке, упало на мокрый двор, под ноги отступившего телохранителя, рвущего свой клинок. Ножны перекосились, и сталь никак не выскальзывала, так он и стоял в течение краткого времени, расширившимися зрачками принимая картину смерти, дёргая меч, пока не ощутил под своим горлом холод. Клинок Владимира прижат к шее.

— На колени! — зло повторил Владимир, и по краешку меча скатилась капля свежей крови. Ещё нажим, легчайшее движение, и умрёт молодой парень, умрёт глупо, бездарно, ни за что! Второго телохранителя обступили Макар и Крутко, вспорхнувшие сабли ясно показали воину, что его жизнь не много стоит. Совсем ничего. Потому он первым бросил оружье и опустился на колени.

— Где дружина? Сколько? — не убирая меча, спросил князь, наклоняясь к пленнику. Он словно не понимал, что вся улица, весь город противится его вступлению на престол. Что он чужак здесь, а не повелитель.

— Тысяча, подходит к городу! — ответил телохранитель, глядя в небо. Мимо глаз разъярённого Владимира. Он отвечал негромко, принимая свершившееся как-то тупо, не прося жалости, не стараясь выгадать жизнь.

— Ясно, — вздохнул Владимир. Он устал, измотан, грязен. Рубаха в снегу и пятнах, но князь не замечает мелочей, его мысли быстры, и даже друзья не успевают угадывать их.

— Претич, выходим вместе! Крикнешь, чтоб расходились! Выводи дружину на рынок! Слышал?! Кто повинуется, приму клятву верности! Ты понял?! Не бывать Киеву без власти! Сам видишь, что творят.

Он обернулся к хазарам. Говорил без улыбки, стараясь сдерживать злость, но окружающие понимали его. Все понимали, другого выхода нет.

— Этих, — он кивнул на тело Бруса, — разогнать! Если не сложат оружия, сечь! Бери пять сотен! Клянусь, кто не сложит оружия, ответит головой. Хватит смуты! Крутко, поднимай свою тысячу и смотри! Мы с воеводой выходим, готовь стрелы, кто кинется, не жалей! Гнать их по улицам, вниз, пока ноги не обломают!

И — вышли.

Вышли, прижимая щиты, держа в руках мечи, выкрикивая команды и призывая к себе дружинников, исполнительных соратников.

Двигались упрямо и бодро, даже Владимир казался возбуждённым, зычно распоряжаясь, склоняя киевлян к благоразумию.

Кричали, стараясь превзойти соседа, обращаясь к толпе, умоляли и угрожали, но время решительных слов упущено. Склонить к повиновению воинов, уже поверивших в цель, обретших свою правду, перековать их в краткое время невозможно. Черниговцы почуяли недоброе. Скрывать смерть Бруса нет смысла.

— Нет больше Бруса! — крикнул Владимир. — Ибо он затеял смуту! Вам надобно того же?! Крови ждёте?! Крови?! Здесь не вече! Разойдитесь!

Претич уже не раз повторил воинам команду, гневно ругался, понукая отступить.

Но время упущено. Хмель забродил, пена шла через края и стекала, пятная снежный наст кровью...

Претич не смог увести всю дружину. Не осилил.

Его опрокинули ретивые поборники справедливости, двинув редкой цепью в сторону оставшихся хазар. Владимир крутился на коне, окружённый озлобленными киевлянами, Макар отбивался, прикрывая ему спину, и бунтовщики спешили к выкатившимся вперёд, беззащитным, как казалось на первый взгляд, чужакам. Набегая, они сломали строй, копья — не грозная стена, а расползающаяся мокрая овчина. Шли не все. Решительность молодого князя впечатляла. Владимир не отступил, не прятался, именно ему повиновались хазары. Пришлый, злобный, а всё же был князем. Властью. Скверной, чужеродной, но властью. Потому строй раскололся.

Наконец сдвинулись застоявшиеся сотни наёмников.

Стрелы — не пару десятков, как было ранее, со стороны киевлян, а сотни, тучи — брызнули из-за спин всадников, легко находя себе жертвы в рядах бунтовщиков, потому что нападения на старшин, на Владимира и воеводу ждали. Потому что слишком близки смутьяны. Они как на ладони, перед наёмниками. Хватило сотни, чтоб отрубить тёмные щупальца, что раскорякой тянулись к Владимиру.

Но большая часть наёмников ударила по черниговцам. Улгар вымел воинов Бруса, покрывая улочку ранеными, брошенными щитами, обломками копий и множеством тел растоптанных простолюдинов. Были среди них и бабы, голосили старухи, виднелся покалеченный мальчонка, с визгом прыгавший на одной ножке к ограде, к упавшему без чувств родственнику. Другая нога у воробышка торчала, неловко подогнувшись, разорвав ветхие порты свежим изломом кости.

Крутко вывел тысячу, и беспомощных вояк уложили за краткое время, кого успокоив на веки вечные, кого — чтобы связать. Благо у всех всадников есть верёвки.

К темноте горожан разогнали.

Остатки толпы, беглецы и рассыпавшиеся по переулкам крикуны, переваливались через ограды, скрывались в чужих сараях, марая кровью снег, разнося по городу весть о жестокости нового владыки. Никто не сомневался, что беглые донесли до черниговской дружины весть о смерть Бруса. А это сулило новые схватки, месть родни, противника в крепком городе, являвшемся главой княжества.

И вот тогда, уже в серых сумерках, стрела нашла Владимира.

Он спускался к рынку, к площади, где собирались и воины, и гости, и горожане — все, кто явился на погребение.

Стрела, пущенная сзади, с верха частокола, ударила точно так, как когда-то в битве с печенегами, но на сей раз нашла князя. Он вскрикнул и упал. Его выбило из седла. И в блёклом свете уходящего дня не сразу поняли, в чём причина... не все приметили стрелу. А кто видел, отступили в страхе. Потому что стрела, обычная стрела с двумя пластинками-лезвиями, напоминавшими сердечко, упала... не пробив тела. Словно под рубахой князя панцирь.

Сбежались соратники. Подняли, привели в чувство, закатали рубаху. Никакой кольчуги нет и в помине. Лишь расползающийся багровый след на коже да злой кашель.

Ближе всех держался Макар, он тронул кожаный пояс, перекинутый на восточный лад через плечо, наискось, но разглядеть вмятину или заклёпку, принявшую на себя стрелу, не успел. Князь отмахнулся, велел придержать лошадь.

— Едем, едем, — морщился Владимир, порываясь к седлу. — Я приму клятву верности! Нынче же...

Искать коварного стрелка не стали. Наёмники плохо знают город, а свои не решились оставить князя. Да и поздно уже. Затеявший злое успел скрыться. Его и не видели за высоким забором.

Ким покачал головой и кивнул Макару. Теперь князя прикрыли со всех сторон. Запоздало прикрыли. И повезли, задыхающегося, кашляющего, к площади. Киев ждал князя. Владимир ждал власти... И многие тысячи людей ждали перемен, кто с надеждой, кто по привычке, кто с покорным равнодушием.

Кладбище многими воспринимается печально, но только не Анастасией. Она испытывала странный восторг, прогуливаясь по пустынным тропинкам поселения мёртвых. Холодок и острые иголки страха проникали в душу, заставляя жадно упиваться отпущенными мгновениями, сознавая, что ей выпало невиданное счастье — жить на вершине вершин, получая от каждого дня всё, что только возможно. Она не просто обитает в столице империи, не просто близка к царской семье, она — царица.

Вышла замуж за императора Лакапина, Романа Второго. Пережила его. Любила и до сей поры любит. Как можно не любить человека, с которым делишь ложе? Он был славный. Добрый, слабый, смешливый. С ним приятно в безделье, весело на праздники, но страшно в годы испытаний. А у империи каждый год новые беды, новые враги. Легкомысленный правитель — не просто обуза. Язва, приносящая погибель всему организму.

Умер быстро. Почти не страдал, до последнего дня верил, что вскоре встанет, сходит в бани, отлежится и всё забудется. Да, да, Роман Лакапин никогда не умел делать выводы, не учился даже на бедах. Готов всё забыть, снова заниматься легковесной болтовнёй, суетой, видимостью.

Умер. Если отбросить страх, придётся признать: смерть — всего лишь кража нескольких лет жизни. Сколько ему оставалось? Десять? Пять? А сколько бед он мог натворить бессмысленными указами, противоречивыми распоряжениями? Сколько сотен или тысяч жизней укоротил бы?

Вышла замуж за Никифора Фоку. И несколько лет была счастлива. Училась разумной жестокости, милосердной лжи, твёрдости устремлений. Стар был Фока, стар. Может, всё и сложилось бы иначе, если бы не напористый вездесущий Цимисхий. Если бы не горячий нрав и любвеобильность армянина. Да, в постельных утехах он не знает равных, не терпит дремотной ласки и не способен сдержать пылкие порывы.

Вот и Фоки уже нет в живых. Лишь могилы любимых мужей здесь. Она часто бывает на кладбище и замечает, как место обитания умерших ширится, пополняется камнями, а город живых, наоборот, стоит на грани разрушения. Мельчает.

Здесь тихо и пустынно. Солнечные лучи беззаботно ласкают листву тополей, искрятся на веточках туи, превращают опавшие жёлуди в весёлое золото. Природе нет дела до камней, до начертанных дат и скорбных эпитафий. Трава прорывается на тропинки, вьюнок оплетает тую, и даты на непрочном песчанике стираются дождями.

Да это могила какой-то матроны.

«Здесь лежит мать двух сыновей, так и не успевшая родить дочь. Ей было тридцать пять. Вспомни её, путник, и не теряй времени понапрасну».

Да, не теряй... легко сказать, а ведь вся жизнь — это напрасная потеря времени. Что важного она сделала вчера? Что сумела изменить? Поступок? За последний месяц она свершила хоть один поступок? Ругалась с прислугой? Наказала раба? Спорила с Цимисхием о политике? Пустота...

«Я был ничто и теперь стал ничто. Прохожий, ешь, пей и веселись». У камня густая трава, успела засохнуть высокая шляпка тысячелистника. Зелень уже отгорает.

Вот-вот, в этом вся мудрость простолюдина. Ешь, пей, веселись. Как будто выпитое придаёт жизни смысл, как будто съеденное на пиру возвеличивает.

Анастасия свернула в сторону более старых могил, там площадки покрыты камнями, там на высоких плитах уже успел появиться зелёный налёт, мох приживается даже на мраморе, находит щели, селится в щербинах основания.

«Прохожий, здесь лежит торговец. Он никогда никого не обвешивал и не обманывал. Будто сейчас ему не всё равно».

Да, она помнит этого высокого весёлого грека. Он начинал с торговли овощами, позднее сделался хозяином рынка, стал ростовщиком, но не успел насладиться плодами своих усилий.

Не успел. Матрона не успела родить дочь. Он не успел отдохнуть. Или сейчас отдыхает?

«Человек никакой другой жизни не теряет, кроме той, которой жив; и живёт лишь той, которую теряет».

Стоик. Здесь прах стоика, унылого писаря, которого она при жизни не удостоила ни одним добрым словом. Надо же, придумали поместить на его камне философское изречение. Может, друзья? Она плохо знала писаря. Совсем не знала. И не желала знать. Не выделялся ничем, ни мускулистостью тела, ни ухоженностью рук, глаза вечно тоскливые, скорбящие. Плохие зубы. Вот только взгляд... да, верно, он всегда глядел сквозь неё. Видел императрицу, красавицу, о которой шушукался весь город, но не возжелал. Да, это воспринималось как обида. Не замечает, совершенно не обращает внимания, вот неблагодарный. Да кто он такой? Теперь можно признаться, он был никем, но хотя бы понимал это. Другие не понимают.

А вот и плита приближённого Романа, паракимомена[12] Георгия. Надпись весьма коротка, но в ней глубокий смысл.

«Моему кораблю не страшны никакие бури, но что толку, ведь он опустился на дно».

Да, этот корабль тоже не успел достигнуть цели. Никто не успевает, потому что человек не ведает цели. Да есть ли она?

Вот и могила Фоки.

Анастасия остановилась и недовольно вскинула руки, словно могла закрыться ветками ближнего куста от взгляда старика. Поблизости стоял патриарх Полиевкт.

Они поклонились друг другу, с вызовом, с неприязнью, которую трудно скрыть. Давние враги и соперники. Патриарх, властолюбивый и костлявый старик, и цветущая красавица, чьи советы нередко губили начинания религиозного владыки.

— Что скажешь, Анастасия? — спросил старец, приближаясь к каменному барьеру, отделяющему площадку и могилу императора от ближних участков.

— Ничего. — Она поджала губы и некоторое время держалась. Спорить с владыкой не нужно. Бесполезно. Они никогда не поймут друг друга. Сколько уж говорено, сколько оскорблений и угроз выслушано, а проку?

— Тебя так и тянет на кладбище, да? Слышишь голоса мёртвых? Занимаешься бесовщиной? Прячешь пластины[13] с именами врагов?— грозно хмурит седые брови Полиевкт.

— Прекрати, — недовольно фыркнула Анастасия. — Мы здесь одни. Для кого стараешься? Или уверовал в своё величие? Будешь порицать меня от лица церкви? Так ведь всё впустую. Нет никакого Христа, как нет Юпитера или Зевса. Бог один, и не тебе, дремучему, говорить от его имени!

Старик отшатнулся, прищурил выцветшие очи и не нашёл, что сказать. Злость стянула его губы в тонкие полоски, и он запоздало прошипел:

— Ехидна! Все вы порождение греха! Всё твоё достоинство — суть разврат. Разврат твоё оружие, твоё ядовитое жало. Вертишь вместилищем греха и сбиваешь мужей на тропу порока. Но недолго осталось. Недолго. Смерть Фоки ещё отзовётся!

Анастасия отвернулась и пошла по тропинке, не желая состязаться в громогласных криках с патриархом. Смешно уподобляться сумасшедшему, смешно и нелепо.

— Думаешь, никто не ведает о твоих грехах? Блудница! Чем станешь вертеть в старости? Кожа одряхлеет, глаза потеряют блеск. Не поможет ни сурьма для ресниц, ни хиосская мастика для лживого рта. Кого соблазнишь мерзкой плотью?

Она не выдержала. Остановилась. Глянула через плечо на старика, исходящего злобой, и ответила:

— А ты свят? Не во грехе зачат? Как блудят святые отцы? С мальчиками, да? То-то у вас часто меняются служки, да и в хорах довольно румяных подпевал. Чего раскричался? Сами ни на что не годны, а виновны женщины? Что ты машешь именем Христа как кадилом? Мужеложец! Неудивительно, что в Болгарии узнали о вашей мерзости! И отказали патриарху! Вышвырнули из храмов! В Рим писали, звали служителей![14]

Она улыбнулась, увидев, как патриарх захлебнулся негодованием, и продолжила:

— Ты же бесплоден во всём! Кроме суровости и пустословия, ни к чему не способен!

— Болгары? Рим? — Старик вращал глазами, словно кто-то мог подсказать ему верный ответ, помочь в споре с клеветницей. — Да мы всюду несём добродетель православия! Всюду! Лишь тебе, ведьма, противны откровения пророка.

— Несёте? А отчего Русь до сих пор не приняла веры? Печенеги в язычестве, венгры? Вы ни на что не годны, суесловы! А я ведьма, могу всё! Хочешь, докажу? Русь станет христианской! Это ли не благо?

Ступая скоро, не откликаясь на крики, она покинула кладбище и вскоре сидела в золочёной колеснице, катила в город, недовольно хмуря брови. Слуги молчали, отлично зная её нрав. Сейчас не время причитать и советовать. Не время мелочной болтовни. Лучше потерпеть, переждать бурю.

Вернувшись во дворец, она приказала телохранителю Дуко, венгру, мальчиком попавшему во дворец василевса:

— Найди Ярополка. Приведи. Тайно. Чтоб ни одна душа не знала. И сам забудь, понял?

Дуко кивнул и растворился в коридорах.

— О чём ты мечтаешь? — спросила царица юного князя, с готовностью откликнувшегося на её зов.

Она налила в чашу молодого вина и протянула гостю:

— Не стыдись, открой всё. Самые смелые мечты. Или боишься?

Ярополк усмехнулся её словам, ему казалось, что она шутит. Как можно бояться Анастасии? Раньше боялся, впервые познав её как женщину, ждал смерти за грех, проклинал себя, прелюбодея, рисовал картины мести со стороны Иоанна. Но обошлось. В столице иные нравы.

— Мечты... все мужчины мечтают о славе, доблести, власти. Это легко отгадать.

— Я не хочу гадать. Умею, но не хочу. Скажи, а ты способен верить? Верить безоглядно, не сомневаясь, не пугаясь последствий?

— Верить? Ты о Христе?

— Я похожа на патриарха?

Он вновь рассмеялся.

— Верить мне. Ты способен поверить мне?

Анастасия приподнялась над столом, и Ярополк провалился в глубину её голубых глаз, удивляясь тому, как они велики. Миг назад он видел женщину, любовницу, игривую красавицу в ожидании страсти, а сейчас нет женщины, нет ничего, кроме огромных зрачков. От них нельзя оторваться. Голубизна манит и чарует, как переливы потока подо льдом, и не замечаешь, как скользишь по тонкой плёнке, скользишь, предвкушая восторг и ужас падения в глубину.

— Верю. Тебе верю... — выдохнул Ярополк и подумал: «Кто это сказал? Я? Я произнёс слова о вере? Вчера смеялся над библейской чепухой, а теперь? Поклялся верить?»

— Станешь повелителем! Выше всех царей! Сегодня твоя ночь! Сегодня нужно посеять зерно. Оно созреет. Ты станешь — царём царей. Я твоей супругой навсегда. Навсегда. Верь мне! Только мне! И ты возвеличишься...

Она пригубила из чаши и снова предложила гостю. Он выпил, почему-то голова кружилась, словно провёл полночи в пьянстве. Руки начали дрожать. Отлежал или неловко подвернул?

— Если веришь — ороси кровью зерно успеха, — сказала Анастасия и поцеловала его, наклонившись над скатертью.

Она не могла поцеловать. Между ним и царицей пять локтей. Но вкус поцелуя расползается теплом по губам.

— Слушай меня, Ярко! — Женщина уже наклонилась над его лицом, и только тогда гость понял, что лежит как жук, опрокинувшись навзничь, забыв о приличиях. — Слушай меня, мой будущий повелитель!

Голова тяжелеет, и слова теряют смысл. В них нет нужды. Всё свершается само по себе. Одежда срывается с тела. Жар окутывает члены. Свет и запах оливкового масла скользит по коже вместе с лёгкими пальцами Анастасии. Она смазывает его? Зачем? Почему он лежит нагой на белом полотне? Почему на бёдрах чёрная повязка?

Вот голуби бьются в руках Анастасии. Прилетели сами. Кружат, садятся на руки. Хлопают крыльями.

Кровь. Слова заклинания. Всё спуталось, и казалось, что уже не явь, а сон овладел им. Кровь голубя капает на живот, и тело принимает её как жар, как воск со свечи, вздрагивая от мгновенного ожога и поддаваясь теплу. Слова чужой речи не пугают уже, а ласкают, и даже нож в руке августы не страшен.

«Я та, кто вместе с тобой перевернул всю вселенную и нашёл великого Осириса. Я та, кто с тобой сражался с богами. Я, запершая двойные скрижали неба, укротившая змея, усмирившая море, потоки, истоки рек, до тех пор, пока ты не стал господствовать над миром. Воскреси, молю, друга и недруга, брось меня на земле и на небесной сфере, лишь одному тебе стану служить, владыка богов аемина ебарот ерре торабе анимеа.

Дай мне силу, молю, и дай мне ту милость, чтобы всякий раз, как кто-нибудь вздумает меня осквернить, мне удалось избежать осквернения, наине басанаптату еапту мэнофаесмэ папту мэноф ат тауи мэних хархара, пткмау, лалапса, трауи трауепс мамо фортуха».

Слова неясны, но прикосновения горячего взбудоражили члены, и чёрная повязка вздулась на бёдрах, приводя Ярополка в неистовство. Он никогда не испытывал такого вожделения и никогда не видел себя со стороны, как нынче.

И став властным зверем, распиная на плащанице жрицу ночных заклинаний, Анастасию — жену Иоанна, смотрел на всё чужими глазами, не веря в реальность творимого, не веря в свой рык и частое дыхание загнанного животного, и, даже обливая семенем тело жрицы, он не мог насытиться и не отпускал её, повторяя слова, значения которых так и не понял:

— Еаине басанаптату еапту мэнофаесмэ папту мэноф ат тауи мэних хархара...

Сейчас ему не страшен никто, даже император, он готов сразить любого, кто станет между ним и августой, между послушником и прорицательницей.

Не прошло и недели, как язычник Ярополк крестился и был наречён именем Георгий. Сам патриарх поздравил его с обретением бессмертия и долго толковал о необходимости веры. Вера — вот фундамент величия и истинной мудрости.

Ярополк кивал и вежливо слушал, искоса поглядывая на телохранителя Анастасии, стоявшего у крытого навеса с лошадьми. Боялся, что молчун Дуко не дождётся. А без него во дворец не попасть. Редкие свидания стали необходимы юному князю, он и сам не понимал, откуда эта нестерпимая жажда — видеть глаза Анастасии, слышать шёпот и редкие возгласы страсти, а порой и колдовские имена, связанные в монотонное заклятие.

Что ему за дело до голубей? До голубей Анастасии? До каких-то египетских имён забытого бога?

Но стоило услышать в разноголосице толпы звуки, сходные с египетским заклинанием, как он вспоминал Анастасию.

— Верь мне! Ты станешь — царём царей. Верь мне! И ты возвеличишься...

И он поверил. Как не верить? Ведь умер Святослав, непобедимый воин, которого боялся император Цимисхий. Смельчак Цимисхий вызывал Святослава на поединок перед битвой, но киевский князь лишь посмеялся над противником, ответив — есть много способов покончить с жизнью, выбери себе угодный, а мне некогда заниматься глупостями.

Великий князь умер непонятно, внезапно. И знатные византийцы печально качали головами, мол, у тебя горе, юноша. Откуда им знать, что Святослав не отец Ярополку. Откуда им знать, что голубоглазая тихая Анастасия давно нагадала и эту смерть, и княжение Ярополка. И многое другое... осталось лишь набраться терпения и ждать. Ждать, мечтая о новой встрече с Анастасией, о её ложе со спинкой, отделанной слоновой костью, о сладковатых запахах курильниц, о чёрном покрывале на бёдрах и нечеловеческой страсти, как в ту самую ночь, ночь зерна, орошённого кровью голубки.

Владимир ночевал в отчем доме. Сколько же дней он мечтал о возвращении? Сколько ночей грезил родным очагом, а теперь провалился в сон, не помня себя. И ни отцовские палаты, ни тёплый дух дома не радовали его, ибо он князь без власти, владыка без подданных. Зыбко всё, ох как зыбко. Устал от дороги, а скорее устал от неверия.

Утро. Ещё сумрачно. Прошёлся взглядом по стене. Вон меч, который отцу поднесли торки, не оружие, а украшение, рукоять усыпана самоцветами, выгнута головой птицы. В детстве Владимир немало нахлобучек получил за попытки стянуть меч, забавляться им. Было. Ранился сверкающим лезвием, не получившим ни одной боевой щербины. Помнится кровь на светлом металле и детский страх.

«Мама, я не помру? Крови мно-го-о!»

«Не умрёшь, мой соколик, не умрёшь. Ты молодой, долго жить будешь. Это ещё не рана, царапина. Помнишь дядьку Добрыню? Он стрелой насквозь пробит, меж рёбер вошла, со спины вышла, а ничего, здоров и силён. Скоро приедет, научит тебя мечом рубить, не плачь. Мамка поцелует, и кровь застынет. Вот гляди, видишь... а ты испугался».

Слова матери помнятся, а улыбка уже потускнела. Лица не разглядеть. Давно было. В другой жизни...

Вон щит древний, по словам — ещё Олега, медные детали покрылись тёмным налётом, пробивается зелень.

Да, это его родовое гнездо. Но ведь у птенца свой путь, он успел выпорхнуть, правил Новгородом. Там остался Добрыня. Там вотчина. И Олег был жив в своём Овруче... А Ярополку отходил Киев. Отец намеревался сесть в Переяславце. Так было... совсем недавно.

Кажется, вот-вот скрипнет дверь и отец в простой рубахе войдёт, неслышно ступая босыми ногами. Он даже зимой ходил без обуви. Привык. Хотя и жаловался, что ноги стынут.

Владимир прислушался к шагам слуг, к возне на кухне, натянул покрывало на плечи, вспоминая мучительную дорогу, стараясь насытиться теплом, но облегчения не испытал.

— Не спишь? — спросил Макар.

Ночевал рядом, один телохранитель теперь остался у Владимира. Крутко держит свою тысячу, Ким и Савелий разбираются с долгами и данью, с казной и припасами, ведь поход к Полоцку сулит обернуться большими бедами и немалыми тратами.

— Знаешь, я не верил Киму, что ты сядешь в Киеве. А теперь вижу... прав наш пророк. Прав.

Владимир повернулся к другу и ответил, сбиваясь на шёпот, хотя не ясно, от кого он должен таиться в собственном доме:

— Разве я князь? А Ярополк? Да и Претич мне не помощник. Выступать на Полоцк без меня не решится. Мы также. Кто выйдет? Дураком нужно быть... Пока один будет мёрзнуть под стенами Полоцка, другой укрепит Киев и обратно не пустит. Два медведя в берлоге. Каждый ждёт худа.

Макар кивнул, видно, тоже думал о сложившемся. Встал, поправил своё ложе, свернул, как и подобает, и принялся торопливо одеваться.

— А знаешь, я тут гадал... как тебе повернуть по-хитрому. С Рогволдом. Идти на приступ — глупость. Глеб ведь враг. Такого спасать — себе вредить. Сколько людей положим... чего ради?

— И бросить нельзя. Скажут, слаб, хлипок, каждый начнёт своевольничать. Верно?

— Вот я и придумал. Как нас хазарин учил. Пошли сватов к Рогволду. У него дочь, Рогнеда. Почему не породниться? Там уж никто не попрекнёт, что ты дань не взял. Меж родственниками свои счёты. Опять же, если Глеба не убили, отпустят. Только Киева ему не видать! Пусть едет в Изборск да спасибо скажет, что вызволили.

Владимир засмеялся:

— Как всё просто, когда складываешь мысли, а поди сговорись с людьми. И то не так, и это поперёк...

Он вспомнил девушку с руками, покрытыми красными цыпками. Дочь Боняка. Вот кто понравился ему с первого взгляда. Гибкая, крепкая, всегда глядела с улыбкой, готовая разделить радость обыденной жизни... хотя ничего особо радостного в повседневных хлопотах половецкого стана не виделось. Темнолица, ибо всё время на солнце, и сама горяча нравом. Не чета белокожей Рахили, склонной к тоске и жалобам на бедность. Он вспомнил хазарку с распущенными волосами, упавшую на колени в мокрую грязь. Почему память не радует? Разве мало жарких свиданий было, разве не гордится он, что опередил друзей и познал любовь? Так нет же, в памяти простоволосая заплаканная, синяя жилка на груди... но даже груди порождают не желание, а укор.

— А кто поедет сватать, Макарушка? Верить Рогволду? Он князя схватил, как раба, что ему сваты? Никто не решится. Добро, если просто выгонит взашей, а может и заковать.

В дверь постучали, выждали ответа Владимира, и раскрасневшаяся служанка, посланная ключником, скороговоркой пригласила князя завтракать.

В горнице даже при распахнутом узком оконце тепло. Заметно теплей, чем в тёмной клетке Глеба. Он стал весьма чувствителен к холоду, продрог за время плена до самых костей. Может, потому и сидел сейчас совершенно спокойно, выслушивая Рогволда. Грелся. Дорожил каждым мгновением тепла.

В тереме Рогволда топят на совесть. Дров не жаль. Да чего их жалеть, лес рядом, кинь взгляд в окно — сосны. Передние корявы, приземисты, словно от соседства с людьми идёт хворь, гнетущая деревья. А дальше — высокие стройные красавицы. Звонкие, золотистые.

— Дань придумали стервятники, захватчики. Мы испокон веку жили миром. А платить соседу-защитнику — чужой обычай. Если ты силён, сам отобьёшься. Если слаб, растерзают. И как упрекнёшь соседа в том, что тебя не оборонили? Что сильному твои попрёки? Ведь каждому своя рубаха ближе. Признайся, Глеб. Дань — выдумка бездельников, которым кажется простым напасть на беззащитных да отнять всё... и нажитое, и жён, и скот. Но мы не беззащитны. Так отчего ты ждёшь дани?

Да, за окном крепостная стона. Её не видно, но Глеб знает, что стена хороша. Его дружина отступила. Даже не пытались взять город. Обида на миг смешала его мысли, но Глеб отогнал её.

— Дань нужна не мне. Державе. Ты отобьёшь печенег, но серьёзного врага не испугать стеной. Нет, дань — это всего лишь один из столпов... на них новая Русь. Киевская Русь. А время мелких княжеств и каганатов минуло.

Рогволд, благодушный, умиротворённый, толкующий с Глебом как с приятелем, погрозил ему пальцем. Как будто заметил уловку. В глазах мелькнул огонёк страсти, но гнев отступил, с чего победителю гневаться? Он хозяин, он, а не Глеб.

— Ложь, Ты знаешь, и я знаю, были империи, коих нынче не осталось, но при чём тут время? Рим — империя? А ведь рассыпался. А до Рима? Были копты, были фараоны, были греки, Македонский. Но наши земли всегда жили законами мира, общиной, совестью. Зачем нам чужие обычаи, чужие законы?

— Затем... что Византия поболее твоего Полоцкого удела. Уж как-нибудь справится с князем Рогволдом. Проглотит и не заметит. А сообща... мы могли бы...

— Снова ложь. Византия. Рим. А кто основал Рим?

Рогволд поднялся, прошёл по горнице, нашёл что-то на столе и вернулся. Протянул Глебу бронзовое зеркало, размером с женский кулачок, и попросил:

— Прочти, коль умён.

Глеб покрутил в руках игрушку, помялся и фыркнул:

— Тут руницы.

На оборотной стороне зеркала фигуры двух исполинов, мелкая вязь значков, которые разглядеть не так просто, особенно скрытые в виде штрихов рисунка. Другие — намеренно крупны. Эти-то и он мог разобрать. Рим и Русь. Но что кроется в остальных строках, прочтёт лишь умелец.

— Тут начертано — Русь и Рим. Два атланта держат небесный свод. Молодой — Рим. Бородатый — Русь. И под ним надпись — устал. Наша Русь — устала. Это старая держава, которая была задолго до Рима. Зеркало этруское. А кто такие этруски? Кривичи. Хаживали в Мизию, Фракию, Малую Азию. Всё наше, всюду мы бывали. А это видал?

Рогволд бросил на стол монету. Глеб пожал плечами и взял её, пытаясь рассмотреть надпись. Но арабская вязь не читалась.

— Ты о чём? Это ж бог ведает чья...

— Да? Эх ты, князь. Смотришь, да не зришь. Тут начертано руницей, подлажено под арабские письмена. А сказано: алтын — золотая русская монета. Русский каганат Москва. Не спрашивай, где тот град Москва, не отвечу, может, и нет уже, как нет Арконы, крепости на морском острове. Но ведь чеканили монету. Потому не надо пнуться и рядиться в чужие одёжки. Свои — ближе. Мир на совести стоит и стоять будет.

Глеб не нашёл, что ответить. Он и ранее знал, что предки жили повсеместно, деды знали легенды о старых временах, но те предания уже именуют сказками, принимают за небылицы. Кто поверит, что боги наполняли паруса и лодьи Олега катились посуху, как по глади моря? И это ближняя небылица. А есть и давние, только веры в истинность сказаний не осталось.

— Да, мы из Вагрии. Но корнями русские. А разве не русские поклоняются солнцу, Хорсу, и оттого стали зваться хорватами? Нас множество, и всюду пришлые народы и племена вторгаются в мир совести, перенимают обычаи, да не все. Живут мирно, да не долго. А со временем зачинают войны, покоряют приютивших и, стыдясь содеянного, лгут о прошлом. Вот уже и германцы толкуют, что они испокон веку жили здесь, а наши деды всего лишь рабы.

Так же поступают и латины. Город Мир читают по своим правилам как Рим, и стал град наших прадедов Римом. Также и Мекленбург. Был Микулин бор, стал Мекленбург[15]. А о русских забыто. Всюду ложь!

— Ты о чём? — спросил согревшийся Глеб, которого клонило в сон. Слишком долго сидел в стылой клетушке, тепло расслабляет. Нет желания спорить.

Руки грязны. Под ногтями тёмная корка, и он стыдливо убрал их, кутая в рукава. Больше всего мечтал сейчас о доброй бане, а не о разговорах. О ковше пива, а не о мудрых проповедях. Или ему не всё равно, что было ранее и как чинилось до Рюрика?

— О том. Твой прадед Акакий Синеус, не так ли? Так ведь и мой. И призваны мы на Русь, чтоб отразить пришлых, иначе для чего? А вместо отпора ты принимаешь обычаи Византии? Строишь державу по чуждым законам? Данью облагаешь меня? Соседа? Опомнись!

— Дак, я не первый. Был Святослав... или снова ложь?

— Святослав. Святослав воевал Хазарию! Святослав ходил к Царьграду! Не на своих наживался, а стервятников тревожил! Куда тебе до Святослава? Родом клянусь и матерью Макошью, что после первого же похода на Царьград в ноги тебе поклонюсь и выплачу дань. От сердца. Только не осилить тебе похода. Хлябок ты... Глеб. Потому в моём княжестве я хозяин, и я решаю, как жить-ладить, каким богам кланяться. Вы, пришлые, мне не указ.

Вновь наступила тишина, и Глеб лишь сопел, возмущаясь оскорблениями, но что сказать, не знал. Ибо после таких слов отвечают добрым ударом, а ему поднимать руку на Рогволда — нелепость. Это как морёному кабыздоху кидаться на матерого волка, проломившего стену овчарни.

По ступеням деревянной лестницы кто-то поднялся, в дверь постучали и, не дожидаясь ответа, вошли. Слуга безоружен, поясок прост, ножен не видно. Смотрит удивлённо. Словно не верит тому, что говорит.

— Там послы от князя киевского. Говорят, сваты!

Рогволд откинулся в недоумении и переспросил:

— Чьи послы? Какие сваты? Шутить вздумал?

— Дак от Владимира... Владимир сватов шлёт. Рогнеду просят.

Рогволд резво прошёл к оконцу, привычно приподнялся, чтоб разглядеть двор, и зло рассмеялся. Нехорошо звучал смех хозяина, Глеб даже плечами передёрнул, как от озноба. Видно, настроение Рогволда изменилось, благодушие отступило, появилась упругость в походке, стремительность в жестах. Глеб глядел на него молча и ёрзал от нетерпения. Хотелось понять, что за новости, увидеть приезжих, неужто Владимир и вправду решил свататься к Рогнеде? Владимир, надо же, не Ярополк.

— А хитёр сын Святослава, да? — Рогволд обернулся к Глебу и подмигнул, радуясь неведомо чему. — Не спешит бросаться на стены, или дядька не люб? Зато прослышал про мою красавицу. Сватов прислал. Ловок...

Князь подал знак слуге и негромко приказал:

— Веди сюда. Пока суть да дело, кличь Рогнеду. Ей замуж, пусть послушает.

Слуга закивал дятлом и мелкими шажками вышел из горницы. Только ступеньки заскрипели.

Глеб покачал головой, не веря услышанному, и это не укрылось от хозяина.

— Да, худо твоё дело. Пока ты мне твёрдость выказывал, стол принял Владимир. И куда ты теперь? Кому ты нужен, князь без силы, без дружины? Мог примириться с вольностью Полоцка. Вернуться в Киев — глядишь, твоих сватов принимал бы нынче, а не Владимира. Ярополк-то твой сын, верно? Ох, и удал ты по части девок... всюду поспел.

И он подмигнул Глебу как сообщнику.

Глеб отвёл глаза, радости пока мало. О Владимире думать не хотелось. Ни одной светлой мысли не находилось, как ни ищи. А более всего разили слова о Ярушке. Сын не спас, не выручил. Не прилетел, услыхав о беде. Может, и неразумно ждать такой прыти от молодых, до Царьграда вести добираются месяцами, но отчего же Владимир здесь? Этот как сподобился? И все труды теперь прахом! Хотя... как знать. Если сосватает дочку Рогволда, то и его — законного князя киевского — освободит. Кто же не дарует свободы пленникам в день великой радости? Но свобода Глебу — это стол киевский. Иначе кого освобождать? Просто родственника? Дядьку? Приезжего из дальнего Изборска?

Макар уже не рад затеянному. Дорога измотала. Промёрзли.

Но холод, он давно это знал, берёт только того, кто не видит впереди тепла. Если скачешь в самую злую метель да знаешь, через версту-другую будет хутор и жаркая печь с подернутыми сизым пеплом углями да чаркой тёплого молока, то и мороз отступает. А не ведая, когда конец напасти и снегу, легко замёрзнуть, ступив два шага от дома.

Так и с ним. Сам взялся сватать дочь Рогволда. Сам уговаривал Владимира. И верил в задуманное. Но то в городе... а пока ехали, пока пробирались через земли чужие, принимая настороженное внимание ратников полоцких, пока мёрзли у стены, ожидая милости, мысли изменились. На душе темно. Не хотелось отступать, и он подбадривал себя, вспоминал Владимира и утешался тем, что делает доброе. Для всех. Ведь обойти ратоборство — благо. А особо для Владимира. Куда ему сейчас воевать? Того и гляди, Ярополк явится или Претич вздумает бузить.

Да, надо выторговать дочь, выпросить руку Рогнеды. Всё к лучшему, если сладят. И перво-наперво надо держаться молодцом, отогнать страх. Опыта нет, никто из бывалых сватов, соратников Претича, с ним не отправился, смеялись да пальцем тыкали. Приходится всё вершить самим. Опереться не на кого. Но надо держаться... страх плохой советчик. Если думать о страшном, нечего и огород городить. Рогволд, конечно, может и в поруб кинуть, к Глебу. Ему не впервой. Но надо гадать... князь тоже боится. Для Рогволда они, молодые и звонкоголосые, глупцы, таким что жить, что помирать — всё едино. Молодость не верит в смерть, оттого и беспечна.

Да. Нужно глядеть гордо, не мяться, как селянин на пороге постоялого двора. Отринуть сомнения! Он первый друг князя киевского. Сват! И должен добыть невесту. Ещё неведомо, что там за молодка... может, слабосильная да худая или непомерно распухшая на блинах да каше. Да он для хозяина тоже опасен. Кто, как не сват, способен ославить невесту на всю округу?

Утешая себя и нашёптывая глупые присказки первых слов, он шагнул к дверям и подмигнул соратникам. Мол, не робей, своё не упустим!

— Подарки неси, как рукой махну, — велел он слуге, что вёл гостей к Рогволду.

На подарки в немалой мере уповал Владимир. Саблю с украшенной самоцветами рукоятью отдавали князю, хотя клинок был редкостью, попал в руки друзей после памятной ночной схватки на границе с Согдией. Но раз такое дело, махнули рукой. Воин оценит. На то и полагались.

В горницу вошли гости. Три молодых свата и слуга, тот самый, что докладывал о послах.

Одного Глеб знал. Макар — телохранитель Владимира, черноглаз, скор на слово, смешлив. Других видел впервые. По гостям заметно, устали с дороги, грязь счистили второпях, но наледь крепко держится на полах одежды, блестит, оттаивает в тепле. Сапоги оставляют мокрые следы на досках сухого пола.

— С поклоном к тебе, князь полоцкий, от князя Владимира, — сказал Макар, принимая на себя первенство в компании сватов, и поклонился. Низко, картинно. Так не кланяются в жизни, тем более противнику.

— С поклоном и великой просьбой, — поддержал Макара второй сват и зачастил, по обычаям, прибаутками, намекая на дело свадебное. А Глеба как бы и нет в горнице. О преступном похищении — ни слова!

— Слыхали мы, что у вас есть ключница да ларёчница, а токо не своему отцу, а чужому молодцу. Не о том просим, что вы думаете, избавляем от печали, ибо ведомо: девку замуж выдать — не пирог испечь.

— Знамо, вы ждали купцов из заморья, а тут жених из задворья, но ведь не зря говорится, брагу сливай, не доквашивай, девку отдай, не доращивай, — снова вступил Макар и улыбнулся Рогволду, силясь понять, как недобрый хозяин принимает сказанное.

— Что скажу вам, гости, — нехотя усмехнулся и Рогволд, — не таю на вас злости. Да только быт наш мелок. Чем привлекла вас моя дочь? Приданого гребень да веник, да вот, алтын денег.

В светёлку вошли слуги, не спрашивая, накрывают стол, скатёрка, украшенная вышивкой по краям, легла на столешницу как литая, следом кувшин пива, чаши, миски с закусками. Пока гости приглядывались к снующим слугам, в горницу вошла Рогнеда. Её не спутаешь с девками, платье хоть и не вычурно, а приукрашено, где висят жемчужинки, где цветная нить вплетена, и лежит на невесте ладно. Да по лицу девушки не скажешь, рада ли гостям, — прошла к отцу и присела подле.

— Жених да невеста парочка, что баран да ярочка, — в тишине молвил второй сват, прикипев очами к красавице невесте. Слуга рассмеялся. Зажимая рот, выбежал на лестницу, дверь-то нараспашку, торопятся со снедью, суетятся. Стало быть, свою госпожу ярочкой никак не мог вообразить, чудному удивился, не сдержался.

— Ярочка? — спросила Рогнеда.

Макар рассматривал её исподтишка, запоминал. Улыбка лёгкая да холодная. Может, оттого что зубы слишком белые, с оттенком голубизны, как вечерний снег. Волосы темны, как у отца, а кожа кажется нездорово светлой, неживой. Лоб высокий, лицо миловидное, но заметно — не рада событию. Кажется недовольной. На неё устремлены взоры всех собравшихся, а она лишь отцу внимает. Глядит свысока, нисколько не волнуется, видя сватов. Отвечает с вызовом:

— Какая честь. Да только зря вы приехали в наш хлев, киевляне. Мы хоть и живём в глуши, а всё ж князья. И снимать сапоги холопу я не стану...

Сказано негромко, но все слышали. И Рогволд первый. Он и отозвался раньше других.

— Не дури! — упрекнул дочь с угрозой, и та тут же взвилась с обидой. Вскочила на ноги.

— Не ты ли говорил, что мы соль земли? Наследники Синеуса, Трувора. И что, отдашь меня сынку ключницы? Лишь бы в Киев? Никогда!

Встала и глядит в глаза отцу. Как будто и нет гостей. Кто они для такой красавицы? Слуги... и только. Мало ли она видала слуг? Макар передёрнул плечами и с улыбкой, далась она ему нелегко, не заметил, как примёрзла к губам, посетовал:

— Балованная дочь, да то не беда. Слюбится, стерпится. Что любовь не свяжет, то дети спеленают.

— Балованная? — эхом откликнулся Рогволд и зло прищурился. — Ты, сваток, прикрой роток. Говори, да не заговаривайся.

— Дак, наше дело сватать, — вступился за Макара третий, молчаливый, сват. И поклонился невесте, видимо не зная, что ещё сказать.

— Не в полон отдают, а замуж берут. — Макар выдержал взгляд Рогнеды и повернулся, чтоб подозвать слугу с подарками.

— Вот тебе помои — умойся, вот тебе онучи — утрися, вот тебе моё слово — подавися! Не пойду за холопа! — звонко крикнула Рогнеда и выбежала из горницы, не поклонившись сватам. В недоброй тишине шаги её быстро прошелестели по ступеням.

— Горячей невесте подле жениха место, — натужно выдавил второй сват. И умолк, на лбу высыпал пот, но он не решался вытереть, стоял перед хмурым Рогволдом и ждал.

Все ждали, что решит отец. Велит вернуть дочь или выйдет следом за ней. Ждали, что он поправит дело, спасёт их от позора и неизбежной беды. Ведь каждому ясно, сватовство не цель, а средство против войны. Выходит, неудачное?

Макар не стерпел, шагнул к Рогволду и сказал без показной игривости, устав скоморошничать:

— Князь, мы не потешники. Дело серьёзное. Владимир тебе предлагает мир. А детские глупости о холопах... так кровь у всех красна.

— Кровь сулишь? — понял на свой лад Рогволд. Он напряжённо глядел на Макара, но думал о дочери, потому и не вник в сказанное. Оскорбился. Вспыхнул. — В моём доме да мне же угрожать?

Макар побледнел, но не отступил, не попятился. Ответил, с трудом выдерживая взгляд разъярённого хозяина:

— В твоём доме, верно. Но и твой дом на земле русской, под рукой великого Киева. Владимир...

— Что Владимир? — наливался неудержимой яростью Рогволд. — Князь киевский — Глеб. А Владимир — сопляк, конокрад. Холопьи обычаи и в Киеве не кинул. Потому решено — свадьбе не бывать, это запомните. Помолчи, посланец, если голова дорога. А ещё передайте...

Но Макар не собирался молчать. Он столько надежд вложил в сватовство, столько насмешек перенёс в Киеве, когда обсуждали предстоящее дело с Претичем, что не мог смириться с крушением. Не удержался.

— Прежде чем гнать, подумай. Что важней, люди или норов дочери? Девке попала шлея под хвост, а ты готов и воз опрокинуть? Она нынче ругается, завтра пожалеет. Да поздно будет... Или решил Глеба приручить? Он любое подарит, даже то, чего не наживал. Знамо, брюхо своего просит. Только кто его примет в Киеве, раба бесхребетного?

Макар презрительно покосился в угол, где молчал, нахохлившись, Глеб, посеревший, хворый, расплющенный. Таким Глеба не помнил.

— Пожалеет? — Неведомо отчего, Рогволд видел в Макаре угрозу. Принимал его слова, слыша лишь приближение войны. — Поздно будет? Так ты явился меня сечей пугать? Отвечай как воин... если уж грозишь. Глянем, чего стоят твои посулы. Князь — раб, а ты кто? Отвечай!

Побледневший от ярости Рогволд стоял перед Макаром, и в руке подрагивала сталь. Как выдернул клинок, никто и не углядел. Мигом справился. Воронёный обоюдоострый кинжал с выгнутыми вперёд усами казался тонким и длинным. Чужой работы, русские оружейники ковали широкие лезвия, точили чаще одну сторону.

Макар дёрнул рукой к поясу, но сабля осталась внизу, в светёлку не допустили оружных.

— Что, посланцу оружие в тягость? Или скажешь о долге хозяина? — наступал на Макара Рогволд. — Будешь просить милости? На колени... холоп! Девке... Моя дочь тебе не девка!

Макар глянул на друзей, но никто не нашёлся с ответом, не решался удержать князя. Боялись сделать хуже. На лестнице толпились слуги, спешили на голос хозяина.

— Я дружинник Владимира, а не холоп. Убей, если сможешь, но не черни! Подлое дело не принесёт чести! — ответил Макар. И, отступая к дверям, крикнул: — Смотри, Глеб, поддашься врагу, вовек не отмоешься. Не то что в Киеве, в Изборске не примут...

Рогволд, взбешённый неповиновением Макара, уже не мог остановиться. Улыбка, так и не покинувшая лицо свата, выглядела насмешкой над хозяином. Слова о враге и совет Глебу вызвали новый приступ ярости. Князь дёрнулся вперёд, взмахнул рукой и прохрипел, давясь гневом:

— Подлое? Я — враг? Кто ещё хочет сосватать мою дочь? А? Кто-о?!

Макар, не успев прикрыться рукой, не надеясь защититься, вздрогнул от удара в грудь.

Упал. Свернулся в калачик, опираясь плечами о дверной косяк, некоторое время дышал часто, с силой, а потом враз стих.

Так и умер, не поверив злому умыслу. Только сейчас стало приметно: невысок и щупл телом первый сват Владимира. Как подросток, застигнутый внезапным сном, остался у порога упрёком хозяину, поднявшему руку на безоружного.

А сваты скатились по лестнице и бросились к лошадям, не веря в собственную удачу. Все ждали, что Рогволд решит их судьбу одним словом, выкрикнет из оконца и... ратники поднимут неудачливых сватов на копья. Всего одно слово — и они станут такими же, как Макарушка, тихими и неподвижными, безучастными. Скоро застынут в лужах грязной крови, на снегу, затоптанном лошадьми, среди прелой соломы и серых клочьев собачьей шерсти.

Утром Владимир принял Калокира.

Вынужден был принять, не успел ещё сложиться порядок, согласно которому князь встречается с гостями или откладывает беседу. Не оброс ещё писцами, приближёнными советниками, тайными сподвижниками. Потому Калокир вошёл в горницу до завтрака, поклонился и, не помышляя даже сесть, попросил:

— Князь, позволь приветствовать тебя первым! Надеюсь, Византия поздравляет ранее иных!

— С чем поздравляет? — вскинул брови Владимир.

— Как? А присяга верности? Ты — великий князь киевский. Ты. Но время необычное, потому буду краток. Владимир, будь нам другом! Стань опорой и смело черпай всю мощь Римской империи. Ибо мы привыкли воздавать по заслугам, как друзьям, так и врагам.

Владимир впервые видел Калокира вблизи и был приятно поражён прямотой посланца, в котором угадывал воина, отчего уважение к византийцу возрастало. Хотя он не успел отдохнуть и события последних дней перевернули всю жизнь, всё же разговор не оставлял князя равнодушным. Немного смущало, что одет просто, а на плечах Калокира богатая ткань, опушка меха. Да и говорить с посланниками надо мудро, он правитель, не знает установленных правил, но тема окупала все потери.

Вскоре Владимир заметил, что разговаривает с незнакомцем слишком открыто, принимая его как старшего брата, что ли. А верно ли это? Посланец империи лелеет свои планы, что ему трудности киевлян, ссоры наследников?

— Нет, князь, — с улыбкой сказал Калокир, — империя лишь тогда стоит крепко, когда верна своим друзьям. Мы не обещаем золотых гор, а что обещаем — исполняем. Пример — твой дядя, с ним не ладили. А кто на том поживился?

Византиец выждал и ответил:

— Хазары. Не спеши судить, Владимир. Легко понять, ты связан с хаканом, хазары помогли войти в столицу! Но не отвергай дружбу! Если когда-нибудь у тебя случится беда и хазары не помогут, помни, есть великий Царьград! Подумай об этом... ты молод, поэтому осмелюсь сказать прямо, будь осторожен! Смотри, как бы помощники не превратились в господ, а ты не стал послушным орудием.

Разговор становился интересным, но Владимир уже замечал знаки Крутобора, призывающие к завершению встречи. Едва Калокир вышел, товарищ сообщил:

— Сваты вернулись. Рогволд убил Макара кинжалом. Безоружного. Слышишь? Сперва Рогнеда отказалась, мол, ты ей не пара, холопский сын. Потом уж князь взъярился, Макар ему мир предлагал, да не в добрый час.

Владимир молча подошёл к окну. Прижался лбом. Ледок ещё держится, покрывает стекло, как поверхность воды в полынье. К центру тоньше, по краям густо, крепко. Так же холодно стало на душе. Всё оборачивается против него. Надо воевать... снова впереди кровь и противоборство. Нет другого пути. Надо выступать на Полоцк!

День, не успев начаться, обрастал противоречивыми, тяжело совмещаемыми нуждами. Разговор с купцами да мастеровыми едва не вылился в новую свару, Владимир не любил, когда с ним разговаривают как с подростком, а купцы примерялись к нему именно так, мол, мы-то знаем, что почём, нас не проведёшь, так что изволь... вот изволь, как раз не устраивало юного князя. Ибо во всех бедах он винил не хазар, стоявших на княжеском дворе до последнего, а разбушевавшихся горлопанов, неведомо с чего собравших толпы.

— Что вы твердите о крови?! — гневно вопрошал он. — Или считать разучились? Кровь моего отца, убитого на ваших глазах, кто счёл?! Или вам неведомо, что князя убили? А скажите на милость, воевода Брус мог стать князем без крови? Все присягали б ему? Если да, то чего стоит ваша верность? Если нет, то сколько крови могло пролиться? Выходит время тихой воды миновало. Хватит спорить, давайте сообща стоять. И скажите мне честно: сколько оружья может изготовить Киев? Мне нужны и мечи, и щиты, и всё, что ратнику впору! Близится великая смута. Пора бы вам, мудрые отцы, понять: или мы выстроим державу, или погибнем. Что, не правда?

— А кто ж заплатит, князь? За сталь? — спросил купец, поведя рукой в сторону мастеровых, мол, мастеров хватает, а серебро где? — Придёт Ярополк и твои долги отринет?

— Я заплачу! — ответил Владимир. Ответил уверенно, как о решённом деле, хотя понятия не имел, где возьмёт нужные суммы. — Ярополк не поспешает к Киеву. Видно, в Царьграде теплей.

Во время завтрака обсуждали ближние планы, стараясь всё предусмотреть, ничего не забыть и, конечно, забывая многое. Свои ошибки Владимир списывал на усталость, ведь он действительно варёный, сам не знает, за что хвататься.

— Уходим на Полоцк, нынче же! — Он поднял руку, призывая к тишине. — Крутко, останешься здесь. И Ким тоже. Боюсь, если все уйдём, не вернёмся, запрут ворота! Держитесь! А нам нужно спешить...

— Сколько воинов оставишь? — спросил Крутобор.

— Твою тысячу. Зато к Полоцку выйдем с малой дружиной Претича, уведём недовольных. Думаю, в походе оботрёмся. Неполные пять тысяч не много, но и не мало!

— А сено? — подумал в голос Ким. — Сам знаешь, как ползут обозы... Ты не разобрался с казной, платить за припасы тяжело, но нужно. Пора следить за деньгами, не то растащат, князь! И Претича надо спросить, рать на нём!

— Ответит он, как же! — фыркнул Савва. — Был воевода, а стал кем? С чего он кинется помогать? Нет, это не дело.

— Что? — не понял Владимир.

— Не спеши с походом. Не горячись, — твёрдо ответил Савелий. — Рогволд не прост. Тебе бы с ним дружить, а не ратиться. Он, как и ты, за святое держится, за старые порядки, обычаи. Хочешь, сам поговорю с ним? Выиграешь время... подготовишь поход. Замёрзнуть в поле легко, да проку мало.

— А ведь верно, — поддержал Савелия Ким. — Гнев плохой советчик. Отложи поход. Укрепись у власти. Вон Претич да Митяй рады-радёшеньки, что так обернулось, а ты им город оставляешь? Что тысяча Крутобора против горожан? Сомнут.

Владимир не ответил. Прошёлся по горнице, приметив паутину в углу, прыгнул, смахнул рукой, как будто ничего важней сущей безделицы сейчас не было. Обернулся к друзьям:

— Макара похороним. Ты прав, Савва. Сам не знаю, за что браться. И всё криво выходит... Ещё не ведомо, что Улгар скажет.

Но наёмники не порадовали. Явились на зов, но после усмирения бунта не рвались в дорогу. Видно, снежные поля не радостны хазарам.

— Да, Владимир! — мягко кивает Улгар. — Деньги нужны. Воинам душу греет сущая безделица.

Хотя он говорил с почтением, Владимир понял, это не просьба, а пожелание всех наёмников, без оплаты не будет рвения. Ему княжество смысл жизни, им — лишь возможность наживы!

— Серебро будет! — сказал Владимир. — Если не успеем до Полоцка, то уж после...

— Нет, Владимир, найди сейчас, — умоляюще вскинул ладони Улгар. — Очень нужно... тебе поверят! За тобой пойдут! А иначе...

— Что иначе? — недружелюбно спросил Крутобор.

— Слыхали мы, как из Киева варягов провожали, в ладьях без весел! Слыхали... воин опасается обмана!

В горницу без стука вошёл Претич. Насуплен, сердит, привычно топорщит бороду, зло сжимая губы.

— С чего это мои воины выступают на Полоцк без воеводы? Владимир?

В наступившей тишине слышно недовольное сопение Претича. Владимир покосился на товарищей и пожал плечами:

— Ты же хотел уладить с Рогволдом мирком-ладком. Ан не вышло. Надо брать город. Иначе найдутся и другие, откажут в дани.

— Что ты мне толкуешь, как дитяти? Я спрашиваю, кто на челе пойдёт? Ты?

— Могу я. Хочешь сам вести ратников, веди. Мы подойдём позже. С деньгами разберусь, и выйдем... — Владимир недовольно поглядел на Улгара, но не стал объяснять Претичу суть неладов.

— И поведу, — упрямо заявил Претич. — Мы к походу давно готовы. Обозы сегодня же выйдут.

Едва Претич оставил молодых, Савва тихо расхохотался, прикрывая рот кулаком.

— Ты чего? — удивился Крутко.

— Ничего. Так. Мы боимся, что Претич город запрет, а он боится отдать Владимиру свою силу, дружина для него всё! Что он без дружины? Вот и выступит на Полоцк. Оказывается, можно и упрямца заставить плясать под свою дудку.

— Рано радуешься, — вздохнул Владимир. — Теперь начнём тянуть вожжи. Каждый в свою сторону. А дело предстоит занозистое.

Глеб исхудал до уродства. Ранее не замечал, а как отвели в баню, впервые за два месяца, глянул на свои мослы, на обвисшую кожу чрева, покрытую серебряными трещинами, и ахнул. Нет, полное брюхо тоже не шибко красиво, но хоть ядрёно, а тут? Колени выкатились громоздко, ногти свернулись и пожелтели, мужское богатство вяло, съёжилось от холода в предбаннике в желудёк, ей-богу меньше жёлудя. Порты свалились, и пошёл смрад. Обстирывать Глеба никто не торопится. Пленник и есть пленник.

Да, время в плену тянется невыносимо тяжко. Муторно тянется. Как ни подгоняй дни и ночи, как ни моли судьбу, чтоб перебросила тебя с берега печали в будущее, ползёт неспешно, как хромой калика по разбитому шляху.

Молодые не вызволили. Ярополк не привёл войско, не выпросил помощи у ромеев, как мечталось Глебу, да и Владимир не торопится мстить за убитого. Сватанье обернулось смертью, а им горя мало. Теперь надежды нет. Потому и уступил Рогволду. Потому и подобрел хозяин. Позволил баньку перед освобождением.

Глеб стряхнул тошнотворную рубаху, порты и босой, нагой вошёл в баню. От пара вскоре стало плохо, слабость одолела, голова кружилась, и жар разрывал грудь, вынуждая сердце колотиться часто и гулко. Красно перед очами. Красно. Пелена как летом, на жарком лугу, когда рванёшь вилами охапку сена через силу да охнешь от натуги.

Присел низко, хотя всегда взбирался наверх, да ещё звал помощника с веником. Уставился на разом взопревшее волосатое бедро, на пот, каплями стекающий со лба, капли падали на ноги и оставляли светлые разводы на грязном теле, и задумался о скверном.

Он уступил бунтовщику. Он — великий князь — сдался. Потому что жизнь есть жизнь, она всяко поворачивается. Никому не мостит тёплого гнезда, а норовит ударить под ребро. Так и его... пленили. Держали в темнице почти два месяца. Сбился считать. И каждый день, каждую ночь терял крупицу надежды. Ждал, верил, да не осталось веры. Кто посмеет его упрекнуть? Рогволд силён, ему не страшен ни Претич, ни молодой Владимир, вон как приголубил свата Макара. Не успели и оком мигнуть.

Вот она жизнь. А праведный гнев, слова о твёрдости, княжеском величии — байки для сопливых. Какое величие сидеть в задристанных портах, жрать щи из гнилой капусты да выслушивать назидания? И главное — чего ждать?

Твёрдость? А сколько она выстоит, твёрдость? Он выстоял и неделю, и месяц, смотрел, как время сточило луну в узкий кривой клинок, сквозь щель в окошке всего месяца не видать, лишь половинку, да не верил в отступничество. Но ведь от него отреклись. Отступились. Никто не спешит сокрушать Полоцк. Чего ж теперь...

Смывал липкое месиво с тела, скоблил неповоротливо, удивляясь слабости, а ведь сам просил баню. Да, ждал как праздника. Но получил сердцебиение, тошноту, зыбкость.

Выбрался нагой в предбанник, не стыдясь прислужника Горбаня, схватил пиво, прокатилось холодом по горлу, так что кадык скрипнул, как старая дверь.

— Не спеши, Глеб, — усмехается тёмноокий молчаливый Горбань. — Нутро застудишь. А тебе воля... вон, князь велел одеваться.

Глеб и не разобрал, что за пиво попалось. Дивное пиво, необычное, или так сдаётся от голода? Во рту враз онемело, язык стал неповоротлив, словно глины напихали за щёки.

— Одеваться?

Глеб принял чужое платье, пусть уж тешатся, своё нестирано, можно выйти из темницы и в чужом. Добро хоть шубу оставили. Соболя знатные. Подарок изборчан в годовщину княжения.

Не помня как, добрался до Рогволда, тот уже ждёт в кругу слуг, да все в бронях, все в кольчугах. С чего это? Или решили проводить до Киева?

— Глеб, ты волен, — громко сказал Рогволд и улыбнулся устало. Будто он сидел в порубе, а не пленник. — Одно прошу, поднимись на стену да скажи о договоре. Своим скажи. Претич внизу. Ждут.

Слуги помогли Глебу взойти по мёрзлым ступеням на стену. Распаренный князь не ощущал прохлады, только шуба шевелилась на ветру.

Сам никогда не любил высоты. Не то что боялся, а не любил. Чего лазить по стенам, как малец, которому каждую вишню надо ободрать, каждое гнездо разорить, каждую стену одолеть без лестницы? Высоко. Поднимался, нетвёрдо ступая, но помогали слуги, Горбань придерживал.

Глянул вниз — верно. Стоят ратью дружинники киевские. Лица утомлённые. Щиты. Копья. Приспели, значит... спасать... да припозднились.

Птицы проклятые взвились из-под ног. Голубиный помёт даже здесь, на стене. Замёрз на щербатом, сточенном солнцем снегу. Им всюду место. Крылья... Воля... Вот и он нынче волен. Как птица?

Может, не слушать Рогволда? Глебу стало смешно. Легко на душе до звона, тихого звона капели на солнечной стороне стены. Снежный намёт щербатится, что ночью леденеет, днём пронзают горячие лучи. Капельки срываются вниз, звонко бьются о ветви ив, о кустарник, но их Глеб уловил, а ржанья конницы не отличал. Странно. Слышал всё иначе, и время текло иначе. Голоса внизу слышал, а Рогволда нет. Замечал птиц, взмахи крыльев, разлапистые перья хвоста, а ступеней под ногами не мог углядеть, цеплял за ледяные бугорки на снегу. Мысли текли своим путём, и князь следил за ними как посторонний.

Кто помешает ему взлететь сейчас в синеву неба. К зимнему солнцу. Вслед за птицами. Лёгок после бани... легче пёрышка. Ног не чует. И чего он боялся стен? Высота — просторна... всем места хватит.

— Глеб, скажи о нашем уговоре, — просит сзади Рогволд. — Успокой дружину. Два слова молви и ступай... расстанемся без злобы.

Чего он хочет?

Да разве это важно? Теперь? Когда он — свободен? Сказать... кому? Что? Какой уговор? Вон светлый голубь принял лучи солнца, мелькнул на фоне серого облака, как искра, а следом собратья. Искры... красиво-то как... благолепно... в синем небе не так приметно, а на серых облаках, когда солнце сверкает на белой грудке...

Надо также... взлететь... взле-те-еть... искрой к свободе. Сейчас...

Претич стоял под стеной и ждал обещанных Рогволдом наказов князя Глеба. Сказал — всё решено, отпускает пленника без крови, без сечи. Оно и к лучшему. Терять дружину на стенах не в радость.

Рать притомилась. Поход — всегда труд. А по снегу, по разбитым дорогам, тронутым оттепелью, когда влажные комья норовят налипнуть на полозья саней, когда мокрота всюду, и подавно. Уж час можно и выждать, послушать, о чём с Глебом столковались. Время было — значит, Рогволд снова опередил киевлян, уладил по-своему. Уладил. Заморил Глеба, тот и отдал спорное, кусок дани Киевом потерян.

Эх, чего вздыхать? Чужое теперь всё, чужое. И Владимир чужак, и прихвостни его наёмные, так и хлопотать нечего. Людей калечить на стенах незачем. Пусть сам берёт город, мстит за свата, пусть. А мы выслушаем Глеба, покорно голову склоним, да и отправимся...

С Глебом легче столковаться. Особо после плена. Укатали Сивку крутые горки. Лучше уж с ним коротать век, сколько судьба даст, чем Владимиру подтирать кровавую юшку.

Претич поглядел на дальний обоз.

Спешат. Люди молодого князя подоспели. Рать наёмная догоняла дружину, хотя вышли поздней. Где-то исхитрился паршивец разжиться деньгами, или тратит дань щедрой рукой, не помышляя о предстоящем? Уплатил наёмникам, уплатил. Вот и катят к Полоцку.

Забавно поглядеть, как столкуются Глеб да Владимир. Как старый пёс будет отбиваться от молодого щенка, успевшего вкусить власти. Негоже радоваться чужим сварам, он ведь христианин, но сдержаться воевода не мог. Допёк его Владимир, допёк.

В смерти отца упрекнул, разнюхал что-то тёмное и валит с больной головы на здоровую. А ещё хуже, что новый князь напрочь не признает христианство. Христа не почитает. Слушает советника Кима. Хазарина. Нашёл пророка. Дурачина бестолковая. Шлялся по землям хазарским, нагляделся... теперь и здесь станет чинить, как враги. Как тёмные идолопоклонники. Вместо жизни ладной, с одним богом, с любовью к ближнему наворотит...

Чего наворотит Владимир, Претич не знал, но чувствовал, добра не будет. Он самому себе не желал признаться, что правда об убийстве Святослава задевает его за живое. Стыдно. Но признать свою вину старый воевода не мог. Стыд прятал. Глушил ответными упрёками в адрес юного правителя и находил немало грехов. Если приглядеться, у каждого их довольно. А у того, кто даёт тебе указы по праву старшинства, по праву крови, а не в силу собственного опыта или умения, тем паче. Указующая длань всегда в тягость.

Но вот зашевелились на стене. Отступили стражники. Показался Рогволд, свита, а там и Глеба подвели.

Шуба расхристанна, князь стоит, как пьяный. Страшен Глеб. Лицо нездорово, покрыто красными пятнами, а глаза слезятся, даже издали видать. Словно готов рыдать в умилении. Как же, рать пришла, нынче будет волен. О том и сказать намерен.

Снизу не слышно, что Глебу втолковывает Рогволд, что подсказывают советчики полоцкие, заметно лишь, что князь растерян. Глядит мимо... видит своё. Высматривает не слуг внизу, в строю со щитами, не соратников, а своё. Бог его ведает, к чему глаз прикипел. Голуби, что ли, отвлекли?

Рогволд выступил вперёд и крикнул, указывая на Глеба:

— Князь Глеб и я, слуга полоцкий, пришли к согласию. Миром решили. Нет меж нас вражды. О том и скажет великий князь киевский. А виру за убиенного свата заплачу. Как и должно. Вот...

Рогволд отступил и повёл рукой, призывая Глеба подтвердить сказанное. Тут близ Глеба появился Горбань, что-то сунул в руку оробевшему князю, верно, чтоб промочил горло, но Глеб не принял фляги, отвёл руку и ступил вперёд к самому краю стены. Все притихли. Ждали правды.

— Та-ать! — Громко вымолвил Глеб непонятное. И снова шагнул вперёд.

Слуга с флягой успел подать Глебу руку, чтоб тот опёрся, всё же край скользок, но Глеб не принял помощи и двинулся далее. Поднял широкие рукава, распахнув расстёгнутую шубу, как будто в великой радости и... прыгнул вниз, беспечно ухмыляясь.

Фляга вывалилась и мелькнула следом, слуга не успел подхватить Глеба. Дёрнулся, да поздно. Хватали воздух и другие воины, тянулись к шубе, да разве пальчиками удержать? Миг, и нет Глеба на стене. Летучей мышью распластал шубу, тёмным пятном ухнул вниз к земле. К снегу и глыбам мёрзлого льда под стеной.

Рать молчала. Молчал и Претич. Только Рогволд ожил на стене, награждал слуг тумаками, кричал что-то злое, но в ропоте, охватившем собравшихся, его гнев терялся. Не разобрать. Да и не глядели на него. Сотни глаз прикованы к Глебу. К покойнику.

— Убился-а! Князь Глеб убился! — неслось заполошное завывание вдоль стены, и Претич поверил. Не видел ещё Глеба, вывернувшего голову, не спешил глядеть на разбившегося, а уже знал, не жилец.

Сдвинулись воины, шагали к стене, приглядывая за врагами. Но стрел не сыпалось. Полоцкие растерялись, ждали приказа. Потому к Глебу подошли спокойно, без суеты. Забирать тело позволяют и в ратное время.

В том, как лежал князь, как согнулись его руки и перебитый хребет, нет ничего удивительного, всем мертвецам безразлично, как они выглядят. Страшное позади, а до непристойного им уж дела нет.

Невозможно понять, куда спешил князь, о чём заботился. И только сверху, со стены, заметен страшный оскал коченеющей головы, мёрзлым глазам которой теперь открыто недоступное живым да зрячим.

Претич растерял прежнюю сноровку. Хоть и зол на Владимира, хоть и не люб ему меньшой сын Святослава, а уступил. Город нужно брать. Без покарания расползётся своевольство по земле, и все труды ратные пойдут прахом. Спорил через силу, для вида. А после махнул рукой:

— Ну, будет. Брать так брать, только не спеши с удалыми наскоками. Лезть на стену в гололёд — глупость и только.

Владимир кивнул и спрашивает невинно:

— Глупость. А как по уму? Пришли воевать, а дальше?

— А дальше слушай меня... — нехотя отвечает воевода. Потому что открывать свои тайны Владимиру не собирался, да вот пришлось. — Есть человек в городе, мой должник. Грешил ранее, виноват. Теперь отдаст сполна. Поможет ворота отпереть, разумеешь? Ночью войдём в город...

И верно, вошли в ночном мраке. Полсотни ратников, укутавшись в белое, притрусив снегом одежды, дождались Горбаня, должника Претича, и поползли к городу. Тихими волками пробрались в чужой стан, резали случайных встречных, глушили крики стрелами, снимали стражников сулицами и, к счастью киевлян, открыли ворота.

И вломилась дружина в Полоцк. Первой же ночью хлынула волна киевской ненависти. Начинать войну всегда непривычно, но смерть Глеба сняла преграду, отмела препоны сомнений, и в город входили мстители. Жалостливых не осталось. В холодном воздухе едва заметно кружил снег, а на улицах укреплённого города свистели клинки, пронзительно кричали женщины и пахло гарью. Огонь спускался вниз по улицам, охватывал терема зажиточных горожан, яснее всяких угроз показывая сражающимся, куда склонилась удача, кому она благоволит этой ночью. Много честных ратников стремилось сражаться, оборонять город, но вторжение уже преодолело черту поправимого зла, беда распалась на множество мелких очагов и катилась по узким улочкам, повергая самых твёрдых в растерянность. Так кухарка, слишком поздно заглянувшая в печь, видит лопнувший горшок, почерневшие до угольев комья прогоревшей каши и вздымает руки в бесполезном упрёке нечистым силам, вместо того чтоб выхватывать пропадающую стряпню. Поздно. Слишком поздно.

Город горел, город безнадёжно скулил, отбивался из последних сил, а сплочённой дружины оборонцев уже не оставалось. Ратное дело сурово. Гибли самые честные, верные долгу, а остальных вязали, сгоняли в сараи, лишали воли и оружия. Потому что так проще. Расколоть полено удобней вдоль мягкой стороны, минуя сучки. Сучки на худой конец сгорят, сунул в печь корявый раздвоенный обрубок и жди, затрещит смолистое дерево, займётся, на углях не устоит.

Так и с городом. Брали ночью, спешили, каждый знал наверняка, лучше всё отдать сейчас, чем мёрзнуть под стеной долгими днями и ночами, в надежде на слабость осаждённых.

Владимир и рад не видеть погром, учинённый в городе наёмниками, да не получалось.

И первые схватки, и первые жертвы, и первый штурм помнятся дольше, кажутся более яркими, чем многие последующие.

Страшно скрипел таран, которым вышибали ворота обособленных домов, причём мощное орудие передавали из рук в руки, грабить подворье могли лишь те, кто мучился с воротами, остальные спешили к следующему препятствию, повеселевшие, разгорячённые боем и предстоящим грабежом. Позднее он узнал, что всё добытое делилось старшими, но всё же жадность подстёгивала опоздавших, им хотелось найти свой сладкий кусок и ощутить вкус победы.

Помнится множество тел на площади у стены и немалое количество упавших вниз, сбитых стрелами, так и не сумевших проявить решимость и отвагу. Всадники прорвались к воротам и били стражу со спины.

Отличились наёмники, Владимир спешил войти с первыми сотнями, видел, как сражаются хазарские ратники, но видел и то, как они грабят.

А старая дружина, воины Претича, входя в открытые ворота, испытывала зависть к первопроходцам, торопилась наверстать упущенное. Город потрошили второпях, как голодные псы, ожидающие окрика хозяина. Да хозяин молчал. Владимир спешил с первой волной к терему Рогволда, Претич опасался потерять приверженцев, потому спускал им излишнюю жестокость и опустошения.

Помнился могучий мужик, униженно ползавший в снегу у собственного дома, на коленях, обрывавший лохмы рубахи на могучей груди молотобойца. Он не сопротивлялся, нет, скулил и рвал одежду, в то время как его дочь или жену насиловали в доме.

Владимир видел коней, хазары выводили скотину из сарая, но всегда оставляли одного, пусть старенького мерина, а оставляли, и в причитаниях мужика сумел разобрать просьбу вернуть каурого, каурого жаль хозяину, каурого, а не жену.

Этот уцелеет. И вскоре наживёт ещё! Владимир понимал, что желать смерти горожанину, даже пройдохе, глупо, но не мог отогнать назойливую мысль, повторявшую как заклинание: «Этот уцелеет! А смельчаки, отрезанные от дружины, зажатые на стене, — нет!»

Видел князь и девушек, которых мечтал когда-то любить. Красавиц с длинными косами теперь валили хазары, и странно было видеть обнажённые ноги, белые, скрываемые от взоров мужских, — широко распахнутыми, бёдра — испачканными сукровицей. Наёмники брали своё, с гордостью показывая соратникам розовые пятна на снегу — здесь настоящий муж лишил девственности желанную добычу. Он бы и в плен её взял, в наложницы, да князь не велел. Единственное, что смог запретить Владимир, — это брать полон. Торока ладно, что набьют в перемётную суму, то их. Скотина и лошади тоже, куда денешься, закон войны, без пищи не прожить, без лошадей не осилить походов, но торговать русскими никто не будет! Однако глаза тех жертв, тех девушек, испуганные и вопрошающие: «За что?» — он не мог принимать спокойно. Проезжал мимо, отворачиваясь, перебирая узду, разглядывая гриву коня, очищая её от пепла, словно и не было этих глаз. «Вот она правда!» Снова и снова крутилось беличье колесо. Вот. А кто виновник войны? Он? Или Рогволд? Или Рогнеда?

Но самое отвратное, что поражало Владимира, довелось увидеть в районах, доставшихся киевской дружине. Такой ненависти и злобы не выказывали даже хазары. Киевляне словно мстили Владимиру за приказ штурмовать славянский город, вымещая злобу на жителях, на мастеровых, на беззащитной скотине. Если хазары сгоняли коров в стадо, заботясь о собственном пропитании, то здесь резали скот, топтали кур, крушили сараи, насиловали детишек.

— Вы что творите?! — возмутился князь. Но его не слышали... в глазах людей бушевал пожар, и казалось, это не люди вовсе, а безумцы, жаждущие лишь боли и крови. Чужой крови.

У терема Рогволда стояли старшины наёмников, ждали Владимира.

— Жечь, Володко? — спросил Улгар.

Спросил сожалея, каждый понимал, что здесь скрыто настоящее богатство, но князь и верные дружинники толково укрепили двор. Кто войдёт, лишится головы, потому желающих бросаться на стены не видать.

— Стойте. — Князь бросил поводья, спешился и приблизился к передовому отряду. Щиты воинов густо унизаны стрелами. Понятно, у бойниц самые меткие ратники. Да и князь, верно, тут.

— Рогволд! — крикнул Владимир, выдвигаясь вперёд, на открытый участок, временами озаряемый сполохами пожара.

Поджечь одинокий терем не так сложно в разорённом городе, воины стащат горящие брусья, обложат стены и здание, сыпанут соломы, остальное довершит ветер. Вскоре защитникам доведётся отбросить оружие и тушить пламя. Задача непосильная, ведь в то же время враги норовят подкормить пожарище добротным деревом.

— Выходи! Ответишь за смерть Макара! Сразимся сам на сам! Остальных помилую...

Может, это была и детская глупость, может быть. Владимир не мог сказать, отчего решился вызвать Рогволда. Не успел понять, что толкнуло его крикнуть вызов.

Скорей всего, ужас разбоя переполнил душу. Слишком много смерти увидел за стеной Полоцка. Слишком много невинных гибло. А ещё слышался визг несчастных псов, которых не успокоить, которых некому спасти. Пропадут и псы, и лошади, и сбившиеся в углы овцы, если жечь терем. Несчастные животные сгорят по вине людей.

Владимир остро ощущал сейчас боль животных. Над ним с детства подсмеивались за привязанность к живности. Собаки первые друзья, гуси любимцы, а уж жеребят, мокроногих, едва вылизанных кобылой, он обожал безумно. Прижимался к шёрстке и светился от радости, часами мог лежать подле загородки и смотреть на них. Ровесники шутили, что Владимир лучше конюха понимает язык лошадей.

Шутки шутками, но он и сам замечал, что понимает животных. Чувствует нутром. И сейчас его проняло страхом и болью. Псы не опасны. Выпусти их, и разбегутся, ни один не бросится на людей. Ужас огня проник в собачьи души.

Но кроме псов в доме Рогволда были птицы. Соколы. Охотничьи птицы. И Владимир готов биться об заклад, что знает, где сейчас угорает соколиная семья, он и оконце приглядел, казалось, там мелькают перья обречённых пленников.

Соколы и страх. Это несовместимо. Он никогда не видел сокола испуганным. Загнанным. Как сейчас. Потому и решился... на поединок. Спасти невинных. Убить врага своей рукой. А другой награды ему и не нужно.

— Я выйду к тебе, сын князя Святослава, — отозвался голос из бойницы. — Если дорога честь отца... поклянись, что моим воинам и дочери даруют жизнь.

Владимир оглянулся на Улгара. Тот недовольно передёрнул плечами, как бы отметая саму мысль о милости. Зачем жалость? К чему? Ведь всё решено уже.

В проулке, у подножия холма, показались ратники Претича. Вскоре они подойдут, примут участие в штурме и разделе добычи.

— Выходи! Я клянусь, что твои люди будут живы!

Владимир отступил и шепнул Улгару:

— Нужен малый щит, лёгкий, буйволиной кожи. И вторая сабля. Не бойся, справлюсь.

— Зря ты это... — буркнул Улгар и подозвал воина. Распорядился насчёт оружия. Но Владимир уже не слышал возни за спиной.

Ворота медленно поплыли, в тёмную щель вышел человек в просторной рубахе, которая светилась вишнёвым светом, и оттого меч в его руке казался раскалённым, не успевшим остыть, так странно играли блики огня и свет прозрачной шёлковой рубахи.

Воины хазарской дружины сдвинулись вперёд, щиты замкнули полукруг, и в освобождённом пространстве оказались двое. Рогволд и Владимир.

Владимир кивнул. Его не обманули. Рогволд под стать Рюриковичам. Темноволос, крепок, смел.

Сбросив кольчугу, Владимир отказался от щита и обнажил вторую саблю. Меч в руке Рогволда порадовал. А ведь опасался, что князь выйдет с подарочной саблей. Тогда преимущество Владимира, лёгкость, терялось. Шагнул к противнику:

— Ты обещал виру!

Взлетела сабля, меч отбросил первый удар легко, даже небрежно, а Рогволд, князь полоцкий, смотрел куда-то за спину противнику, и недобрая ухмылка всё ещё кривила его губы.

Владимир повторил удар и вынужденно подсел, настолько мощно ответил враг. Отбив саблю, Рогволд ударил мечом без замаха, на возвратном движении, вложив в коварный выпад краткий шаг и движение локтя. Но и в этом случае взгляд Рогволда не переместился за Владимиром, глаза нашли цель где-то за спиной и казались застывшими, как зрачки слепого. Но при этом тело воина совершало грозную работу, двигалось, отражало удары, ускользало и вновь атаковало.

Владимир несколько раз внутренне охнул, его попытки достать врага провалились, а меч проходил так близко, что казалось странным — отчего не попал до сих пор по руке? Не отсёк кисти? Или Рогволд хотел нанести один удар, зато смертельный? Спасало одно — Владимир чувствовал страх сокола; страх или нечто подобное испытывал и хозяин гордой птицы. И страх, ужас, нечто неназванное вилось над князем полоцким, как пар над волосами распаренного бойца, как вездесущий запах гари. Страх врага — вот что крепило дух Владимира. Он правильно задумал утомить противника и прорваться с лёгкой саблей. Мечом-то крутить тяжелее.

Очередной ловкий выпад вынудил Владимира отступить, но вторая сабля снизу удивила Рогволда, ужалила руку с оружием, и поединщик выругался. Привык к тому, что левой саблей Владимир лишь отбивает атаки, как щитом, а тут — снизу, мельком. Чиркнуло, рана не смертельна, но ведь рука уже не владеет оружием. Надо перехватить...

Кисть ещё держит рукоять, но перебросить клинок в левую нет времени. Владимир со свистом протянул саблей по шее и проскочил вперёд, как будто спешил к воротам полоцкого князя. Как будто готовился забежать в распахнутую щель, где ждут Рогволда с победой!

Оглянулся.

Рогволд ткнулся коленями в затоптанное, рука всё ещё держала бесполезный клинок, после упал вперёд. И видно — не поднимется. Спасать поздно. Да и некому.

Ждать конца не мог. Смотреть на последние мгновения врага тяжелее, чем сражаться. Владимир махнул рукой, указывая приближённым на ворота, и велел:

— Сложивших оружие не карать. Пусть выходят. И клинок Макара найти мне! Все подарки найти! Там сабля звонкой стали...

Улгар кивнул и подошёл ближе, прикрывая князя щитом, что оказалось не лишним: со стороны двора слышались крики, внутри спорили соратники Рогволда. Могли найтись отчаянные головы. Всяко случается в пылу сечи.

Выходили, глядели с ненавистью, а иные со страхом, кто-то прятал глаза, страшась смотреть на мёртвого господина, но никто не обвинял Владимира, никто не злословил. Бросали клинки на землю, отступали неуверенно, опасаясь резни, ждали, пока свяжут руки. Повиновались. Все повиновались... кроме бледной, как сама смерть, дочери — Рогнеды. Она выбежала, отбиваясь от женщин, неумело натягивая тетиву, и даже успела пустить стрелу. Но не более.

Стрелу приняли на щит. В стороне от Владимира. Лук отняли. Разгневанную дочь князя полоцкого держали за руки, ждали, что решит он — повелитель и владыка, Владимир, сын Святослава. Уж теперь никто не оскорбит его упрёком, он, как и отец, вошёл в город в первых рядах, как Святослав, сражался рядом с простыми дружинниками.

— Говоришь, никогда не станешь женой холопа? — вспомнилось ему сказанное сватами.

Отчего вспомнилось? Слишком высоко вздёрнула подбородок Рогнеда, даже презрительную усмешку сумела выдавить. Отец погиб, а ей важно презрение показать. От этого кривлянья Владимир взбеленился. Ведь всё началось с неё, с этой дуры, не понимающей подоплёки сватовства, сути событий. С этой безмозглой самовлюблённой белоручки... стрелять она собралась. Тетивы не осилит натянуть. А туда же...

— Никогда! — звонко крикнула пленница.

— Ну, так наложницей будешь... и нынче же! — прорвался гнев Владимира. Он не мог простить сумасбродке смерть друга. Не мог простить высокомерия, ставшего причиной гибели. И в зареве ночных пожарищ, близ двора князя, одурев от гнева и крови, от невообразимого варева войны, приготовленного этими нежными руками, Владимир накинулся на Рогнеду.

Он желал унизить её, втоптать в грязь, как унижали и насиловали сейчас сотни женщин в этом городе. Потому что всему виной её нрав и кичливость. Её тупое упрямство и высокомерие. Так почему другие должны проливать кровь, а она лишь созерцать? Нет!

Сорвав платье, не гнушаясь помощью наёмников, Владимир разломал ноги девушки, протиснулся меж них и, отметая сомнения, принялся стаскивать порты.

— Нена-ави-ижу! — выла Рогнеда.

Но он не отвечал. Отчего так тяжко даётся ему кара, отчего насилие не радует и самая желанная награда воина оборачивается стыдом? Он приблизил лицо к волосам девушки и шепнул:

— Станешь моей. А не сумеешь утешить, отдам воинам, ясно? Как блудницу...

Путы распятых ног ослабли, и он впервые коснулся её паха телом. Несколько мгновений она ещё сопротивлялась, но уже не веря в спасение, предстоящее наказание пугало сильней свершённого. И вот как удар, остро, неожиданно он ощутил скольжение курчавых волос по животу, услыхал напряжённое дыхание и стон. Привычный путь к сладострастию открылся, и насилие обрело вкус. Для Владимира это был вкус крови, он не заметил, как прикусил нежную губу Рогнеды, прорываясь в жаркое тело. Тело дочери смертельного врага.

Полоцк разорили.

Упрекнуть наёмников и киевлян в грабежах некому. Коль сам Владимир насиловал Рогнеду, так какой спрос с простого дружинника? До утра город брали на меч, опустошали, пользуясь правом победителя безоглядно.

А Владимир не утешился местью. Свершённое на глазах ратников не радовало, наоборот, появилась трезвость, голос рассудка поворачивал поступок другой стороной, и победитель сознавал, что месть не красит. Позорит его.

Худо и то, что в тереме Рогволда сцепились наёмники и киевляне. Не поделили добычу. Неведомо, кто первым начал свару, важно другое, многих пленников порубали, вымогая золота, хотя Владимир и обещал пощадить. Ещё и между собой ратились. Пролили кровь. А оружие сватов и подарки так и не нашли.

Прилёг отдохнуть в покоях Рогволда, надеясь забыться в пьяном сне, да не получалось.

То старик слуга попался говорливый, не побоялся упрекнуть захватчика. Принёс вина и, ёрничая, спросил:

— Девку пригнать? Ещё есть нетронутые. Как раз для тебя, победитель.

Владимир хотел ударить холопа, да сдержался.

— Рогнеда, балованная сучка, учинила войну, а вам её жаль? Поди прочь. До старости дожил, а умишком не богат.

То в горнице сделалось холодно, слуги не спешили хлопотать о порядке, протопить печь не догадались, либо некому было. И ворочался Владимир на широком ложе, дрожал и злился на себя за нездоровый озноб. Жечь дрова и хозяйничать в чужом тереме не хотелось. Мечтал уснуть и поутру забыть всё страшное, как марево. Да не дали.

Вспомнилось о соколах. Вспомнил саблю Макара. Нужно найти... всё-таки память. Встал. Вышел из опочивальни. На ступенях, когда разгадал, где могут ютиться птицы, его нагнали люди. Претич явился. Заглянул через плечо, а в сумрачной горенке, отведённой под соколиную обитель, нет огня, оконце узко, как бойница, и равнодушно молвил:

— Соколы. Ага.

Потоптался, пока Владимир пытался подступить к птицам, встревоженным вторжением чужих, и спросил:

— Тут человек кланяется. Горбань. Говорит, дело...

Горбань. Владимир вспомнил молчаливого проводника, пособившего войти в город. Что за провинность заставила молчуна служить Претичу, неведомо, но крепостные стены удалось обойти. Горбань, сутулый молчун с недобрым взглядом, проложил путь. Он же вёл первую сотню к терему Рогволда.

На войне измена не новость, но самому впервые открылось предательство. Надо бы отблагодарить пособника, но трудно побороть чувство брезгливости, предателей да палачей всегда презирают. Владимир неохотно кивнул и вышел из низкой комнатушки с жёрдочками для птиц.

Спустился по лестнице. У опочивальни Горбань. Спокоен. Глядит смело, будто привык говорить с князем как с ровней.

— Князь, хочу служить тебе. Прими, а?

Претич молчит да ждёт. А чего ждёт? Или надеется на глупость Владимира, чтоб позднее поставить в вину, или ему безразлична теперь участь предателя? Сманивать чужого слугу, а Горбань служил Претичу, негоже. Отвергнуть человека, который свершил благое дело для дружины, тоже неразумно.

— А Претич? Ты ему должен? Или как? — спросил Владимир, стараясь найти верный ответ.

— Претичу вернул, отслужил сполна. Возьми в дружину. Я не горазд мечом вертеть, зато до чужих загадок охотник. А тайное всегда рядом с властью. Бери, не пожалеешь.

Князь не успел ответить, как новый слуга улыбнулся, впервые показав себя доступным веселью, и признался:

— Я ведь к тебе с делом. Казну княжескую могу указать. Только надень кольчугу... в подполье тесно. Если кто опередил нас, не поглядит, что князь. Золото пьянит не хуже вина.

В подполье, по скрытой лестнице спускались втроём, первым Горбань, за ним Владимир, прикрывал спину Претич, явно удивлённый Горбанем. Подарок князю застал воеводу врасплох, он не успел понять, к добру такое рвение нового слуги или нет. Но уж поздно, сам привёл — значит, отдал и слугу, и добытое золото. Если оно ещё есть. Но, похоже, есть. Лесенка темна да извилиста. А ступени чисты. Заботились о тайном ходе. А найти его без проныры Горбаня никто б не смог. Это верно.

Свеча горела неровно. Сквозняки в тесном лазу, того и гляди, задуют огонь. Камень кладки крепок, отёсан небрежно, да ладно пригнан, раствора, скрепляющего стену, вдоль которой двигались к закутку с казной, не разглядеть. На камнях налёт мокроты, вечная спутница подвалов и колодцев, — влага легла на камни и блестела в слабом свете дрожащей свечи.

— Да тут добрых двадцать саженей будет, — пыхтит Претич. Ему в узком проходе непривычно, тесные своды кажутся ненадёжными. Сверху-то терем.

— Да больше... — Усомнился Владимир. Темнота и кротиная нора не радуют и его. Время тянется иначе, чем на земле. Кажется, что долго добираются к тайнику. Долго.

Но вот и добротная дверь. Цепи. Запор.

— Открыть не сумею, — признался Горбань. — Рогнеда знает, как...

— Да чего там... мудрить. — Претич протиснулся вперёд и, отстранив Владимира, мечом раздолбал запор. Щепки крепкого дерева полетели под ноги, гул пошёл по туннелю, но вязкая темнота поглотила всё. Хоть несподручно Претичу, а мощи не занимать, крепок ещё старый воевода, разворотил влажные брусья.

Распахнули двери. Вошли. Углядели свечи в держаках на стене. Зажгли. И долго стояли молча, созерцая богатства Рогволда. Лари, рундуки, мешки. Всюду тщательно прикрытое серебро, пушнина да редкие поковки мастеров ювелиров, с камнями, с жемчугом, оружие, отделанное слоновой костью.

— Вот те раз... — пробормотал Претич.

Владимир промолчал. Он понял, как сожалеет теперь воевода о собственной промашке. Да поздно. Обратно не воротить. Найденное стало Князевым, а не добычей ратников. На всех не поделишь, нет. Сумел Горбань позаботиться, внёс свой пай в казну и потому будет принят в дружину. Объегорил старого воеводу, и упрекнуть как бы нельзя. За что упрекнуть? Всё верно. Князь киевский теперь он — Владимир. Другого нет.

— Загадки с разгадками? — улыбнулся Владимир. И признался: — Своих людей знаю много лет, оттого доверяю. А тебя всего одну ночь. Но коль клянёшься в верности, беру. А за казну поклон тебе. Кому серебро мешало? На поход потратили больше, чем взяли. Точно, воевода?

Возвращаясь, Владимир гадал, что заставило Горбаня явиться к нему, отчего не отдал казны Претичу? Ждал награды? Или хотел воли, старые грехи забыть и знавшего о них воеводу покинуть? Гадай, не гадай, нужно брать Горбаня да глядеть за ним в оба. Проныра. Но без проныр как? Ушлые нужны, чтоб не узнавать тайное последним. Вот только как быть с верностью? Грешил ранее? Отслужил да отдал сполна, но ведь всюду измена зовётся изменой. И тут же бросил Претича, перебежал к великому князю. Вот и верь после этого умельцу разгадывать чужие тайны. Отдал серебро. Но почему? Бескорыстен? Или хитёр? Поди узнай...

И видел дух Глеба пышную тризну по князю киевскому, знал, что причина смерти и сумасбродного поступка — недоброе зелье, выпитое им в бане, и знал даже, кто повинен в смерти, но не удивлялся знанию и не искал отмщения. Мысль о том, что он попал в мир духов, не пугала, да и сами мысли вскоре потерялись в привычном живому телу виде, ибо где тело? Нет его. Лишь пламя бушует, и острые искры горстями вздымаются в небо. Да и неба нет для души. Нет мерок, которыми связано тело в жизни, нет пут, ничего не удерживает вольный дух у пепелища, ибо даже прощание с телом и последние почести — суета. Ведь похороны Глеба устроили в день великой тризны, вместе с воинами, павшими на стенах, в осаждённом городе. Рядом костёр с погибшим Рогволдом. Князья. Князьям отдают последнее. Владимир велел. Пускай... Всё теперь в его руках. Но нет зависти. Всё — мелко. Всё непрочно.

И слёзы глупой девки Софьи — суета, и любострастие мелко. Глеб удивлялся, как молодка смогла заманить его в свои объятия, стремясь нажить богатства, и только. Блеск золота околдовал простушку. Но куда он глядел, куда?

С непонятным чувством принимал князь, лишённый вотчины, чужие слёзы, прислушивался к бабке-плакальщице, созерцал возвышение Владимира и вовсе не печалился об утерянной дружине, отнятом владычестве.

Впервые видел происходящее настолько глубоко, и ясность несла покой. Потому что мирские страсти и козни, хитроумные затеи — всего лишь шелуха. Суть проста, всё придёт к закономерному концу, свершая неизбежную работу жизни, расцвета, угасания, возрождения. Может, именно глубина открытого знания, не воспроизводимая в словах, оттеснила все иные чувства, вернее их остатки, и увлекла душу в мир безмятежности. В земной бытности Глеб редко испытывал восторг проникновения в суть вещей. Раз или два в жизни он ронял слёзы, неведомо с чего увлёкшись красотой живописных мест, умиляясь лепету сына, которого видел урывками, но стеснялся странности душевного порыва и вскоре забывал о нем. Грубая суета седлала его и до последних мгновений держала в узде. Лишь сейчас, лишённый пут, он смог окунуться в ясность целесообразности. Собственная смерть, обида, коварство — это лишь песчинки в величавых барханах судьбы мира. Что ему до песчинок, ему, познавшему пронзительную суть неизбежности!?

И мелькали пятна пламени, отражаясь в зрачках толпы, в глазах сына Святослава и Малуши.

Глядели на костёр купцы, хазарские наёмники, дружинники Претича и немногочисленные горожане, безучастные, но верные своему прежнему правителю. Они явились склонить головы по Рогволду.

Плакали женщины в толпе, роняли слёзы, зная о жертвах, предчувствуя новые беды.

Пепел собрали в горшки и хоронили под холмом, разместив там же нехитрую утварь: меч, убитых коней, малую толику зерна в прикрытых воском сосудах... всё как обычно.

Если убийство может быть обычным. Но ведь в мире бесплотных теней нет злодейства, а в мире людей мало кто знает истину.

Крутко встретил дружину у ворот. Обнял Владимира, поклонился старшинам, Улгару да Кандаку, оглядел нового жеребца, восхищённо покачал головой, спросил:

— Что так долго? Вторую неделю ждём да ждём.

Владимир нахмурился, вздохнул. Вернувшись из Атиля, друзья не сбривали волос, в походах не до того, потому усы и бородка порой раздражали князя, появилась привычка прикусывать усы, как край плаща, как что-то чужеродное, вот и сейчас он прикусил на миг светлые кончики, потянул губой, смешно сморщившись, пригладил их, ответил тихо:

— Долго? Взяли город, ибо нашёлся перебежчик. Я его принял в дружину. Проныра, охоч до тайного. Казну Рогволда выказал. А иначе — не взять таких стен...

Крутко взглянул изумлённо, но Владимир не стал пояснять, буркнув:

— Потом расскажу. Потом... А что у вас? Всё сладилось? Обошлось?

— Как взглянуть, — ответил друг и заторопился: — Ну, нечего стоять, поехали, поехали. Обед стынет, пора.

Разместив дружину и наёмников в подворьях, распрощавшись с хазарами, соратники смогли говорить открыто.

— Знаешь, тут такое дело... я никого не трогал. Дворню, прислугу, не знаю никого. Но и веры нет. Поэтому поговорим здесь. За столом... слишком много ушей.

— Да, ты прав, — согласился Владимир. — Я думал о том же. Мы слепые и глухие, понимаешь! Нужно, чтоб был порядок, нужно, чтоб мы всё знали, а о нас никто, ничего!

— Эт верно, — горячо ударил кулаком о ладонь Крутко. — Живём в слепоте. Всё наугад, тычемся... а скажи, как Глеба убили? Болтали — ты велел. И Глеба, и Рогволда. Один Претич выскользнул, потому что в Христа бога верует.

Владимир потёр лоб, оглянулся, спешился, предложив то же другу, и, медленно шагая, рассказал:

— Глеб прыгнул со стены. Разбился. А отчего, не спрашивай. Мы подошли позднее.

И Владимир вкратце поведал другу о покорении Полоцка, о соколах, услышанных им чудесным образом, о страхе птиц и прожорливом пожарище, о поединке с Рогволдом и показательном насилии, свершённом в горячке гнева. Рассказал и о тайнике с богатствами. И о тризне по убиенным.

— Теперь не знаю, верить ли Горбаню. Свои — и то ненадёжны, что уж говорить о пришлых.

— Вот-вот, — невесело кивнул Крутко. — И ты туда же. Какие свои, Влодко? Кто свои? В том и беда, что у нас своих не осталось. Киевляне свои? Наёмники свои? Если бы... вон рвут зубами друг друга, хазары наговаривают на византийцев, те проклинают хазар, киевляне нас с тобой, ведь мы варяги! Чужаки!

— Ладно. Что-нибудь придумаем. — Владимир похлопал друга по плечу и спросил: — А сам-то как? Устал?

Крутко не стал лукавить.

— Устал. Но не труд тяжек, Владимир. Лгать устал, скрывать устал, вертеться ужом устал. Ни в чём нет порядка. Главное — деньги, все просят казны, все ждут подачки, а где взять? Столкнёшься ещё... купцы тянут в разные стороны, а тут ещё Ким заладил своё. Уеду, уеду, мол, надобно искать верных людей, о боге пора думать. Савелий с ним. Спелись. Тоже другим стал, болезнь всех кроит на свой лад. К слову, твоя прикатила, зазноба хазарская. Ждёт. Калокир как узнал, едва зубы не покрошил. Скрипел, аж больно смотреть. Ох, не завидую я тебе. Калокир тебя ждёт, хазары бегают к стене, выглядывают, да и Ярополк, слышно, двинулся к Киеву.

— Ничего, пусть. Мы в Киеве, братко! Дай время. И тайную службу учредим, это перво-наперво. Встретим Ярополка. Поглядим, что скажет. Отдавать город просто так не с руки, согласись? Много найдётся охочих до готовенького! Воевать — так нет, а принять стол — только давай. А чем не выход править сообща? В две руки? Сидел же он с Глебом в Изборске? Трудно? А ведь и я мирился с Добрыней. Ничего... если крепко желать, можно ужиться.

Переговариваясь, они вновь сели верхом и отправились к княжескому двору, подзывая воинов, державшихся поблизости. Князь киевский возвращался с победой. Хотя его и не привечали восторженными криками, Владимир знал, он теперь правитель города, он и никто другой. Дружина мало-помалу привыкла к его главенству. Хазары получили свой кусок и вынуждены держаться за князя, надеясь разбогатеть, ибо легче всего богатеют в смутные времена. А киевляне, хоть и крутят носом, вскоре поймут, другого властителя нет, а Владимира так просто не подвинешь. Да и правда за ним. Разве нет? Ярополку по душе гулянки в Константинополе. Сюда не спешил. А нынче, похоже, опоздал.

Обедали в горнице, распахнув окна, впервые весна столь крепко накалила двор, согрели брёвна стен, и в помещении стояло свежее тепло, слегка влажное, пахнущее талым снегом и прелой землёй. На дворе сочились, съёживаясь, почерневшие огрызки льда, конские копыта отпечатывались на грязной тропке, и створки ворот конюшни прочертили по мокрой земле дугообразные борозды.

— Не серчай, князь. — Крутко в присутствии посторонних обращался к другу весьма почтительно, чем удивил Владимира, однако понять причину церемонности не трудно. За столом на сей раз воины, старшины трёх десятков, расположенных в княжеском доме. — Есть вещи, которые правитель должен держать в руках. Держать, цепко. Первое — казна. Всё, что есть, собрано в твоём доме, а ведает серебром, долгами и займами — да, есть и долги, ты не знал — писец Марк. Утром явится. Выдели время, разберись. Второе — рать. Как ни крути, а нужен воевода. Кто ответит за малую дружину, кто за наёмников, а кто-то должен всех держать в кулаке! Да... а ведь нынче у тебя нет телохранителей, князь. Нет ни гонцов, ни... сам знаешь.

— А город? — Владимир спросил и оглянулся.

— Да. В городе старшины. Есть гильдии мастеров, купцов да прочих, есть лекари, есть ведуны да церковники, но ты всему судия, все ждут твоего слова. Нынче отдохни, вон вижу, Рахиль поспешает, если у неё заночуешь, возьми десяток воинов, иначе...

— Ну, это мы решим! — перебил Владимир и поднялся. — Ешьте, не вставайте. Во двор выйду, там поговорим.

Ему и тревожно, и неловко. Не хотел, чтоб люди видели их встречу. Поэтому шустро слетел по ступеням, кивнул отдыхающим дружинникам, выскочил за дверь. В грязь растоптанную у крыльца сходить не хотел, успел приметить: Рахиль не одна. Рядом Улгар, как же, земляк, прознал ведь, и ещё незнакомец.

— Влодко! — вскрикнула Рахиль и метнулась к нему, поскользнувшись на блестящей глине. Накинутый плащ распахнут, высокая шея бела, руки тянутся к нему, как прежде, только теперь им нет нужды скрываться. Сопровождающие с улыбкой наблюдали за неумелым объятием влюблённых, приотстали на шаг, ждали.

Знакомый запах, волосы скользнули по щеке, поцелуй. Но всё же Владимир ощутил помеху, он не хотел ласк в присутствии посторонних, да и Рахья заметно волновалась, как-то странно поглядела на него, отступила. Её тело обдавало жаром даже сквозь платья.

— Встречай, Владимир. Или не рад?

— Рад, рад. — Он отпустил её руку, поглядел на Улгара, нашёл глазами незнакомца. Невысок, старше сорока, похож на хазарского купца, в бровях искрами седые волоски, на висках также, но борода сбрита, и лицо кажется непривычным. Одет добротно, сапоги мягки, на пальцах перстни.

Не оглядываясь, князь уловил, что позади появились воины, по глазам пришедших понял, по словам Рахили:

— Мой родственник, Чемак. Он купец. Я хотела спросить...

— Войдём? — Владимир отступил, пропуская гостей, но Улгар с сомнением качнул головой и предложил:

— Может, отдохнёшь, князь? Рахья ждёт, славная вечеря готова.

— Да, Влодко. — Девушка стряхнула сомнения, осмелела: — Поедем? Здесь шумно, я нашла тихое место.

Он на мгновенье задумался и ответил:

— Хорошо. Я вернусь.

Поспешил в дом, упруго поднялся по ступеням, вошёл в горницу, где, конечно, все видели, шепнул другу:

— Помоги, а?

Они отошли вглубь, к дальней стене, где обычно висели добытые доспехи, но после Глеба прежний порядок нарушен, теперь здесь стояли кувшины с вином и баклаги, а также высохший бочонок, отдающий кислятиной.

— Крутко, выручай, — попросил Владимир, стыдясь своей просьбы. — Нужен подарок Рахье. Что придумать, а? Был в Полоцке... а не вспомнил.

Крутобор хмыкнул, с сомнением глянул в лицо и спросил:

— Разве дома мало? Нет, я не против... глянь кольцо, давно ношу, всё грезилось, встречу зазнобушку, пригодится.

— Какого дома? — удивился князь. Но Крутко уже развернул замшевый кошель, показал другу. Чистое серебро с первого взгляда не привлекало внимания. Колечко как колечко, ни камней, ни эмали, издали не каждый приметит. Но, присмотревшись, Владимир оценил работу. Вместо завитков спаянной проволоки здесь виднелись стянутые неведомым мастером мельчайшие ожерелья, шарик к шарику, полоска к полоске, и между ними крохотные отверстия, столь мелкие, что, казалось, и волос не пройдёт. Линия отверстий, спаянных ювелиром, мастером из мастеров, очерчивала маленький цветок, но разглядеть его можно, лишь поднеся перстенёк к глазам, близко, так близко, как подносят ладонь, загнав занозу.

— Выручил, брат. — Владимир понимал, что словами не высказать всего, поэтому лишь повторил: — Прости меня. Завтра вернусь, поговорим. Думаю, троих ратников хватит?

По дороге к дому Владимир слушал щебет Рахьи, довольной его возвращением, редкие фразы Чемака, объяснения Улгара. Воины держались позади, привычно оглядывая встречных, даже в родном городе они ждут опасности. Но добрались быстро. Дом, который Рахья назвала тихим местечком, стоял среди купеческих, имел обширный двор, конюшню, пристройку для скота, для хранения товара. И Владимир даже подумал, что девушка ошиблась, плохо зная город, свернула не к тому месту. Нет, не ошиблась.

Вошли в дом. Служанка, согласно хазарским обычаям, молча приветствовала гостей, отступая внутрь, кланялась, указывая помещение, где накрыт стол.

Владимир оглядел трапезу, усмехнулся. Да здесь пировать можно, не только провести вечер. Откуда столько всего? Зачем?

— Красиво? — спросила Рахья, стараясь уловить в его глазах радость. — Садись...

Вошли и гости. Улгар, его телохранитель да молчаливый Чемак. Рахья сняла тёплый плащ и через некоторое время вернулась в платье, достойном знатной госпожи.

— Позови дружинников, — улыбнулся Владимир. — Коль уж есть возможность славно повечерять, пусть воины подкрепятся.

— Кого? — не поняла Рахья. — Твоих слуг? Ратников? Зачем, Владимир? Это наш праздник, я так ждала тебя... зачем чужие?

— Мы уходим, князь, — почему-то принялся оправдываться Улгар. — Твой дом, твоя семья, рад, что нравится. Мы только пожелаем вам счастья, в новом доме всегда должно быть новое счастье, нет?

Владимир не понял, почему дом называют его домом, он даже пытался вспомнить имя хозяина, ведь здесь селились только зажиточные люди, но разговор отвлёк его, имя вылетело из головы.

— Садитесь. Садитесь! — пригласил он хазар, и повторил, обращаясь к Рахили: — Позови моих друзей! Воины — не слуги, понимаешь? Я им жизнь доверяю.

Она отступила, почему-то опустила голову, скрывая взгляд, и тихо вышла из комнаты.

Вечеря не складывалась.

Выпили немного, но вино не вносило оживления, не помогало собравшимся, поэтому вскоре за столом наступила тишина. Ели мясо, пробовали сладости, привезённые из Атиля, хвалили изюм, говорили о дороге, которую преодолела Рахиль, о морозах, дикой природе, измученных лошадях. Улгар старался придать беседе мирную теплоту, неторопливость, благодушие, но Рахиль не скрывала огорчения, обиженно помалкивала, а дружинники и вовсе рта не раскрывали. Князь им пока не знаком, хазаре подавно, вот и не ладилась беседа. Вскоре гости откланялись, служанка поспешно привела в порядок стол, и хозяева остались одни.

— Ты сердишься, любимый? — спросила Рахиль, присев подле князя, и заглянула ему в глаза.

— Сержусь? С чего? — удивился он.

— Не знаю. Тебе не нравится дом? — Она всё ещё боялась прикоснуться к Владимиру, ловила его взгляд, как преданная собачонка. — В твоём дворе не место наложнице. Там гости, купцы, посланники, там дружина. Крутобор не хотел, чтоб я жила в твоём доме. Не знала, где ждать. Чемак помог. Сказал, что можно выкупить дом, совсем близко. Правда ведь, очень удобно. И он сможет хранить товары, здесь, в помещениях, в кладовых. Рядом будут ночевать воины. Там много места. Всем хватит.

— Выкупить? — переспросил Владимир. Он вспомнил слова Крутка и начал что-то понимать. — Как? Чемак выкупил дом?

— Нет, Владимир. Мы думали, ты купишь... здесь совсем недалеко, я мечтала быть рядом. Разве это плохо?

Владимир промолчал, не зная, как объяснить наивной душе свои мысли. Его отец — князь, строил дом несколько лет; купцы, ловкие торгаши, годами собирают серебро на постройку родового гнезда.

А она приехала и купила дом, от его имени, с такой лёгкостью, словно это вязанка дров. Конечно, он может отказать. Может! Но не посмеет. Проще всего вывезти её из купеческого дома и стать посмешищем на несколько лет, а то и на всю жизнь. Известно, как весельчаки умеют давать прозвища купцам, князьям. Стоит лишь пьяному сказануть друзьям: «Наш-то дом не осилил, выгнал зазнобу в будку. Будочник, точно?»

И прилипнет дурацкое слово, как смола к сухой коже, пойдёт следом за ним через годы, позванивая колокольцем. Будочник. Будочник...

Услужил Улгар, услужил. Хотя при чём тут Улгар? Чемак, её родственник, нашёл дом, его и благодари!

— Обними меня, князь мой. — Она опустилась перед ним на колени, покорная и гибкая, всколыхнув воспоминания о самых сладких мгновениях, пережитых с женщиной. Сверху её тело выглядит всё так же маняще, талия, которую можно оплести пальцами рук, бёдра, привлекающие округлой нежностью, бледность шеи, контрастно подчёркнутая тёмными волосами, чей аромат он помнит до сих пор.

— Раздевайся, — сказал он и поднял её за плечи, стараясь забыть неприятные мысли. — Соскучилась? Сюда никто не войдёт?

Он так и не стал хозяином дома. Она да, прожитые дни сказались, вела себя свободно и вскоре забылась в его объятьях, хрипло постанывая от страсти на новом ложе просторного дома... Желание переполняло её, и Рахья не замечала или не хотела замечать его скованность. Но князю чудилось присутствие посторонних, пустые комнаты, скрытые мраком, холодили голую спину, и непонятная тяжесть мешала окунуться в страсть с прежней вольностью.

Всё стало иным. И тело Рахили, прежде вызывавшее горячку и слепоту, виделось словно чужими глазами. Руки ласкали его, оглаживали опустившуюся грудь с тёмными сосками, скользили по бёдрам, торопясь к сладкому всплеску, страсть искала выхода. Но в то же время взгляд ловил не примеченное ранее: тонкие жилки под белой плотью, синие как у погибших, память ещё полна видений Полоцка, раскалённую докрасна мочку уха, жадное подстёгивание ненасытных пальцев, без стеснения впившихся в его ягодицы. Соромное дело приносило утеху, утоляло голод, но мысли уже свободны, и Владимир трезво присматривался к Рахили, впервые позволив себе сомнение: так ли нужна именно эта женщина? Это ли настоящая любовь? Или снова прав Ким? Выгода... всюду поиск выгоды? Он краем глаза увидел в зеркале Рахили отражение сплетённых тел и незнакомое лицо, своё и в то же время чуждое. Нет, всё в этом доме не так, всё непривычно.

Хорош подарок, усмехнулся Владимир. И деваться некуда.

Чемак провёл дружинников в отдельную комнатку, пристроенную к конюшне, войти можно и со двора, и с конюшни, где оставалось много места, десяток лошадей разместить проще простого. Но сейчас в дальнем углу скопилось сено, остатки, не израсходованные за зиму, а на стене висели ненужные хомуты, шлеи и требующая починки упряжь.

— Чем не горенка? — спросил он. Оглядел помещение, похлопал ладонью по лавке, протянувшейся вдоль стены, кивнул в сторону оконца, закрытого ставней. — Похолодает — прикройте. А по-разумному, надо печь строить. Часто здесь ночевать доведётся. Дело-то молодое.

Он усмехнулся, поглядел на воинов, не желавших обсуждать молодость и нравы князя, и добавил:

— В доме места полно. Но кто ж пустит друга, когда жёнка ластится?

Дружинники не принимали хазарина как равного, отделывались неопределённым хмыканьем, ждали, что уйдёт. Тот понял, развернулся и с порога сообщил:

— Так я тоже здесь обитаю. Вон дверь, в каморе приютился. Будет нужда, стучите. А печь, погодите, сделаем. До зимы обещаю... доживём до зимы, хоробры?

Ушёл.

Воины обошли помещение, привычно обживая место под крышей, поделили лавки, уступая право сторожевать старшому, легли, не решаясь раздеться.

— Добро, — обронил старший. — Покараулю. Спите. Повечеряли, можно и отдохнуть.

Помолчали, обдумывая скопившиеся впечатления.

— Молод, — сказал один из воинов, разглядывая свод, скрытый темнотой. — Девка чужая. Что ему, своих мало?

— Да-а...

— Девки умеют замутить.

— Что там девка! — подал голос старший, только что открывавший дверь, чтоб оглядеть двор. — Хазары, вот что худо. А и судить негоже. Отдали хазарам! Глеб отдал, как вора! Не диво, что привёл рать. Молод, да не прост! Киева хочет, власти хочет.

— А кто ж не хочет...

— Точно! Претич жаловался, разорят молодые город, всё разорят.

— Ну, вы языки придержите. Полоцк взял? Взял. А Претич? Смог бы також? Ждал бы лета, разговоры говорил...

Так, переговариваясь, они успокоились, а вскоре и задремали. Лишь старший отгонял усталость, встряхивался, выходил во двор, приглядывался к темноте, слыша то ночной ветер, то далёкий скрип ставен, то возгласы девки, сумевшей привлечь князя, явившейся в Киев, понятно не зря. Не зря. Знает кошка...

Утром, до завтрака, Рахиль попросила Владимира, прижимаясь к нагой груди жаркими губами, пунцовыми, как перезревшая вишня:

— Владимир, помоги Чемаку. Он так добр ко мне, помоги ему.

— Помочь? Чем? — Он приподнялся и заглянул в её лицо. Рахиль ответила, безмятежно глядя ему в глаза:

— Не знаю. Он говорил, что есть такие листы, вместо папируса и пергамента, хочет торговать. Сам покажет. Это дорогой товар. На нём хранят все счета, пишут послания правителям. Помоги ему, Владимир, он добрый человек.

— Ну, поглядим, поглядим. Кормить будешь, хозяйка? Сейчас кликну воинов.

Вернувшись на княжеский двор, Владимир познакомился с казначеем Марком, писцом, которого подобрал Глеб, и тот долго рассказывал князю про дань, мито, возможные доходы, быстро складывая числа, чем приводил правителя в замешательство. Савелий поддакивал, уже вник в дела.

— Погоди. Куда спешишь? — остановил писца Владимир. — Я не поспеваю за тобой, говори толком, сколько серебра есть? Сколько можно тратить?

— На что? — спросил писец, чем-то похожий на унылого грача, присевшего на голой ветке. В его глазах виднелось крепко укоренившееся чувство тоски, привык к постоянной нехватке средств и подозрениям.

— Вот, дом присмотрели, слыхал?

— Да, да, — кивнул грач. — Недорого просили.

И назвал цену.

Владимир переспросил, оглянувшись на Крутка.

— Сколько? Да ты не спутал?

— Если б... — пожал плечами Марк. — Уже и задаток уплачен, хазаре сказывали, великий князь всё покроет.

Владимир расстался с нахохлившимся писцом и поманил друга:

— Бери. Не пригодился.

На ладони лежал серебряный перстенёк для зазнобы, всё ещё не встреченной Крутобором.

— Лучше своей подаришь.

Тот принял подарок и молча спрятал, понимая, каково сейчас другу.

— Знаешь, я этому ловкачу ещё должен помочь! Он добрый человек! — невесело рассмеялся князь, повторяя слова Рахили.

— Добры они, как же, — скривился Крутко. — Смотри, князь, как бы их доброта нас не пустила по миру. Нехорошие глаза у этого Чемака. Он как бы присматривается, ищет слабое место. Нехорошие...

Но заняться спешными делами, как собирались, друзья не смогли. В княжеские покои вошёл Претич, расталкивая дружинников, вяло придерживающих воеводу.

— С поклоном к тебе, князь! — озорно улыбаясь, сказал Претич, но заметно, что весёлость деланная. — Прими горемыку, выслушай, будь добр.

— Говори, — спокойно ответил Владимир, не найдя другого решения. Он и сам собирался встретиться с воеводой, но позднее.

— Нет, не бойся, князь. Серебра просить не стану. Мне богатство ни к чему! Хотя и служил твоему отцу, да и земле нашей честно! Не стану и обиды считать, вы молоды, потому могу простить с лёгкой душой. Не стану и учить тебя миру да лагоде, хотя с городом свариться не дело. Думаешь, привёл хазар и покорил Киев? На-кося! — Он вскинул руку с кукишем.

— Отчего же, — вклинился Владимир. — Подскажи уж нам, глупым, как помирить овец с волками? Как угодить Византии и Атилю? Как поладить с воеводами, вот вроде Бруса, и киевлянами? Как?

Претич на мгновенье сбился с загодя подготовленной речи. Он не боек на язык, потому и теряется.

— Зря смеёшься, Владимир. Зря. Без мира с цехами, с нашими мастеровыми, с купцами, не усидишь. А мира не будет, покуда ты сам не припадёшь к ногам истинного бога, к ногам спасителя Христа! Кто в бога верует, легко примирится с ворогами, легко поймёт ближнего. Ибо на всё есть мудрость бога. Не человеков, погрязших в суете, корысти!

Владимир подошёл ближе к воеводе, пытаясь понять, трезв ли? Что за словами?

— Так это и есть твоя просьба? — недоверчиво спросил он.

— Да, — твёрдо ответил Претич. — Прими бога истинного! Владимир! Город станет тебе родной вотчиной! А если веру в Христа, спасителя нашего, по всей земле пронесёшь, на веки возвеличишься, выше любого правителя!

— Да будет, Претич, будет кряхтеть! — отмахнулся Крутко. — Князю всё едино, кому ты бьёшь поклоны. Аминем-то квашню не замесишь!

— Потому и тычетесь как слепые, что бога от идола отличить не способны.

— Нет, не потому, — ответил Владимир серьёзно. — Вера вопрос не простой. Не скрою, иная вера сподручней людям, но не буду навязывать того силой! Каждый волен верить в своего бога.

— Волен?! — вскричал Претич. Он стоял, распираемый гневом, едва сдерживая чувства, повторяя отрывисто, невнятно: — Волен! Никогда не быть единству! Без веры! Никогда не быть! Глупцы! Никогда вам...

— Ну, хватит, воевода! — оборвал пришельца Владимир. — Не дети! Разберёмся.

Но воевода не мог остановиться, он оттолкнул Крутобора, протянул широкую пятерню и схватил Владимира за грудки, стискивая рубаху в могучем кулаке.

— Сопляк! Что ты знаешь о боге?!

Владимир выждал, усмехнулся и, возмущённый таким обращением, ответил насмешливо:

— Что твоему богу нужны рабы! Глянь на себя...

Претич отшвырнул князя и торопливо двинулся к дверям, выкрикивая ругательства.

— Бог видит... и воздаст каждому по делам. Не поклонишься Христу, сядет Ярополк! Попомни! — крикнул он из дверей и вышел торопливо, опасаясь собственной несдержанности.

Стража во все глаза смотрела на Владимира, ухватившегося за край стола и лишь потому не упавшего на пол. Ждали слова, окрика, сигнала. Но Владимир лишь рукой махнул, негромко воскликнув вслед:

— Сдурел воевода. Точно сдурел. Вот вам и вера, вот вам добродетельные христиане! Ладно. Ещё раз пустите, головой ответите, ясно?

— Жаль, — сказал Крутко, присев на лавку, возле князя. — Без него трудно придётся. Уважают, и мастеровые, и купцы. Жаль.

— Лучше меня пожалей, — пошутил Владимир, приподняв край рубахи и потирая ушиб. — Мог и в окно выбросить, с него станется. И по всему, он прав — без веры нам не объединить народ, братка, не стянуть в кулак! А ещё Ярополк...

Неотложные дела, самые важные, первостепенные, заняли не один день. И даже не месяц. Владимир не успел оглянуться, как хлопоты поглотили его с головой. Как ни стремился примирить горожан и наёмников, придержать купечество, возмущённое происками соперников, не успевал. Одному не заткнуть все щели.

Поддержки нет. Пришлось привлечь новых сподвижников, учредить тайную службу, искать пронырливых молодцев вроде Горбаня, которым по плечу любые приключения. К тому времени нашёлся Куцай, телохранитель отца, скрывшийся от наказания. Но кто мог отравить Святослава, так и не выяснили. Что-то странное было в рассказе о последнем дне князя, но уловить эту странность не удавалось. Спор с Претичем о вере, визит к ромейскому купцу, приезд Глеба, а имя убийцы так и не добыли. Кто мыслил злое? Кто учинил пожар и ударил?

Одно Владимир знал теперь твёрдо: отец сумел отстоять его в споре с хазарами, а Глеб отдал на расправу. Дядя избавился от наследника. И Претич, зная всю подноготную, смолчал, не вступился. Ему одно важно — бог! Вот тебе и бог, вот тебе и заповеди, не убий, не лжесвидетельствуй! Предательство дяди дело прошлое. Дяди нет, и высказать упрёки некому. Но Претич здесь и настроен решительно. Печально. Если ближние ненадёжны, что говорить о горожанах?

Поэтому встреча с Калокиром, обещавшим необычный подарок, казалась передышкой. С Калокиром легко, он хоть и перегибает палку, поглядывая на киевского князя свысока, говорит дельно. Опытный воин и политик, у такого не стыдно поучиться, а Владимиру сейчас любая помощь на руку.

Ким отдался вере. Проповедям. Савву покорил премудростями, всё время проводят вместе. Он убеждён, без сподвижников, без единоверцев на княжестве не усидеть. Ищет горячих духом, способных поддержать князя, но на обучение молодых нужно время, а где его взять?

У Владимира свой путь. Потому доверительная беседа с византийцем весьма своевременна.

Утро стояло тёплое, когда вызвали во двор, шепнув, что византиец прибыл. Владимир охотно вышел встретить. Глянул и глазам не поверил. Калокир во дворе на новой, дерево ещё не потемнело, хранит льняную светлость, чистенькой, сверкающей колеснице.

Да, это диво. Колесниц никто не изготавливал. Пара коней и укороченная оснастка, вожжи, махонькая тележка, где могут стоять или присесть двое воинов, оббитые металлом колёса. Владимир приметил колчан, оперения стрел уже заняли своё место, дротики по правой стороне. Всё сделано с умом — видно, во время боя или охоты колесница уходит влево от добычи, дав возможность воину разить цель правой рукой.

— Примешь подарок, князь? — улыбается Калокир. — Весна. Тепло. Может, покатаемся?

Долго ли собраться? Владимир постоял возле колесницы, о которой слышал лишь в рассказах стариков, в легендах, подумал, а там — решился. Прихватив пятерых воинов, выехали со двора. Правил византиец, князь присел на куцей полке, присматриваясь к ограждению, боясь сломать отменную игрушку.

— Не бойся. И поковка, и дерево добротно. Держись за поручни. Глаза вперёд, не лови ближнее, закружится голова. Всё как в правлении державой, Владимир. Ты, князь, будь дальнозорким, твоё дело выбрать путь, цель, дать приказ. Возница правит, куда скажешь. Обойти ухабы, кочки — его дело. Велишь ехать скорее, а?

И понеслись.

По городу катили, сдерживая коней, но за стеной, миновав случайный обоз, по пыльной дороге понеслись так скоро, что, казалось, всадники охраны не догонят. Первое время Владимир с опаской поглядывал вниз, на комья земли, на рваные пятна дороги, овалы травы, стремительно мелькающие в двух локтях от его ног. Не верилось, что полёт невысокой чаши, над землёй, над полотном укатанной дороги, может продолжаться долго. Он ждал провала, падения, удара. Крупы лошадей, мощные и красивые в момент бега, казались вольными, вот-вот оторвутся и исчезнут вдали, а гнездо с наездниками зароется в землю, сбросив мужчин. Но нет... По лошадям заметно, выдыхаются, рывок — и стремительный бег дался им нелегко, но ведь и скорость великолепна! Ощущение стремительности, шёпот ветра в волосах, подрагивающий низ тележки, упруго принятый коленями, и проглоченное в один присест расстояние — впечатляет!

У кромки леса, что из города виделась дальним горизонтом, остановились.

— Бери дротик, — предложил Калокир. — Бросай вперёд, тогда сила растёт, бег колесницы добавляет мощи удару. Попади в ствол, не стремись далеко, бей наверняка...[16]

Владимир с радостью взялся за короткие копья, чувствуя себя ребёнком, получившим новую игрушку.

— Ничего, князь. Умение на плечах не виснет, спины не гнёт. Как знать, когда пригодится?

Воины малой дружины с интересом наблюдали за упражнениями князя, подбадривая его краткими возгласами, а то и посмеиваясь над неудачами. Время за городом летело незаметно. Увлёкшись колесницей, Владимир забыл и о городских старшинах, обещавших принести челобитную, и о Рахили, просившей забежать на обед. Нудная мелкая возня отступила, и его увлекло чувство, подобное порыву свежего ветра, мир стал ярким, взгляды молниеносными, движения собранными, резкими, он вкусил воли, упился силой и мужским делом.

— Владимир, колесница хороша скоростью! И свободой! Всадник всё же правит лошадью, его руки заняты уздой, не так ли? А здесь — всё вкладываешь в бросок, понимаешь? Правит другой! Я говорил тебе о государстве? Так должно быть и в державе! Если ты правишь, то воевода должен держать оружие! Вместе вы сила, никто не мешает другому, и цель одна — победа! Верно? Думаешь, болтаю глупости?

— Нет, нет. Но скажи, зачем открываешь тайны? Как знать, можем быть и врагами!

— Но можем — друзьями! Никто не властвует в одиночку! Никто! Как мы правим колесницей, так император правит подданными и через них нижними, до последнего конюха и пастуха. Мне нужен друг, Владимир. Не скрою, твоё войско, сила, держава тоже нужны мне. Как и я тебе! Ты просто не знаешь, что можешь получить от Византии! Святослав искал дружбы с императором Фокой, сватал дочь за Олега. Ведь это империя, Владимир. В ней несколько держав, равных твоему княжеству. Десять тысяч — не войско, мелочь, одна колесница. Скажи, какое войско тебе нужно, сколько ратников ты мечтаешь собрать?

Владимир присел на узкий край отшлифованного сиденья, оглянулся на воинов, следующих в отдалении, и ответил:

— Думаю, пять десятков.

— Пятьдесят тысяч? — уточнил Калокир. — Неплохо. А теперь позволь, я угадаю цель. Ты соберёшь под своей рукой княжества Смоленска, Твери, Владимира, возьмёшь Тмутаракань, Корсунь-Херсон, прижмёшь вятичей, стянешь все племена славянские. Так? А цель — крепкая держава, единый язык, единый закон, одна столица. Если сложится удачно, выйдешь на торговые пути, что ныне в руках хазар, печенегов, алан и других степняков. Ведь все богатства текут по торговому пути, из Согдии, Китая в Византию. О северных путях я не говорю, они и так ваши, с Новгорода и Ладоги до Чёрного моря, не зря Киев стоит на Днепре. Сказать по правде, я завидую тебе, Владимир.

— Завидуешь? — поразился молодой правитель. — Чему? Я не умею ладить с народом. Для киевлян — варяг, для наёмников — чужак, без казны не могу содержать и десять тысяч! А без войска не могу боронить торговые пути, теряю серебро! Как порвать замкнутый круг? Чтобы соединить Русь, нужна великая сила, и снова всё упирается в казну! В серебро да золото.

Он запнулся, подумав, что слишком много открывает незнакомцу, ещё не другу, всего лишь посланнику иной державы. Не глуп ли он? Покатался на вёрткой колеснице и разболтался, как баба.

— Хорошо, князь. Откровенность за откровенность. Я воин, которому претит дипломатия, не люблю лгать, юлить, льстить. Но вернуться в столицу не вправе. Ты знаешь, что император Фока убит? Нет? Научись собирать верные вести, без них пропадёшь. Вместо порфирородных братьев наследников правит мой давний приятель, Иоанн Цимисхий. Он берёт в жёны вдову Феофано, а старичка столкнул, как кресло, с которого сыплется труха. Не спрашивай, откуда я знаю про заговор, знаю верно! Я часть заговора. А значит... — Калокир обернулся к Владимиру, проверяя, слушает ли князь, и предложил собеседнику завершить сказанное.

— Значит? Ты возвращаешься в Царьград?

— Ошибаешься. Значит, я лишний, и моя жизнь не стоит и медяка. Императору не нужны свидетели. Не удивлюсь, если и красавицу жёнушку он запрет в дальний монастырь, где и уморит голодом. Понимаешь? Так поступит каждый здравый политик. Ты когда-нибудь встречал мудрецов, стёрших зубы о прописные истины стратегии? Будет время, расскажу многое. А пока советую: набирай войско, Владимир. Набирай большое войско, без тридцати тысяч тебе не выстоять. Тверь, дикие места, леса, степи, всюду нужна армия. Где конница, где стойкие ратники с копьями, подобные фаланге Александра Великого? Приближай молодых, не говорю — доверяй слепо, но приближай. Тебе нужно ядро, коль ты воин, нужно иметь такую же стальную верхушку, старшин, сотников, тысячников, телохранителей. А воина не слепить за месяц, нет!

— Погоди! — воскликнул, недоумевая, Владимир. — А ты? Как же ты? Покорно примешь смерть? Как римские стоики?

— Зачем? Стоик принимает то, что правильно. А казнь неугодных — крысиная возня. Нет. Чем крепче Русь, тем мне спокойней. Если мы поладим, то никто не рискнёт убрать меня с доски. Ибо посланник в великой державе — фигура, не пешка. Ты играешь в шахматы, Владимир? Нет?

— Хорошо, верю. Но как быть с ратью? Ты говоришь, набирай! А платить чем? Казна пуста.

— Владимир, не горюй о будущих бедах, не отравляй себе жизни. Что можешь, делай и двигайся, двигайся к цели! Что проку жалеть о казне? Воин получит своё, если уцелеет! А в походах гибнут многие! Порой треть. Значит, часть жалованья ты можешь выплатить позднее, мертвецам не к спеху! Дай им глотнуть пьянящего чувства добычи, а потом можешь три, четыре месяца держать впроголодь, голодный пёс злее! Даже императоры Рима по полгода задерживали жалованье. Главное, чтоб воин знал: своё он получит, возьмёт с лихвой! Если победит. Только если победит! Послушай, князь, есть немало хитростей, способных поддержать правителя и повредить врагам. Например, ты можешь пустить слух, что обоз и жалованье отбили. Мол, если не взять штурмом город, всё войско останется не только без серебра, но и будет разогнано, уничтожено. Некоторые воеводы сжигают мосты, принимают бой на берегу реки, лишая рать возможности к отступлению!

— У нас говорят, стоять насмерть.

— Да. Раньше говорили, со щитом или на щите! Уловок много, но главное — верить в цель, знать, что она достижима! А хитрости? Всё приходит с годами, Владимир. Не всегда битва самый краткий путь к победе! Взгляни, ты выступаешь на Тверь. Князь не желает признавать твоё старшинство. Город укреплён. И вдруг в Твери узнают, что из Киева выслали гонца с мешком серебра, для кого? Для изменников, сговорившихся с князем киевским. Как ты думаешь, что сделает правитель Твери? Будет ловить гонца, все силы бросит на поиск проклятого.

А поймав, захватив, узнав имена?

Владимир прищурился от ласкового ветра, распушившего волосы. Тихий бег коней приносил непередаваемое чувство свободы и радости, на какое-то время колесничие становились частью порыва, частью движения, частью самого мира с ветром, шелестом листвы, плавным скольжением облаков над простором степи.

— Конечно, казнит продажных.

— Да, казнит. Страх подстегнёт его, он станет подозрителен. А ведь список ты составишь сам. Они ни в чём не замешаны! Твоё серебро расколет власть, лишит её верной опоры, посеет смуту. Устоит ли город? А если ты ещё найдёшь союзника? Ведь у всех есть свои враги, свои друзья, так сложилось. Нужно уметь столкнуть лбами неугодных и протянуть руку помощи союзнику!

— Когда ты говоришь, всё кажется простым, — не соглашался князь. — Но в жизни всё не так. Мой отец учил, что честь дороже золота. Ему верили. А это много значит для правителя.

— Да, много. Но сперва стань правителем, Владимир. Легко быть честным, создав державу, примирив врагов. А тебе? Смотри, вот простейшая уловка: печенеги. Они враги тебе, они враги Чернигову, они враги всем. Так сговорись со степняками, пусть пройдут безбоязненно по твоим землям к непокорной Твери. Пусть они штурмуют города. Пусть измотают упрямых глупцов, живущих наособицу. Тебе останется лишь малая часть работы, подобрать сбитое яблоко. Поверь, тогда твердолобые мужланы поймут, для чего нужно единство! Поймут, что значит держава! А знаешь, как делал Цезарь, великий император, которому до сей поры нет равных. Он пускал врагов, подбирал упавший плод, но этого мало. На другой год он приходил на земли врагов, мол, долг платежом красен, пройду и я через ваши земли, и, войдя, захватывал их! И правил один! Знаю, скажешь, нечестно!

Владимир лишь пожал плечами, зачем говорить очевидное.

— Пойми князь, честь хороша для мирной жизни, лгать друзьям плохо, обманывать близких глупо. Потеряешь больше! Но правитель всегда оценивается по свершениям! Ловкость и хитрость, дерзость и коварство — всё допустимо, ибо это дорога к цели! Кого интересует, что ты встретил в пути, какие преграды преодолел? Важно одно, дошёл, нет? Помнят лишь тех, кто дошёл, кто сумел добраться до вершины!

Калокир пристально поглядел на Владимира, понял, что настаивать бесполезно, и завершил разговор, предложив:

— Хочешь, угадаю, что скажет твоя наложница, узнав о нашей поездке? Что скажут хазаре? Они скажут, что Калокир опасен, ибо он лжец и всегда ищет своей выгоды! Что пить с ним из одной чаши опасно!

Сказав это, Калокир протянул князю флягу, покрытую плотной соломенной рубашкой, слабое кисловатое вино было весьма кстати, оказалось, идеально утоляет жажду. На оплётке виднелись тёмные следы засохших капель, напиток пахуч, и Владимир был благодарен собеседнику за предусмотрительность.

— Я не лгу тебе, князь. Когда станешь смотреть на мир глазами расчётливого политика, сумеешь узнать интригу под любым прикрытием, под толстым слоем шелухи. Так фокусник смеётся над проделками деревенского самоучки, легко замечая уловки. Скажу ещё одно, только прошу, даже ближним не признавайся, что от меня узнал, хорошо? Ярополк ждёт твоей слабости. Да, да, Ярополк вскоре появится здесь. Империя постарается сбросить тебя, что вполне разумно! А всё потому, что им страшен твой союз с хазарами.

Говорят, Рахиль уже носит дитя? И что ты станешь делать? Уступишь Киев Ярополку, как велит закон? Если ты так глуп, то мне тебя даже не жаль. Погибнешь вскоре, обязательно захвораешь или провалишься под лёд, а то и зарежут в пьяной свалке. Скажут, месть полоцких дружинников. За Рогнеду. Нет, не нужно бояться, на всякого мудреца найдём ответную хитрость, но и закрывать глаза не стоит. Согласись, сидя в далёком Константинополе, всё видится именно так, ты враг империи, хазары прочно держат тебя в своих руках. А Ярополк приручён, жаден, им легко управлять. Почему не поменять?

В город вернулись засветло, но всё равно поздно. Многое пришлось отложить, и в другой раз Владимир мог расстроиться, думая о предстоящих хлопотах, об упущенных возможностях разгрести дела, о грядущей неразберихе и вынужденной спешке. Но сегодня таких мыслей не было. Не было сожалений. И не колесница тому причиной. Красивое изделие уже вызвало множество разговоров, Крутко не утерпел, прокатился по улице, не дав Калокиру выпрячь лошадей, стражники сбегались, весело оглядывая подарок, и даже соседи не удержались, пришли поглазеть, потрогать колёса. Но всё же главней сама беседа. Именно Калокир помог Владимиру обрести прежнюю уверенность в достижимости мечты. Да, прав византиец. Нужно двигаться. Не искать причины и стонать над препятствиями, а двигаться. Обдумывая разговор, Владимир вышагивал к дому Рахили, остывая от горячего дня, вспоминая слова посланника и вызванные ими догадки. Хитрости и каверзы не так важны, Владимир понял иное, чего никак не мог ухватить в суете неотложных забот: нет смысла тушить пожар кухонным черпачком. А его возня именно такова. Глупость. Всё, что он делал до сих пор, глупо, мало пользы от такой работы. Тушить нужно ведром, а то и подвозить бочки! Калокир прав, князь должен глядеть вперёд, а не выметать пыль из-под колёс. Князь должен вершить своё, а не сидеть заместо писца в палатах! Завтра же он возьмётся за главное! Нужно собирать дружину! Нужен воевода, нужны тысячники! Вот главное. Как сказал Калокир: войско должно суметь отгрызть свой кус мяса, а иначе что это за армия?

Пропустив охрану вперёд, князь вошёл во двор. Рахиль стояла у крыльца, ждала. Она уже привыкла, что дружинники вечеряют вместе с хозяевами, потому и не спешит отпускать прислугу.

— Умоешься? — спросила она, протягивая князю льняное полотнище, украшенное по краям нехитрой вышивкой. Она во всём старается походить на жену, берёт пример с соседок, но почему-то те сторонятся, никак не принимают её в свой круг. Завидуют, что ли? Или жалеют Рогнеду, что безвылазно сидит в его доме как наложница.

После шумного ужина, где дружинники рассказывали, как князь мучил возницу, как спугнул зайца, да не попал, обо всём рассказывали, принимая князя как своего собрата и соратника, после споров о пользе колесницы и её недочётах, Владимир остался с Рахилью. И был удивлён её вопросом:

— Влодко, скажи, я жена тебе или просто наложница?

Он не называл её женой, но и не принимал слова «наложница», которое казалось князю тёмным, в нём содержался какой-то дурной смысл. В разговорах с близкими он говорил — моя женщина. Теперь приходилось думать: как ответить на простой вопрос, а верней, как его решить? Ведь когда-нибудь нужно решать? Она уже не первый месяц носит дитя. Будут его дети законными наследниками или нет? Нужно решать. Она права, не стоит откладывать.

— Не говори мне сейчас. Подумай, — попросила Рахиль. Казалось, она боится его гнева. Опасается потерять то, что имеет. — Или ты собрался взять женой Рогнеду? Мне обидно. Что я делаю не так, научи, мой князь? Почему лживый византиец тебе становится другом, а я остаюсь чужой? Думаешь, его подарок от чистого сердца?

— Забудь Калокира, — сказал Владимир и усмехнулся, вспомнив его пророчества. — Не будем о политике. Лучше скажи, когда сыграть свадьбу? Как ты думаешь? Только смотри, судьба князя не всегда сладка... могут и убить, могут изгнать, всякое бывало.

Но Рахиль не слушала. Она радостно обняла Владимира, прижалась наливающимися грудями, прошептала:

— Я счастливая! Владимир! Я самая счастливая! Не говори ничего, всё будет хорошо. Увидишь. Ты только не думай, что я дура и ничего не понимаю в жизни. Может, женщины и не воюют, но понять, кто враг, кто друг, они умеют сердцем, не хуже воинов! Ах, я так рада, не знаю, что говорю, не слушай меня. Лучше ответь, мы сможем стать супругами? Какие обряды приняты у вас?

Милое щебетанье возбуждённой Рахьи убаюкало Владимира, и вскоре он незаметно провалился в сон. День вымотал юного князя, принёс новые надежды, и усталость взяла своё. Сон лёгок, ведь хлопоты и многочисленные неувязки теперь не пугали, князь отмёл их, позволив себе радостное предвкушение победы. С радостью и лёгкостью мыслей он сомкнул веки.

Никогда бы не подумал, что станет тосковать по выгоревшему знойному небу Константинополя. По синей пустоте с духом сухого дерева, с запахом вяленых абрикос и перезрелой шелковицы, которую называют смоковницей в библейских легендах. Нет — небо, конечно, не пахнет, но когда он целовал Анастасию, принимая в своём скромном жилище, за стеной на слое блестящей золотой соломы сушились абрикосы. А шелковица уже облетела, и последние тёмные плоды падали на солому, пачкая сморщенные абрикосы сладким чёрным соком.

Никогда бы не поверил, что небо может сниться по ночам, назойливо, упрямо, как лица друзей или Анастасии. Она осталась одна в окружении врагов, а он, мастер огня и летающего кинжала, бог войны, как она говорила в редкие минуты откровения, будет скитаться по землям русинов, по славянским городам долгие годы. Четыре? Нет, почти пять лет он в изгнании. Пять лет.

Выйдя во двор, мастер зло сплюнул на шлак, на пыльный уголь, и с натугой распрямился. Спина. У него уже побаливает спина. Это ли не признак старости? Старость в неполные пятьдесят? Глупости. Но ведь болит! Управляться с кузнечным молотом всё тяжелее, суставы отзываются ломотой, видно, простудил зимой, когда увязался за Глебом на охоту. Валялся в лесу, сливаясь с сугробами и радуясь, что стал незаметен, караулил. Вот тебе и радость.

Если бы не мальчонка ученик, преданный и влюблённый в кузнечное ремесло, кто знает, как могло обернуться. Бредил, пил липовый отвар с гречишным мёдом, похожим на смородиновый кисель, вязким и тягучим, кашлял до боли в груди и плавал в поту. Мальчонка не отходил, спасал учителя.

А всё же поднялся. Преследовал Глеба, выискивал щели, добрался до бестолковой любовницы князя, а всё зря. Глеба столкнули со стены, нашлись умельцы. Никогда не верил в побасёнки о самоубийстве князя. Коль на руку Владимиру, значит, подсуетился. Настоящий враг объявился. Настоящий противник, подрастающий горлохват. Надо успокоить его. И бежать... хватит жить нелепыми мечтами. Пока он мог терпеть, терпел, а сейчас — время возвращаться. Стрела Владимиру — последнее дело. Стрела — как зарок, как дань памяти ушедшей любви и горячей молодости. Тогда всё казалось простым и осуществимым. Кольцо, смазанное ядом, открывало дверь к власти. Власть открывала дорогу к трону. Анастасия взошла к нему. А он? Мастер огня... всё скитается по пустынным землям, всё ждёт. Чего? Ей тяжело в столице, в окружении врагов. Цимисхий не мальчик, слышно, как трещат швы империи, стягиваемые его лапами. Быть женой узурпатора — мука. Именно потому он согласился помочь ставленнику Анастасии — Ярополку. Но Владимир не сидит на месте. Поди угонись. Теперь-то догнал, и стрела готова, маленькая, не каждый различит. В этом вся суть. Не различат. Не заметят. А позднее, когда разгадают, все следы травой зарастут[17].

Следы? Он стал мыслить как славянин, даже вертит на языке смешные присказки, даже привык поступать как киевлянин, а не византиец. Вот что делает с нами время. Страшно признаться, но он носит при себе коготь филина, потому что здесь существует поверье, что так отвращают зло. Здесь... он так давно живёт у Днепра, что верит в славянские поговорки. Но довольно, пожил, время вернуться. Да ведь верно, старого пса к цепи не приручишь. Как раз о нем.

Пора возвращаться. Последняя стрела, и он покинет Киев, отправится в Болгарию, а там и к морю, к берегу единственной любви, который снится по ночам. Снится вместе с запахами пены, и даже медузы, которых он ранее не терпел, кажутся желанными. Увидеть бы их, прозрачных, чуть белёсых, восковых, с фиолетовым отливом скользких тел в толще воды, немыслимо прозрачной, вздыхающей в такт волнению, на фоне каменистого дна, светлого песка, цветастой гальки. Увидеть, окунув в море свои колени, простуженную грудь и забыть обо всём. Власть? Зачем ему теперь власть? Анастасия уже не вернётся. Он понимает это. Пять лет шёл к старой истине — в одну реку нельзя войти дважды, и наконец постиг. В прошлое нельзя вернуться. Нельзя. Всё, что будет, будет совсем не так, как мечталось.

Да будет ли вообще?

Пробуждение было удивительно сладострастным. В горнице, едва освещённой зарождающимся утром, в тишине просторной опочивальни — лишь он и Рахья. Ещё не проснувшись, Владимир ощутил на своём теле ласковые руки жены. Жены? Странно. Не такой он видел свою жену в юношеских мыслях. Но что она творит?

Горячее тело не прижималось больше к нему, и, казалось, Рахья, стыдившаяся в последнее время живота, отбросила мысль о любовных ласках, опасаясь, что Владимиру неприятны изменения её тела. Однако он ошибся. На смену вопрошающим рукам, возбуждавшим его сонное естество, пришли тёплые сочные губы, рот. Мякоть наполненных грудей касается его ног, а по телу волной прокатываются острые судороги. Рахья впервые ласкала его ртом, доводя до исступления утончённой любовной игрой. Даже скорый и бурный всплеск не остановил её, вобрав в себя семя, она со стоном отпрянула и прошептала:

— Тебе не понадобится наложница, Владимир. Я жена твоя, выпью тебя до донышка... так, как сейчас. Ведь в сокровенных ласках нет стыда, верно, мой муж?

Сказочное начало дня взбудоражило Владимира, окрылило его как мужчину, но слабый росток сомнений уже пробивался меж камней слепой самоуверенности, грозя разрушить стену.

В умелых ласках есть один недостаток: кто-то ведь был учителем твоей женщины, и её изощрённость — всегда свидетельство прежней связи с другим или другими. Ранее Владимиру было безразлично прошлое Рахили, но ведь теперь она становится его женой, матерью детям. И догадки о непростом прошлом отравляли радость телесной близости.

Но не всё складывалось так удачно, как хотелось. Владимир, обсуждая с Крутобором подготовку к грядущим сражениям, а неизбежность войны очевидна, не мог найти опоры. Ему не хватало соратников, приближённых, которым можно доверить дела. Впрочем, все его хлопоты одинаково важны. Разве закупка оружия у мастеров не важна? К тому же платить сразу, за всё, не по силам. Приобретая мечи, князь приобретал и долги. Разве вербовка дружинников, обучение новых воинов, формирование сотен, тысяч не важно? А заготовка кормов для армии? А лошади? Ведь кто-то должен закупать лошадей, сгонять табуны к Киеву, позаботиться об упряжи, сёдлах, одной только кожи надобно десятки возов! Разве десятки тысяч новобранцев не нуждаются в жилье? Хоть сооружённые наспех летние лагеря, хоть какое-то подобие городков необходимо! А котлы для армии? А квашеная капуста и мясо, каша и мука для собранных в лесные места молодцев? Но важней — наставники и командиры.

Владимиру не хватало людей. Он возлагал большие надежды на Кима, зная его опыт, мудрость, спокойствие, но разговор принёс новые огорчения.

— Князь, каждый должен тянуть свою ношу, — ответил Ким, выслушав предложение правителя. — Ты свою, я свою. Уже третий месяц я проповедую, учу детей и наставляю взрослых в городке Любеке. Вернуться в Киев не могу. Много времени теряю, Влодко. Много. Как ты думаешь, сколько времени нужно, чтобы собрать армию? Год? Два? А ты её должен собрать. Ты должен обучить ратников хоть чему-то! Нужны стойкие копьеносцы. Частокол копий отражает любую конницу! Нужны лучники. Нужны сотники и гонцы, связники и обозники, все нужны!

Но моя армия — весь народ. И каждый, пойми, каждый должен не на год, не на лето, не за плату принять нашу веру, принять истинно, всей душой, не корысти ради! Ты понимаешь — все, от мала до велика! Сколько у тебя сотников? Столько проповедников нужно и мне. А где их взять? Я не библейский Саваоф и не леплю мужей из глины! Савелий — один, он пока мало постиг. С трудом разбирает руны. Упорный. Толк будет. Вдвоём веселей, да и ему польза, калека видит, что и он необходим, нужен. Так вот, считай: год — время моей жизни в одном городке. Из него выеду в Чернигов. Затем в Киев. Самое малое десять лет — вот срок моей первой жатвы. А до тех пор я всего лишь сеятель!

Владимир не стал спорить. Он представил себе тяжесть взятых Кимом обязанностей, на мгновенье задумался о неблагодарном труде, сулящем редкие всходы в будущем. Семена веры. Да, изменить веру много тяжелее, чем научить держать щит. Далась им эта вера!

— Что с согдийскими письменами? — спросил он, зная, как дорожит Ким добычей.

— Нашёл знатока, способного прочесть, но прежде снимаю копии, а это займёт время. Одно могу сказать уже нынче: это рукописи первых евангелий, истории жизни мессии. Вернее, отрывки.

— Это что же, Христос взаправду был? И творил чудеса? Ты веришь, что он послан с небес?

— Я этого не говорил. Если существует создатель этого мира, то не так важно, каким именем его нарекут неразумные дети. Стоит ли воевать верующим в пророка сына божьего Иисуса с верующими в пророка Мохаммеда? Нет, создателю противна война и разрушения. А людям — война благо. Сам знаешь, одни гибнут, другие обогащаются. Церковь Иисуса — инструмент политики. В этом её отличие от веры в Велеса или Рода.

— Нас зовут молиться Христу только для того, чтоб помыкать из Константинополя?

— Верно. А я хочу дать людям другое. Вместо надуманной и противоречивой сказочки для пастухов и рабов — открыть глаза на истинное устройство мира. Но мне недостаёт времени. Через десятки лет мы увидим цветенье деревьев, получим первый урожай. А ты хочешь отнять мои труды, лишить меня поля? Согласись, выиграешь сегодня, но стократ потеряешь завтра.

— Легко сказать, — возразил Владимир. — Если я не выстою год, у меня не будет твоего сада! Ни сада, ни веры, ни жизни! Врагов гораздо больше, чем друзей. А друзей меньше, чем хотелось бы.

— Владимир, если мечта близка народу, тебя поддержат. Найди опору в молодых, молодости свойственно увлекаться. И главное, не торопись. Нельзя опередить время. Если твоя затея не имеет прочного фундамента, она рухнет. Мой путь — пятьдесят лет проповедей и убеждений, пятьдесят лет, Владимир. Изменить веру целого народа скорей не удастся. А ты жаждешь сорвать сладкий плод уже нынче?

— Потому что у меня может не быть завтра! Ким! Византия хочет Ярополка! Князья не желают признавать единовластие Киева. Это войны, это кровь.

— Да, тяжело. Но ты справишься. Извини, не поздравил тебя. Слышал, будет свадьба. Желаю счастливой семьи и здоровых детишек. Мой совет, пересади цветок в свежую почву. Иначе твоё счастье будет в чужих руках.

Расставшись с мудрым советником, князь припомнил его прежние высказывания о связи с Рахилью и подумал, что Ким всегда ждёт худшего. Он и раньше не одобрял это знакомство. А почему?

До свадьбы оставалось немногим более двух недель. Ждать осени, урожая, Рахиль не могла, время поджимало. Спешка и занятость Владимира её огорчали, однако именно ей пришлось заниматься подготовкой к торжеству. Нашли бабку, знающую обряды, и теперь назойливая советчица ежедневно навещала Рахиль, присматривала за невестой, помогала заготовлять продукты и составляла счета, при виде которых Владимир терял аппетит. Он всего лишь хотел иметь законных детей, а теперь видел, что его стремительно грабят, превращают в погорельца. Он знал, что нужно пиво, что требуются вина и дичь, что не бывает свадьбы без весёлых песенников, без накрытых столов, без блинов и мёда, без гостей прошеных и непрошеных, но всё же не мог понять, куда тратят столько серебра.

Каждый раз обсуждение свадьбы и новые просьбы денег заканчивались слезами Рахили, обвинениями в нелюбви, в плохом отношении и бессонницей. Ссоры и примирения, выяснения и жалобы на отношение соседей, на горожан, до сих пор не принимающих Рахиль, раздражали Владимира. Он и без того часто ездил в ближние городки, ночевал где придётся, стремясь успеть с военными сборами, уставший возвращался к Рахили и вновь сталкивался с требованиями помощи, с просьбами серебра или с пожеланием прислать пару десятков мастеровых для домашних работ. Натянуть шатры, разместить столы, сложить очаги временных печей — чего только не придумывали бабки, вдохновляя Рахиль.

Последняя ссора стала наиболее бурной, превзойдя все предыдущие. Владимир слишком устал от своих хлопот, слишком много сил тратил на дела ратные, которые шли далеко не так споро, и не сдержался в разговоре с Рахилью. Сперва она спросила Владимира о венчании в церкви, умоляла позвать раввина, на что он ответил отказом, сумев отговориться тем, что простолюдины и горожане не одобрят чужой веры. Затем Рахиль потребовала, чтобы князь отказался от поездки на колеснице. Мол, колесница слишком мала, в её положении рискованно ездить, сидя на птичьих жёрдочках. Договорились украсить простые повозки, прокатиться по городу и вернуться к месту гулянья, где уже будут топиться печи, поспеет кушанье, обжарится мясо. Но в завершение разговора Рахиль спросила, как, по русским обычаям, полагается выкупать невесту?

— Выкупать? — не понял Владимир. Ему казалось, разговор идёт о шуточных выкупах соседям и родственникам. — У нас этим занимаются сваты. Пряники, пироги, пару чарок вина, вот и весь выкуп. Не волнуйся, всё будет хорошо!

— Хорошо? Так я что, не стою и золотого? — Губы невесты задрожали, она вновь готова расплакаться. Владимир подумал, что всему виной беременность, и ответил, гася возмущение: — Почему? Ты мне очень дорога. Никакой казны не хватит, честно.

— Знаешь, есть обычай выкупать невесту у родителей. Если б они успели приехать, ты не смог бы взять меня в жёны без выкупа! Или просто за красивые слова! Выходит, тебе повезло, что они далеко! Хакан имеет много жён, но каждой дал столько серебра, сколько она весит.

— А у нас совсем другой обычай, — вспылил Владимир. — Родители дают за невесту приданое! Боюсь, мы поспешили с приготовлениями! Ты меня измучила своими капризами! Понимаешь?!

В эту ночь князь спал в княжеском доме, проклиная опрометчивое решение. Порыв души принёс ему одни страдания и ссоры. Даже в день свадьбы он, натужно улыбаясь, вынужден был сурово предупредить невесту:

— Или ты слушаешь меня во всём, с первого шага до последнего, или я разгоню бездельников и устрою пир для дружины накануне похода! Выбирай!

Но и после этого свадьба не стала праздником. Шума, плясок, веселья среди гостей хватало, дым со двора разносился по всем улочкам, и редкий горожанин не заглянул к столам, не принял чарку от виночерпия, не пробовал пирогов и пареной рыбы, не любовался золотистым гусем, что стоял на столе молодых.

Многие радовались за князя, поздравляли, желали добра, но вот протолкался Куцай и, отводя взгляд, попросил:

— Надо пошептаться, князь. Я вспомнил. О Святославе вспомнил!

Владимир с тоской глянул на сочный кусок жареного мяса, к которому не успел притронуться, вытер пальцы и встал, жестом успокоив жену. Мол, я скоро. Отошёл от стола вслед за Куцаем. Пришлось забраться в дальний угол, к месту, облюбованному князем для обучения ратному мастерству. Крутко шёл следом, и два телохранителя держались вблизи: кому праздник, кому самая тяжкая работа, из толпы легче всего метнуть сталь, и поди сыщи злоумышленника.

У стены, у пятачка, прикрытого навесом, в тени под соломенной стрехой Куцай остановился.

— Владимир, я вспомнил! Сам не мог понять, кто сгубил Святослава. А нынче вспомнил. Твой отец заехал к мастеру ковалю, из ромейцев, Претич просил. Вот...

— Да, ты сказывал уже, — кивнул Владимир. Крутко молчал, приглядываясь к вспотевшему от волнения Куцаю. Тот смахнул рукавом капли со лба и заторопился:

— Верно. Вот на дворе у кузни и случилось. Ромеец хвастал оружием, вертел кинжалы, мечом вымахивал, фокусничал. И бросил князю нож, не подал, а бросил, как бы в шутку. Святослав задумчив был. Не словил. Рука не поспела. Я поднял кинжал и метнул обратно, а мастер...

— Куцай, ты о чём? — перебил запыхавшегося воина Крутко. — Дело говори...

— Так я и говорю! Оцарапался князь. Кровь слизнул. Вот что! Слизнул кровь с пальца. А рукоять черна была, то ли от сажи, то ли смазана чем... могло так статься? Могло?

— Эвон что! Стрелы ведь мажут ядом, — смекнул Крутко.

— Стрелы? А ведь верно, — согласился Владимир. — И где этот мастер? Дорогу знаешь?

Куцай лишь плечами пожал:

— Пусто там. Заколочено. Соседи его не привечали. Некого спросить.

— Ничего, найдём, — выдвинулся вперёд Горбань. Посмотрел на обеспокоенного Куцая и заверил Владимира: — Найдём! Никуда не скроется.

— Только не спешите хватать, — решил князь, — умней приглядеться к ворогу. Ежели он лазутчик. Надо узнать, кем послан. Верно?

Тут разговор оборвался. От столов донёсся шум драки, и князь с друзьями поспешил к пиршеству.

Так часто случается, мирное гулянье да пляски во хмелю завершаются сварами. Отдыхающие рядом хазаре и дружинники могли поладить, лишь имея трезвые головы. Выпитое сказалось, и возле столов сцепились сначала двое, потом ещё пяток воинов, а потом драка покатилась вглубь, захватила стражу. Как ни старался Крутобор, как ни втолковывал старшим, чтоб присматривали за горячими головами, побоища не избежали.

И трещали настилы, мелькали остатки снеди, разливалось пиво, когда десятки наёмников и киевлян сошлись в рукопашной. Спешили к месту драки телохранители, кричали Улгар и Владимир. Но в полутьме летнего вечера, в гаме нет старших, нет закона. Кто там разглядит князя? Кто услышит Улгара? Зато свист сабли и предсмертный рык поверженного воина услыхали.

— Стоять! Иначе всех казню! — кричал Крутко, подгоняя десяток стражей с копьями в руках, оттесняющих драчунов, разводя их по разные стороны от гибельного места.

— Кто обнажил сталь?! Выходи!

Над убитым воином, а им оказался хазарин, склонился Улгар.

— Саблей ударил, саблей! — удивился хазарин, разглядев характерный след на теле.

— Свои же ударили! — крикнул киевлянин. Но ему не верили, потому что человек с оружием поспешно отступал, скрываясь за спинами товарищей. — Дак, у хазар тоже ножи!

— Вы что творите?! — Владимир выступил вперёд и жестом приказал страже взять скрывшегося воина.

Раздвигая копьями ошарашенных вояк, стражники, выбив оружие, скрутили запасливого.

— Что, засиделись?! Много силушки, девать некуда?! — кричал Владимир, окончательно расстроившись. Он знал, что, если не погасить свару сейчас же, если не развести враждующие стороны, можно потерять армию. А значит, похоронить надежды на успешный поход. В схватках и внутренних распрях кроется огромная опасность. Так скверно сваренное железо может ржаветь изнутри и рассыпаться при первом ударе… — Завтра же выступаем! Погляжу на вас, смельчаки! Погляжу! Все, кто был здесь, первыми войдёте в Тверь! Первыми на стену полезете! Ясно!

— Сказано ведь! — Крутко подвёл к князю воина, показал припорошённую пылью саблю. — Сказано, оружья на свадьбу не брать! Как посмел, а?!

— Погоди. Погоди-ка. — Князь взял в руки обычный клинок, ничем не привлекательный сейчас, присмотрелся и передал саблю Крутку.

— Буяна запереть! Сам судить буду! Остальным разойтись. Утром выходим из города! Кто запоздает, проспит, покараю как беглеца. Всё, кончилась свадьба!

Стражники провожали воинов, сотники и командиры держались рядом, но никакой уверенности в мирном исходе наступающей ночи не было. До утра город мог окунуться в сумятицу. Потому Крутко спросил:

— Я подниму две сотни, а?

— Две? Поднимай пять, держите город! Всё равно пойдём медленным маршем. Догонят, отоспятся. Давай, торопись! А саблю узнал, Крутко?

— Как не узнать! Макара клинок, — ответил тот и покачал головой. — Надо же, чтоб так совпало! Отняли в Полоцке, у сватов. А теперь вернулась? Да против нас...

— А ведь ты прав. Не зря ударили саблей. Против нас... да против хазар затеяно, — согласился Владимир. — Ну да есть кого спросить.

Вернулись к дому, прошли мимо опустевших столов, мимо прислуги, мимо погашенных печей. Навстречу — Рахиль в сопровождении дружек, шёлковое платье пышно, широкий подол скрывает вздувшийся живот, не каждый и приметит, хотя тайны нет, горожане знают, что невеста брюхата. Она не скрывала недовольства сорвавшимся гуляньем, но старалась говорить спокойно:

— Владимир, пора в опочивальню. Как обычай требует!

Стоит, протягивая руки, а рядом бабки-советчицы, тоже ждут князя, не зря спальню утром готовили, венки да снопы по углам развешивали, стрелы крепили, полынью пол сметали.

— Пора, мой муж. Сниму тебе сапоги, найду монетку да загадаю желание. — Старательно выговаривает русские слова Рахиль. Но Владимир заметил негодование. Трудно скрыть истинные чувства, она так рассчитывала на звонкий пир, на пышное гулянье — а вместо праздника получилась свара. Хорошо хоть знать уже успела разъехаться, не видели убийства ни послы хазарские, ни Калокир.

— Извини, жена, — церемонно, всё же люди рядом, поклонился Владимир. — Не могу. Освобожусь, приеду. Ступай, Рахья, отдохни. Устала ведь?

Он оглянулся, подзывая стражу, и повторил:

— Ступай, ступай. Я скоро.

— Ты что?! — возмутилась Рахиль, забывая покладистость. — Бросишь меня в первую ночь?!

— Всё может быть, — отозвался князь и подмигнул дружкам: — Проведите жену в дом.

Понял, что спорить сейчас бессмысленно, не услышит. Что женщине слова о бунте, о смуте в дружинах? Она до сих пор не догадалась, что случайная пьяная потасовка могла закончиться погромом, гибелью хазар, в том числе и её смертью, убийством князя и диким кровопролитием. Ей одно колет глаза — испорчено гулянье, только это занимает мысли.

Разгорячённый, гневный, он вошёл в конюшню, куда стражи затащили смутьяна. Крутобора не было, но мастер раскрывать тайное — Горбань уже успел навести порядок. Связанный воин стоял в отдельной клети, пол выметен, капли масла с факелов не причинят беды, личные телохранители князя тоже рядом.

Горбань всегда излишне спокоен, никто не помнит, чтоб он кричал, срывался, бесновался в бессильной ярости. Мог быть тихим, но даже тогда в его глазах крылось что-то хищное. Наверное, так выглядят уличные коты, серые, неприметные, блаженно потягивающиеся на солнце, лениво зевающие, равнодушные. Лишь когда их сузившиеся зрачки столкнутся с взглядом человека, замирая в ожидании, становится жутковато от промелькнувшей независимости, уверенной непримиримости дикого характера.

— Так. — Владимир вошёл в клеть, остановился рядом с пленником и сказал: — Времени мало. Говори ясно, коротко. Тебе же лучше. Первое: откуда сабля? Украл? Когда, где? Только не крути. Хуже не будет. И так худо.

Тишина. Телохранители в клети и стражники снаружи, в конюшне, испытывают неудобство, ибо воин — киевлянин. Хотелось бы видеть ворога, но обернулось иначе. Горбань не мешает, держится в стороне, но его помощник уже притащил приспособления для пыток, опустил мешок на пол, и там глухо звякнули железки, цепи.

— Сабля... сабля с Полоцка. Отнял у хазарина, на дворе Рогволда, силой взял. Не пожалел. Потому что — враг! Пришлые все вороги. Тебе друзья, так то и есть беда Киева.

Владимир понял, что в пьяном угаре воин скажет больше, чем под пыткой.

— Силой взял? — уточнил князь. — Значит, все враги, и наёмники тоже? А я — так первый злодей?

— Злодей. Киев взял силой, или, думаешь забыли? А Полоцк? Вчистую ограбили. Таков ты радетель о землях русских? Ничего, вернётся Ярополк, за всё ответишь.

— Значит, Ярополка ждёшь? Сам решил, кому верить, или присоветовали ушлые? — спрашивал Владимир, стараясь не выказывать гнева. — Развяжите его. И дайте сулицу. Да, да, дайте оружие. Пусть покажет, на что способен.

Развязали пленника. Дали копьё, короткое, привычное, которое и метнуть можно, если противник зазевается. Владимир же взял саблю и отступил в угол, выжидая, пока провинившийся разомнёт руки.

— Сейчас проверим, чего стоит твоя похвальба! Вор. Знал ведь, что ищем саблю Макара, дары сватов, а прихватил себе...

Горбань промолчал и на этот раз, но за спиной Владимира, когда тот двинулся к ратнику, недоверчиво поглядывающему на оружие, подал знак телохранителям. Но это уже не мешало князю.

— Шевелись, гад, а то... — Владимир успел подойти близко, когда ратник отступил и крутанул копьё, стремясь отпугнуть просвистевшим вблизи наконечником. Но князь не остановился, как всякий неопытный боец, испуганный блеском металла, а прыгнул вперёд, сокращая расстояние, и оказался вне досягаемости наконечника. Теперь воин с копьём мог лишь ударить древком, продолжая вращение оружия, или же отступить назад, надеясь ударить острым концом на обратном полукруге.

Похоже, хмель уже выветрился, в глазах вспыхнули огоньки злого азарта, он даже забыл страх. Так случается, когда воин попадает в привычную обстановку боя, соперничества, в среду, к которой притёрся всей кожей, всеми помыслами. Он даже забыл, что бьётся с князем. Что судим за преступление.

Несколько раз Владимир отпускал пленника, не нанося удара, прикрикивая:

— Лжёшь! Корявый! Не достанешь!

Но пленник двигался всё сноровистей, и оружие крутилось весьма слаженно, заставляя телохранителей напряжённо вздрагивать, вскидывая обнажённые мечи. Ранения князя им не простят! Да ещё накануне похода!

Корявый старался изо всех сил, никто бы не сказал, что князь напал на безоружного, и потому прорыв Владимира, удар саблей по руке, и злое: «На!» — все дружинники восприняли с облегчением.

Ещё миг воин стоял, проворачиваясь по инерции, словно и не ощутив пропущенного удара, а потом выронил копьё, присел, но не удержался на коленях, повалился на пол и застонал. Одной рукой он пытался подхватить рассечённую, разрубленную. Но кровь уже нашла путь, хлынула обильно, и белый край кости торчал из раны, словно что-то новое, вонзённое в руку только сейчас. Его пальцы вмиг утонули в густой крови, слова превратились в вой, и глаза слепо приникли к ране. Какое-то время все оставались на своих местах, не зная, что делать. Лишь Владимир поднял сулицу, отдал телохранителю и сказал Горбаню:

— Пока не троньте. Пусть правду скажет!

Он отошёл от поверженного, присел, устало опираясь спиной о доски, меж которыми темнели широкие щели, спросил, говоря намеренно громко, чтоб раненый слышал:

— Лгал, дубина. Куда тебе самому такое надумать? Скажи, кто велел драку учинить, а?

Но раненый не отвечал. Вернее, его ругань не несла ничего нового.

— Чтоб ты сдох! Варяг! Сдох! — стонал он, безуспешно зажимая край раны, выглядевшей страшно даже во мраке.

— Всему свой срок, — спокойно молвил князь и поднялся. — Скажи, кто надоумил саблю на веселье пронести? Кто нашептал, отвечай?!

— Никто! — крикнул пленник, с ненавистью глядя на князя. Он заговорил скоро, брызгая слюной, задыхаясь и всхлипывая: — Сдохнешь и ты, кровопивец! Сдохнешь! Люд таких не стерпит! Всех вас сживёт со свету! Всех! Я вор? А ты — кто? Грабитель! Полоцк хазарам отдал?! А ныне Тверь отдашь?! Всё вам мало, жабы продажные! Видели мы, как Глеб за Ярополка платил, видели! Ничего... недолго осталось!

Владимир прислушался, помолчал, пожал плечами, словно удивляясь:

— Ты дурень или от боли разум потерял? Кто грабит, мне и так всего довольно! Тверь да Полоцк — земли русские, надобно как бочку обручем стянуть, иначе рассыплется! А мудрецы, которым князь не указ, тянут на себя, каждый в свой угол! Потому и гаснешь сейчас, понял? Дурак или умный, а приказ нарушил, сталь принёс!

Но пленник не отвечал. Он затих, и лишь мерная дрожь тела указывала, что жив. Скорей всего, он и не слышал князя. Тот постоял немного, присмотрелся к едва виднеющимся белкам закатившихся глаз и решил:

— Нечего ждать. Горбань, отыщи тех, кто с ним дружен. Спроси, не затевают ли по наущению? И тихо, чтоб никто не ведал. Ты понял меня? Да поищи вторую саблю, подарок Рогволду. Кто взял — вор. Знали, что ищем, да утаили.

Он вспомнил слова пленника и покрутил головой:

— Я грабитель, видал? А на кого мне опереться? Если киевляне на свадьбе затевают кровопролитие! И он ещё честен, ибо против хазар! С них-то хоть какая польза, а с него? Ну, посечём наёмников, начнём войну, а Русь так и не собрали! Будем одноруко отбиваться?! Вон, лежит однорукий, много навоевал?

Сплюнув, князь вышел из конюшни, оставляя в темноте Горбаня да его помощника. Мешок с инструментами не пригодился, как и умение дознавателя.

А ночевал князь киевский в пустой опочивальне. Молодая супруга не дождалась, не желала видеть после столь скверной свадьбы. Но не тому огорчался молодой правитель. Утром предстояло выступать, обстоятельства вынуждали. А лагеря, корма, оружие, обозы ещё не готовы. Вновь всё делалось в спешке. И эта торопливость могла привести к самым нежеланным последствиям. Да и время стало слишком дорого, ведь Византия, узнав о жене хазарке, навсегда вычеркнет князя киевского из списков друзей, занеся во враги. Скоро появится Ярополк, если верить всезнайке Калокиру.

Царь Болгарии Борис, вечный противник Византии, умер. Умер в постели! Надо б радоваться, праздновать и веселиться, поход удался, войско не понесло серьёзных потерь, хворые и свалившиеся от желтухи не в счёт, в каждом походе случаются болезни. Но Цимисхий не рад. Спокойно принимает восторги стратига Романа, нисколько не воодушевляясь добычей.

Как сложилось, так сложилось. Значит, судьба.

Нет, ложь, всё это удобные доводы, всё это оболочка, а внутри истина. Он знает, отчего сгинул болгарин, знает. Ярый враг сломлен не силой армии, не в сражениях и честных поединках, а повержен ворожбой. И Цимисхию ведомо имя колдуньи, наславшей смертную слабость, — Анастасия Феофания. Разве нет?

Ревность? Неужто он не может простить жене превосходства, признает её всесилие и оттого зол? Нет, суть не в стремлении быть выше, первенствовать в семье, в делах, нет. Можно признать, помощь пришлась кстати. Армия измотана войнами, арабы не дают ни дня передышки, а конца вражды нет.

Хорошо, что поход завершился легко, без потерь, без крови. Принёс казне какое-то золото, позволил погасить старые долги перед легионерами.

Но суть от этого не меняется. Анастасия сильна ворожбой, колдовством, собственной волей, и страшно именно её всевластие. Сейчас она помогла, а кто станет следующей жертвой? Да, вот она, разгадка скверного настроения. К чему хитрить? Он любит эту светлоокую стерву, привязался к ней, пропитался её запахами, с тоской вспоминает голос. А она?

— Выпей чашу, Иоанн! — кричит Склир, приглашая императора к трапезе. Соратники стоят под навесом, где хозяин постоялого двора торопливо протирает длинный стол, проклиная мух, а те назойливо вьются над потным мужиком и особо жадно привечают пропитанную жиром тряпицу.

— Хватит елозить! — командует Роман. — Неси вина, да похолоднее.

— Мне воды! — спешит добавить Иоанн, не желая пить хмельного. Так оно мудрее, в пределах Византии ему не следует напиваться, все свары с Анастасией начинаются из-за вина.

Воины садятся у стола, охрана занимает двор, поит лошадей, болтает с местными, перемигиваясь с девицами — это, верно, дочери хозяина. Мужик с Карпат? Крыша крыта мелким тёсом, наличники окон украшены резьбой, всюду приметны детали древнего искусства, и топор в углу двора с длинной, старательно отделанной рукоятью. А вино несут его сыновья? Отрок с кувшином уже здесь. Сметлив, хоть император стоит за спиной друзей, подносит первую чашу ему, ожидая, пока утолит жажду.

Иоанн принял холодную глиняную чашу, пригубил вино и удержался, не стал пить до дна, решил всё же дождаться воды. Надо во всём проявлять твёрдость. Сказано, воды — значит, воды. На губах хрустнул песок или пыль. Отвернулся, сплюнул, вино гадкое, это тебе не в царских покоях, здесь нет виночерпия, нет верной прислуги, знающей его пристрастия.

Отрок подал кувшин на стол и метнулся к дому. Спешит за водой? Или примется подавать мясо, оливки, хлеб?

— Скажу кратко, — поднимая чашу, произнёс Варда Склир, — побольше бы таких походов. Будем здоровы и доживём до старости!

Он успел выпить половину, но поперхнулся и недовольно отодвинул чашу, пытаясь разглядеть вино. Гримасничая, словно в чашу попал волос, смешно шевеля губами, стратиг воскликнул:

— Да что это за пойло?

И тут во дворе раздались крики телохранителей. Донеслись — топот копыт, брань, испуганный писк, обычная суета, каковая частенько случается в походах. Похоже, кто-то из воинов прижал девку в амбаре, за домом, и уже звенит сталь, уже кричат мужчины и вот-вот разгорится нелепая стычка.

Пришлось покинуть стол и поспешить на задворки.

Выбежали. Глянули. И оторопели.

В двух шагах от амбара, в поле, телохранитель держит лошадь. Рядом на грядке, на свежих всходах колючего лука, тело отрока. Мёртвое. Не шевелится. Стрела в горле, и кровь уже теряет напор.

Хозяин стоит сам не свой. Держит кувшин с вином и высокую пирамиду чашек. Но глаза его совершенно пусты, как будто не его сына убили. Такое известно, человек не может постигнуть глубину горя. Не решается верить в неисправимое?

— Что тут? — спросил Роман Лакапин, самый старый среди вояк, любимец столичной знати.

— Да вот... — разводит руками воин. — Схватил коня, кинулся стремглав. Кричу, не слышит. Пришлось...

Ну, оно ясно, что пришлось. Стрела догнала. Тельце худое, шейка тонкая. Положил с одного выстрела. И карать не за что, телохранитель на то и поставлен, чтоб чужие не творили непонятного. Не своевольничали. Телохранитель как пёс — видит бегущего, кидается вслед. Думать и гадать некогда.

— Твой? — Роман повернулся к хозяину, едва удерживающему чашки. Стоять на оседающей рыхлой земле трудно.

— Мой? Думал, ваш! Спешил помочь, поднести. Только ныне и появился...

Роман вскинул брови и повернулся к Иоанну. А тот уже хлопнул Склира по спине и закричал пронзительно и злобно, чего никто не ожидал, хотя все и готовы к неприятному.

— Рвотного ему! Молока! Воды чистой, горячей! Много! Чего стали, прочь отсюда...

Слуги засуетились, воины отступили, а соратники наконец поняли. Даже до горячих очумелых голов, перегретых походным солнцем, дошло — отравитель!

— Два пальца в горло! Давай, не стой... жить хочешь, верни отраву...

Советует Роман и похлопывает склонившегося Склира по спине. Они так и стояли рядом с другом, не замечая брызг на сапогах, не обращая внимания на вонь. Один успел выпить поднесённое, теперь одному мучиться.

Притащили молоко, совали соратнику, заставляли пить и снова терзали желудок, помогая извергнуть всё до последнего пузыря, и, когда позеленевший Склир свалился от усталости, велели трогаться. Уложили потного, измученного воина на воз и медленно трусили рядом, гадая, кому понадобилось травить императора. А то, что травили Иоанна, а не воинов, ясно и дураку. Не зря отрок первым подошёл к Цимисхию. Надо же, сущий малец, а решился на преступление. И как странно повернулось... теперь ничего не спросишь, хрустнула шейка, как у галчонка, и некого спросить — кто послал? Зачем?

У города армию встречала делегация столичной знати. С ними патриарх и законный наследник императорской крови Василий, порфиророжденный, как говорили в Византии, и толпа вечных прихлебателей, и согнанные с ближнего посёлка оратаи — все с улыбками, с весёлыми лицами. Торжество!

Цимисхий приметил патриарха и пробился к святому отцу. Ждал, что скажет владыка. Не верил, но всё же надеялся, позволит венчаться на царство, оттеснит на время Василия, ведь каждому глупцу ясно, мальчишке не удержать власть, не согнуть арабов, не выстоять против врагов.

— Что скажешь, патриарх? — без обиняков спросил Цимисхий.

— Пришёл поздравить с победой, — ответил владыка.

— Так, может, дашь мне право? — усмехнулся Иоанн. — Или воевать одним, а править другим? Мы не хазары, у нас такого не было.

— Кто повинен в смерти Фоки? — снова вскинул палец старик, и многие стоявшие близко приумолкли, слишком зло звучит сказанное. Вызов и гнев в голосе патриарха. И так же зло, без раздумий, словно торопясь избавиться от тяжкой ноши, ответил Иоанн:

— Феофания повинна! Её слуги открыли покои, а убивал телохранитель императрицы — Дуко.

— Вот как!

И умолкли споры, затихли самые дальние, все прислушиваются к сказанному, видя, как удивляются сказанному даже соратники Цимисхия.

— Не вели казнить грешных, — улыбнулся Цимисхий. Но улыбка недобрая. Кривая улыбка. Её многие запомнят, ибо наступила тишина, свита растерялась, а горожане жадно ловили каждое слово, признание Цимисхия того стоило.

— Стало быть, каешься, Иоанн?

— Каюсь. А жену помилуй, пусть примет постриг...

Но слова уже не имеют значения. Сказанного довольно. Колесо истории провернулось и прищемило Феофанию, сметая её верных слуг, телохранителей, расчищая дорогу Цимисхию.

Патриарх качает головой, и трудно понять, доволен ли одержанной победой. Скоро зима, скоро праздники — календы, народ всё примет спокойно. Покричат да успокоятся. Для людей он изменник, отдал жену на поругание, но что ему мысли людей? Пройдёт праздник, и всё забудется.

Город лежал перед ним во всей красе, высились церкви, сверкали окна дворцов, свежая черепица радовала взор, даже булыжные мостовые сейчас отсвечивали в лучах солнца, петляли по холмам, как чешуя молодой змеи. Этот город принадлежит Иоанну. Теперь патриарх венчает его на царство. А остальное — как сложилось, так сложилось...

Во дворце встретил Анастасию. Ведут бледную, уста сжаты в тонкие полосочки, кулаки гневно стиснуты, а в любимых очах — не слёзы, нет, ненависть.

Остановилась, поравнявшись с мужем, и прошептала:

— Червь! Ты даже представить не можешь, что натворил!

Оскалилась волчицей, засмеялась страшно, дико, и стражи переглянулись, им казалось, пленница теряет разум.

— Тупой мужлан! Ты император? Сдохнешь прежде меня! В муках сдохнешь!

Он криво усмехался, стоял и глядел вслед, зная, что выглядит нелепо, и улыбка сейчас никого не обманет, но не мог стереть с лица липкую маску пренебрежительной ухмылки. В тот день Цимисхий видел Анастасию последний раз.

Патриарх сдержал слово. Венчал его на царство, венчал в Софийском соборе, торжественно и пышно.

А жену увезли на остров Принкипи, откуда сбежать невозможно, разве что обернуться рыбой и скрыться в море. Болтали, что и там Анастасия завела голубей, и ходила по монастырю в обгаженной плащанице, напрочь потеряв былой лоск и царственные привычки. Её считали помешанной и не утруждали работами, а птицы никому не мешают.

Иоанн думал иначе, но махнул рукой. Где остров, где золотоглавый Константинополь? Да и кто верит в бредни о колдовстве, кто? Засмеют!

Он часто вспоминал руки Анастасии и розовый сок на ногтях. Розовый — совсем как коготки проклятых птиц, принесённых в жертву владыке тьмы.

Навалилась новая война, пришлось схлестнуться с германцами Оттона, а чуть позже пришла весть о смерти киевского князя.

Цимисхий вздохнул с облегчением и отправил в далёкую Русь Ярополка. С поганой овцы хоть шерсти клок. Много воинов не дал, самому нужны, но катафрактов выделил и даже надеялся на удачу, всё же мальчишка пропитался духом Византии-Романии. Пусть дерзает... веры Калокиру нет. А Русь — сочный кусок, не стоит отдавать кому ни попадя.

Во время зимних дождей, когда походы невозможны из-за грязи и распутицы, Цимисхий бражничал с друзьями, а порой, скрываясь в опочивальне, проводил время с чернокожей арабкой, слегка поправившейся, но по-прежнему яростной в любовных утехах. Новая жена Феодора — не соперница арабке, речиста, пригожа, но не страстна. Принимала его покорно, но оставалась холодной, видно, не все способны будить в женщинах чувство животной страсти, бесстыдное и ненасытное, как у глуповатой дочери знойной Аравии. Лежал запыхавшийся, потный, принимая кожей стук чужого сердца, глядел в темноту и слышал, как по стеклу скатываются струи дождя, шелестят, подобно крыльям голубей. Да, даже здесь, в постели с блудницей, он не мог избавиться от памяти, от своей любви к проклятой колдунье.

Зато мог пить вино, не опасаясь, что неведомый яд заскрипит на зубах, как в то утро на постоялом дворе карпатского полянина. Для того и предал жену...

Утром пришлось встать до зари. Разбудили стражники, суетливо бегавшие по двору. Князь вышел неумытый, заспанный, с рубахой в руке и остановился у дверей конюшни.

— Беда, князь. Старый пёс учудил, задушил мужика!

Распахнутые створки, факелы в руках воинов, трое медленно тянут по земле что-то скрученное, громоздкое. Присмотрелся, и дух перехватило. Уже во дворе, на сырой землице разглядел как следует. Выволокли мужика, незнакомца, чьё лицо вряд ли и родные узнают, мёртвого уже, посиневшего, и пса. Верный Разбой сомкнул пасть на шее человека, да так и погиб, оскалив крепкие зубы. Незнакомец несколько раз ударил зверя ножом, пробил живот, распорол мохнатую шкуру, но не сумел столкнуть стража, не смог освободиться.

— Что это? — спросил Владимир. Он ещё не отогнал остатки сна, медленно приходил в себя.

— Нашли, — коротко ответил воин и отвёл глаза. Стыдится, думает: пёс задушил какого-то бродягу.

— Кто таков? — Недоумевает Владимир. — Или злое удумал?

— Нет. Оружья не было. Ножом боронился, да не сумел...

Владимир не мог поверить, подступил ближе, присел, поднёс факел.

-— И что это? Как по-твоему? — спросил со злостью, обижаясь за верного друга. — Вы проспали, а он нет! Отчего мозоли?

Он поднёс к огню собственную ладошку с точно такими же мозолями от меча: рукоять натирает руки, и опытному взгляду этого довольно.

— Ищите. Пёс сдуру не схватит.

Стоял у распахнутых дверей, пока стражники обследовали конюшню, ждал и мысленно прощался с верным Разбоем. Этот не сглупит, не бросится на грудь потехи ради, не прихватит сгоряча.

Под соседним навесом казились псы, учуяли мёртвого собрата, завывали так, что пронимало до печёнок.

— Князь! — удивлённо выдохнул воин. — Погляди-ка, эвон чего! Это ж кто так старался?

Сбежались воины, князь вертел в руках находку и немо качал головой. Такого ещё не встречал. Стрелы размером с палец, больше похожи на иглу, только вместо ушка — кольца. Словно от желудей. Маленькие колечки на тонком жале. А лук и не нужен, зачем? Стреле удобней порхнуть из трубочки, её-то приняли за сопилку. Славная трубочка, только отверстий для пальцев нет, ничего не сыграешь. Свиснет, и стрела в груди. Одно не ясно, как убить такой крохой?

— Поди, отравлено! — догадался кто-то и опасливо указал на тёмные концы стрелы.

— Верно...

— Руки, руки береги. Промой водой, пока не побелеют!

Стражник уронил стрелы — и торопливо потупотел к колодцу.

— И где же? Откуда бить собрался? — сообразил Владимир.

Воин указал взглядом на щель меж досок, совсем неприметную в раннем полумраке, и князь догадался, что сверху, с такой близости, трудно промахнуться. Стрелок мог бить в глаз, как соболя. А уж подловить нагого, как сейчас, и того верней!

— Да. Пёс учуял. Мы уж нашли мёртвых.

Князь покачал головой, вспомнил что-то и приказал:

— Этого не троньте, зовите Горбаня, пусть забирает. Он знает, куда и зачем. А Разбоя — схороню. Жизнь спас, верно? Эх, Разбойка.

Владимир потрепал пса по загривку, и от прикосновения к мёртвой, холодной и неподвижной шерсти почему-то перехватило горло, слёзы навернулись, словно не пса убили, а близкого друга.

Вот ведь натура, умер, сдерживая врага, не ожидал благодарности, не выпрашивал подарков, жил как воин, служил как умел. Владимир в последнее время почти не видел пса, Рахиль прогоняла чумазого разбойника, кричала, что правителю не к лицу держать такое страшилище во дворе, требовала припнуть зверя. И он уступил. Приказал работникам не пускать Разбоя к дому. Сажать любимца, пусть грязного, пусть блохастого, на повод, лишать свободы, рука не поднялась. А пёс — простил. Пёс даже не понял, что хозяин изменил. И сумел выследить врага. Напал и не отступил, истекая кровью.

А что скажет Калокир? Бесхитростно, значит, глупо! Но на этой верности, на этой глупости стоит сила! Настоящая сила, а не изворотливая расчётливость наёмников. Или это удел воина? Князь обязан лгать? Хитрить?

Седлая коня, Владимир подумал, что одна стрела могла всё изменить. Если бы не Разбой, вскоре Киев встречал бы нового князя, Ярополка! Зубы крепкого пса помешали, верность помешала.

Поздней Горбань, умелец распутывать хитрые узлы, донёс: убитый — мастер кузнец из ромеев. Его искал Куцай. Его просил принять в цех Претич, в день гибели Святослава.

Владимир лишь сплюнул с досады. Ещё одна ниточка оборвалась. Мертвец ничего не скажет. Узнать, кто послал, зачем, — невозможно. Разве угадаешь, зачем он приехал в Киев? Чего искал здесь, вдали от тёплого моря? Кто велел убивать? А в том, что мастер повинен в смерти отца, Владимир не сомневался. Яд на игле не выдумка. Ткнули крысу, едва прокололи шкуру, и тварь тут же сдохла. Умелые мастера приезжают из Византии. Вот только не спросишь — кто послал. Спросить некого.

В Тверь стекались беженцы. Слухи о приближении войска будоражили город. Не проходило дня без новостей. Неделю назад начали проникать в город самые хитрые, они пригоняли стада, рассчитывая отсидеться за стенами, в то время как других будут разорять киевляне. Но стада тут же скупались за бесценок, именем князя, ибо город нуждался в продуктах, ожидая длительной осады. В город спешили крестьяне с окраин, их никто толком не знал, весь век они прожили вдали от города, но на этот раз прикатили. Старые возки и ветхая одежонка, мёд, овцы, пару мешков зерна — что ещё мог прихватить пахарь?

Последние возы с простолюдинами, с купцами, побоявшимися править далее, не оставляли сомнений: идёт война. Среди беглецов — убитые. Распухшие тела издавали зловоние; обезумевшие люди боялись их бросить, не имели времени предать земле.

И погибших тут же сожгли, памятуя, что непогребённые несут болезни.

К вечеру показалось войско Владимира, князя киевского. Мысль о сражении, открытом противостоянии киевлянам, на котором настаивал воевода, отбросили. Войско впечатляло. По самым скромным подсчётам, здесь было не менее двадцати тысяч. Обозы и пешие полки подтягивались уже в темноте, город обложила конница. Костры и весёлый гам пугали жителей, ведь от подобной ярмарки не ждут радости.

В летние дни Киму не удавалось проповедовать. Городок мал, и многие трудились на полях, поэтому к дому нового учителя сбегалась только ребятня. Это расстраивало все планы волхва, так Кима звали за глаза, но сломать установленные порядки не удавалось. Хлеб всему голова, значит, любая помеха труду воспринимается враждебно.

Удивительно, но вскоре ему понравилось заниматься ерундой, водить детвору к реке, рассказывать о различных растениях и плодах, о египетском иле и плодородных землях Греции, о весёлых дельфинах. С детьми легче. У них нет подозрений. Их не мучают вопросы: зачем пришелец рассказывает о заморских диковинках, с чего это раздобрился и какова его, пришлого шептуна, выгода?

Лето пахло цветочной пыльцой, сладким воском беззаботных пчёл, соком свежего покоса у речной низины. Влажноватая земля нежно обнимает ноги, и блеск тихого потока навевает покой.

— Кто умеет загонять рыбу в ятерь? А? Кто видал сети или плетёные саки?

Дети кричали наперебой, указывая на мальцов, умевших с особой ловкостью добывать рыб, знавших, у кого можно попросить нехитрое снаряжение. А Ким, управляя весёлой гурьбой, неторопливо шагал вдоль реки, показывал удобные для рыбалки места, рассказывал о богатствах морей, о раковинах, содержащих жемчуг, о ныряльщиках, способных проводить в воде долгое время, о страшных чудовищах, которые встречаются в глубине.

— Но всегда человек возвращается домой, — говорил Ким, разводя маленький костёр. Для огня не требовалось дров, хватало сухих веточек, обломков лозы, топляка. Дети охотно помогали учителю, ожидая новых рассказов.

— Потому что каждый любит места, где прошло детство, где был счастлив. Вот поглядите, это что? Ракушки? Обычные речные ракушки, но, если их раскрыть, вы увидите жемчужный блеск. Гляньте, чем не радуга? Так сияет и настоящий жемчуг. Только жемчужины малы, как горох. А эти кусочки мяса, для вас — гадость? Верно. Их никто не ест? Но посмотрите сюда. Сейчас, сейчас... — Ким нанизал крохотные ломтики на острый прутик и пристроил у костра.

— Поджарим, тогда попробуете! В море ракушки мелки и мясо немного иное, но похоже. Похоже на это. Да-а, так вот. О чём я говорил? Всем любо в родном доме. А вот в далёком царстве, званном Вавилон, был богатый царь. Скажу я вам, что жил он в стране, никогда не видевшей снега. Всюду горячая земля, всегда дуют сухие ветры, редко идут дожди. Привёз царь жену из другой страны. У царей так бывает, что они берут жён у соседей, чтоб не воевать народам, не свариться по пустякам. Так и он. Взял в жёны девушку из другой страны, она называлась Мидия. Оттого и вспомнилось, маленькие ракушки в море тоже зовут мидиями, — пояснил Ким, пуская солнечный зайчик половинкой ракушки. Потом передал створку детям. — И хотя она жила во дворце, где много прислуги, ела что пожелает, рыбу или мясо, плоды сладкие или пышные лепёшки с хрустящей корочкой, хотя могла купаться в рукотворных реках с тёплой водой, и служанки отгоняли мух, обмахивая перьями, связанными в пучки, всё равно тосковала по дому. Потому что её родиной были горы, зелёные горы Мидии. Она любила пышные травы, ручьи с холодной водой, деревья и сады. Ей не нравилось в пустыне, где часты пыльные ветры, где зной жарит головы, поэтому все носят шапки, шапки не от мороза, а от жары, да-да, есть такие страны. И царь, видя, как она тоскует по родине, построил для жены чудесный сад. В нём четыре сада нависали, один на другой, в нём над одними деревьями распускали корни другие, и горные ручьи текли вниз, по каменным протокам, увлажняя землю, в которой стояли многочисленные деревья. Деревья свозили из разных стран, поэтому многие говорили, что там пахнет совсем как дома. Говорили, что чудеснейшего сада не было никогда и больше не будет. Даже великий полководец, повелитель мира, Александр Македонский, слыхали о нем, был поражён, увидев сады Семирамиды. Он не мог понять, как возможно такое чудо? Вода по крепким трубам подавалась наверх, на самый верх сада, а высота садов была такова, что редкий лучник мог достать стрелой её вершину.

— А что случилось потом?

— Да, что случилось с тем чудом?

— А с царевной? С ней что было?

Дети спрашивали наперебой, и Ким долго рассказывал про войны и пожары, про запустения, повлёкшие за собой гибель фундамента, и падение садов. Про счастливую жену царя Навуходоносора и краткость жизни людской. А потом съел кусочек жареной черепашки и похвалил:

— Может, они и не вкусны, но мне напоминают дом, потому и сладки. Так и вы, старайтесь не смеяться над чужаками, которым привычны другие кушанья или другая вера. Ведь все мы помним свои корни, как эти ивы помнят воду. Без воды пропадут!

Когда возвращались к городку, увидели многочисленную рать, что длинной змеёй ползла по дороге. Передние воины уже поблескивают щитами, заклёпками сбруи, приметен даже пот на пыльных лицах, а задние только показались из леса. Такого войска здесь давно не встречали. Может, оттого никто не пытался запирать ворота. Или в город уже вошли дозоры и помешали страже?

Ким отпустил детей и поторопился на площадь, на единственную площадь городка, где несколько раз в год собирались гости-купцы на торжище. Сейчас она ждала старшин чужого войска. Жители не успели скрыться, не успели подготовиться к встрече и надеялись на милость. По толпе уже прошёл гомон, в погост въехал Ярополк с византийцами. Как всегда, в войске довольно славян, есть проводники, есть наёмники, есть обозная прислуга, они-то и шепнули горожанам, что Ярополк не творит худа. Идёт на Киев.

Князь спешился у торговых столов, под навесом из дранки, с ним несколько старших воевод.

Жители стояли молча. В первых рядах мужики, хозяева города, в прошлом также ратники, наделённые за исправную службу землёй, поместьем. Жёны и бабки теснились за их спинами, детвору разогнали, и лишь самые отчаянные выглядывали из-за заборов, тулились к щелям! Добра от постояльцев, пришедших в город на одну ночь, не ждали. Девок на выданье как корова языком слизала, нет ни одного румяного личика. И не зря. Если чужаки не тронут, то уж родные за любопытство приласкают от души, не пожалеют хворостины!

— Что не встречаете, люди русские? — Ярополк выступил вперёд и заговорил громко, чтоб слыхали собравшиеся. — Или опасаетесь разорения? Я Ярополк, а для вас князь киевский, меня бояться не надобно, мы одной крови и одной веры. Ведь есть здесь христиане?

Христиане были. Но встречать старшину должен голова города, и взгляды многих метнулись к нему. Статный муж, в доброй рубахе, подпоясанный, придерживая меч, выступил из толпы, поклонился и ответил:

— Мы русские, это верно. Есть у нас и христиане, есть... а встречать не могли, ибо не ждали, князь. Никто загодя не уведомил.

Он кивнул, и народ отозвался репликами одобрения, дружно подхватывая слова о нежданном приходе князя, словно порыв ветра прокатился, унося вдаль шелест листвы. Городской голова не прост, он умел и мечом доказать своё право, и хитрить, когда жизнь заставит, а заставляла часто, ибо маленькие городки — лакомый кусок для всякой шайки, собравшей более полусотни разбойников.

— Да ведь есть князь киевский — Владимир, — вдруг ясно прозвучало из задних рядов.

Ярополк оглянулся и привстал на цыпочки, стараясь разглядеть молвившего. Тот не скрывался, вышел вперёд, безоружный, босой. Перед ним расступались, словно признавая право на смелое слово.

— Не серчай, князь, — вступился за Кима старший, неодобрительно качая головой. Он пытался защитить горожан и спорить с князем не намеревался. Более того, слова о князе Владимире, возмутившие Ярополка, считал неуместными. Какой прок в глупом упрямстве? — Это человек пришлый, блаженный. Говорит, что в голову взбредёт.

По Киму не угадать, кто он, видны мокрые до колена порты, босые ноги припали пылью, рубаха льняная, грубая, лишь лицо и восточный разрез глаз выделяют его из толпы. Безоружен, хотя многие на площади не скрывают мечей, в окраинных городках что ни муж, то воин. В каждом городке на Руси свои дружины, всюду, даже в слободах и сёлах, есть ратники. В дружину князя отпускали не всех. Часто стремились лучших оставить, ведь своя рубаха ближе к телу.

— Пришлый? Блаженный? — повторил Ярополк и ступил к незнакомцу. Смотрел в глаза, искал безумие, но не приметил. Спокойный взгляд, уверенность, безбоязненность, и только. — Кто ещё не ведает, что князь Владимир убил Глеба и преступно завладел Киевом?! — крикнул молодой князь и отвернулся от Кима. — Знайте: Глеб не мог упасть со стен, ибо никогда на стены не взбирался! То всё россказни глупцов! И я возьму Киев, чтобы покарать злодеев! А вам, люди добрые, вреда не сделаю. Всё оплачу, и сено для коней, и хлеб для рати, всё! Всё учту, когда вернусь собирать подать! А кто хочет пристать к дружине, приставайте! Доброму воину найду место! Плачу серебром! Кто пристанет, не пожалеет!

Прошло немного времени, и староста договорился с людьми Ярополка о кормах, не имея сил противиться, покорился. Так крестьянин в слякотную пору попадает в колдобины, застревает и, не имея сил вытащить телегу, бормоча проклятья, сбрасывает часть урожая в липкую грязь, понимая, что просыпавшееся зерно уж не спасти. Вытолкав облегчённую повозку, собирает что можно и утешает себя тем, что хоть часть уцелела. Могло быть и хуже.

Хорошо, хоть город не жгут, не насилуют девок, не грабят дома. Собрать требуемое проще, чем потерять всё!

— А сейчас будь гостем, князь! — решился староста и приложил руку к груди, поклонившись молодому Рюриковичу. — Приглашаю на вечерю тебя и воевод, чем богаты, тем и рады.

Ярополк переглянулся с воинами, пожал плечами и ответил:

— Со мной пятеро стольников, ладно?

Народ торопливо расходился. Хозяевам предстояло свозить корма, принимать ратников, размещая в своих домах десятки солдат, стараясь уберечь близких от неизбежных посягательств. Сотня воинов — не препятствие для византийской дружины, поэтому горожане предпочли ладить миром. Прутом обуха не перешибёшь.

— Дай-ка поговорить с твоим блаженным, — заявил князь, столкнувшись взглядом с Кимом, всё ещё стоявшим в одиночестве на опустевшей площади. — Что-то он не похож на сумасшедшего. Скажи-ка, пришлый, ты сам каких кровей, какой веры?

Ким мог уйти вместе с другими, но, поскольку хозяйства не имел, скотиной не разжился, решил не поспешать. Ему казалось, что староста нуждается в подмоге. Ведь оставаться одному против всей верхушки византийцев весьма невесело. Думалось, что нелишне принять часть раздражения на себя, обеляя старосту. Пусть уж лучше косятся на нелепого бродягу, срывают зло на нём.

Приближённые Ярополка и воины охраны, державшиеся поблизости, устремились вслед за князем, одни неторопливо, не разделяя интереса к незнакомцу, другие выполняя долг, присматривая за чужаком. У телохранителей своя работа.

— Я из аланов, князь. Жил в Хазарии. Жил в Тмутаракани. Бывал в Царьграде. А вера? Моя вера тебе не знакома. Хотя все люди веруют и в моего бога. Ведь каждый человек хочет верить в добро и справедливость, не так ли?

Воины убедились, что человек не скрывает оружия, и стояли поблизости, ожидая конца беседы.

Офицеры обступили князя и снисходительно косились на чужака, не понимая, зачем Ярополку понадобилась пустая болтовня. Что может знать местечковый философ? Они повидали нищих отщепенцев, схожих с волосатыми бородавками на шее, проку с них никакого, но трогать страшно, того и гляди накличешь нарыв.

— Если тебе известна вера в спасителя, то мы легко поймём друг друга! Ты христианин?

— Нет, князь, — покачал головой Ким, словно сожалея о заблуждениях князя.

— Разве христианство не есть вера в добро и справедливость?

— Князь, каждому его вера свята! Кому ближе Юпитер, кому Велес. Сейчас увлеклись образом проповедника из Иудеи. Но вера недоказуема. Логика чужака всегда кажется оскорблением, а в горячке спора правды не слышат.

— Правды? Значит, лишь тебе доступна правда? А все мы — тёмные мужланы? Так? Странно. Христос привлекателен для отшельников. Проповедовал бескорыстие, не искал богатства, любил людей. Чем не угодил-то?

Староста уже ступил было к князю, чтоб пригласить к своему дому, намереваясь прервать бесцельный спор, но воин охраны преградил путь и приподнял ладонь, удерживая от непозволительной вольности. Князь сам решит, когда прекратить разговор. Хоть воину давно надоело торчать здесь, поощрять панибратство не следовало.

— Могу сказать, князь. Если ты готов принять мои слова не как хулу, а как размышления о легендах, называемых учением о Христе. Позволь, я проведу вас к дому старосты, где ждёт вечеря. — Ким указал направление, приметив беспокойство ожидающих, и медленно двинулся по улочке. Старосте пришлось забежать вперёд и пристраиваться сбоку, попадая под ноги охране, поэтому свита запнулась, немного отстала.

— Прежде всего я не понимаю главного: почему вера иудеев должна стать верой для всех? Не потому ли, что, по их письменам, евреи названы богоизбранным народом? Не потому ли, что иудеям позволено то, что является преступлением для других?

— Иудеи? — удивился Ярополк. — О чём ты? Иудеи не признают мессию! Иудеи веруют в талмуд, а не в евангелие!

— Да, но в Библии есть ветхий завет и новый завет! Они противоречивы, как у вас говорят, сшиты грубыми нитками. Одно писалось ранее, другое поздней. Но ведь сказано, что евреи избраны богом! Сам мессия — еврей, только зачат непорочно, но с матерью, с обласканной богом девой, не знался. Странно, у всех народов мать почитается, а ему мать — ничто.

— Глупости! — отмахнулся от цитаты Ярополк. — Это просто легенды! Я верую в Христа, в спасителя, которому близки все! Разве он не учил добру, любви?

— Если же говорить об Иисусе, то я не могу понять, почему мы должны разгадывать иносказания? Это на руку лишь пастырям, самозваным толмачам. Да и сам Иисус не похож на человека. У него не было жены, он не оставил детей. Кого любил? Учеников? Призывал бросать всё, не желать счастья в жизни, а лишь следовать за проповедником да слушать притчи! Притом ни разу не сказал открыто, что он посланник бога!

— Эй, старик! — недовольно дёрнул Кима за рукав один из офицеров, знавший русскую речь. — Много говоришь! Смотри, лишишься языка.

— Но самое скверное в христианстве — это пастыри. Согласись, князь, ведуны не имеют такой власти, как патриархи и папа римский. Отчего? Отчего такую власть набрали духовники? Неужто вы не замечаете, что вас превращают в стадо? Лишают воли?

— А кому же толковать святое письмо, как не святым отцам? — возмутился Ярополк. — Ты и впрямь много на себя берёшь, блаженный. Разве в войске нет пастуха и послушных сотен? Тысяч? Так устроена власть!

— Много? Мысли — это много? Потому и верую в иного бога, что он не ищет рабской покорности, не призывает слепцов, угрожая им карами вечными, а учит добру и справедливости! Кто не мыслит, не отличит правды от кривды, не разглядит, где добро, где сила зла!

— Довольно, Ким, довольно! — оттеснил учителя староста. — Пора трапезничать.

Он распахнул створку ворот, подав знак встречающим, и византийцы вступили во двор. Но князь не желал уступать и спросил, едко ухмыльнувшись:

— В чём же добро, старик, я вижу, ты нищ? Разве жизнь добра к тебе? В чём справедливость, если ты, мудрец, живёшь в глуши, а не в столице? Сказывают, Диоген ночевал в бочке, но всё ж жил в столице!

Солдаты рассмеялись, ироничное высказывание их позабавило, видно, что телохранители Ярополка из славян, а староста покорно улыбнулся, стараясь прикрыть Кима и увести князя.

— Добро и зло познают по плодам, — ответил Ким. — Ты толкуешь о добре, а сам берёшь чужую дань. Кто заплатит за взятое? Твои плоды, плоды вражды. Вот что несёшь ты человекам.

— Что? Так я вор? — вмиг рассвирепел Ярополк. — Я обещал заплатить старосте! Ты не слышал!

— Слышал, — кивнул Ким. — Но ты спешишь к гибели. Мёртвые не возвращают долгов.

— Ким! Типун тебе... — крикнул староста. И, прикоснувшись к рубашке, повлёк Ярополка к столу. Но тот упёрся и вырвал руку.

— Как ты смеешь?!

— Может, ты великий провидец? — недобро усмехаясь, подошёл к Киму офицер, знающий язык. — Может, угадаешь, когда мы вступим в Киев? Знаешь ли хоть, что будет завтра?

— Знаю, — ответил Ким и взглянул на половинку ракушки, зажатую в руке. — Киев не примет вас. Владимир не позволит.

Ярополк возмутился и отвлёк его, крикнув:

— Да что он знает! Смешно, Претич обещал...

Ким пожал плечами и не успел заметить резкого взмаха. Офицер ударил мечом, разрубив шею, поспешно отступил, чтоб капли крови не испачкали платья, и выругался сквозь зубы:

— Лжец! Ты не видишь дальше своего носа! У тебя не будет завтра!

Воины во дворе взялись за рукояти коротких мечей, поглядывая на хозяев, придержали старосту, запоздало вскинувшего ладони, нахмурились. Но какая опасность могла угрожать десятку византийцев со стороны женщин, детей, старосты? Горожане столпились в отдалении, с недоумением взирая на умирающего, ещё несколько мгновений назад мирно обсуждавшего что-то с Ярополком. Никто не понимал беды. Никто не верил, пока кровь не потекла по сухой тропе, собираясь тёмной лужей в запылённой траве. Это похоже на слабый стон кухарки, случайно рассёкшей собственную руку и не заметившей раны в первые мгновенья. Крики, возгласы, суета приходят позднее.

Из-за спин женщин выбежал мальчонка. Не обращая внимания на мать, уклонившись от рук отца, он мягкой поступью пролетел по двору, отпрянул от офицера-убийцы и закричал: «Ким! Кимушка! Киим!» — Он кричал бессмысленно и отчаянно, как умеют лишь дети, не замечая тёплой крови под ногами, не принимая свершённого. Но угадывая, вернее чувствуя смерть.

— Ты ворог! Ты плохой! — кричал он, повернув залитое слезами лицо в сторону византийца.

Люди несмело приближались к воротам, возле которых упало тело. Воин, не дожидаясь указа, поспешил за подмогой, ибо всякое случалось в походах, для бунта довольно куда меньших причин. Следовало кликнуть с десяток пехотинцев для спокойствия.

Крики малыша походили на беспомощное мяуканье котёнка, забившегося в непролазную щель, они лишь раздражали взрослых. Словно крик никак не связан с настоящей бедой, с вязкой кровью, с неподвижностью Кима, не успевшего породниться с горожанами.

— Староста! — громко потребовал Ярополк. — Убери этого... пророка. Видит бог, я не хотел дурного, но не терплю скверных прорицателей!

— Мы будем в Киеве! — непримиримо заявил офицер, убрав короткий меч в ножны.

— И хватит, хватит причитать! — морщился князь. — Пора вечери! Успокой сына, староста!

Мальчика оттащили, унесли в дом. Староста распорядился о покойнике. Савелий, узнавший о беде, и соседи убрали Кима, унесли, чтоб мёртвое тело не смущало народ. А староста вернулся во двор, несмело приблизился к столу. Со стороны казалось, что господа приглашают слугу присесть с ними рядом, а тот смущается и робеет. Крепкий мужик, всегда уверенный в себе, знающий цену слову и делу, растерялся и вёл себя как неловкий простофиля, неведомо где обронивший кошель.. Он то привставал, порываясь успокоить жену, то садился, криво усмехаясь, то, забывая ломти хлеба, тянулся за новыми, так и не откусив. Потому что любого горожанина должен боронить он, голова, староста. Но Ким и Савелий ещё не стали для него горожанами. Чудак, которому не знали меры, убит, а что станет говорить и делать второй — неведомо. Не кинется ли за оружием? Не подобьёт ли воинов на смуту? Пока он сидит у стола, в городке назревает великая беда. А всему виной он, староста, ибо не помешал расправе над пришельцем. Не требует виру! А ведь ходил слух, что Ким и Савва посланы князем Владимиром.

— Успокойся, голова! — пристально глядя ему лицо, твердил Ярополк. — Разве блаженный стоит кровавой свары?! Не дури! Всё обойдётся! Утром нас не будет в городе! И впредь не давай воли кудесникам! Знаем мы этих проходимцев!

Городок притих, как лес перед грозой. Местные жители чурались рати, первая кровь уже пролилась, и многие ждали продолжения. Византийцы, хотя и многократно превосходили горожан числом, опасались неразумного бунта, прислушивались к недоброй тишине, сопровождавшей их размещение. Темнота казалась зловещей и тем, и другим. Люди по-прежнему держались настороженно.

Посол Византии встречался с Ярополком в обеденное время. Жара разморила воинов, казалось, вскоре ударит дождь, и приказ отложить движение, передохнуть в тени редколесья воспринимался с радостью.

Шатёр не натягивали. Калокир не скрывал, что приехал с кратким визитом. Познакомиться с Ярополком и помочь ставленнику Цимисхия советом. А чем же ещё?

Силы у посла нет, войска не соберёт.

— Владимир выступил на Тверь, — сообщил Калокир, присаживаясь рядом с офицерами Ярополка. Тот не скрывал от ближних своих планов, привык поступать так, как подсказывают опытные бойцы. Видимо, не имеет всей власти, зависит от византийцев.

— Слыхали, — ответил за Ярополка офицер с рыжими глазами кота-бродяги, со взглядом прожжённого циника.

— Советую спешить в Киев. Обозы пусть ползут, а тебе надо войти в город. Войти раньше Владимира.

Офицер наморщил лоб, недоумевая, и высказал сомнения:

— Неужто один день так важен? Стоит ли рисковать? Без войска князь — лёгкая добыча. Попади он в плен, наш поход теряет смысл. Меня, к примеру, не примут князем, да и тебя, посланник, тоже. А жаль. Говорят, киевлянки страсть как хороши. Как необъезженные лошадки в умелых руках...

Калокир не ответил на улыбку офицера и предложил Ярополку:

— Решать тебе. Но Владимир увяз под Тверью. После резни в Полоцке его боятся. Отчаяние придаёт осаждённым силы. Если ты способен утвердиться в городе, пока он занят, поспеши. Или ты веришь, что Владимир вернётся в Новгород, и вы — братья — поладите миром?

Последнее предположение было высказано насмешливым тоном. Калокир дал понять, что мысль о мире абсурдна.

Берёзы, под которыми отдыхали офицеры, вздохнули, принимая первую ласку подкравшегося ветерка, зашелестели листвой. По небу скорей заскользили причудливые облака, и солнце всё чаще пряталось за предвестниками грозы.

Ярополк вскинул голову, оглядел небо и посетовал:

— Как бы не к дождю. Сидим тут, а время уходит. Говоришь, верю ли в мир? Не знаю. Владимир — сопляк. Но Полоцк взял? Самого я бы выставил из Киева тумаками. Он ведь сын наложницы. Какой там брат? Пускай катится в Новгород и радуется, что дали.

— Вот так и куют нож на свою погибель, — рассмеялся офицер. — Ты прост как дитя. Никаких мирных разделов! Никаких Новгородов. Враг есть враг. Упустишь — жди стрелу меж лопаток!

Остальные молчали, но заметно, что высказанное соратником не вызывает сомнений.

— Верно, — согласился Калокир и впервые кивнул офицеру. — Полумеры чреваты бедой. Владимир уничтожил всех — и Глеба, и Рогволда, пережил подосланного убийцу, да, да, говорю лишь то, что знаю, стал крайне осторожен, недоверчив. Не думаю, что вы поладите. Мой совет: спеши в город. Рискованно? Но ведь у вас катафракты. Тяжёлая конница — крепкий орех. Зубы обломают. Важно отбросить нерешительность. Если ищешь киевский стол, готовься к схватке. Переговоры, медлительность, сомнения — это яма. Провалишься, кто вытащит?

— Может, подскажешь нам, советник, сколько верного войска у Владимира? — спросил кто-то из офицеров, возвращаясь к подробностям, интересным византийцам. И тем подчёркивая, что советы и наставления они сами умеют давать.

— Скажу. Он привёл наёмников из Хазарии. За то и не люб горожанам. Хазаре падки до денег, берут своё и разбегаются. Осталось две тысячи. Но наёмники в сваре с киевлянами... в случае опасности бросят князя. А сборному войску необученных цена — медяк. Тысяч пять, семь. Стоят под Тверью. В городе только Претич с остатками рати Святослава.

— Ну, Претич нам не враг, — кивнул Ярополк.

И Калокир понял, что у князя вырвалось нечаянное признание. Тайное не стоило открывать послу. Скорей всего, Претич и есть опорный столб предстоящего княжения. Слишком уверенно сказано молодым князем. Юнец хотел набить себе цену. Проболтался.

— Тогда — чего ждать? Спеши, и всё образуется. — Калокир поднялся, поклонился собравшимся и князю, объяснил свою поспешность: — Мне пора в город. Наш разговор лучше сохранить в тайне. Для киевлян: я никуда не ездил, никого не встречал.

Послу подали коня, и вскоре лёгкая пыль поднялась за спиной пятерых всадников. Калокир не брал большой охраны, одевался неприметно, старался не шиковать. Трёх телохранителей да верного слуги довольно. Таких путешественников много на дорогах Киевской Руси. Кто запомнит? Купцы или посланцы князя, сборщики податей или коннозаводчики, мало ли кто мог топтать дороги?

К вечеру Калокир вернулся. В лагере Владимира его уже ждали. Провели в шатёр князя, минуя костры дружинников, не останавливаясь для пустых разговоров со встречными воинами.

— Калокир? — удивился Владимир. — Скоро. Не ждал. Ну, садись. Что, скажешь? Погоди, погоди Крутобора. Чтоб не повторять... Лучше начни с мелочей. Сколько их? Что за рать?

В походном шатре темно. Светильник скромный, огонёк мал, едва хватает, чтоб разглядеть лицо собеседника. Но заметно, что посол византийский устал. Пыль на лице. Губы обветрились. С удовольствием припал к фляге, глотнул воды. Отдышался. Сел расслабленно. Принялся рассказывать обо всём, как раз вошёл Крутко. А с ним Горбань. Более никого не ждали.

— Там два неполных легиона. Вряд ли наберётся тысяча тяжёлых всадников. Остальное, тысяч пять, пехота. Спешат к городу. Как я понял, Претич откроет ворота. Ждёт.

Калокир попытался разогнуть затёкшую спину, поморщился от боли, скрестил кисти на коленях и неторопливо продолжил:

— Не жди мира. Наедине с Ярополком не говорил. Но предложение мира ему неинтересно. Ты — первый враг. Легионеры что? Наёмники, им бы скорей кончить противоборство и вернуться. А Ярополк даже в Новгород тебя не пустит. Хвалится, что только он один вправе. Ты сын наложницы.

— Вот тебе и брат... — грустно склонил голову Крутко.

— Брат. Пока нет спора о столе, — поддакнул Горбань, скрытый тенью. Он сидел за Крутком, и его никто не мог разглядеть. Горбань всегда садится за спинами, в укромных уголках.

— Значит, отказался говорить о мире? — негромко признал Владимир.

— А ты как думал. Власть — не знает середины. Хочешь править, правь. А нет, выращивай капусту, как император Веспасиан. Был такой... бросил всё и удалился в поместье, сады, тыквы, грядки. Ну, это к слову...

Калокир повёл плечами. В каждом движении заметно — он едва держится. Усталость незрима, но она давит мускулистое тело. Воин отвык от походной жизни, несколько суток в седле довели его до изнеможения.

— Они скоро будут здесь? — спросил Владимир.

— Скоро, — покорно повторил Калокир. — Если решатся, то несколько сотен и Ярополк подойдут к Днепру уже завтра.

Калокир приподнялся, крякнул, осел на тонкую ткань подкладки и признался:

— Нет сил. А ведь до Киева ещё два дня пути.

Крутобор помог ему подняться и вывел из походного жилища.

Ночь всё плотней охватывала лагерь. Слышались мирные звуки: кузнечики, далёкие переговоры квакушек у реки, фырканье пасущихся лошадей. Свет луны и тёмные тени навевали дремоту даже на отдохнувших воинов, что уж говорить о Калокире. Тот провёл весь день в седле и снова вынужден двигаться. Он обязан скрывать свои поездки, ибо сплетни и слухи могут докатиться до Византии. А отношения с Цимисхием и без того натянутые.

— Что решил, князь? — спросил Горбань, когда вернулся Крутко.

— А что тут решать? Я просил мира. Но Ярополк ищет войны. Уверовал в непобедимость византийцев. Значит, ударим. Дождёмся у переправы. А там — пусть судьба решает... я готов скрестить клинки с братом. Так честней. Верно?

Вечером наступившего и отгоревшего дня, у переправы через приток Днепра, имя которого никто не помнил — местных среди дружины Владимира не было, — дождались передовых разъездов Ярополка.

Долго высматривали в отряде князя. И не прогадали. Ярополк одевался иначе, привык щеголять в столице и так же наряжался в походе. Может, для того чтоб подчеркнуть свою высокую миссию, может — и вошёл во вкус, привык к роскоши.

Когда пять сотен тяжёлых всадников сгруппировались у реки, подтянули повозки и частично перебрались на другой берег, конница Владимира ударила из засады.

Стояли долго. Теперь летели к врагам, зная, что всё решается здесь. Именно сейчас. Один удар — но он определяет судьбу Киева, княжения, власти и жизни многих сотен и тысяч людей. И то — на многие годы.

Сражались недолго, но столкновение далось тяжело. Катафракты успели развернуться. Их мало, но воины остаются воинами. Отступать чужакам некуда. За ними нет армии, нет укреплённого тыла, поэтому выход один — разгромить врага. Иначе погибнут сами.

И хрустели кости лошадей, пронзённых тяжёлыми копьями византийской конницы, падали хазарские наёмники, выбитые из седел мощными ударами, волоча внутренности, ползли по сочной траве. И рыжий свет заката придавал сражению зловещий вид. Кровь полыхала на гривах коней, на тёмных плащах катафрактов, на траве. В сиянии закатного солнца трудно разглядеть, где живые, где мёртвые. Где трава смазана чёрной землёй, грязью, где кровью воинов.

Но рать Владимира успела подготовиться, брала врага измором. Числом. Осыпала стрелами. На руку удачно выбранное время нападения. Спасло, что часть передового отряда уже успела переправиться. Обратно не кинулись... бессмысленно. И передовые понимали это.

Ждали Ярополка.

Стоило ему пересечь реку, и схватка превращалась в гонку с неведомым концом. Кто опередит соперника и войдёт в Киев, тот и уцелеет. Но Ярополк не догадался. Или не смог переправиться. Схватился с воинами Владимира, потом услышал призыв к поединку... двинулся к противнику. Однако не добрался. В суматохе сражения не до поединков.

Катафракты устало крутились на берегу, вязли. Рыхлая земля и непрочный дёрн засасывали ноги тяжёлой конницы: теряя силы, лошади месили глину на узком пятачке, но не могли порвать кольцо. Таяли под прицельными ударами лучников.

Куда девался Ярополк, неведомо. Среди убитых не нашли.

Сдавшихся, а сдалось почти три сотни, проверили, но Ярополка не было и среди живых. Утонул? Или ускользнул и спешит к городу? С остатками отряда?

Владимир отправился вслед, надеясь догнать.

Но у ворот Киева узнал: никого не пускали. Не было чужой рати, ни сотни, ни десятка не пришло.

Значит, всё решилось в его пользу? Брат, с которым делили стол киевский, — пропал? Сгинул?

Подтягивались обозы, следом шли пленные, а Владимиру недоставало времени праздновать победу. Тверь ждала. Там нужен князь, там его место... пока осаждённые не прознали, что снующие вокруг города ратники — лишь ряженые. Настоящая сила ушла. Силки для Ярополка готовились умело и тщательно. Уроки Калокира пришлись впрок.

Застигнутые врасплох византийцы, легионы Ярополка, раскололись. Часть повернула обратно, отошла, уверовав в гибель ставленника Константинополя, часть сдалась. Владимир обещал жизнь. Воевать в чужой стране, без цели, без воевод, — нелепость.

Из восьми тысяч почти половина стали пленниками.

— Хороните воинов, да всех, византийцы тоже люди! — распорядился Владимир после принятия капитуляции остатков вторгшейся армии. — Затем выступайте к городу. А нам время дорого! Тверь держит. А пленные ещё пригодятся. Верно?

— Пригодятся! — согласился Улгар. Он уже видел близкое богатство. — Каждый стоит серебра! Василевс заплатит!

А в Твери маета осады. В Твери страх и голод. Неизвестность и постоянное напряжение подрывали силы, народ дурел от безделья, и постоянно вспыхивали совершенно ненужные ссоры. Кто-то обвинял приезжих во всех смертных грехах, те в ответ кричали, что их ограбили горожане, вместо защиты отняв стада; вспыхивали потасовки. Голод толкал людей на безрассудства. Острог переполнен, но кормить задержанных нечем, поэтому воевода отпустил дебоширов, наказав не попадаться впредь.

В тот же день весь город с ужасом наблюдал, как к городу пешим строем подходят свежие войска, не менее пяти тысяч ратников разбили новый лагерь, не удосужившись даже поднять частокол. И если старое войско уже не вызывало интереса, мирно соседствуя с крепкими стенами, то подкрепление окончательно смутило обороняющихся. Лишь глупец поверит, что огромное войско уйдёт несолоно хлебавши! Да, крепко ударят киевляне, крепко, две вышки уже готовы, а они тянут и тянут брёвна, снуют вокруг, выискивая место для третьей перемычки.

Ночью, впервые за много дней, горожане уснули. Глашатай почему-то не выкрикивал угроз, не поднимался к стене, напоминая осаждённым о скорой расплате за непокорство.

А когда над горизонтом расплылась бледная синева, промывая черноту летней тьмы, и розовое свечение коснулось замерших облачков, в городе вспыхнул пожар. Одновременно с пожарищем через центральные ворота вошли в город первые сотни штурмовиков. Стража не устояла под напором внутренних врагов, крестьяне и купцы, принятые в числе беженцев, явившиеся с мертвецами на руках, оказались лазутчиками. Стражу смели, ворота распахнуты, и в горящий город входят войска.

Вопли и дробный стук копыт, отблески пожара, стройные ряды рати со щитами и копьями — всё воспринималось тверянами как знак поражения. Пришлые неумолимо надвигались на княжескую твердыню, каменные хоромы в ограждении доброго частокола. Схватка ещё не началась, а воевода и князь должны затвориться в крепости. Решать — что делать дальше. Обороняться теперь бесполезно. Умереть достойно? Но разве достоинство князя в смерти? Первый раз, что ли, сходятся потомки Рюрика?

Князь направился к врагам без меча. Покорно преклонил колени, разослал гонцов с приказом не чинить сопротивления, сдаваться. И часть войска покорилась. Безоружных воинов выводили за город, как овец, загоняли в табора, приказывая ждать. А в городе всё выше поднималось пламя. Лишённые связи с князем, зажатые у стен, отбивались самые упорные, самые злые, и гибли. Гибли бесполезно, бесславно, не имея укрытия, горели в домах, падали под градом стрел, не успев отомстить за предательство.

Войско Владимира взяло твердыню хитростью, соорудив никчёмные вышки, только для того, чтобы успокоить и отвлечь горожан, внушить мысль о длительности осады. Перестроения, тайный выход из лагерей, шумное возвращение «нового» полка, убедившее врага в численном превосходстве, всё обман, обман, ведь ополченцы ещё не способны к настоящей сече, они как воск, внешне воины, но внутри нет твёрдости, и всё же у них право взять город! Взять, разграбить, растащить, всё, что возможно. И первые в грабеже — опытные хазары. Остальные лишь учились жестокости, вспоминая звериные инстинкты, позволяя себе то, что никогда не позволит человек. Звери входили в город, звери жаждали добычи. И город принимал их как кару. Завывая, проклиная, негодуя и умоляя о жалости.

Владимир и малая дружина, ядро, первым ворвавшееся в центр, единственные не учиняли погрома. Две сотни преданных воинов, отобранных Крутобором, в сопровождении Горбаня и его тайных связников проехали по улицам, заняли княжескую обитель и ждали. Город на ночь отдан хищникам. Только здесь, в княжеских палатах, всё сохранилось как в прежнее время. Полы скрыты шкурами убитых на охоте зверей, на стенах ценное оружие, в сундуках — платья женщин, отрезы материй, украшения и заморские диковинки. Испуганная прислуга сторонится непрошеных гостей, лишь седой как лунь старик, зло сверкая единственным глазом, сказывалось ратное прошлое, вышел к Владимиру и, поклонившись для вида, въедливо спросил:

— Наших старух тоже будут сильничать? Или не порадуете? Не боитесь, что потравим, храбрецы?!

Владимир, уже зная, что такое грабёж, понимая его неизбежность, всё же не мог остаться равнодушным. В свете пляшущего огня спины беззащитных беглецов кажутся розовыми; рубахи сероватые, светлые, сейчас принимают цвет пламени, распущенные косы женщин наматывают на кулак торопливые всадники, волокут добычу к ближайшему стогу, к ближайшему ложу. И насилуют пойманных поблизости с телом мужа, рядом с сыном, поднявшим кухонный нож впервые в жизни.

Но кто думает о чужих детях? Воину дорога его лошадь, и, оберегая её от случайной раны, свистит сабля. Теперь в траве разлом коленей, обрывки платья, и поспешно ёрзает насильник, и никто не ответит, за что наказана мать-вдова. Одни дома горят, другие стоят величавые и тихие, скот уже выгнали, да его не так много в осаждённом городе. Воины ищут серебро, допытывают о золоте, накинув удавку на шею мужчины. Рядом ползает жена. Она уже отдала всё, но воинам кажется — утаила.

А дальше по улочке, прибрать некому, лежит лошадь и мёртвый всадник. Ужасно то, что его тело и шея лошади пробиты одним копьём. Бросали с двух шагов. Видели, что безоружен, а всё ж бросили. Настолько силён удар, что сулица прошла сквозь человека и пришпилила его к шее обречённого животного. Потом уж добили лошадь. Сжалились. Оттащить с дороги не догадались. Да и зачем? В море гибели это лишь капля. Молодые грудастые девки, чьи соски мокры от жестоких ласк, пользуются у солдат особым почётом, их забирают надолго, делят с соратниками, а младенцев, ползающих близ пустого жилища, топчут кони. Зачем ребёнку мучиться и подыхать с голоду? Много ли проживёт орущее дитя, ворочаясь среди мёртвых псов и обрубленных рук, среди сизых внутренностей родителя или деда?

Разве такое забудешь?

— Отравить? — повторил князь и глянул на старика. — Что ж ты своих хозяев холил? Разве не они принесли вам беды?

— Наш князь за народ радеет... — возражал старик. — Потакать вам, грабителям, не хотел!

— А кому хотел? — зло спросил Владимир. — За народ! Был бы запевала, а подголоски найдутся. Даже дурню понятно, что в одиночку от всех врагов не отбиться! Нам медь пожалел, а ведь мы и хазар, и печенегов к вам не пускали! Зато кочевникам золотом платил! Верно?

— Ежели ты такой мудрый, сам князю скажи! — отмахнулся старик. — Нам всё одно служить, спину гнуть! Бьёт лошадь задом и передом, а делу идти своим чередом.

— Скажу, скажу. Поглядишь, — ответил Владимир.

Когда рать взяла своё, когда дым выдохся и трупы распухли под солнцем, Владимир вывел свои тысячи из города. Пленники, некормленые, злые, полные дурных предчувствий, стояли, ожидая его решения.

Но и они смолкли, узрев князя тверского и воеводу. Владимир на белом коне приблизился к пленным. И каждое его слово передавали по рядам, по волнам внимающих голов.

— Сколько раз мои гонцы кричали вам, упрямцы, что пора подумать о единстве? Сколько дней я ждал, что вы отбросите гордыню?! И что? Разве вы не видели нашей силы?! На что надеялись?!

Владимир придержал коня, который выказывал недовольство, а затем ослабил поводья, и конь важно зашагал вдоль плотных людских масс, прислушиваясь к голосу хозяина.

— Может, кто не знает? Ваш князь, ваши воеводы надеялись, что Киев обсядут кочевники, что нам не хватит времени. Им радость, когда нас терзают печенеги! Мы же вороги. В кривом глазу и прямое криво. Таково наше братство?!

Но вот мы взяли город! Чего вы ждёте от захватчиков?! Милости?! Добра?! А вы покорились по-доброму? Нет. Потому что служите князю. А князю нечего терять! Сейчас вы пойдёте хоронить близких. А он заплатит выкуп и будет посадником!

Владимир, указывая обнажённым клинком на князя тверского, подъехал к нему и спросил:

— Так, князь?! Станешь посадником?!

Тот отвернулся, окинул взглядом сгрудившихся пленников и не ответил. Не успел. Сверху опустилась острая искра, мелькнула, и правитель упал на траву. Вскоре тело, приковавшее внимание всех воинов, затихло.

— Нет. Не станет. — Владимир проехал меж рядами и завершил речь: — Я казню ваших старшин! Они ответят за упрямство. Вас же отпускаю... всех! Кто хочет мстить, бегите к печенегам. Кто будет служить земле русской, становитесь в дружину! Своих не обижу! И не предам, как ваши правители! Но помните: в другой раз пощады не будет. Хватит крови на славянской земле. Хватит!

Владимир двинулся к Киеву.

Лето кануло. Принесло схватки и победы, но ведь ни одна победа не даётся без жертв. Память впитывает кровь лучше всякой тряпицы, а все вместе: и кровь, и погибшие — укор ему, неумелому воеводе. Ибо даже одна смерть близкого человека — событие. А полегли сотни! Те, кто доверил ему жизнь! Выходит — обманул? Он отнял всё, не дав взамен ничего? Вот в памяти место боя у реки, переправа, грязь, торчащие стрелы и тела. Они, его соратники, прижались к земле, сливаясь с нею, став неподвижными, как холмы, лишь ветер ворошит рубахи, дёргает кромки византийских плащей, швыряя пыль в остекленевшие очи. Страшно видеть такое.

И поневоле вспоминаются уроки Кима. Его неторопливые вопросы: что стоит жизнь? Какова цена власти? Во имя чего позволено убивать? Кем позволено?

Следом за войском тянется обоз. Потому что усталым воинам нужен обоз, нужна снедь, нужна помощь. А ещё катятся медленно, едва поскрипывая на кочках, возы с ранеными.

Шли не так споро, как хотелось. Давала себя знать усталость. И торопить, подгонять ратников нельзя, и бросить свою же рать неловко. Потому и плелись, как могли.

В Киеве удивил Претич. Мог сбежать, мог скрыться, но нет. На что рассчитывал?

Когда Владимир разбирался с неотложными делами — ведь следовало спешно отправлять обоз за ранеными, следовало подумать о пленённых византийцах, об оружии, — Горбань, подмигивая одним веком, спросил:

— Что с Претичем? Князь? Сам покараешь или казним на площади?

— Он в городе? — удивился Владимир.

— В моих руках. Ждёт. От себя скажу, враг прощённый ненавидит сильнее, пощада унижает. Да и воины его, как бурьян, не вырвешь, всю рожь погубят.

— Добро. Едем. Созови всех, кому доверять можно. Да и его родню не забудь. Про охрану говорить излишне? Гнездо ос выжигаем.

— Охрана будет. Но без наёмников не обойтись. Оно и разумней. Если своих гонять против киевлян, всех перессорим, все затаят злобу! А наёмники сегодня здесь, завтра где? Ушли и ушли.

Подъехали к дому. Во дворе свои, уже успели, спешились, но при оружии, зорко осматриваются, принимая хозяина, Горбань растолковал, что к чему. Да старшины и так знали, кто собирался Киев отдавать Ярополку, знали о Претиче. Кто из соседей с ним не породнился, кто вместе не хлебал юшку из походного котла? Все друзья, все сваты, родичи. Не утаишь.

Жена вышла во двор, протягивает руки, кое-как лепечет по-русски, старается порадовать Владимира. И волосы мягко пахнут домом и чем-то притягательно сладким, и руки кажутся жаркими, нежными, но времени нет, некогда поговорить, приласкать.

— Где будешь вечерять, князь? С кем? — спрашивает Рахиль. — Мы столько напекли, столько наготовили, не поверишь! Ждали тебя, как долго ждали! — Она сложила руки на выпуклом животе и улыбнулась его взгляду. Словно и не было размолвки, словно и не уходила из опочивальни оскорблённая невеста. Словно ничего плохого вообще нет.

— Не знаю, — признался Владимир. — Погоди чуток, тут есть разговор... после и решим, когда пировать да с кем.

— Какие разговоры? — не верит Рахиль. — Владимир? Ты дома! Всё успеешь! Завтра займёшься делами! А сейчас скажи, можно, на ужин придут земляки? Приехал Чемак, подарки привёз, Владимир! Можно земляки сядут за стол?

— Погоди, родная, погоди. — Владимир уже обернулся к двери, в которую входил воин, а за ним угрюмый Претич. Но жена не поняла, потянула руки, радостно улыбнулась: — Воевода! Заходи! Скоро ужин...

— Да уж, скоро! — неудачно перебил её Владимир. И отступил, пропуская воеводу в горницу. Того плотно обступали дюжие ратники, только их сила ещё не задеревенела, тело подвижно и гибко. Следом прошёл Бочкарь — племянник Претича, добрый воин, показал себя в схватках с византийцами, в Твери. Ещё — Третьяк, ему Владимир отдал тысячу новой конницы, братья Ковали, неумелые, но настырные тысячники пешей рати, Крутобор и с десяток старшин, были среди них и друзья Претича. Все мужи насуплены, хмуры. Суровы.

— Что, Владимир? Что такое? — Рахиль удивлённо распахнула глаза. И князю на мгновенье показалось, что он говорит с хазаркой, с женщиной, впервые переступившей порог дома, настолько нелепы её представления о друзьях и врагах, о жизни в Киеве.

— Претич мой враг! — коротко ответил Владимир, не обращая внимания на то, что его слышат другие. Многие слышат.

Когда дверь закрыли и Владимир сел, воевода спросил:

— Враг, говоришь? А почему? Не думал?

Князь не ответил, лишь рукой повёл, дав возможность воеводе высказать наболевшее.

— А кому ты не враг, молодец? В городе разброд. Народ ищет правду! Людям нужна вера и благо от правителя! Отчего не уступил Ярополку? Он старше. Он вправе стол держать. А что ты принёс городу? Войну? Кровь? Пожёг Полоцк? Пограбил Тверь? Кто тебе друг? Хазаре? Эвон одного убили... Ярополк убил. Сказывают, твой соратник, Ким, проповедовал новую веру! Христа ругал! Таковы твои други! А мы, православные, твои вороги! Думаешь, победил? Так нет, нет же! Недолго тебе властвовать!

Воевода умолк. Князь кивнул, оглядел собравшихся:

— Кто ещё желает валить с больной головы на здоровую? Ныне не меня судят, Претич! Тебя! Ибо ты изменил — клялся ведь, присягал вместе с ратью, да позабыл клятву! Отчего? Думаю, всем ясно. Дивна вера, о которой ты говоришь. Это в православии учат открывать ворота ворогу? Прогонять правителя, что иному богу кланяется? Нет, воевода! Всё не так! Всё не так просто, как тебе видится. Скверно не то, что принял веру в Христа, а то, что вера отнимает разум! Не знаю, кто тебя науськал, но вижу: был воевода, а стал изменник. Ты вспомнил друга моего, Кима! Рад, что убили иноверца? Так давай и в Киеве всех иноверцев казним? Одних вас, византийских прислужников, оставим! Будете лизать сандалии Цимисхию и патриарху, и воцарит божья благодать?!

— А ты кому лижешь?! — крикнул в ответ Претич. — Перед хазаром стелешься? Жену привёз! Слыхали мы, как ты купцам хазарским выдаёшь права первой руки! Вон, вина везут хазары! Шкурки не купить, всё хазары прибрали! Полотно, именованное бумагой, тож хазаре продают! Скоро всех нас им продашь! Душегубец!

— Не кричи, воевода! — Владимир поднял ладонь. — Мои грехи, мне и отвечать! Ты за своё ответь! Кто хочет, чтоб судил по совести, скажите в защиту! Вас послушаю, а с Претичем говорить не о чём. Моего отца убили, а я всё не мог понять, кому надобно? Следом Глеб погиб, а растрезвонили, будто я убил. А воеводе всё с гуся вода. Слушал да молчал. Знал ведь истину. И снова гляжу, ломаю голову, кому на руку? А ведь и меня наёмник подстерегал. Горбань, скажи, что за душа?

— Мастер, из ромеев. К нему Святослав заходил в день смерти! А ведь за того кузнеца ты хлопотал, воевода! Жаль, не спросить — Разбой загрыз.

— Вот оно как! Добры византийцы. Мы поперёк стали? Ярополк чем хорош, а, Претич? Гуляка, бездельник, каких и у нас довольно, но ведь христианин!

— Прости, дядьку, князь! — встал на колени Бочкарь. — Прости, прощу. Немало он сделал для города, все знают, служил долго. А с верой, то уж старость. Кто познал бога истинного, горит душой. Потому и Претич погорячился. Прости.

— А заодно меня прости, князь! — недобро глядя на Претича, вскочил Савелий. Он говорил сипло, голос так и не вернулся, но его слышали. Даром что калека, а в словах истинная страсть. — Кинусь к тем же булгарам али к печенегам, приведу на Киев орду, а ты меня простишь! Ибо я во славу веры стараюсь. Чтоб чтили Велеса, поклонялись Роду! Давай всех простим, кто нож в рукаве прячет, ибо за веру стоит!

— В том и худо! — возразил Владимир. — Ловкие шептуны вертят людьми, как вздумается! Называются святыми отцами! Патриархами! Вот чем скверна ваша вера, Претич! Чужая она, чужим народом выдумана, и на его корысть по миру разносится.

— Это кем же?! — возмутился воевода. — Что ты знаешь, о Христе, несчастный?

— Знаю, что рождён он неведомо кем и от кого, а в писании сказано — девой! Отчего это рождают еврейки без потери девственности? Оттого, что любовь для твоего бога — мерзкое зло, грех! Но ещё странней, что мать свою Иисус не берег, не голубил, как сыновья любящие! Бросил! Ходил по землям иудейским и проповедовал непонятное, мол, и радоваться нельзя при жизни сей, ибо все, кто смеётся, заплачут! И гордыню называл смертным грехом! Твердил, что все первые станут последними, а последние, блаженные, станут первыми, и им откроется рай! Не так? А мне ваша вера не люба! Я горд тем, что живу на своей земле, что стал князем великой державы! Мы и ромеев бивали, и гуннов отторгли! Если гордость грех, то мне в рай не надобно! Слышишь? И измену не подарю! Тебя прощу, другой решит, что и ему позволено! Нет! Не прощу! И отныне чтоб я не слышал о христианстве! Перуну столбы поставим, Макоши буду кланяться, а не Христу. Ни земель на храмы, ни помощи, ни добра от меня не ждите![18]

Князь сел на своё место и уже тише, спокойней сказал:

— На добрую вечерю всех зову! Всех друзей! Сегодня праздную победу! Не только над ромеями, но и над Ярополком! Но и над Претичем, что готов в спину ударить! Знаю, найдутся недовольные. Тем дорога открыта. Кто желает, уходите из города. Ибо карать за измену стану страшней, чем ворогов караю. Нам не ужиться...

Позднее, когда Владимир умылся, стойко перенёс многословные обвинения жены, не понимавшей происходящего, оскорблённой отказом призвать за стол купцов, он вышел на крыльцо своего дома. Дом Святослава — княжеское гнездо. Здесь всегда отходила душа, всегда чувствовался покой и неведомое тепло. Но не сейчас. Ожидая гостей, понимая, как много значит для каждого этот ужин, князь впервые удивился: ведь нет прежней радости и безмятежности. Нет покоя даже в стенах дома. И запах черёмухи, сладкий, густой, казался ему невыносимым, ибо именно сейчас казнили Претича. Он видел кровь перед глазами, кровь, пролитую на поле у неведомой деревушки, такую же, как и кровь воеводы, и ему казалось, что она пахнет приторно сладко. Кровь своих, кровь киевлян, лишала его самой основы, лишала его покоя даже в родовом гнезде. Мысли наивные, чистые, выношенные им с детства, столкнулись с неупорядоченной разноголосицей толпы.

Так кручинится пахарь, постоянно наталкиваясь сохой на корни. Выжженный и выкорчеванный участок скрывает множество подземных препон. И провести борозду, бросить семя, поднять урожай кажется не по силам одному. А где найти помощников? Чем кормить их? Сказками о грядущем урожае?

Ночью Владимир не утешал Рахиль, хотя знал, что ждёт. Не желал долгого скандала. Впервые позвал Рогнеду и молча, не говоря тёплых слов, навалился на тело наложницы. Та принимала князя покорно, скрывая собственную страсть, но тело уже ожило, и под конец её бёдра содрогались от неудержимых порывов, а уста исторгли сладкий стон. В безрадостной монотонности дней и ночей даже грубое соитие становилось для наложницы радостным событием.

Митяй, тысячник князя Святослава, как и Претим, не служивший более никому, ввалился в дом Бочкаря под утро. Двери остались распахнутыми, утренний свет косо вонзился в горницу, и пришедший поморщился.

Спёртый дух рванулся в распахнутую дверь. Заметно, что здесь всю ночь гуляли, вон гости, кто уснул на лаве, кто притулился в уголке, прикрываясь лёгким рядном, кто всё ещё тянется к чарке. Кабы зима, мог подумать, что угорели, настолько вялы движения ратников. Осоловевшие взгляды, мутные зрачки, тяжёлые веки.

— Та-ак! — Зло раздувая ноздри, втянул воздух Митяй и выругался. — Совсем подурели, недоумки?! Чего разнюнились? А ну, вставай! Бочкарь! Корчи б тебя крутили! Семён, Игнат!

Заметив, что его крик не достигает ушей, в два шага метнулся к ведёрку с водой и расплескал всё содержимое, обливая пьяниц, бодрствующих и сонных.

— Кто ратиться выйдет? Вы что, забыли?! Нынче всё решается! Народ спозаранку колготится, а вы?! Бочкарь!

В ответ донеслось возмущённое ворчанье ратников, злая ругань проснувшихся и на удивленье рассудительное высказывание Бочкаря:

— Чего им не колготиться? Людям всё в забаву! Пока кости не затрещат, всё кажется — гулянка! А нам выступать против князя нельзя! Для того и надрались, как поросята... был гонец от князя, был. Покрутился здесь, поглазел, да и подался прочь.

— Как же... как же вы отступаетесь? От нашего дела? — возмущённо бормотал Митяй. — Какой князь? Выйдем вместе, и не будет князя! Снесём напрочь хазарскую нечисть! Я ли не толковал вам? Всё готово! Вставайте, ещё успеем! Две тысячи хазар нам не помеха, они к детинцу сошлись, там улочка неширокая, сотня с копьями перекроет! Запрём с двух концов и расстреляем как зайцев! Спалим! Вон как византийцев палили! Старые дружинники с нами! Войско против матерей да жён не двинется! Точно вам говорю! Все наши сёстры, матери, жёны, все, кто в Христа верует, народ поднимают! Какой там князь? В пыль сотру. Вот этими руками!

Пламенная речь не оказала нужного воздействия. Ратники отводили глаза, чесали мокрые затылки, утирались запятнанными рушниками и зябко ёжились. В горнице стало гораздо свежей, но кутилам утренняя прохлада мешала.

— Мы никуда не выйдем. Ни с тобой, ни против! — разъяснял крикуну Бочкарь. — Да и какая разница, кто на стол сядет? Владимир, Глеб иль ещё какой гораздый? Святых-то не бывает!

— Срамота! Срамота вам, бражники! — отступил к двери Митяй. — Измельчал народец, даже родню не боронит!

Бочкарь хотел ответить, но лишь бессильно махнул лапой и уронил её на стол. В ярком свете серыми искрами мелькали всполошённые мухи, и хлебные крошки размокали на столешнице, впитывая пролитое пиво.

— Что скажете?

Владимир в кольчуге, придерживая саблю, присел на лавку, присоединяясь к соратникам, которым кусок в горло не лез. Пышные лепёшки, варёная свинина, репа, ломти сот с тёмным гречишным мёдом оставались нетронутыми. Отпил кваса, смахнул пену с усов и повторил:

— Что делать-то?

Горбань, Крутобор, Филин — новый сотник, похожий на балаганного канатоходца, резкий и точный в движениях, которому доверил своих телохранителей, да суетливый Третьяк — вот и всё, на кого князь мог опереться против горожан.

— А что тут можно сказать? — невесело поглядел на князя Крутобор. — Дался им этот Иисус.

— Им? — Владимир вскинул одну бровь и так же криво усмехнулся. — Вера, проделки Цимисхия! Новый император забрасывает сети! Нашёл приманку для простолюдинов... но нам-то как смуту упокоить?!

— Могли вчера половину бунтарей прикрыть, князь. Ты не велел! Теперь как ни гадай, без крови не сладить, — упрекнул хозяина Горбань. — А думаю пустить слух о печенегах. Собрать ратников, вывести из города...

— Эх, поздно! — покачал головой Владимир. — Народ уже взбаламутили, скоро сюда явятся! Какой тут поход, какие печенеги? Мне безумцев жаль, понимаешь, свои же люди, все свои! Больше затопчут, чем сталью порубим! Как править таким народом, как?

— А ты оставь город, князь! Выступай на печенегов! Хазары останутся, разберутся... чуть что, ты чист, все они, проклятые, виноваты! — советовал Горбань. — С тебя и взятки гладки.

— Мудр ты, однако! — покосился на Горбаня Крутко. — Хазаре полгорода спалят, только дай!

В дверь ударили кулаком, воин заглянул внутрь, встряхнул головой, отбрасывая волосы рассыпавшиеся, едва снял шлем, и сказал:

— Идёт Улгар с Кандаком. Пускать? Там конница всю улицу заняла. Больше тысячи привели, к чему?

— Добро... — Владимир прищурился, привстал и шепнул Крутобору: — Будет у нас хоть один день покоя, а?

Сейчас он испытывал непонятные чувства. Страх? Ненависть? Нечто похожее наваливается на путника, забредшего в болото в надежде сократить путь к селению. Ноги погружаются в чавкающую кашу, мокнет обувка, надёжных кочек всё меньше, и стоять уже нельзя, под тобой колышется гнилой торф. А куда идти? Назад? Вперёд? До жилья всего ничего, но каждый шаг грозит гибелью. Проклиная несчастье, человек хватается за кривые кусты, ищет взглядом твердь и старается скорей миновать опасное место. Отдышаться. А потом уж решать... как добраться до цели. Но передохнуть не дают. Вода прибывает, следы наполняются водой, впереди всё больше луж, всё меньше травы, да и та — с кувшинками, болотная. Нога проваливается по колено, а то и больше, и опоры не найти.

Так и Владимир окунулся в Киев, надеясь сплотить народ, ведь было когда-то единство земель русских, да столкнулся с противоречивыми устремлениями толпы. И каждый шаг вместо облегчения приводил к новым сложностям, вместо одних соперников появлялись иные, а дело стояло. А руки становились липкими от пролитой крови. И подсказать дорогу некому.

Хазаре поднялись по ступеням, вошли, придерживая сабли, поклонились, привычно прижимая руку к груди.

— Хлеб-соль? — спросил Владимир. Но наёмники отказались, понимая, что приглашение символическое. Время дорого.

— Что князь, снова смута? — Улгар кивнул в сторону оконца. — Шумят. Много собралось, тысяч семь будет. Как решили?

Толпа чем-то напоминала весенний ручей, в который со двора плеснули остатки извести, мела, что-то светлое, смешанное с мусором, швырнули кухонные очистки. Катится поток, увлекая светлоголовых и рыжих, объединяя тёмные платки замужних женщин и войлочные колпаки мастеровых. Где-то мелькнёт копьё, вскинутое остриём кверху, где-то пятно старенького щита, где-то блеск кольчуги. Но ручей движется лишь в одном направлении — вниз, вниз, отступая с горок в овраги, в ямы, в русла рек. Толпа же двигалась вверх. С низкого центра к высокому детинцу, к княжескому подворью, к улице, занятой хазарами. Чем ближе подходили к домам старых дружинников, соратников Игоря, Святослава, тем больше копий заметно, тем плотней сбивались люди, словно в близости к соседу спасение от лиха.

Митяй проскакал вперёд, пробился к дружинникам, поднял руку в кожаной рукавице с прорезями для пальцев:

— Стоять! Копья сюда! Готовьтесь, как говорено!

Он вызвал из пёстрой толпы женщин, вывел наперёд родственников Претича и вместе с двумя десятками соратников медленно двинулся к княжескому двору, который сейчас недоступен. На полверсты вокруг вынесены дозоры наёмников, хазаре перегородили улочки, спешились и стоят, словно и не догадываются, к чему клонится дело.

— Куда?! — выступил навстречу наёмник и улыбнулся. Ведь среди горожан немало молодок, там были и дочери Претича, но что чужаку Претич, он как бы и не ведал о суде князя.

— Идём к князю, просить за воеводу! — недовольно заявил Митяй и подал знак своим, первые ряды, копьеносцы, поползли вперёд, приближаясь к кордону наёмников. — Ты бы не мешал нам, добрый человек, а то накличешь беду!

Старший пожал плечами и спокойно ответил:

— Далее не пущу. Князь сюда выйдет... если пожелает.

Он кивнул воину, и тот, мигом взлетев в седло, потупотел к княжескому двору, к распахнутым настежь воротам, у которых держались телохранители. Их легко приметить по остроконечным шеломам, по сходным броням и щитам.

— Владимир! — Рахиль выбежала в самый неподходящий момент, остановив мужа у дверей, в которых уже скрылся гонец. Наёмник поспешил известить горожан, что князь выйдет к народу, — Нас всех убьют? В городе беспорядки!

— Рахья! Перестань! У нас довольно воинов, чтоб справиться с крикунами.

— Знаю я, что это за воины! Не считай меня безголовой! Все говорят, что вы расстреляли всадников Ярополка в воде. Застигли на переправе. Только тем и спаслись! Иначе куда твоим новобранцам против конницы Византии? А ты ещё посмел насмехаться над братом. Утопил его, как щенка в нужнике. Скажешь, нет? Люди говорят...

— Жена! — недовольно прервал её Владимир. — Ступай в дом и ничего не бойся! Вот Улгар, вот Кандак, разве ты не доверяешь землякам? И поменьше слушай прислугу, а не то найду немых!

Возмущённый глупой стычкой, он всю дорогу до заставы молчал и, лишь слезая с лошади, шепнул Горбаню:

— А хороша у нас прислуга? Как ещё не отравили?

Пять десятков горожан стояли посреди улицы, почти всех Владимир хорошо знал и никому не желал зла. Но ведь вышел к избранным для переговоров вооружённым, накинув дорогой плащ, подарок Калокира.

— Владимир! — зло обратился к князю Митяй, которого вечером не было среди свидетелей суда. — Мы пришли просить за Претича! В чём его вина? Склонился к Ярополку? Так на то есть обычаи. Ярополк вправе стол держать. Ярополк, не ты. Весь город знает! Почто воеводу мытаришь? Народ требует, отпусти! Он ещё отцу твоему служил, служил Киеву и земле русской, а значит...

— А значит, святой?! — перебил князь. — Или не он ждал византийцев?!

— Князь, суди, но не казни! — вскрикнула дочь Претича. Она ещё не покрывала волос, но тёмный платок сжимала в руке. В другое время девушкой можно было залюбоваться, настолько статна дочь воеводы. Такая и коромысло понесёт, легко ступая, и улыбкой согреет близкого, а уж ямочки на щёчках и румянец манят парней со всего города.

— Я не его казнил! — ответил Владимир, с сожалением качнув головой. — Я измену казнил! Поздно просить! Где вы раньше были! Или никто не ведал, что воевода с Ярополком в сговоре?! Что ж вы молчали?!

Из толпы послышались гневные крики, возгласы недоверия, какая-то женщина привычно заголосила:

— Ой, умер наш сокол ясный! Ой, принял смерть лютую! Ой, что же вы стоите, окаянные?! Не закроете батюшке глазоньки!

— Не время, женщина! — зло отозвался князь. — Или один Претич умер?! А погибших воинов вы оплакали? Или их горе — вам радость?!

Дочь воеводы выступила вперёд, шагнула к князю и резко вскинула руку с ножом. Она успела пробежать два шага, три, но так и не дотянулась до правителя. Крутко выдвинул плечо, подхватил девушку и мягко, спорым движением, вывернул нож из пальцев.

— Как зовут тебя, острая! — спросил он, удерживая рвущееся тело. — Не кусай, глупая, то ведь кольчуга!

— Ольга. Как старую княгиню, помершую, когда в Тверь ходили! — ответил Владимир. И добавил: — Прости, Ольга. Не я убил. Византийцы вовлекли, на них вина.

— С девками вы горазды воевать! — зычно, чтоб его услыхали сообщники, скрытые за спинами хазарского кордона, крикнул Митяй. — Ты со мной выйди! Ярополка сгубил? А ведь всем ведомо, кто старший сын! По вере нашей, пусть Правь решит, кто держится истины! Уж я тебя привечу, как принято!

— Не тебе, смутьян, кричать о правде! — оскорбился Крутобор.

За спинами хазар слышался нараставший гам. Сотник крикнул что-то, и стражи сноровисто взлетели на спины коней, хватая луки, поскольку до зубчатого вала дружины, собранной Митяем, добрых тридцать саженей.

— Отчего же? — не согласился Владимир. — Как раз кричать они мастера! Что ещё умеют христиане? А, Митяй? Ты же христианин?

— А ты братоубиец! — звонко провозгласили из толпы. — Ступай прочь из Киева!

Митяй вскинул вверх руки, и гомон несколько стих. Предводитель сборного мятежного отряда смело приблизился к Владимиру и потребовал:

— Дай Киеву правду! Или хочешь владеть, как разбойник, силой?

— Я князь по праву! — зло отозвался Владимир.

— Нет. Право — Ярополка. Спроси у народа. А не веришь нам, призови знающих. Того же ведуна Олексу. Пусть старик скажет, кто ты. Князь или братоубивец.

Некоторое время стороны стояли в ожидании, ни та, ни другая сила не решалась вершить правосудие на свой лад. За Олексой послали загодя, Митяй позаботился, и вскоре трое всадников показались на узкой улочке. Толпа всколыхнулась, вытягивали шеи, глазели, ждали старого ведуна и знахаря. Догадываясь, что Митяй сготовил князю ловушку. Кто уповал на Олексу, когда речь шла о правде, о смерти Святослава? Так отчего не выслушать старика нынче? Трудно отпираться, и Владимиру появление ведуна не принесло радости. Угадать, что он скажет, невозможно.

— Что, Владимир? Жалеешь небось, что старца кликнули? — улыбается Митяй. — Так ещё не поздно, выходи на суд Прави. Один на один. Поглядим — кто люб нашим богам.

В сборище бунтовщиков послышались смешки, глумливые выкрики. Кто б усомнился в Митяе? Да его и трое Владимиров не одолеют, не зря тысяцкий приставал лишь к тем походам, кои полагал удобными для себя, зазря кровь не лил, выбирал. И терпели, ибо куда денешься, терять непобедимого воина, подталкивая к наёмничеству, глупо. И так много славных бойцов разъехалось кто куда, кто с купцами ходит, кто в той же Византии служит.

— Князь, вели — всех разгоним, — шепнул Кандак, стоя за спиной Крутобора. — Сам видишь, добром не поймут. Не жди большого огня, заливай сразу!

В этот миг из толпы выбрался воин в старом шлеме, серебряная стрелка и крупные кольца не позволяли разглядеть лицо. Смахнул шлем и поклонился князю, ведуну, дождался мига тишины, после чего громко обратился к толпе:

— Я — служил Глебу. Величать Августом. И подлинно знаю, кто вправе держать стол киевский.

Снова наступила тишина, задние напирали, стараясь приблизиться к месту спора, стражники едва удерживали толпу. Митяй довольно ухмыльнулся. Пригляделся к Августу и негромко хмыкнул:

— Похож. Видал тебя при Глебе. Отчего ж утёк? Владимира забоялся?

Всадники оставили лошадей и ведуна подталкивали в центр круга, к Владимиру и Митяю, ожидая, как решится дело, мирно или в драчке. Но сперва ждали признаний слуги Глеба, многие помнили его — вечную тень князя. Август поклонился толпе и сказал громко, чтоб всем было слышно:

— Ярополк не вправе владеть Киевом. Он сын Глеба, не Святослава. Кричать любой может, но правда иная.

В глазах Митяя показалось удивление, но прямодушный тысячник не намеревался разбираться с правами и уделами, не для того привёл народ. Насмешливо улыбаясь, Митяй низко поклонился незнакомцу:

— Челом тебе, разумник. Заждались тебя, мудрого. И кто ж наделил тебя светом истины? Молод ты, чтоб при люльке стоять, откуда знаешь, кто кого зачинал? Или бабка повитуха нашептала?

— Знаю, что говорю, — возразил Август. — Глеб не скрывал...

— Сказать можно всякое, — отмахнулся Митяй. — Небось, Владимир надоумил? Чего ещё наплетёшь?

— А того... не один я знаю о Глебе. Князь письмо составил Ярополку, заветное, где во всём открылся, покличьте писца, он присягнёт.

— Не надобно присяги, — вступился Олекса.

И толпа умолкла, даже насмешники угомонились. Все ждали решения волхва, уж ему-то открыто тайное, известно всё как есть. Старик испокон веку живёт в Киеве, многие помнят его с детских времён. И всегда ведун был стар, седобород, нетороплив, как будто ему безразлично сущее, ни страсти людей, ни горе толпы, ни распри ближних не смущают служителя древних богов. Время — и то минует его, течёт стороной, не касаясь облика старца. Такой не станет лгать — ибо не дорожит людскими благами, что ему порывы молодых, что ему временные настроения горожан или затруднения правителей?

— Правда сказана. Ярополк сын Глеба. И по праву княжить в Киеве — Владимиру. Византийцы хотели иного, но ты, Митяй...

Однако Митяй не дал старику договорить:

— Что нам Византия? Претич наш брат, или я лгу? Выходи на суд Правды, Владимир! Казнил воеводу, так ответь перед богом!

Что бушующему морю крик человека? Что уверения в правде? Блестит сталь, и лица ратников стянуты морщинами напряжённого ожидания, бунт созрел, и словами уже не остановить отчаянного порыва. Ведун сказал одно, а ненависть к хазарам велит иное. Разве толпу остановить словами? Уверениями? Море враждебных горожан стронулось с места и поползло к редкому ограждению наёмников.

Но князь ещё раз повторил Митяю и родственникам воеводы:

— Я клянусь, что выйду против тебя, и пусть Правь нас рассудит! Если каждый христианин примет этот суд и покорится! Каждый! Слышите?! Ибо твоя жизнь мне не нужна, мне горожан да вон девок жалко! — Он кивнул в сторону Ольги, что всё ещё стояла близ Крутобора.

— Слушайте, православные! — обрадованно возгласил Митяй. — Слушайте, что князем обещано! Пусть нас судит Правда!

Пока предводитель восставшего воинства подбивал христиан дать клятву, пройдя к рядам, снаряженным кольями да копьями, Владимир приказал Улгару:

— Откатись назад, здесь засада, вон головы над оградами, все лучники. Ближе к подворью поставь препоны, выкати повозки, распорядись сейчас же, да готовьте стрелы! Пусть штурмуют, коль прытки!

— Князь! — Филин остановил Владимира, преградив дорогу. — Дай мне выйти! По правде не возбраняется! Негоже князю смутьянам шею подставлять!

— Что князь?! Али кишка тонка?! — орал Митяй, красуясь перед толпой. Он стоял в десяти шагах, распахнув объятия, в одной руке меч, в другой круглый щит с металлическими лучами, приклёпанными к древесине. Мощный, высокий, кряжистый, в его руке меч выглядел сабелькой, и мало кто сомневался в исходе поединка, сравнивая князя и бунтаря.

— Кому ты веришь?! — громко возмутился Крутко. — Им только того и надобно.

— А нам? А нам чего надобно? — спросил князь и взялся стаскивать кольчугу, что одному сделать непросто. — О таком ли Киеве мы мечтали? Нужна ли тебе такая власть, Крутко? Дерни, дерни же! И ещё, присмотри за Августом. Он много знает... Будет полезен.

Сбросив тяжёлое изделие на руки Филину, азартно подмигнул телохранителям, всеми помыслами уйдя в лихое дело, и попросил:

— Дайте ещё клинок!

Толпа ждала, затаив дыхание. Копья воинов опущены, уткнулись наконечниками в землю. Горожане прижимались к шеренгам ратников, стремясь к просветам, к щелям, чтоб видеть бой. Хазаре и телохранители Владимира быстро разошлись кругом, присматриваясь к людям. Кто мог знать, что задумали восставшие?

— Хотели правды?! — крикнул Владимир, приближаясь к противнику. — Вам нужен божий суд?! Так смотрите же!

Он вскинул руки с клинками вверх и кивнул Митяю:

— Начнём!

Они сходились неторопливо, как будто подступая к краю крыши, с которой легко соскользнуть вниз и разбиться. Стояла такая тишина, что дыхания соперников слышны всему кругу, хазарам и копьеносцам. Но вместо обычных хитростей, кружения и лёгких игр противники, словно сговорившись, избрали путь скоротечного жёсткого боя. Сблизились. Мелькнула сталь. Коротко взвизгнул щит, отражая саблю, тут же Митяй отмахнулся от второго удара Владимира с левой руки.

Меч массивен, сабля отскочила, упруго пискнув, а Митяй, удивляя всех ловкостью, отклонился назад и втиснул меч меж двух тел, коротко ткнул противника в грудь. От сорокалетнего мужа не ждали подобной гибкости и прыти.

Удар меча, пусть лишённый размаха, простой краткий толчок в исполнении мастера смертелен! Да ещё — в рубашку, в голое тело! Как кулачный боец тычком вздымает голову противнику, так и Митяй прочертил краткий путь к телу.

Вздох недоумения, страха, восторга опоясал толпу, прокатился по рядам, и кто-то торопливо прокричал для удалённых: «Сразил!»

Но поспешили. Крики вспыхнули, как солома в зимний день, и тут же погасли.

Князь Владимир шатнулся, подался назад и провернул тело, уступая мечу. Клинок, устремлённый в грудь, мог пробить тело, если бы не рука с саблей. Правая рука снизу отшибла меч — вот когда сказалась разница в тяжести оружия, сабля звонко запела, отбрасывая угрозу. Отвела на пядь, на кулачок.

Князь стоял почти боком, правое плечо отведено назад, сабля проехала по массивному мечу, спасая хозяина. Стальной клинок Митяя скользнул по рубахе, чуть распоров её, но не пробил грудь. В плотной стычке противникам недоставало места, размахнуться и разить со всей силы не удавалось.

Со стороны ответ Владимира виделся слабым и медленным, правая рука скована, левая взмыла снизу, словно спеша догнать меч, отводимый для нового удара. Владимир сумел ударить наотмашь, приподняв локоть вровень с плечом. Лёгкий, почти невесомый удар сабли по шее, над броней самозваного воеводы, всё ещё гадающего, как меч не порешил князя, казался игрой. Так в шуточных поединках воины проводят по телу палкой, обозначая место ранения. Придерживают руку, щадя соратника. Но на кругу — не шуточный танец, не игрища. Митяй не успел отступить, как сверкнул зайчик на отточенной сабле и прочертил полосу смерти.

Статный ратоборец замер, как бы прислушиваясь к неведомому ощущению боли, проникшему в тело чуть ниже уха. И тут же прорвался высокий всплеск с правой руки. Две сабли ножницами скрестились на шее, Владимир протянул их на себя, разводя руки, как гребец, рванувший вёсла, и торопливо принял в сторону, позволяя грузному Митяю хлобыснуться во весь рост! Тот повалился через мгновенье, ноги отстали, а тело рванулось к земле, вонзаясь в твердь лицом, не прикрыв век. Голова чудом держалась тела. Хлестала кровь. Меч вывернул локоть и протянул по утоптанной песчаной дороге глубокую борозду.

Люди молча стояли на своих местах и не могли поверить в жестокую реальность развязки. То, что ещё мгновенье назад казалось незыблемым, порушено. Крикливый и уверенный в себе ратник стал неподъёмным телом, и по царапине в почве катится кровь, окрашивая мелкие камешки и светлый песок в цвет свежей икры.

Князь вскинул вверх руки с оружием и крикнул зло, словно не насытившись победой:

— Кто не слеп, внимайте! Бог выбрал! А вы — расходитесь!

Но толпа всё ещё не осмыслила увиденного. Многие протискивались вперёд, протирали глаза, ожидая продолжения. Мало ли как мог оступиться Митяй? Мало что могло показаться стоящим за спинами?

Филин отвёл князя в сторону коновязи, помог надеть кольчугу и передал родственникам воеводы, стоявшим среди хазар, позволение князя взять тела Митяя и Претича для похорон.

— Ты убил Митяя, но не убьёшь веру! — закричал кто-то из толпы. И ропот возмущения пополз по рядам, тёмным тараканом, послышались угрозы, крики, брань.

— Да он с бесами знается!

— Жечь его!

— За всё ответишь!

Князь уже был в седле, когда с ближнего частокола порхнула стрела, за ней другая, третья! Вскинув щиты, телохранители сомкнулись и по двое, по трое скоро откатились по улочке, не ввязываясь в бой.

— Чего стоите?! — закричал Крутобор, подхватывая Ольгу, которой досталась случайная стрела. Родственники Претича испуганно глазели на разгорающийся мятеж. Копья наступающего воинства ужалят побольней испуганного ежа.

— Жмитесь к оградам, олухи! — Он вскинул девушку к седлу, вскочил следом и погнал коня. Хазаре с заставы также откатывались к подворью князя, следуя примеру Улгара и сотника. Уже знали приказ и спешили к своим тысячам. Щиты наёмников вскинуты над головами, сабли в ножнах, и поспешное бегство зарождало в умах мятежников безумное ликование.

Толпа живёт своими законами, её логика ущербна и пристрастна. Ратники, решившись выступить против князя, шли до конца, подбадривая себя нехитрой поговоркой: двум смертям не бывать, а одной не миновать. Они устремились навстречу гибели, старательно выстраивая копьеносцев, передвигая лучников, не зная, что сотни наёмников уже заходят снизу, отсекая неполную тысячу бунтовщиков от города, подготавливая удар со спины. Они не прошли и пятидесяти саженей, как впереди, у следующего кордона, показались повозки, преграждающие путь пехотинцам, которые, не осознав ещё угрозы, наивно возликовали. Неопытный глаз принимал защитные действия за страх.

Во дворе, отдав коня людям, Владимир подозвал Горбаня:

— Ну, что? Есть хоть кто из наших? Ковали где?

— Нет никого, князь, — ответил тот. И спросил: — Как дальше? Рисковал, грудь подставил, а проку? Что ты им, безголовым, докажешь? Вон, беснуются, словно и не обещали покориться!

В ворота въезжали хазары, воины, прикрывавшие Крутобора с Ольгой. Капли её крови катились по седлу и боку лошади, привлекая нахальных оводов и стайки мелких мушек. Стрела всё ещё торчала из плеча, не было времени вырезать. Следом вошёл Август — в шлеме, украшенном стрелой на переносье. Вошёл неторопливо, уверенно, как будто и не покидал княжеского двора.

— Что делать, князь? — крикнул Улгар, не отпуская лошади. Он легонько погладил кобылу по шее, утешая привычным бормотаньем. — Ударить сейчас? Или ждать, пока возы опрокинут?

— Видишь! — зло повернулся к Горбаню Владимир. — Наших нет! Такова верность? А ведь своих бы услышали! На своего не каждый руку подымет! Кому проще бунт погасить?

— Перепились... поджали хвосты, — пожал плечами Горбань.

— Ладно. Хватит сопли жевать! — решил Владимир. — Крутко, бери одну сторону, Улгар — другую. Сделаем, как решили. Пусть штурмуют повозки. Положите рьяных и гоните сброд вниз, пока не утихомирятся. Кто без оружия, отпускайте, всех дураков не переделаешь, кто поднял меч — в острог! Горбань разберётся!

— Смотри, князь, — прищурился Горбань и недовольно поджал тонкие губы, — гнать можно нынче, и завтра, и на следующий год. Что проку гонять бездельников? Прищеми как следует, иначе всё впустую.

Владимир оглянулся на Крутка, но тот был занят спасённой девушкой. Тогда князь решился. Нежданно для самого себя сорвался, гневно хлопнул ладошкой о посеченную ткань на груди, стряхнул лохматые нити и приказал:

— А чтоб ни одного мятежника в городе не осталось, велю выселять изменников из города. Вместе с семьями! Дома не жечь. Кинули на воз, что в руках унесут, и за ворота!

Окружающие молчали, обдумывая нововведение Владимира, некоторые недоверчиво поглядывали на товарищей, полагая, что ослышались или неверно поняли.

— Это уж вовсе по-хазарски.

И князь повторил:

— Выселять. И пусть спасибо скажут, что не лишил жизни, детей не продал в рабство. Вот как по-хазарски. А добро — делите меж воинами. Что останется, ваше! Да, Филин, поставь-ка кого на кухню! Не верю я этим тихоням...

Он оглядел соратников, недовольно покачав головой, как будто они виноваты в мятеже, и спросил Крутка:

— Ты цел? Девицу несите в дом! Там найдутся жалостливые!

— А ты чего рыдаешь? — с улыбкой крикнул он Рахили, стоящей у крыльца. Хотел успокоить, но жена отмахнулась от протянутых рук, ответила:

— А чему радоваться? Твои соратники разбежались! Город бунтует!

— Рахья, помолчи! — Владимир погрозил пальцем, как ребёнку. — Вон, помоги кровь остановить! Да проследи, чтоб чужих в доме не было! И откуда столько прислуги?

— Кто она? — спросила Рахиль, отступая. Жена лишь теперь разглядела кровь, обломок стрелы. — Ой, не кладите её здесь! Ковры испачкаете!

— Она? — Князь невесело усмехнулся. — Невеста Крутобора!

Рахиль побледнела, отвернулась, прижимая руку к губам, сдерживая приступ тошноты, и молча, не в силах спорить, убежала в дом.

Со двора доносились крики наёмников, гиканье коней, лай взбудораженных псов, запертых в пристройке.

Но настоящая схватка началась позднее. Когда смутьяны опрокинули повозки. Потери не остановили охмелевших ратников, и хоть стрелы хазар находили цели, бунтовщики восстановили строй, вскинули копья, двинулись вперёд. Каждый шаг давался атакующим с огромным трудом, стрелы рвали цепь, выбивая то одно звено, то другое. Лучники, поддерживающие наступление, остались позади, и теперь с высоких заборов, с частоколов ближних подворий копьеносцев осыпали стрелами дружинники Владимира, заставляя ломать строй и прикрывать фланги. Волна ещё катилась вдоль берега, но гребень всё ниже и ниже, в нём уже ничего не осталось от прежней мощи и шипящей стремительности. Вскоре от двух сотен копьеносцев осталась жалкая горстка. Они истекали кровью, став спиной к спине на дороге, что вела к княжескому подворью. Но ратников никто не намеревался атаковать. Всадники Улгара проносились мимо, расстреливая неподвижное воинство, как столбы на учебном поле. Пятьсот всадников, пятьсот стрел.

Остатки Митяевой дружины скрывались под щитами, уронив ненужные копья, а конница двигалась дальше, расправляясь с бунтовщиками, вламываясь в дома, набрасывая арканы на шеи беглецов. Пожаров не было. Наёмники помнили, что дома мятежников отданы в добычу! Кто откажется от такой платы? Кто швырнёт своё же в костёр?

Ночью город не спал. Затаив дыхание, люди слушали, как дружинники выдворяли за пределы крепостной стены соседей. Всех, кого задержали на улицах с оружием, семьи тех, кого опознали среди погибших, на кого указали свои же, выкрикивая проклятья сподвижникам, втравившим в беду!

Рыдали женщины, голосили старухи, но никто не спешил на помощь, не торопился с утешением, не провожал осуждённых. Ворочались в тепле, перешёптывались о хазарских порядках, учинённых Владимиром, и снова ждали, когда же закончится ночь, когда?

А днём в одних домах справляли новоселье — где удачливые наёмники, где воины Крутобора, а в других плакали по убиенным.

Оставшиеся, собираясь за столами, обсуждали предстоящий поход на печенегов. Обсуждать поход легче, чем бунт, смерть соратников, выселение соседей. Да и не каждый теперь решится говорить о князе то, что позволяли себе вчера.

На тризне по погибшим, ближе к сумеркам, надеясь, что не все разглядят, появился Калокир. Князь в сопровождении Филина вывел гостя во двор, попросил отойти к дальнему углу конюшни, где их трудно разглядеть подвыпившим гостям.

— Прости, князь, понимаю, что лишний! Но есть забота, которой не отложить. Ходят слухи, что ты собрался на печенегов? Это правда? Нет, я не смею тебе мешать, могу лишь посоветовать!

— Калокир, ты мне помог! Отвечу как другу, приходится выводить дружину. Смута не улеглась, дурное семя ещё не вырвали с корнем. Хочу, чтоб сделали без меня. Не хватает сил смотреть на расправу, даже если знаю, что карают виновных!

— Понятно. Весьма разумно. Значит, карать будут злые хазаре? А позднее? Кто справится с ними? Ты ведь понимаешь, распоясавшихся наёмников придётся обуздать! Или же они будут вертеть тобой по своему разумению.

— Да, догадываюсь, — согласился Владимир. — Но всё же нужно сделать первый шаг.

— Хорошо. Теперь главное. — Посол приблизился к плечу Владимира и шепнул на ухо: — Как у тебя с казной? Способен ли ты выступить против Цимисхия, взять города дунайской Булгарии?

Владимир не удержался и бросил на посла удивлённый взгляд. Он всё ещё не освоил придворные манеры, не способен скрыть чувства. А ведь знает, что это недостойно князя. Ничто не должно читаться по его лицу. Особенно в делах политических.

Калокир решился, объяснил:

— Византия дала повод для похода. Ярополк — это возможность требовать от императора виры! Да ещё какой! Как поступишь с пленными? Не казнить же сдавшихся.

Владимир некоторое время молчал, не веря речам посла, призывать к походу против своей державы может или безумец, или интриган, готовящий ловушку. Но Калокир говорит открыто и не похож на безумца.

— Раз ты спрашиваешь, значит, уже знаешь! Казна пуста. Наёмники на время умолкнут, но чем кормить рать, ума не приложу. А пленных византийцев подавно.

Владимир поднял руку, распахнул плащ, прикрывая гостя, в то время как Филин остановил воинов, завернувших за угол в надежде облегчиться.

— Я думал, ты всё ещё богат. Ведь твоя жена заказала трубы для бассейна, плитку и намерена строить римские бани. Сложили печь, которая ценнее иного пятистенка. Ладно. Подумай вот о чём: поход на Булгарию решит все вопросы! Воины получат золото, ты укрепишь свою власть и без труда смахнёшь нашкодивших хазар, когда вернёшься! К тому же Цимисхий на время затихнет! Я его прекрасно знаю. Ему проще заплатить, чем собирать крупное войско и оголять границы!

— А ты? Как же ты? — удивился Владимир. — Кому нужен посол, не способный отвести войну? Казнят? Или...

— Ошибаешься! Как раз после твоего похода меня станут носить на руках! Ведь я в каждом письме предупреждаю о глупой политике, ведь именно я остановлю ваше движение к Царьграду! Спасу пленных и уговорю тебя принять подарки, а проще говоря — откуп! Действуя сообща, мы получим то, что хотели. Верно?

Владимир усмехнулся, и посланник Византии ответил на невысказанный упрёк:

— Считаешь это изменой? Не спеши. А вот и дело. Прими деньги, ведь тебе надобно кормить моих земляков! Надеюсь, ты не станешь морить их голодом! Не стоит мстить солдатам! Верни их живыми, и о тебе пойдёт добрая слава. Вообще же в походе на Царьград самое главное — внезапность. Ты правильно решил, выступать надо «на печенегов»! Твои ладьи должны упасть, как снег на голову, Цимисхий пока занят на юге! Этот поход решает многое! И в твоей и в моей судьбе!

Владимир лишь головой покрутил:

— У меня сейчас каждый день всё решает. Убили Кима, великого пророка, Ярополк убил. Здесь возня, Претич, Митяй, христиане, всё связано в узлы, и концов не сыскать. Смута. Бросить город надолго — опасно.

За спиной Филина, в доме грянули песню, кто-то выводил слова, удивляя крепким голосом, а ратники подхватывали припев, обретая единение в душевном порыве. Верно, полгорода слышит это пение, даже соседские собаки всполошились. Последние дни порушили привычную собачью жизнь, вот звери и срываются в лай на каждый шум.

— Князь, признаюсь, поход на Булгарию — разведка. Примечай дороги, обычаи, как у вас говорят — мотай на ус. Это первый шаг, а главное — трон императора. Вот цель. Как Цимисхий надеялся посадить в Киеве подручного, так я надеюсь стать василевсом. С твоей, разумеется, помощью. Я — император, ты поднимешься до воеводы всего византийского войска, стратига или, как у нас говорят, доместика схол. Поэтому никакой измены нет. Цель важна, а всё, что свершается, — всего лишь средства.

Владимир изумлённо молчал, такое признание многого стоит, но оценить его в полной мере трудно. Надо обдумать.

— Владимир, поверь, нам нужно лишь полгода продержаться. Всего полгода или год. Потом тебе не придётся киснуть в Киеве. Я принёс письмо от Иоанна, предлагает тебе кость, объедки с царского стола, руку дочери придворного. А я скажу — забудь. Не унижайся. Клянусь, возьмёшь в жёны женщину царских кровей, порфирородную. Всё будет, всё, даже то, о чём не мечтал!

Калокир пожал руку Владимиру, как принято у римлян, приобнял его и в сопровождении Филина направился к конюшне.

Владимир возвращался к столу, бормоча проклятья. Горбань, заметив князя, протянул ему кувшин, но тот не стал пить, а шепнул:

— Найди мне этого умника! Найди мне казначея! Сейчас же! Скажи, что я устрою ему баню! Сто шкур сниму! И Августа позови. Расспросим о Глебе...

Но тревожная ночь не завершилась. Не успел Владимир высказать казначею возмущения банными постройками, как во двор принесли мальца со связанными ручонками. Подросток, молчаливо озирающий телохранителей, казался волчонком. Зло проследил за Филином, бросившим на землю короткую сулицу, и прикусил губу.

— Вот, князь, ещё один убивец, — неловко улыбнулся Филин. — Тебя искал, клянётся, что сам пришёл, но думаю, были добрые учителя, славные советчики. Не знаю, куда его? Отпустить неразумно, казнить тоже...

— Отпороть, чтоб не смог сидеть, — фыркнул Горбань и вяло махнул рукой, мол, не столь важное дело, разберётесь. Поклонился и отошёл, сливаясь с тёмными тенями в глубине двора.

Владимир приподнял рубаху малого злоумышленника, показалось, что увидел кровь, но пойманный резко дёрнулся, сверкнул глазёнками и прошипел:

— Казни, да не насмехайся. Всё одно наша правда. Не твоя. За то и ответишь!

— Правда? — удивился князь. И, отступив, решил: — А давайте-ка его в дом. Там поговорю с наёмником. Скажешь, кто послал, нет?

— Скажу, — презрительно скривился малец. — Ты кузнеца убил. То мой учитель, из ромеев. Жаль, не взял меня, сам пошёл. Иначе быть бы тебе, князь, в аду, там твоё место. А не в Киеве!

— Кузнец ромейский — твой учитель? — нахмурился Владимир. — Ну, ступай в горницу, расскажешь свою правду. А.то учитель не успел. Он больше норовил молча. Ядом оцарапать или подковой ударить, чтоб никто не смекнул. Подлое дело привычней.

Мальчишка шагал к светлому дому и возмущённо бормотал:

— Снова брешете. Мой учитель за правду стоял. А вы о подлостях толкуете!

Всё это предрассудки. Да, да, глупость и суеверия.

Цимисхий со злостью поглядел на мутное стекло: который день идёт дождь, всё серо, и настроение так же угрюмо. Зима, сковавшая воинов, многим кажется желанной передышкой, но не ему. Скорей бы закончилась распутица и наступило благодатное лето. Скорей бы миновала странная слабость, напомнившая о жене, колдунье Анастасии. Нет, она не могла дотянуться до дворца. Не могла. А всякие глупые приметы и деревенские обычаи страшны лишь безусому юнцу. Нет, действительно, как может быть правдой подобное поверье? «Кто, не разбирая постов, ест скоромное, у того будет рябая невеста».

Чушь. Как ограничение в пище может отразиться на твоём предпочтении в любви? Отчего невеста должна оказаться рябой? Или ты не видел её кожи ранее? Ослеп с голоду, что ли?

«Порожней колыбели не качать, дитя жить не будет». А отчего? Отчего дитя не будет жить, если его колыбель когда-то качал глупый человек, не ведающий примет? Мудрецы наворотят непонятного, наплетут о душе, о связях мира незримого с нашим, суетным. Но никто не знает этой связи. Никто. Они сами блуждают в потёмках, и народ тянется вслед за знахарями и ведунами, пытается угадать, уловить связь между глупейшими событиями.

«Говорят, что если лекарство положить на стол, оно теряет силу.

Прикосновение к волосам в 17-й и 29-й дни луны охраняет их от выпадения и от головной боли.

Деревенский обычай запрещает женщинам во время прогулок по дорогам крутить веретено и даже нести его незавёрнутым, так как это препятствует осуществлению всяких надежд, и особенно на урожай».

Веретено и урожай? Как могут быть связаны куски дерева с колосящейся нивой? Сколько труда и пота проливает крестьянин, орудуя сохой, и всё пропадёт, едва колдунья принесёт веретено?

Глупость. Что за странные выдумки?

А не странны ли наши верования? Кто-то сказал, что жил проповедник и называл себя сыном бога, смущая народ и упрекая священников в лицемерии. Его настигли слуги священников, побили, распяли, и вот мы веруем, что стали бессмертны. Отчего? Какая связь между наказанием пророка и нашим будущим? Как может человек, пусть чистый помыслами, дать жизнь вечную всем — даже тем, кто ещё не родился?

Вера строится на желании, никакой логики нет, есть абсурдность, но мы верим, ибо так нам хочется. И точно так же я пытаюсь списать на несчастную Анастасию свою хворобу, вспоминаю голубей. При чём тут голуби?

Цимисхий поднялся, шумно рыгнул и поморщился. Даже свежая пища приводит к болям в желудке, живот пучит, и он вынужден избегать друзей, валяться как прокажённый в комнате, таращиться в серое окно, выдумывая причины болезни. А есть ли они? Старость? Вроде рано. В его годы наливаются силой, полнеют, приобретая величавую осанку, а он? Похудел, пролежал более месяца в затхлом помещении, десятки раз промывал кишки и всё никак не вернёт живительной энергии.

Дела. Он забросил дела. Грядущие войны и восстания кажутся совершенно несерьёзными, поскольку сегодня допекает боль в желудке. Она — центр жизни, скорбной, мучительной, лишённой радости, но всё же именно она!

Делами занимается Василий, порфиророжденный. Он император, и его право власти никто не отнимет, стоит Цимисхию сойти в мир теней, и братья — Василий и Константин — снова воспрянут. Василевсы натворят!

А с чего это он должен сойти в мир мёртвых? Что за глупые страхи? Да ещё накануне свары.

Близятся выборы патриарха, ведь Полиевкт совсем дряхл. Помутился разумом и почти не показывается в соборе. Кто-то говорил, что старик не способен связать и двух слов, мычит о каком-то проклятье, всюду видит козни. Надо менять патриарха. Без достойного священника церковь не устоит. И так потеряно слишком много.

Иоанн выпил воды, прислушиваясь к ощущениям, провожая каждый глоток мысленным взором, словно его внимание помогало жидкости занять надлежащее место, миновать язву, грызущую нутро.

Да, потеряно Иерусалимское патриаршество, арабы захватили город. Потеряно и второе, не менее крупное владение — Александрийское. И скоро враги займут третье — Антиохию. Всё полито кровью. Всё ждёт его воли и его сильной руки. А что может больной?

Вчера он совершил подвиг, выбрался в город, нанёс несколько визитов и, смущая приближённых урчанием в желудке, потребовал отдать место патриарха своему родственнику, Михаилу.

Нелегко править разбитой империей, особенно когда у тебя дрожат ноги и пот катится на лён нижней рубашки, словно ты совершил переход с тяжким снаряжением на горбу. Михаил. Да, Михаил! Нужно настоять, чтоб патриархом стал свой. Ни к чему игры с записками, даже ребёнок поймёт, что обычай выбирать втёмную, из трёх имён, брошенных на алтарь Софии, давно стал формальностью. Выберут нужную церковникам, а не ему — настоящему хозяину земли.

Ибо он хозяин. Он, а не владыки церкви. Слова о святости привлекает забитых крестьян, но реально отстоять власть может только армия, только сила. Он — эта сила.

Рассмеявшись сквозь зубы, Цимисхий отвернулся от окна.

Надо во всём проявлять силу. Только силу! Слабость — это тело без панциря, место, куда можно ударить, куда непременно ткнут ножом измены те же церковники или соперники из числа полководцев. Варда Склир ещё верен, а кто бы мог выступить против? Варда правит Востоком и держит огромную армию на границах. Если нужно, за три дня подтянет отряд конницы, за десять приведёт тысячи. Нет, Склир друг, Склир не предаст. Искать измену нужно в другом месте.

Измену? Снова вернулись мысли об отравлении? Кто мог желать злого? Кто?

Он вышел из комнаты и направился к потайной лестнице, что выводит в пристроенную голубятню под самой крышей. Давно не заглядывал к любимцам Анастасии. Интересно, что с ними? Остался ли хоть один?

Память услужливо подсказывает: там поругался с друнгарием, здесь не удержал язык, горячо отозвался о жадности паракимомена Василия, побочного сына Романа Лакапина, в чьих руках оседали доходы огромных областей. А ведь верно сказано, мы проливаем кровь, а кто-то гребёт налоги, забывая о казне. Не зря Василий, на протяжении десятилетий любимец общества, всюду принят как друг. Его пиры вызывают восторг, роскошь и специально приготовленные изысканные кушанья долго обсуждаются знатью.

При мысли о пище снова замутило, и Цимисхий поспешил избавиться от воспоминаний, утешая себя тем, что не зря повсюду расставлены его лазутчики. Доверенные люди есть и в доме Василия. Если кто и задумает тёмное против императора, донесут. Каждый желает выслужиться. Донесут даже ранее преступления, в том немалая трудность, ругать болтунов опасно, перестанут наушничать, а принимать на веру слова завистника глупо. Эдак можно лишиться всех друзей, подозревать всегда найдётся причина.

Скрипнула створка узкой двери, ссохлось дерево, осело. Давно никто не поднимался сюда.

Огляделся. Темно. Сквозь щели капает вода, но помещение ещё не разрушилось. Только входить противно. Жаль пачкать сапоги с мягкими загнутыми носками. Всюду помёт голубей, там сухой, у оконца слизкий. Перья, ссохшиеся кучки пыли, мёртвые птицы, от которых остались одни крылья, напоминающие пучки лучины. Паутина с лёгким пухом качается от сквозняка, дверь стукнула за спиной, ветер пошёл гулять по лестнице. Иоанн шагнул к щели, у которой сидело несколько птиц. Нахохлившиеся, сонные, они лениво открывали глаза, переступая по узкому участку близ спасительного просвета, но бежать в дождь не желали.

— Что, доживаете в скудности? — сказал он и протянул руку к ближайшему голубю. Хотел разглядеть ощипанную птицу с лысой головкой, сочувствуя одинокой старости. — Бросила хозяйка? Добро хоть не отравила...

Голубь позволил коснуться редкого пуха, неторопливо отступил, мягко отбиваясь слабыми крыльями, а затем неумело клюнул руку.

Иоанн всё же схватил птицу, поднёс ближе, поглядел на редкие перья и понял — обречён. Этому уже не взлететь. Голод? Нет, птицам довольно поживы в городе. Скорей голубь болен. У всех бывает старость и время болезней.

Отпустил несчастного, пристраивая на прежнее место, чем испугал ближних, и снова его руку клюнули соседние птицы, несколько раз царапнули мелкие коготки. Отдёрнул пальцы и стряхнул пух, размазывая по коже каплю крови: надо же, сумели проколоть. Смешно подёргивая головками, птицы отступали по дощечке, а он стоял и глядел в темноту, вспоминая прошлое. Видел сохранившиеся фрагменты, кусочки фрески, потерявшие былой блеск и яркость, и уже не мог понять, чему так удивлялся тогда? Розовые лапки с коготками, розовая кайма на пальцах жены. Вино? Чем поила птиц Анастасия?

Прикрыл дверцу, пошатнулся, в темноте не разглядеть ступени, медленно спустился и пошёл коридором, решая, что завтра же заставит навести порядок в этом уголке. Он хозяин, и он обязан следить за чистотой дома. Он — обязан. Рабам всё равно.

Вернулся к подозрениям о Василии. Да, вот ведь как устроена жизнь. Кто-то становится кастратом в детстве, кого-то калечит болезнь, и мудрецы решают — кастрат достоин доверия. Ему не для чего копить богатства, некому передать похищенное, значит, кастрат — идеальный сановник, преданный слуга, верный товарищ. Его не очарует женщина, он не предаст владыку, не польстится жирным куском. Но это придуманная схема. Она не имеет никакого отношения к жизни. Взять того же Василия. Мало у него любовниц? Да, детей нет, но любовниц и наложниц множество. Многие замужние матроны с интересом поглядывают на кастрата, гадая, как же это происходит с уродом? Как? Неужто он способен на большее, чем муж, отягощённый яичками?

А золото? Кто сказал, что евнуху не нужно ни золота, ни власти? Глупости. Но ведь всюду евнухи, они уже образовали нечто вроде сообщества, узкого круга, и действуют сообща, проталкивая к кормилу сподвижников.

Иоанн вошёл в спальню, присел на ложе, и от простого движения, от мимолётного перепада давления голова закружилась, в глазах замелькали мухи, и он покорно лёг, ожидая, пока зрение восстановится. Но мухи не отступали, сновали над ним, поблескивая спинками, только вместо привычного зеленоватого сияния светились красным или калёным — вишнёвым.

Надо отдохнуть. «С кладбища, с похорон ни к кому не заезжать — привезёшь смерть в дом».

Нарушал. Он всегда нарушал законы и предписания обычаев. Не верил в мистику и глупые приметы. Да и сейчас не верит ни в бога, ни в дьявола. Жаль, так и не понял, отчего прицепилась проклятая болезнь.

Он сомкнул веки, опасаясь, что не скоро разглядит витраж прохладного окна, и уснул.

Болезнь, завершения которой он так ждал, вскоре усилилась, лекари не смогли оказать помощи, и император Иоанн уже не встал с ложа. Несколько месяцев он мучился, капля за каплей теряя силы и разум, пытался править Византией, направляя друзей и поощряя близких, но все его попытки кончались обострением болезни. Жена Феодора так и не успела забеременеть. Её никто не принимал всерьёз. В столице ждали переворота. Войска негодовали, но изменить и поправить ничего не могли.

В январе 976 года Иоанн Цимисхий умер. Он действительно опередил Анастасию, сгинувшую в монастыре пустынного острова, и страшно мучился перед кончиной.

— А скажи мне, Рахиль, кто ты? Мужняя жена или вольная молодка? — ёрничал Владимир, разбудив жену на рассвете. Её слёзы на сей раз удалось оставить без внимания.

— Что тебе нужно, Влодко? Зачем мучаешь меня? — Рахиль села на постели, прикрывая живот, так чтоб виднелись налитые груди с потемневшими сосками, которые не скроет лёгкий шёлк.

— А скажи, кто тебе позволил затевать бани? Или ты не знаешь, что каждый твой шаг на виду?

— О, господь мой, за что? — бормотала Рахиль, смахивая слёзы с бледного лица. Беременность не красит женщин, и её лицо сильно изменилось, синеватые жилки выпнулись наружу, под глазами круги, и это останавливало Владимира, каждый раз жалел жену, откладывал тяжёлый разговор, однако дальше терпеть не мог.

— Ты спрашиваешь за что? А хочешь ли знать правду? Или ждёшь жалости?

Она не ответила, глядя на смоченное слезами покрывало, не желая вступать в споры.

— Мне ратникам платить нечем! Ты можешь хоть это понять?! Они полегли, спасая нас, тебя, хазарских купцов, которых не любит народ, да-да, оттого и бунтуют в Киеве, а мне нечем платить! Нечем! Зато все знают, что мы строим римские бассейны!

— Не себе! — вспыхнула Рахиль. — Хотела, чтоб сын твой или дочь жили, как подобает... не мучились в грязи! У вас повсюду избы топят по-чёрному! Скотина в одной горнице с хозяевами!

— И оттого отдала втрое против обычного за постройку печи? За обожжённые трубы. Может, потому, что строят хазаре? А у князя грех не поживиться, всего довольно! Так?! — ответил Владимир. Он знал многое о ловких проделках хазар, но, конечно, не всё. На то и есть умельцы, готовые платить слугам за молчание, подкупать нужных людей, улаживать спорные вопросы втихую.

И, понимая, что ругаться можно до бесконечности, завершил разговор строгим запретом:

— Откажись от бань! Платить отныне за тебя не стану! Казначею голову сверну, если попустит! Живи как все! Иначе довеку будешь хазаркой! А не женой князя киевского.

— Хазаркой? Это стало бранным словом? Впрочем, нам не привыкать, — горестно глядя в стену, избегая смотреть в лицо Владимира, ответила Рахиль. — Мой народ всегда преследуют враги! Понять не могу, почему ты так изменился. Почему не любишь меня? За то, что я иудейка? Всё чаще привечаешь Рогнеду. А ведь меня отговаривали, не пускали в Киев, у нас принято искать мужа среди соплеменников!

— Глупости. — Владимир остановился у двери, оглянулся, возразил: — А кем ты была в Атиле? Славянкой? И не рассказывай мне сказок ваших писаний. Несчастный народ, коварные враги! Ложь! Более бредовой религии не сыскать! Вся её суть в двух словах: обмани и убей. Обмани гоя, убей его и возьми все богатства, ибо ты избранный, а они — животные! Истребляй их, ибо вся земля дана вам отцом небесным, Иеговой![19]

— Что ты говоришь, о боже, что ты говоришь? Уходи, я не хочу слышать...

— Ухожу, ухожу! Но не ищи во мне сочувствия иудеям! Мне известно о ваших талмудах и торах больше твоего! Спрашивая, за что не любят иудеев, вы не желаете слышать ответ! Не любят за ложь, за то, что вы прикидываетесь овечками, а веруете в своё превосходство, в исключительность, и всегда презираете народы, средь которых живёте! Ведь у вас свои законы, верно? Что тебе мои упрёки, да? Где-то в пыльных пергаментах записано, что тысячи лет назад ваше племя терпело муки, а значит, нужно мстить всему миру, везде и всюду, таково ваше право!

— Уходи! Ты неприятен мне! Ненавижу! — Её лицо похоже на маску, маску рыдания.

— Ладно, это уже лучше. Русские не скрывают своих чувств! Может, через десять лет и ты научишься говорить правду. Прости, но подумай, по какому праву ты претендуешь на императорскую роскошь? Что ты сделала для людей, чтобы иметь невиданные сооружения? Здесь пять месяцев в году кружит снег! Кто будет греть воду? Кто и за какие заслуги обязан ублажать тебя?

Владимир вернулся в свои покои и по лицам собравшихся понял, что спор слышали. Старый княжеский дом не приспособлен для тайн. Горбань молчит, Крутко легонько подмигнул, поддерживая друга, а казначей отводит глаза. В углу стоит Тёмный, мститель, оставленный Владимиром в доме. Выловили ночью, вот и кличут Тёмным. Он утратил прежнюю бесповоротность суждений и допускается князем к самым серьёзным переговорам на правах оруженосца, которого у князя до сих пор не было. Посыльный и порученец, проныра, каких мало, — вот кем стал ученик ромейского мастера. Сейчас он помалкивает, прислушиваясь к старшим, видимо, сочувствует казначею. Каждому ясно, тому придётся отвечать за растраты.

Филин всегда в тени, словно его и нет здесь.

— Всё слышал? — спросил казначея Марка князь. — Повторять не буду. Медяк дашь сверх отпущенного — головой ответишь! Далее: мы выступаем на печенегов; что есть в казне, принесёшь сюда, понял? Всё!

— А город? — спросил Крутко. — Кто останется?

— А ты угадай! — тяжело опустившись на лавку, ответил князь. — Ладно, садитесь. Кушайте, пока стол накрыт.

Крутобор сел к столу, но есть не стал, в отличие от Горбаня и Филина. Налил квасу и неторопливо глотнул, потом сказал:

— Нехорошо это. Дома отнимать... делить меж хазар.

— Отчего?— уточнил Владимир.

— Кому доверяешь? Бунтовали-то против наёмников! Лучше отправь их, и всё успокоится!

Тёмный повернулся к князю, видно, хотел поддержать Крутка, но смолчал, неудобно говорить с полным ртом, а каша уже набилась за щёки, от угощения оруженосец никогда не отказывается. Долгое время после смерти учителя мыкался без куска хлеба и никак не погасит жадные порывы нутра, всегда берёт побольше, с запасом.

— Да? А скажи мне, брат, войдём ли мы в этот славный город после похода? Войны разно складываются. Когда с добычей и славой, а когда едва живые возвращаются! Как думаешь, больных да измытаренных примут киевляне?! Или затворят ворота и оставят замерзать под стеной?

— Может, и так. Но ведь наёмники — воры! Или ты сам не знаешь? Сколько домов прихватили? А все ли были заядлыми бунтарями? Мои ратники так же разгоняли смуту, да всего десяток домов заняли.

— Верно, — проронил Филин и взглянул на князя.

— Верно, — согласился тот. — А что проку? На кого прикажешь город оставить? Кто не вор? Бочкарь? Сам во владыки лезет! Третьяк? Слишком прост, обманут, обведут вокруг пальца. Ковали? Мягки как глина, куда им? И всем золота подавай, помнишь? А без вас — воевать как? Думаешь, я слеп, не понимаю, кто чем дышит? Эх, Крутобор, где наши друзья, где чистые мыслями да бескорыстные? Полегли... вот и выходит, что кормим волков и на них опираемся.

— Скверно, — угрюмо повторил Крутобор.

— Скверно, — кивнул Владимир. — Ты не слышал, как вчера Улгар да Кандак меня за горло брали! Мол, дома бросать нельзя, горожане пожгут, вся смута лишь на время притихла, надобно уцелевших допросить, чтоб назвали верховод, да всех к ногтю!

Князь невесело оглядел соратников и заключил:

— Из двух зол выбираю меньшее. Как всегда.

Он встал, похлопал по плечу казначея и шепнул:

— Выйдем, коль не голоден. А ты ешь, в походе не поднесут, не приготовят.

Тёмный лишь торопливо сглотнул, жалея, что его голод виден соратникам. Добро хоть обжорой не прозвали, а могли.

Спустились по лестнице, вышли на свет, заставляющий щуриться, после горницы здесь глазам больно, и князь наказал:

— Смотри, грачик, остаёшься с волкодавами в одном хлеву! Будут грозить смертью — уступи. Знаю, знаю, что прижмут тебя наёмники, да и Бочкарь не спасёт! Сколько можешь, спрячь! Требуй себе долю, чтоб поверили, что и ты гнилой! Иначе головы лишишься! А мне одно от тебя надобно, чтоб всю правду счёл, кто взял да сколько! Другого не прошу.

Проводив казначея, удручённого своей беззащитностью, князь вернулся к гостям. Дел много. Сборы в поход всегда хлопотны, а уж по реке да с пленниками — и вовсе чистая сумятица. Всего не хватало: и денег, и кормов, и повозок, и вместительных суден, и времени. А ещё Владимир печалился тем, что не может собраться с мыслями. Ким погиб, а заполнить брешь некем. Не нашёл преемников Киму. Вера — дело отнюдь не пустяковое, не зря столько копий ломается по поводу религии. А ему всё недосуг. Он погряз в мелочных заботах, не умеет сбросить тяжкий хомут. Глупо всё это, крайне глупо.

Колола ещё одна заноза. Рукописи. Надо разобраться с дарами согдийцев, прочесть, списать копии. Не зря вокруг них бушуют такие страсти. Савелий обещал разобраться с тайной, уже умеет что-то, учится многому. Пытлив. Ездит по городам, ищет знающих толмачей, для того и дал ему Куцая. Всё вдвоём надёжней. Телохранитель отца нюхом чует беду, как старый пёс, зря не гавкнет, а спасти сумеет.

Вышли из города на рассвете, как принято, если путь неблизкий, обозы выкатили за стены ещё с вечера. У ворот, прощаясь с Бочкарём, Владимир передал узду своего коня и заявил:

— Дарю! Не говори ничего! Сам знаю, хорош конь, но мне не пригодится. Если вернусь, добуду, а нет... — Он развёл руками. — Кому как суждено. Всё, что говорил, помни. С хазарами не сварись. Они войско. Ты городом правишь. Каждому своё. Если печенеги к Киеву выбегут, стойте дружно. Сам понимаешь, вернёмся не скоро. Ну, с миром!

На том и распрощались. Филин, едва отбежали от города, спросил:

— Так кто в городе наместник? Бочкарь или Улгар?

Владимир пожал плечами и задумчиво сказал:

— А я знаю? Кто вырвет власть, тот и наместник.

— Не пойму, — признался Филин. — Что ты задумал?

Тёмный склонил голову к плечу, словно телохранитель спрашивал его, а не князя, мол, кто его поймёт, что задумано.

Они трусили неторопливо по мягкой дороге, обгоняя длинный обоз, где, подправленные, начищенные, ждали своего часа византийские брони, мечи и плащи.

— Бочкаря поддержат горожане. Глядишь, не даст наёмникам бедокурить! А главное, чтоб никто не возомнил себя единовластным повелителем! Ведь нам нужно куда-то возвращаться! Вернёмся, рассудим!

Ни Владимир, ни друзья князя не догадывались о том, какие мощные сети плетут за их спиной. В дом Владимира нередко заглядывали хазарские купцы, не стал исключением и день выступления в поход. Чемак с двумя купцами приехал к Рахили и после скромной трапезы, уединившись, долго толковал с женой великого князя. Подслушивать и приглядывать за Рахилью князь не желал, потому и не знал, что почтительный хазарин часто прикрикивает на соплеменницу, а то и грозит ей, недвусмысленно указывая, что и как совершать. Повторяя, как заклинание, полюбившуюся фразу:

— Забыла, зачем ты здесь? Забыла?

Дорога, как всегда в походах, выдалась трудная, выматывала все силы. И как всегда, не хватало казны, лошадей, флота. Неполные десять тысяч киевлян, укреплённые двумя тысячами иногородних дружинников, двигались по Днепру гораздо медленней, чем намечалось. Утешало лишь то, что стоит тепло, травы хватает, и особых припасов не требуется. Путь, по которому двигались воины Владимира, знаком русской рати. Здесь не раз хаживали дружины Олега, Святослава, силой оружия добывая право называться непобедимыми. Жаль только, что всё нажитое предками растаскивали и по кускам отрывали византийские воеводы. Стоило Святославу вернуться к Киеву, чтоб отпугнуть печенегов, подкупленных императором Фокой, как Болгария вновь попала под влияние имперских сил. Святослав прекрасно ладил с болгарами, но умер старый царь, а юный Борис потянулся к Византии, молодых легче прельстить дешёвыми посулами. Их самолюбие тешит шепоток византийских посланников, а понять, почему союз с Киевом выгоден Болгарии, неопытному правителю трудно, его оскорбляет сам факт выплаты дани! Нашлись ловкие поводыри, и Борис уверовал, что правление станет успешным, если он откажется платить дань русским, полностью доверившись византийцам. Позднее спохватился, воевал с императорами, попадал в плен, а там и умер бесславно, так и не сумев отстоять державы. Теперь в Переяславец, вторую столицу Святослава, без силы не войдёшь. Все крепости и городки придётся брать с боем. Вместо того чтоб стоять плечом к плечу, внушая страх императору.

— Жаль, венгров не поднять! — сетовал Владимир. — Не успеть. А без лёгкой конницы венгров, без союза с печенегами византийское войско не разворошить! Сам знаешь, каковы их тяжёлые всадники, катафракты[20].

— Да-а, — неопределённо соглашался Крутко и добавлял, желая поддержать князя: — Но ведь бивал Святослав, верно?

Они снова умолкали, любуясь открытыми обозрению красотами, сонно щурились, устав от блеска нескончаемой водной глади, и в который раз возвращались к необходимости применять хитрость, к дерзким уловкам, которые так любил Калокир.

Крутобору всё в этом походе не так, как прежде. Он не понимал Владимира. Отдать Киев наёмникам, уйти из столицы, позволив хазарам расправляться с запутавшимися простолюдинами, — ошибка! Крутко вспоминал Ольгу, которая стала ему близким человеком, а ведь она всерьёз намеревалась убить друга!

— Для тебя отец — свят, я понимаю, — говорил он девушке, приютив её в первый же вечер после ранения, когда никто не мог отвезти обессиленную домой. В городе творилось страшное, и её на день, два оставили в покоях князя. Но гордячка собиралась сбежать, кое-как доковыляв до двери, где и была остановлена Крутобором. Пришлось предложить ей иное убежище. В доме Крутобора она успокоилась, но долго не говорила с ним, отмалчивалась, принимая за врага. — Но стань на место Владимира, разве твой отец и смутьяны — не изменники? Не преступники? Клялись в верности, а преступили, изменили в пользу кого? Добро бы хоть князь того стоил! Ярополк! Византийский петрушка на пальце, как хотят, так и гнут!

— А вы краше?! — попыталась спорить Ольга, впервые заговорив с Крутобором. Она прилегла на жёстком ложе у печки, сейчас не топившейся, накрылась тёплым кожухом, от потери крови её всё ещё знобило, и овечий мех приняла благосклонно. — Чем твой князь лучше? Тем, что привёл хазар? Тем, что в бога не верует?

— Давай оставим бога, — предложил хозяин и разжёг печь, собираясь хоть как-то кормить гостью. — Наши боги — Велес да Перун. Я не попрекаю, просто не нужно тянуть до кучи богов. А про хазар что и говорить, кому они нравятся? Наёмники всегда наёмники. Но ты позабыла, откуда взялись чужинцы! Кто отдал Владимира хазарам, связав как ворога? Ах, ты не видела! Мы посекли печенегов, а как вернулись в Киев, князь Глеб сговорился с хазарами! И победителя, князя, только что схоронившего отца, увезли силой!

— Тем летом меня не было в городе, — ответила девушка, всё ещё не зная, чему верить, чему нет. Крутко спас её. Она хорошо помнила стрелу, пущенную в сторону князя, но доставшуюся именно ей, помнила, как Крутко подоспел, ругая родственников, как зябко трясло её тело, пока добрались до подворья, как непрошеный спаситель обломал стрелу и вытягивал её, скривив лицо, будто впитывал чужую боль.

— Славно! Так ты не знаешь и малой доли! — возмутился Крутко. — А о том, что посланные князем люди стреляли во Владимира, ты знаешь? Савелий принял ту стрелу! Вот отчего Глеб решился на пакость, отдал Владимира врагам. А ты туда же, нож приготовила!

На другой день он отвёз девушку к дому воеводы. Снимая, придержал в руках её стан, столкнулся с глазами, в которых прочёл такое же смущение и скрытую радость, непередаваемые чувства робкой телесной страсти, едва осознаваемой, но неудержимой.

Странное состояние охватило воина. Казалось удивительным, что из одного вечера, из двух-трёх разговоров, прощания на глазах родни, не слишком обрадованной его появлением в семье, мог возникнуть столь прочный столб. И теперь память, как лёгкая лодочка, колышется на волнах, но не поддаётся ветру, ибо привязана к столбику, вбитому в мокрый грунт. Странно, что он не знает, как Ольга относится к нему, ждёт ли, думает ли, а ещё более странно, что он до сей поры жил легко, не имея причала и опоры, к которой приятно возвращаться.

Владимир также подолгу думал о Киеве, о державе и собственных наивных устремлениях. С детства он, как и все сверстники, знал о былом величии Руси, о просторах земель, населённых русскими, о множестве родственных княжеств, о городах, стоявших на реках. Русские — не с того ли, что селились по руслам? Да, у древнего народа не было единого владыки, не было императора, союз держался на единстве веры, на общности понятий о праведном и неправедном. Поклонялись Роду, ставили каменных медведей в честь божества, молили о милости мать Макошь. Но то было давно. А сейчас совсем другая жизнь, другая пора. Нужна сила, армия, сплочение, но кроме — необходимы деньги, дисциплина, строгость. Отец пытался доказать соседям, что именно Русь вправе распоряжаться своими землями, что именно они хозяева просторов от моря Варяжского до Чёрного. Но уже не хватало силы правды. А орудовать рычагом денег и хитроумной политики он не умел.

Войска Византии, хазарского каганата устроены иначе. Здесь много наёмников, власть держится на золоте, серебре. Вместо единства — разобщение, соперничество полководцев, вместо правды орудуют клинком хитрости — разделяй и властвуй. Дисциплина и повиновение строжайшие, и власть совсем не нуждается в кровном родстве или единоверии соплеменников. Наёмникам плевать на правду, им важен лишь свой кусок.

Владимир мечтал стянуть княжества в одну державу, ведь русским проще создать такой союз, на их стороне правда, они действительно единокровные, они одного рода. Стоит лишь устранить мелкие распри, навести порядок, объединиться, а там... такого войска не соберёт ни одна империя. Сила правды — великая сила.

Конечно, старикам привычней устоявшийся ход вещей. Глебу не допекало создавать новую державу, переиначивать всё на современный лад, искал, как бы править покойно, по принципу «моя хата с краю». А Претич? Да многие недоумевали, к чему перемены? Зачем тужиться?

Но были и другие, Ким например. Мудрец рассказывал друзьям о происхождении мира. О том, как в великом тёмном пространстве возник осколок жизни, как из него, время от времени, срываются капли нового мира. Из этих капель, разлетающихся с огромной скоростью в дальние дали, в свою очередь берут начало новые звёзды. А из звёзд, разрушающихся при родах, возникают планеты, но и они не вечны. Они тоже рушатся, и появляются спутники планет. И всё время идёт нескончаемое движение жизни. Расцвет, созревание, деление, новый этап жизни, и снова потери при родах... ничто не стоит на месте. Движение — основа жизни.

Так и в саду — гнилые ветви отмирают, их нужно спилить, убрать, иначе гниение коснётся основы, ствола, погубит дерево.

Нет, оставить всё как есть немыслимо. Но и опережать время, подхлёстывать историю бесполезно. Нужно строить державу, как строят дом, шаг за шагом, день за днём, и страх отступит, а новое строение вскоре обретёт зримые формы.

Но сейчас, размышляя о первых неудачах, он терялся. Он видел себя неумелым бортником, которому достались колоды с пчелиными роями. Из самых лучших побуждений он взялся переселять пчёл в новые жилища, норовя устроить всё с умом, чтоб и тепло было, и уютно, чтоб и мёд собрать, и пчёлам облегчить жизнь. Ведь строят опытные умельцы махонькие домики для пчёл, похожие на собачьи будки, ведь он видел, знает.

Но пчёлы почему-то взъярились, упорно кружат над старой колодой, покрытой вощиной, как окаменевшими грибами, и даже дымом их не выкурить. Жалят хозяина, гибнут в дыму, и неведомо, сумеет ли он сохранить хоть что-то из былого наследства.

И это только начало. Сколько преград ждёт его впереди? Он ещё не умеет различать опасное, не видит даже измен среди своих. Претич — пример его слепоты. Думал лишь о Глебе, а вышло — нажил врагов в лице старой дружины. Соратники отца отвернулись. Теперь как? Временные помощники — хазаре, становятся необходимы, а сородичи в лагере врагов? Нет, это нужно изменить. Иначе он потеряет все свои рои, все пчелиные семьи.

— А всё же, в чём смысл уловки, называемой «бей соседей»? — Спросил Филин в один из вечеров, когда войско ещё не страшилось разводить высокие костры, когда ещё не приходилось вжиматься в лощины, леса и балки, стремясь не тревожить даже птиц.

Тёмный, которого только что не было видно, тут же появился за плечом Владимира и жадно ловил слова князя. Всё, что касалось воинской науки, мастерства ратного, хватал на лету, как ласточка комах и жуков, неведомо как помещая груды новых знаний в пытливой головешке. А в свободное время учился держать меч, стрелять, метать петлю аркана, отбивать удары щитом. Князь, казавшийся ему врагом и супостатом, стал любимым героем, и мальчонка служил ему на совесть.

— А в том, что разумней всего объединяться с дальними, с теми, кто не станет врагом. Ибо его страна далеко. Объединяться и побеждать ближних! Соседей, — растолковывал телохранителю азбуку войны Владимир. — Как вершат мудрые люди? Князь Святослав ходил на Дунай, но выбрал время, когда весь флот Византии отплыл к Криту, был связан в Сицилии, завяз в войнах с арабами. Привёл венгров. С ними воевать не за что. Но венгры имели свои счёты к Византии. А мы? Вышли одни, никого не позвав в соратники! Одно утешенье, тайно! Нежданность нападения много стоит! Но имей я хоть одного араба, мог выслать гонца в далёкую Сирию!

— В том нет беды, князь! — отозвался Крутко. — Или мы не заготовили подарков византийцам? Для чего тогда тащим более трёх тысяч пленников?

— Ты прав! Есть и у нас силки! Силки для Византии!

Болгарские городки, которыми в своё время овладел Святослав, играли роль сторожевых крепостей, защищая торговые пути в непосредственной близости от Византии. Большинство укреплено частоколом, имело каменные стены, а гарнизоны смешанные, византийцы составляли меньшую, но наиболее подготовленную часть. Войско Владимира шло обычным торговым путём, захватывая одно поселение за другим. Понятно, что гарнизон в пятьсот воинов не устоит против многотысячной рати, к тому же бесполезность сопротивления была хорошо известна болгарам. Святослав в своё время обходился с пленниками весьма добродушно, намереваясь связать народы в союз, направляя свой гнев против продажных политиков, принявших сторону Византии. Никто из болгар не испытывал желания сражаться до последней капли крови. Ни для кого не секрет, что обогащение империи всегда происходит за счёт колоний и метрополий. Болгары испытали это на собственной шкуре. Сложнее с гарнизонами, состоявшими из одних византийцев. Каждая задержка, сутки, другие, позволяла императору стянуть войска, подготовиться к встрече с против ником, что ставило крест на идее молниеносного удара.

К крепости-городку, по едва просматривающейся в вечерних сумерках дороге, прискакал воин в византийском плаще. Стража, осведомлённая о приближении русского войска, с нетерпением ждала гонца. Тот спешился, потребовал свежую лошадь, смочил горло и смачно выругался.

— Чего кричишь? — спросил стражник, придерживая лошадь.

— Да на этой кляче только в ад спускаться. И всё проклятый Носорог. Придумал же — собрать войско и запереть русских в крепости!

Носорогом за глаза звали располневшего прислужника спальни — паракимомена Василия.

Продолжая ругаться, гонец похромал к командующему гарнизоном и рассказал ему о новом приказе императорского любимчика. Тот пришёл к выводу о бессмысленности мелких укусов и требовал выводить гарнизоны к Доростолу, чтобы в открытом бою разгромить руссов!

— Болезнь Цимисхия для них праздник, — негромко признался гонец, проходя мимо стражников. — А нам придётся выполнять идиотские приказы. Сами знаете, на что способны лицемеры с отрезанными яйцами.

Стражник лишь усмехнулся в ответ. О царящих в столице порядках говорили многое. И о кастратах тоже. Все знали, что императоры доверяют именно евнухам. Но приказы остаются приказами, и воин не желал обсуждать с гонцом вельмож столицы. Носорог! Попробовал бы он назвать носорогом любимца императора...

— Присмотри за моей арабкой, — доверительно попросил измученный гонец стражника, прощаясь. — Жаль клячу, загнал по прихоти чёртовых стратегов!

Арабка чистых кровей действительно выдохлась, и гонцу сменили лошадь. Едва передохнув, воин вскочил в седло и отправился дальше, оставляя старшин в растерянности. Приказание противоречило тактическим основам, но воины поспешно покинули городок, ибо в этом случае у них оставались шансы уцелеть. Не вняв приказу, они обрекали себя на славную гибель. Кому нужна такая слава? К тому же надеяться на то, что Владимир обломает зубы, поедая одинокие орешки, наивно.

Несколько гарнизонов Владимиру удалось выманить из укреплённых городков и пленить практически без боя, застав на марше, применяя столь нехитрую уловку.

Но кто же мог предположить, что у русских найдутся знатоки византийского двора, осведомлённые обо всём, о всяческих мелочах, даже о кличках императорских фаворитов. Что они с лёгкостью оставят в незнакомом гарнизоне чистокровную лошадь? Всё, всё в повадках гонца говорило о его принадлежности к столичному кругу. Но оказалось ложью.

Гораздо сложнее Владимиру пришлось под Переяславцем на Дунае, ибо здесь собрано войско Склира. Ложные гонцы не годились, потому что Василий Склир подчинялся лишь императору и всех гонцов Константинополя знал лично. Тем не менее и здесь приходилось хитрить. В город стали поступать письма от князя Владимира, в которых завоеватель перечислял договоры, нарушенные Византией, призывал болгар поддержать справедливые требования и обещал сложившим оружие свободу. Далее в каждом письме — а их доставляли в город и беженцы, и отпущенные византийцы, проносили тайно болгары, отдавая лишь болгарским ратникам, — описывались причины похода, связанные с поисками истинного бога, с явленными чудесами и прочей мистикой, которая так люба простолюдинам.

Склир на письма не отвечал, но ждал помощи от Константинополя, рапортуя захворавшему Иоанну Цимисхию о неудачах. Имея всего восемь тысяч пехотинцев и две тысячи тяжёлых катафрактов, не доверяя болгарским войскам, Василий опасался открытого боя с Владимиром, тем более слухи о численности русской рати весьма противоречивы.

Настал день, когда войско Владимира подошло к городу.

Неторопливо разбивали лагерь, рыли рвы, располагаясь весьма далеко от стен, не позволяя сосчитать воинов, избегая опасности скорого удара, который мог нанести Василий. К воротам приближалась группа русских всадников, среди которых выделялся князь Владимир. Ибо на нём не было ни брони, ни кольчуги, лишь светлая рубаха да перехваченные шнурком волосы, казавшиеся более тёмными, чем короткая борода. Василий вспомнил, как византийские вельможи описывали князя Святослава, прибывшего на переговоры в лодке. Тогда князь сидел среди прочих на вёслах, имел такую же рубаху, как и другие, единственным его украшением было кольцо в ухе с вкрапленным красным камнем и двумя жемчужинами.

— Последний раз обращаюсь к вам, неразумные! — прокричал Владимир, стоя так плотно с соседними воинами, а всего подъехало пятеро, что бока лошадей касались при дыхании. — Сложите оружие! Вы стоите за кривду! Мало того, выступаете против божественных предначертаний!

— Ступай прочь! Собака! — прокричал ратник со стены. Василий даже узнал его, но вспомнить имя не мог, да и не пытался. Ему показалось, что именно этот момент является ключевым, случайная ошибка самоуверенного князя может стать роковой. Одна стрела, всего один меткий выстрел — и ход событий покатится по другому руслу. История знает множество примеров, когда потеря вожака рушила блестящие планы, гибель повелителя приводила к развалу империй. Кто сказал, что убивать врага недостойно? Где знаки, поднимаемые на копьях при проведении мирных переговоров, кто обещал князю неприкосновенность? Не успел он отдать приказ, как несколько стрел сорвались со стены и устремились к всадникам. Попасть в неподвижную цель гораздо проще, а посланцы даже не пытались уклоняться. Все воины осаждённого городка с интересом наблюдали за противником, многие видели русских впервые, зная о воинственном народе лишь со слов старших.

— Сдохни! — прокричал тот же воин и вслед за первой пустил вторую стрелу, глубоко склонившись со стены.

Далее происходило невероятное. Всадники, чьи лица трудно разглядеть из-за низко надвинутых шлемов, четверо спутников князя, поспешно развернулись. Одного или двух ударили стрелы, но кольчуги, пластины брони, в мастерстве изготовления коих славяне весьма искусны, выдержали удары. Лишь князь Владимир расхохотался, когда его конь вздрогнул, приподнялся на дыбы, словно танцуя, а всадник едва удержался в седле.

Странно, стрелы должны были поразить врага. Но конь! Животное показало собравшимся на стенах самый загадочный танец, и эти движения отвели угрозу. Стрелы скользнули по плащу князя, на глазах у всех, словно были шуткой друзей. Мелочью, о которой не стоит беспокоиться.

Василий видел не осознавая, не умея объяснить происходящее, стрелы не смогли пробить мягкую, трепещущую рубаху. Так повернулся конь, так легли складки плаща, так пошутил ветер, или здесь проявилось колдовство? А Владимир припал к шее боевого коня и прошептал ему что-то ласковое, и в простоватом жесте виделась нежность, понятная каждому всаднику. Ведь боевой конь — верный друг, и только заносчивые столичные бездельники не ведают, как много зависит от понимания, сочувствия, любви меж всадником и его верным помощником. Враги? Да, русские враги, но сейчас на стенах ему готовы пожать руку многие! Пожать как побратиму, как близкому. Ведь по тому, как ты относишься к жене, детям, старикам, можно судить, кто ты, верно? А уж по отношению к лошади, собственному щенку прекрасно видно душу хозяина. Воины признали эту душу... и невольно возникшее уважение никак не радовало Склира.

Говорили разное, но никто не знал правды. Однако все видели — неведомая сила спасает врага, хранит его, возвеличивая как святого.

— Мой бог хранит меня! — крикнул князь, разворачиваясь. Он ловко свесился с седла, на миг показался мускулистый торс, никакой кольчуги снизу не было, поднял стрелу и, вскинув её в руке, поскакал прочь. — Стреляйте, стреляйте в спину, малодушные. Недолго осталось...

Владимир не мог признаться даже близким в собственной глупости. А как иначе назвать мальчишескую выходку у ворот? Он знал, что в сражениях не место благородству, о том же твердил Калокир. И всё же отказался надеть кольчугу.

А у ворот отпустил повод и дал коню волю, стараясь вжиться в его душу, услышать нутром, как мог лишь он один, как научился в детстве, пристально наблюдая за каждым движением любимца. Важно ли, что он шепнул коню? Говорят, кони не понимают слов. Команды — да, но откровений — нет.

— Выручай, — шепнул Владимир. И чутко внимал другу. Пытался уловить его страхи, его волнения, его неосмысленные ответы окружающему миру. И уловил. Ещё до свиста стрелы он понял, что конь отпрыгнет. Дрогнули тёмные ноздри, чуть напряглись уши, дрожь, способная согнать овода, прокатилась по коже, и конь подсел. Ещё не отделилась от стены быстрая тень, а его друг напрягся в ожидании беды. Да, конь узнал, предвидел знакомый боевой звук. Владимир мельком успел подумать, что сейчас решится его судьба: либо стрелы поразят глупца, либо чудесное избавление от гибели станет славной страницей его жизни. И вселит неуверенность и страх в противника. Ведь мистический страх перед врагом всегда легко раскидывает паутины в тёмных уголках души.

Так и случилось.

Василий Склир, повинуясь порыву, нарушая собственные планы, приказал строить войска и готовиться к бою. Ему казалось, что если он не сломает противника сейчас, то к вечеру болгары разбегутся, а его воины потеряют веру в саму возможность противодействия русским. Он помнил слова старого циркача, канатоходца, с которым когда-то познакомился на пирушке. Тот утверждал, что упавший с каната гимнаст должен тут же подняться и выполнить свой трюк. Ловкач обязан сломать ростки страха. Иначе ему не пройти по натянутой, подобно струне, верёвке. Страх не даст. Сейчас Клир ломал ростки страха в своих когортах.

Выходя из ворот, полки Склира строились, растягивая фронт, позволяя последующим воинам присоединяться к наступающей армии, укрепляя её глубину и придавая обычный воинский порядок. Василий велел строиться в отряды по восемь шеренг и, прикрываясь копьями, таранить неприятеля. Первые три шеренги — это основа фаланги, это щетина дикобраза. Её задача — остановить противника и обратить его в бегство. Для защиты флангов когорты строились трапецией, её узкая сторона обращена к неприятелю, что позволяло боевым подразделениям избегать охвата со стороны. Если же враг пробивался в щели между фалангами, его встречали легковооружённые пехотинцы, спекуляторы. Не оставались в стороне пращники и лучники, а также плагиофаги. Если первые три ряда можно назвать щетиной, то остальные пять — это раскалённый жар внутренностей, они догоняли и истребляли врага, опрокинутого ударом фаланги.

Но основа византийского войска — это снаряженная конница, прикрытая нагрудниками, чехлами, тяжёлыми доспехами, применявшая копья, укреплённые ремнями, что позволяло всаднику вкладывать в удар всю энергию разгона, всю прыть и массу коня. Случалось, что копьё пробивало два тела кряду.

Рать Владимира не могла знать, какой фланг подвергнется атаке катафрактов. Неудивительно, что оба края славянского войска прикрывали всадники, более лёгкие, более подвижные, осыпающие противника градом стрел. Пехота же несла огромные щиты чечевичной формы либо заострённые внизу. Именно они вонзались в землю, укреплялись и составляли нижний ярус стены, которым пехотинцы прикрывались от атак всадников. Так случилось и подле Переяславца. Первая атака тяжёлой конницы, искавшей пути к разгрому киевлян, отбита, щиты и длинные копья давно освоены славянами. Пока конница совершала перемещение, выходя на исходные позиции для повторной атаки, пешие порядки сошлись для боя. И это столкновение решило исход сражения. Склир не мог уяснить происходящего, наблюдая, как его уверенные, плотные фаланги сблизились с врагом и замерли, остановились, словно растеряв всю силу. Они топтались на месте, а враг расстреливал неподвижные отряды, выбивая копьеносцев, расклёвывая по зёрнышку драгоценные фаланги. Они пропускали в щели на стыках непонятную толпу, даже не пытаясь уничтожать сочащуюся массу. Василий и его штаб пытались разглядеть, чем вооружены пёстрые ратники, но щитов у них не было. Неудивительно, что странное ополчение не удержало строй, сгрудилось на флангах. Но отчего же их пускают в тыл?

— Пленные! Они согнали пленных! — догадался кто-то.

— Верно! Наши! Но откуда столько?!

Фаланги, потеряв мощь, выгнулись навстречу врагу, надвигающемуся вслед за несколькими тысячами пленных, и медленно рассыпались. В проломы, меж блоков византийского войска, вслед за пленными, вонзились русские пехотинцы. Щели, открытые для своих, были размыты. Вломившиеся следом ратники с секирами, булавами ломали строй, выбивали копьеносцев с флангов. Сплошной водоворот тел, бегство ни в чём не повинных пленников породило страх, особенно в соседних когортах, где не понимали смысла происходящего, но видели многочисленных беглецов, безоружных, оборванных, окровавленных. Возникла паника. Отступление превратилось в разгром, чему немало способствовали всадники Владимира, спешно закрепляющие удачу. На плечах отступающих они ворвались в город, а брошенные на поле боя фалангисты с незащищёнными спинами и тяжёлые всадники вскоре были разоружены. О том, что болгары сдавались, не обнажив оружия, не стоило и говорить. Они же устремились в город, возвещая, что Владимир не тронет ни воинов, ни горожан, если сопротивление будет прекращено!

К полудню город пал. Византийцы сдались. Разоружив их, Владимир отпустил пехотинцев, позволил и раненым покинуть захваченный город, на что не пожалел обозных телег, но задержал воевод. Старшие офицеры штаба и Василий Склир стали заложниками. Их судьба решалась императором Иоанном Цимисхием.

Вечером прошёл слух, что к Владимиру приехал посол императора — Калокир. Война может завершиться, если величавый Константинополь формально признает поражение. Трудно поверить в уступчивость Цимисхия, но если слухи о болезни Иоанна верны, то мирный договор спасает столицу.

Утром Калокир завтракал вместе с Владимиром и Василием Склиром. Стол весьма скромен, и магистр подумал, что Владимир не доверяет поварам, опасаясь отравления, иначе трудно объяснить отсутствие вина, рыбы, которой богаты устья рек, и многочисленных сладостей на мёду.

— Что я могу передать императору? — спросил Калокир пленённого стратига.

Тот помолчал, подыскивая достойный ответ, и сказал:

— Передай, что меня разбили, коварно используя пленных. Что русское войско не так уж многочисленно. Впрочем, кто знает, не пристанут ли болгары?

Калокир слушал спокойно. Пил по примеру князя воду и, похоже, был весьма встревожен создавшимся положением.

— Как с тобой обращаются? Есть ли просьбы к императору? Какое войско необходимо собрать, чтоб остановить... князя Владимира?

— Жалоб нет. Войско? Думаю, пятидесяти тысяч хватит, чтоб растерзать дружину! И ещё передай, если мы... если нас казнят, пусть помогут нашим семьям! Ведь наше поражение — следствие коварного обмана!

Владимир не мешал византийцам. Спокойно сидел рядом, ел, пил, присматривался к Василию и, лишь расставаясь, сказал:

— Коварство русских? Сильно сказано. А знаешь ли ты, стратег, как погиб воевода Свенельд, возвращаясь вместе с моим отцом из победного похода? После замирения с Никифором Фокой! Нет? Расспроси Калокира, он жил в Киеве и много слышал![21]

Прошло несколько дней, и всех пленников освободили. Калокир, которого не слишком ценили в Константинополе, стал спасителем столицы. Иоанн Цимисхий, собрав войско, не смог выступить против славянской рати — вероятно, потому что доверял Василию Склиру. Если уж стратег назвал цифру — пятьдесят тысяч, то император вынужденно предпочёл осторожность и дипломатию, не решаясь применять силу. К тому же вслед за русскими на границе появились венгры, возникли новые осложнения в Сирии. Сумма откупа казалась Цимисхию скромной, и он отдал золото, заключив новый «мирный» договор с русскими. Такой виделась обстановка людям, не посвящённым в дворцовые интриги и тонкости политики.

Другой правды, скрытой от посторонних, не узнали ни князь Владимир, ни его соратники, ни жители дальних фем Византийской империи.

О беседе, состоявшейся в столице у постели ослабшего Цимисхия, знали лишь избранные. Да и те молчали, понимая, что отношения Калокира и Цимисхия опасны для свидетелей. Вообще иметь дело с больным императором опасно, он стал противоречив, горяч, вспыльчив, грозил смертью за малейшее неповиновение, опасаясь измены, как всякий больной и мнительный человек.

— Я выплатил дань, — сказал он, окидывая Калокира пытливым взглядом, — вовсе не потому, что признаю слабость империи. Надеюсь, ты понимаешь, что моё обещание отдать принцессу Анну в жёны Владимиру — всего лишь игра. Всего лишь пение сирен, услаждающих ухо варвара. Никогда не станет порфирородная женой славянина, да ещё некрещёного.

Император приложил к лицу, покрытому мелкими влажными язвочками, тряпицу, промокнул раздавленные прыщи, поморщился, глядя на розовые пятна, и продолжил:

— Я даю тебе три месяца, не более. Владимир достоин славной смерти, я хочу услышать о ней. До кончины. Ты всё понял? Смотри, приятель, моё здоровье и твоя жизнь связаны одной нитью. Клянусь, в моём завещании найдётся место и для тебя. Увы, эти два слова тебе не понравятся.

— И какие же это слова? — спросил Калокир, пытаясь не выказать страха перед переменчивым нравом императора.

— Казните изменника! — громко, так громко, как только мог, выговорил Цимисхий. — Смотри, это твой долг, а времени совсем не осталось.

Калокир поклонился, как будто сказанное нисколько не удивило посла, вознесённого сплетнями в спасители столицы. При этом его взор коснулся сапог императора, брошенных близ ложа, и пыль на изогнутых носках, в складках мягкой кожи, яснее всяких диагнозов подтвердила сказанное. Император давно не ходит своими ногами. Давно. Сапоги не обувались добрый десяток дней. Сколько же ему осталось? Сколько до зловещего завещания?

Неделя? Месяц? Или всё сорвётся через несколько часов, когда он спокойно будет катить в Киев?

— Обещаю, Владимир никогда не побеспокоит империю.

— Не беспокоят лишь мертвецы, если слухи о призраках и душах колдунов лживы. Ты ведь не веришь слухам и прочей дремучей чепухе? Кстати, что там рассказывали о чудесном спасении Владимира? Он кудесник, способный отклонять стрелы?

Слова императора звучали необычно серьёзно, он тяжело откинулся на ложе и махнул рукой, отпуская посла. Калокир опоздал с ответом и, выходя, спиной ловил недоверчивый взгляд умирающего. Что-то искал император, что-то старался выведать, проникая взором под хитон наносного спокойствия. Что? Какие вопросы мучают его рассеянное сознание? Владимир? Дань? Что он хотел услышать? О чём вопрошал взглядом? О колдунах и поверьях? О стрелах? Умении отогнать костлявую?

Гадать бесполезно. Да, верь в колдунов или не верь, а слово императора остаётся словом императора. Он может умереть ночью, но последний приказ покойного будет висеть в воздухе, как паутина давно усохшего паучка, и яд с тончайших нитей всё ещё способен умертвить жертву, нужно лишь неосторожно прикоснуться к сверкающему волоску. Муха не видит опасности в тонком волокне и гибнет. Так и он, друг императора, спаситель Византии, в один из солнечных дней внезапно коснётся яда и станет просто воспоминанием. Ничем. Телом в добротном плаще с пурпурной полосой. Всего лишь. Наёмники выполнят поручение, не зная сути, им всё равно, кого и где пронзить кинжалом, кому и где плеснуть отравы. Им нужны монеты или прощение какой-то вины перед лицом владык. А скорей, и то и другое. Им совершенно безразлично, что за человек спустится в небытие. Кому какое дело до надежд Калокира?

А ведь он в двух шагах от императорского венца. Стал популярен в столице. Установил дружеские отношения с воинами, сблизился с придворными, расточал лесть, сыпал золото, обещал... всё впустую. Всё зря. Или не зря? Русь далеко, до Киева не всякий дотянется. Ведь жил Святослав после походов к стенам Царьграда. Жил.

Да, жил. Но умер не своей смертью. Пожар в конюшне, удар подковой, гибель. Злоумышленника так и не нашли. Владимир искал, ходили слухи, что-то сумел разузнать. Но кому от этого легче? Кому нужна горькая правда? У Святослава хоть сыновья остались, а Калокир одинок. На его могилу некому принести венок, да и проку в том венке? Покойному ведь всё едино...

Возвращение оказалось не столь простым, как думалось Владимиру. Уроки прошлого свили прочные гнёзда в закоулках разума, хотел бы забыть, да помнится. Именно на обратном пути поджидали богатую добычу степняки, именно на днепровских порогах, на переволоках, где ладьи приходилось тащить вручную, они нападали на купцов, а однажды осмелились штурмовать дружину Святослава. Знали, что войско измотали болезни, что часть дружины ушла берегом, потому и ждали русских. Караван судёнышек, посуху преодолевавших порожистые места, поневоле растянулся, и разбойники пользовались беззащитностью суден. Быстротечная схватка не принесла грабителям богатства, но воевода Свенельд погиб. Князь Святослав уцелел, хотя его лодья тоже подверглась нападению, приспели на помощь ратники, двигавшиеся сзади. Сказывали, что князь Куря вёл нападавших, манил обещаниями великой добычи, но сумел прибрать лишь малую толику груза, заплатив за то жизнью трёх десятков воинов. Русских пало много больше.

Владимир знал об опасностях переволок и готовил грабителям достойную встречу. Но пороги удалось пройти без потерь. Войско Владимира разрослось, примкнули болгарские наёмники, такое опасно трогать даже быстроногим всадникам печенегов.

Неприятности начались там, где никто не ждал. Да они и не покидали Владимира, отягощённого мыслями о Киеве, о событиях в брошенной столице. Конечно, поход удачен. Но ведь между ним и Калокиром разлад, стена непонимания. Ещё накануне возвращения, когда золото Цимисхия погрузили в крепкие сундуки, когда оплатили наёмникам участие в набеге, Калокир приехал тайно, ночью. Потребовал немедленного продвижения к столице и взятия Константинополя.

Странно. Войско ликовало. В душе каждого ратника теплилась надежда вернуться с добычей и славой. Редко кому удаётся войти в земли византийские и вернуться живым. На то и существуют многочисленные корпуса различных районов — восточных и западных — империи. Империи, основанной на славе Рима. По римскому образцу. Оттого успех похода, малые потери в боях и ничтожные жертвы в переходах, от болезней и скверной пищи, — всё воспринималось дружиной как невиданная радость. Оставалось обойти ловушки византийцев и добраться до Киева. Никто не сомневался, что политики могучей державы уже готовят Владимиру пакости. Мало ли, могут подкупить печенегов, могут поднять болгар, да и подтянуть флот с непримиримым огнём, названным греческим.

Нет. Все жаждали поскорей вернуться, не искушая судьбу, и князь отлично понимал людей. Дело сделано. Даже самые верные воины нынче сто раз задумаются, прежде чем обнажить меч. Ибо ждут одного — возвращения, а не новых боёв и завоеваний.

Владимир без колебаний отказался. Твёрдо и категорично.

Калокир не поверил своим ушам, глянул на князя как на умалишённого и принялся убеждать. Посол сказал, что нужно использовать ситуацию, что такой удачи уже не будет, упрекал Владимира в слабости, поведал об изменчивом нраве хворого Цимисхия, заверил, что Анна никогда не станет женой Владимира, поскольку император ждёт смерти князя киевского. Говорил много. Злился. Его горячность можно понять. Ведь ему видна совсем другая правда о делах империи. Назвал Владимира отступником, мол, куда тебе до отца, тот сумел бы вырвать победу... требовал растратить золото, подкупить стратегов, нанять болгар. И войти в столицу! Нежданно. Решить всё одним ударом.

Но князь твёрдо решил вернуться в Киев. Хватит. Были и стрелы, и миги смертельной опасности, и тяжесть походного марша, всё пройдено. Пора домой. Довольно играть в кости с судьбой.

Калокир впервые не сдержался и закричал:

— Ты ослеп? Или потерял остатки мужества? Мальчишка! Сейчас же командуй сбор, я сам поставлю задачу твоим воеводам! Кто усомнится, сниму голову!

Да, он пытался заставить повиноваться Владимира, как своего слугу, как младшего, как подчинённого.

Владимир не ответил. На этот раз по его лицу ничего нельзя прочесть. Ни злости, ни сочувствия не найти в глазах князя. Он даже не прогонял посла. Молча ждал, когда тот опомнится и покинет шатёр. Так они и расстались — недовольные друг другом. Успешные соратники, чья дружба не сумела пережить удачу.

Стыдно. Вспоминать ссору стыдно и неприятно. Калокир упал на колени и прошептал:

— Прошу, сделай как я сказал. Иначе расстанемся врагами! Порой я ненавижу тебя, Влодко...

Теперь Владимир маялся сомнениями. Неужели он мог войти в Константинополь? И смалодушничал? Отступил от невиданной победы? Упрёки Калокира не так обидны, как догадки о сути вещей. Дело не в клятве верности, не в договоре, заключённом с Цимисхием. Если больной император приказал послу убить врага, то и Владимир вправе ответить на коварство коварством. Нет, мешало другое. Что-то иное противилось такому ходу. Что? Не найти слова... Владимир, как боевой конь, предчувствовал беду. Ещё не пущена стрела, ещё не слышен звук дрожащей тетивы, а он уже пытается уклониться. И ответить, объяснить собственную несговорчивость трудно. Предчувствия не уложить в чёткие формулы умозаключений. Они вне логики. Остаётся надеяться, что жизнь сама развяжет узелки запутанных отношений и докажет правоту Владимира.

После благодатной сухой ночи двигались по степи. Подымался ветер, и тёмные осенние облака сулили скорую перемену погоды. Как ни торопились вернуться в Киев до распутицы, а всё ж не получалось. Безлюдье уже пройдено, и рать несколько раз за день встречала посёлки у реки, забегала в небольшие деревушки, где и с пищей помогут, и дорогу подскажут. К одному из таких посёлков князя вызвал гонец. Мол, нужен свежий взгляд справедливого судии, словно Крутобору силы недоставало разобрать случайную свару. Оседлав лошадей, Владимир и Филин в сопровождении пятерых воинов поскакали к деревне.

У околицы присмотрелись, заметили хмурых воинов, направились к ним. Изба, возле которой собрались ратники, свежей постройки, с большим двором и конюшней, со злобными псами, привязанными в углах. Похоже, постоялый двор с харчевней.

— Что случилось? — спросил князь, спрыгивая на глинистый двор, покрытый густой вязью лошадиных следов. Крутко невесело усмехнулся, кивнул.

Возле входа в строение сидят несколько воинов, подпирая стену могучими спинами, крутится обеспокоенный хозяин. Владимир легко узнал в нём хазарского торгаша, из евреев.

— А что может случиться в корчме? Выпили вина, а платить не хотят. Нет серебра! Хозяин требует правды. Едва не прибили настырного. — Крутко пожал плечами, не зная, как поступить. — Я удержал, но хозяину мало. Говорит, самому князю пожалуется. Так что решай.

Владимир недоверчиво поглядел на друга, прошёл мимо воинов, кивнул хозяину:

— Как живёшь, купец? Чем кормишь постояльцев?

— Живём помаленьку. Как можем, так и торгуем. Ночлег, лошади, добрый харч, вино, всё без обмана. Да воины не хотят платить! Отчего? Я не понимаю. Может, высокий офицер понимает? Пусть мне объяснят, почему я должен наливать вино бесплатно? Я налью! Если великий князь киевский велел всем воинам пить бесплатно, я налью всем! Но пусть хоть кто-то скажет, почему я должен разориться, если у великой рати праздник? Сначала не платит один, потом придёт второй, а к вечеру меня пустят по миру! Разве это справедливо?

Солнце на мгновенье выглянуло, и во дворе, за высокой изгородью, стало жарко. Псы, устав рвать горло, прилегли возле кольев, к которым их припнули, устало скаля зубы на пришельцев. В домике промелькнуло женское лицо, но хозяйка не решалась выйти к мужам, скрываясь у печи, князю показалось, что он различил слабый аромат жареного лука, гороховой юшки.

— Что скажете? — спросил князь, присев подле воинов. — Только тихо, тихо.

— Сказать по правде, кн...

— Тихо! Я же сказал, тихо.

— Так вот я и говорю, перво-наперво ночевали мы не на сём дворе. А у соседей. Послушали про жидовина много скверного. Вина в округе не найти, ибо только у них есть вольная торговать хмельным. Вишь, своим он всегда наливает в долг, и раз, и другой, и третий! Кто не платит, а серебра здесь не найти, даёт займы, но уже в рост, вона как! А потом требует лошадь или бычка. Да ещё хает, мол, худая скотина, не стоит и половины!

— Говорят, мужик разорился, пошёл в разбойники, был пахарь, да долги задавили, — напомнил сосед, толкнув товарища под локоть.

— Да. Решили мы глянуть, верно ли сей корчмарь даёт в долг!

— И чем угощает!

— И чем поит забитых сеятелей. Выпили по чарке. А платить рука не поднимается! То ж не вино, князь, чистый уксус! Оно и медяка не стоит...

Владимир поднялся и попросил хозяина:

— Дай и мне вина, добрый купец. И сочти, что я должен за всех!

Пока хозяин бегал в дом за чаркой, Крутко предупредил князя:

— Ой, Владимир, не ищи беды. Тем вином только блох травить!

Так и вышло. Выпить даже половину князь не смог. Вместо вина хозяин принёс какую-то темноватую гадость, отдающую хмелем. Но Владимир заплатил, остатки выплеснул к изгороди, а потом спросил:

— Откуда вино, хозяин?

— Из далёкого Итиля! — улыбнулся тот. — Чем не понравилось?

— Понравилось. И все купцы привозят такое же?

— У нас всегда найдётся доброе вино для офицера! Плохого не возим! — уверял хозяин, растянув губы в услужливой улыбке. Но глаза его холодно следили за воинами, не доверяя вооружённым людям. Страх и желание возместить потери боролись в его душе.

— Ну, добро, не хворай, — кивнул Владимир, взобрался на коня и доверительно сообщил: — Сказывают, великий князь отдаёт торговлю винами византийцам. Скоро тебе доведётся продавать припасы родственникам в Итиле! Но с таким вином нигде не пропадёшь! Верно?

Степь уже выгорела, и свежий ветер гонял светлые волны по нетронутым травам. Конь, застоявшись в отсеке лодьи, весело взбрыкивал, легко двигаясь по степному бездорожью. Горячая кровь не находила выхода, и он играл с князем, дёргая поводья, всхрапывая и косясь на седока.

— Что, рад, тонконогий? — усмехнулся Владимир и отпустил поводья. — А знаешь, Филин, побей меня гром, не помню, чтоб я отдавал хазарам торговлю винами! В одну руку!

— Хазары найдут, что продать! — согласился Крутко. — А скорее не хазары, жидовины! Будешь вешаться, и за верёвку возьмут шеляг!

Это было первое столкновение с новыми корчмарями, с бойкими купцами, оседлавшими все дороги. Вскоре подобные столкновения воинов и торгашей стали ежедневными. Владимир обычно уговаривал воинов уступить, платил за тех, кому не хватало серебра, хотя никакой радости от расцветающей торговли скверными винами и хмельными напитками не испытывал. А слухи о необычайной настырности виноторговцев, о долговых обязательствах и других уловках, к которым они прибегали, окончательно убедили его в незаконности подобного обмена. За скверное вино простолюдины отдавали доброе серебро! Да ещё с процентами! Ловкие виночерпии подстрекали старшин, находя корыстных, и те запрещали хлеборобам варить пиво! Заявляя, что отныне и пиво нужно покупать у корчмарей! Уже случалось разбирать жалобы, вызванные избиением старшин. Одному просто свернули шею, не поверив, что князь мог запретить варить пиво в пору урожая и новых свадеб!

Последний день пути приготовил князю ещё одну необычную встречу. Утром, когда князь умывался у Днепра, пытаясь высмотреть то самое место, где несколько лет назад он с соратниками мыкался по степи с угнанными лошадями, прискакал Бочкарь. Прискакал шумно, с криками. С восторженными поздравлениями, с жалобами и негодованием.

— Князь, благодарю бога, что успел сбежать! — кричит Бочкарь, вперевалку подбегая навстречу. Его горячую лошадь уже приняли воины, сам всадник похож на калёный камень в бане, исходит паром, потрескивает, того и гляди лопнет. — Всю седмицу скрывался от хазар, едва уцелел. Казначея-то пришибли наёмнички! Нет казначея! Да и казны нет! Что купцами выплачено, а выплачено немало, расхитили! Могло дойти до великой смуты.

— Погоди, погоди! — Князь присел возле костра, подстилая войлочный потник, и повёл рукой, приглашая соратников присоединяться к завтраку. — Сказывай толком, что в городе? Как печенеги, не набегали?

Филин, Горбань, Третьяк подходили к костру, слушали рассказ Бочкаря, искоса поглядывая на князя. Ковали, Третьяк, да и Крутко не скрывали негодования, многословные откровения Бочкаря задели за живое. Тёмный едва сдерживал торопливый язык, понимая, что и без его вопросов разберутся с Бочкарём.

Выходило, что наёмники прибрали к рукам почти всё данное купцами, сам Бочкарь спас малую часть, вытребовав оплату воинам своей дружины. А теперь доносит князю о проворовавшихся наёмниках, требуя суда и справедливости.

Погода не позволяла долго снедать, принялся моросить заунывный мелкий дождь, ветер неторопливо задувал костёр, лакируя перегоревшие угли и серый пепел.

— Доброго мало, — пришлось признать князю. — Что думаете, воины? Что скажете? Крутко?

Собравшиеся понимали: князь выслушает советы, но судить будет по-своему, — потому говорили коротко, страстно, стараясь перетянуть князя на свою сторону.

— Думаю, давно пора с хазарами распрощаться! Наёмник всегда служит за золото, верно? Хватит кланяться хакану, пора и честь вспомнить! А люди пойдут за нами!

Третьяк, сидя на корточках близ Крутка, подхватил:

— Верно. Что расхитили, возвернуть! И гнать взашей! Или мы сами не войско? Не совладаем с печенегами?

Горбань отозвался кратко:

— Я как ты, князь. Казни воров, но воины могут пригодиться. Сохрани для дружины.

Коротко опросив старшин, князь велел двигаться в Киев. Входить в город без пьянок-гулянок, ибо предстояло разоружить Улгара и его приспешников. Кто знает, что готовят хазары?

Но вошли спокойно. Народ, в поздний час, всё же встречал победную дружину, дети летели к колоннам конных, просились на руки к отцам, заставляя тех растирать по обветренным лицам слёзы, благо никто не разглядит, дождь припустил весьма крепко. Краем глаза князь отметил, как Ольга приняла Крутобора, промокшая и счастливая, протянула хлеб-соль, но вода смыла, щепотку, и пышный каравай едва не уронили в грязь, настолько неловок оказался соратник, поспешавший приголубить девушку.

В княжеском подворье тесно от стражи, прислуги, старшин и гостей. Рахиль не вышла, но князь не печалился, прикинув, что ей непросто с животом, срок-то немалый, может, оно и к лучшему. Как пояснить жене, чем виноваты Улгар да Кандак, чем плохи корчмари. Хотел свершить намеченное, а после заниматься семьёй.

— Проследи, чтоб чужих в доме не было, — велел князь, склонившись к Горбаню. — Тут прислуга языкатая, пусть сидят с Рахьей и не высовываются. К слову, где она? Может, в свой дом перешла? Пошли, пусть узнают. А мы тут сами справимся. Не на вечерю собрались!

— Я слетаю! — вызвался Тёмный и, не дождавшись приказа, бросился к лошади, удивляя князя стойкостью. За долгое время дороги ратники устали, и лишний миг в седле казался пыткой, а мальчонка словно и не замечает изнуряющей тяжести.

Вошли в дом, поднялись в горницу, сели.

Вечеря ли, нет ли, а пива выпили, и хлеб стоял на столе, источая давно позабытый аромат, маня поблескивающей корочкой, когда в горницу вошли хазаре. И не сказать по лицам Улгара да Кандака, что они опасаются расправы, что встревожены. Нет, спокойны, улыбчивы, внешне покорны. Поклонились, присели к столу на указанное князем место, так-то оно надёжней, сидя саблю не выхватишь, да и соседи сдвинулись плотно, хотел бы дёрнуться, не позволят.

— За добрые слова благодарю, — ответил Владимир наёмникам и без лишних предисловий приступил к делу. — Но собрались мы ныне не пировать. А судить. Судить вас, мои слуги верные, Улгар да Кандак, за расхищение. Вот Бочкарь требует правды!

Выслушали Бочкаря. Для горожан — а в горнице тесно от народу, созваны многие купцы, главы цехов-гильдий — обвинения земляка новость. Выслушали его соратников, кто видел столкновение честного киевлянина и ненасытных пришельцев. В среде собравшихся слышны возгласы порицания, горожане дружно поддерживают Бочкаря.

Народу много, дышать становится трудно, окна закрыты ставнями, потому что при распахнутых створках сквозняки и порывы дождливого ветра гасят слабые лампы. Приходится терпеть спёртый воздух и копоть.

— Что скажешь, Кандак? — Князь решил выслушать другую сторону.

— Что скажу? — пожал плечами Кандак. — Всё ложь. Сколько мы взяли, легко проверить. Купцы живы, спроси, сколько внесли в казну. Мы своё взяли! Три месяца, по договору! Если брали малость, так на ремонт, стену строили, ты приказал город боронить! Без стен город не защитить!

— Стену строили? — спросил князь, обращаясь к мастерам.

— Было, — признали горожане. — Возились, рвы ковыряли.

— Напрасно обвиняешь, Бочкарь! — спокойно сказал Улгар. — Сколько ты брал, мы видели! Твоих людей едва ли тысяча наберётся! А взял половину! — Он повернулся к князю и предложил: — Князь Владимир, позволь два слова наедине. Кричать — вор, нет ты вор — можно долго, а где правда? Выслушай меня, потом суди!

В горнице стало тихо, Владимир заметил взгляд Крутобора, тот отрицательно помотал головой, по наивности полагая, что князь ещё не принял решения. Странно. Смел Крутко, далеко не глуп, а вот хитрости не ведает. Владимир встал и, кивнув Филину, мол, присматривай, не лишнее, провёл Улгара к углу с оружием, за стеной. Филин стоял в дверном проёме и слышал сказанное. Впрочем, из горницы доносился гам, гости спорили, страсти разгорались.

— Говори, — позволил Владимир, глядя в глаза соратника.

— Владимир, — приложил руку к груди Улгар. На нём красовалась вышитая сорочка, какие дарят лишь женихам, ясное свидетельство намерений воина надолго осесть в столице. — Я брал, не скрою, но брал не так много! Бочкарь прихватил не меньше. Но мы Марка не убивали. За что сердит, князь? Или поход не удался? Или золота мало? А знаешь, почему Бочкарь кричит? Потому что мы изменников прижали, одного за другим. Всех. Они в остроге, спроси Горбаня, он скажет! Бочкарь с ними был да выпил лишнего! Тем утром, когда смуту чинили, Митяй его не смог поднять, захмелевшего. Оттого и остался в стороне.

— Всё? — спросил Владимир.

— Нет, не всё, князь. Вспомни, с кем останешься? Выслать недолго, но с кем власть разделишь? Бочкарь героем будет, чужаков прогнал! А ведь тебе теперь воевать с Византией! Не один раз клюнуть коршуном, а воевать всерьёз, Цимисхий не старый Фока! Воин! Кто тебе больше нужен, соперник Бочкарь или мы? Без Хазарии против Византии не выстоять! Не зря твоя жена рожать решила дома! Уехала в Атиль! Там спокойней! Ещё подумай, как к ней повернутся люди, если нас покараешь? Или тебе всё одно, что с ребёнком станет?

— Вот как? — Князь резко вздёрнул подбородок, удивлённо глянул на тысячника. О жене ничего не знал и не сразу понял, о чём толкует хазарин. Что значит уехала? Как его жена могла уехать? Накануне родов? Или дорога в Хазарию легче поездки на рынок?

— Когда уехала? Кто позволил? Погоди...

Он отвернулся и лихорадочно ворочал в уме догадки, выискивая лазейку. Но с каждым мгновеньем всё яснее понимал, сказано мягко, а по сути — удар в спину. Как иначе? Уже и про ребёнка сказано, чтоб даже тугодум понял, какую петлю свили хазаре.

Тёмный заглянул в закуток, хотел что-то сказать, но по глазам оруженосца Владимир понял: всё верно, нет жены, нет, и все знают о том, хазаре знают, прислуга, лишь Бочкарь ни слова не проронил. Не успел проведать? Раньше уехал? Да какая разница?

— За горло берёшь? На поводке держать решил?! — Гнев прорывался в словах, но решения ещё не было. Владимир не знал, как поступить, куда бросаться.

— Нет, князь. — В глазах Улгара не разглядеть торжества. — Так жизнь складывается! Не спеши гневаться, прозреешь. Хочешь правду — скажу всё. Бескорыстных слуг не бывает! Чем мы хуже других? Лишь прикажи, и двадцать тысяч, все конные пойдут на Византию! А что Бочкарь? Он только красть умеет да наушничать. Или он тебе верен? Нет, ждёт времени, когда ослабнешь. Ударит в спину.

Вернулись к старшинам. Кандак, лишь бегло глянув на лицо Улгара, усмехнулся, усмехнулся краешком губ, торопливо, не отдавая отчёта, что его радость заметна. И скорая улыбка, как пощёчина князю. Он, зажатый меж двух камней, понимая противоречивость положения, ощутил боль, словно по обнажённому нутру хлестнули кнутом.

— Слушайте все! — Князь оглядел лица киевлян, зло прищурился, стоял близко к чадящей лампе, и решился:

— Велю! Нынче казнить Улгара и Кандака за измену! Тише! Велю изгнать из города купцов хазарских и лишить их всех прав! Пока не вернётся в Киев моя жена, похищенная хазарами, торговать здесь иудеи и хазары не смеют! И по всей земле русской корчмарей, виночерпиев, изгнать! Не жечь, не грабить, за то покараю всякого, а изгнать! Даю время на сборы, кто ослушается — казню![22]

Князь умолк, задумчиво покусывая ус, стараясь не глядеть на хазар, покорно склонивших головы. И досказал:

— Наёмников, кто желает остаться в Киеве, а там много русских, принимать в дружину буду сам. Не смейте трогать воинов, не зачинайте смуты! Расходитесь и растолкуйте услышанное! Нам смуты и пожары не потребны! Ступайте...

Вскоре созванные разошлись. В горнице, при распахнутых оконцах, продуваемых осенним ветром, который казался чёрным как сама ночь, остались лишь близкие. Крутко, Филин да злой Горбань, в нетерпении сжимающий рукоять сабли. Тёмный сжался в комок, и его не замечали, как будто и не было верного порученца при князе.

Бочкаря князь услал, намекнув, что выступления наёмников не ждёт, но и глупой задиристости от киевлян не потерпит! Для чего велел всю ночь караулить и предотвращать схватки.

— Что, братья? Поняли, как повернулось?! — спросил Владимир, тяжело опускаясь на лавку. Лишь сейчас он ощутил, насколько вымотала дорога и вечерний сбор. Насколько скверно обернулся суд. — Надобно поднимать погоню, толковых малых, чтоб прошли по следам! Сотни хватит! Скажите, князь золотом платит, лишь бы прознали, где жена!

Позор не мне, всем нам! Что за воины здесь, что за правитель, коль жену на сносях похитить можно!

Может, от холода, может, от беспокойства его пробирала дрожь, и пальцы бесцельно рвали хлеб, который становился поперёк горла. Разве ему сейчас хочется есть? Пить? Даже разговаривать с друзьями — тяжело, принуждал себя, понимая, что нельзя оставаться одному!

— Давно её увезли? — спросил Крутко. Но Владимир не успел ответить. В дверь, слегка стукнув, вошёл воин и следом казначей Марк.

— Ты жив?! — воскликнул князь. — А мы тебя уж... ну да ладно, садись!

— Жив, жив! — улыбнулся казначей. — Скрывался у Савелия, князь.

Марк присел с краю, протянул руку к чарке, отхлебнул пива. Рассказал:

— Что мне оставалось, Владимир? Бочкарь да Улгар казну растащили. Хазаре наглы, брали посмеиваясь. Ещё мне совали. Мол, поделим, никому не худо! А Бочкарь взял молча. Утром прихожу, пусто! Стража-то своя, все наши, Бочкарь ставил! Пришлось сбежать. Что сберёг, верну. Всё как есть записано... где взято, где потрачено.

На стол лёг жёсткий список с числами, записями казначея, обличающий героя наместника — Бочкаря. Но князь не спешил смотреть. Он лишь спросил Крутобора:

— Понял, кто нам опорой? Понял, с кем власть делим? Так-то, брат!

— Хорош Бочкарь, нечего сказать! — хмыкнул Горбань. — И казну прибрал, и жену упустил, увезли, а ему и дела мало! Стражник!

— В том-то и беда, — согласился Владимир. — На кого обопрёшься, а? Легко кричать, народ, народ! Народ — как вода, пока соберёшь горстями, сто лет пройдёт! Верно, что вода и дамбы рушит, и мосты крушит. Но её прежде нужно собрать! Смешно сказать, но с ворами проще сговориться! Когда-то я слыхал сказку про пастуха. Его сараюшку завалило в горах лавиной, помяло пастуху ноги, а тут, как назло, волк. Стал у лаза, поглядывает на калеку.

— Помираешь? — спрашивает.

— Да вот... никак не добраться в деревню, — отвечает пастух.

— Так запряги баранов, пусть тащат!

— Да как же их погонишь, это ж глупые бараны! Не кони!

— Давай так сговоримся, ты запрягай, а уж я погонять буду! Только корми меня как следует! Или тебе бараны дороже жизни?

Согласился пастух. Кое-как привязал баранов, лёг в сани и позвал волка. Волк завывает, зубами клацает, бараны бегут, волокут сани. Так и поехали. Как приходит ночь, пастух отдаёт волку одного барана. И всё бы хорошо кончилось, да на шестой день не стало баранов.

— Странно, — говорит человек. — До деревни два дня пути, ты меня не туда завёз.

— Кому туда, кому не туда, — ответил волк. И загрыз последнего барана.

Последним бараном был пастух.

— Владимир, дай я их спрошу как следует, — предложил Горбань. — Глядишь, ещё можно нагнать?

— Спроси, — согласился князь. — Только ничего не сули! Вздумали мной помыкать, жизнью заплатят! Ладно, братья, нечего горевать, ступайте. Одно помните, погромов в столице не допущу!

Когда остался в покоях наедине с думами, тяжело опустился на ложе и застонал. Мысли узловатой путаной сетью вязали сознание. Выхода не было. Вернее, не было никакого приемлемого решения. Смириться с наброшенной петлёй он не мог, предавать всех во имя жены и ребёнка — тоже. Где золотая середина? Петля накинута, но как разрубить? Казнят ли его жену, а заодно и наследника, в далёкой Хазарии? Как угадаешь? Причастен ли Бочкарь к похищению? Кто стоит за подлым умыслом? Улгару да Кандаку такого вовек не придумать. Владимир стонал сквозь зубы, и невнятные образы теснились перед взором. Знал, ох как хорошо знал князь всю череду действий, направленных на усмирение строптивца. Это похоже на работу гончара. Глину сперва как следует мутузят кулаками, мнут, стискивают и растягивают, превращая твёрдый обломок в мягкую массу. Потом мастер прилаживает заготовку на столе, вращает, смачивает ловкие пальцы и вытягивает вверх, придавая комку форму будущего сосуда. Так и его, правителя, принялись обминать, надеясь сделать мягким, покладистым. Чтоб князь киевский служил им, как горшок, как кувшин с маслом? Нет, не бывать тому! Кто позволит такое один раз, дождётся и второго, и третьего! Стерпеть оскорбление, позволить хазарам дёргать за верёвочку — значит, навек потерять свободу! Стоит лишь склонить шею, и великий князь станет рабом! Невольником в собственной столице!

Она смазала руки слоем густого смальца, хотя и не любила свинину. Но сейчас нужно. Чтоб не попало на руки варёное снадобье. Чтоб легко стёрлось вместе с жиром. Хорошо, что никто не обращает внимания на её приготовления, женщины заняты своими блюдами, а ей доверили обычное — грибы в соусе. Грибы свежие, сметана ещё не успела настояться, едва отливает желтизной липового цвета, чистые собранные сливки, лучше нет для подливы и соусов. Всё на столах кухни свежее, а как иначе? Лук ещё не покрошила, лишь отняла корешки, и головки плачут, роняя молочные капли сока на поцарапанную доску столешницы. Крупные твёрдые шампиньоны, называемые печерицами, уже порезаны дольками. Светлые шляпки, едва заметные вмятины от пальцев, тёмный пластинчатый низ, похожий на прилипшую шелуху подсолнечника. Мелко сечь не стоит, для соуса хорошо, а вкус грибов теряется. Она словила себя на том, что даже сейчас старается готовить вкусно, по привычке заботится о блюде. Как-никак на стол князя.

Да, она готовит для Владимира. Часто возится на кухне дольше всех, но в последнее время званые обеды стали редкими, и каждый, кто стряпает в потёмках, вызывает подозрение. Потому она и решилась готовить отраву днём. Важно лишь выбрать удобный миг, выскочить в сени, а далее к помойной яме, что они частенько делают, торопясь освободить стол от очистков.

Яма неприглядна, убирается мужиками, но те не особо усердствуют, поэтому припасённое спокойно лежит в уголке, прикрытое от любопытных глаз прислуги. Хорошо хоть нет собак, можно не опасаться, что расковыряют, опрокинут отвар аконита[23].

Фляга мелкая, такую не трудно прикрыть передником и пронести на кухню, а там... она сумеет вылить настой в питьё, сумеет, рука не дрогнет. Пусть едят её стряпню, хвалят подливу, пусть запивают... настойкой. Угадать бы, кто выпьет первый. Самое важное поднести князю. Именно ему, врагу рода. Врагу иудеев и хазар.

Как он посмел выгонять людей из домов? Лишать крова. Отчего занёс всех в злодеи? Всех сразу, и детей, и стариков. Ему чужда вера в Иегову? Верно, верно, всё из-за веры, князь даже христианства не принял, откуда же ему знать о мудрости бога Авраама, Исаака и Иакова? Откуда ему знать, каково это — хранить веру, ограничивать себя в пище, соблюдать правила, отрекаться от разгульной жизни весёлого Киева.

Выгнать всех туда, откуда явились! Язык не повернётся повторить подлую ложь. Явились... они не явились! Они давно живут здесь. Она родилась в местечке близ Киева. И никогда не была в Хазарии, а её выгоняют! Её родным языком стал русский. Но что из того? Её выбрасывают вместе с родными, вместе с братиками, а старшему нет и пяти лет. Чем виновны малыши? Они тоже враги? А может, всё проще? Он — князь Владимир — и есть враг, один враг для всех. Ведь сами киевляне не больно любят правителя. Называют братоубийцей. Да он такой и есть...

Хлопнула дверь, и стряпуха, занятая квасом и сладкими наливками, медами, вышла из кухни. Над котлом и горшками кружатся мухи. Развешанные по стенам ветки полыни не спасают.

Она глянула на руки. Смалец расплылся и обильно блестел на коже, но вытирать пальцы нельзя. Нужно бежать за настойкой. Другого случая может не представиться. Самое время. Все заняты... а мёд да квас удобны. Пьются залпом.

Выгребная яма полна очистков, припорошена мукой, вчера кто-то ненароком прорвал угол мешка, и мука просыпалась на пол, пришлось сметать, а мука чистая, мелкого помола, так и просится в руки. Увы. Пропадёт.

Да ей-то что? О чём она думает? О муке?

Вернулась в горячо натопленное помещение, проходя мимо стола с напитками, прихватила глиняный четвертак, зачерпнула квасу, выпила и громко похвалила. Оглядела женщин. Никто не придал значения её словам. Молча трудятся. Тоже стараются угодить изуверу.

Снова прихватила кружку, поднесла к своему столу и решительно наполнила настойкой. Флягу тут же прибрала прочь, а напиток мимоходом плеснула в горшок. И ждала, пока горшок с квасом появится на столе, перед ним, врагом несчастных и гонимых! Перед князем-братоубийцей! Ему по заслугам!

А она сбежит. Купец обещал прикрыть кожами, вывезти за город, а позднее прислать дядюшку. Вытерпеть день под слоем солёной слизкой кожи нелегко, но она справится. Она всё выдержит. Потому что страдает за свой народ! За свой обездоленный народ! Она выдержит... лишь бы он выпил!

Крутобор не успел к ужину, но ждать до утра не смог. Постучался к Ольге в дом, едва не за полночь. Двери открыли, поглядели осуждающе, а он возьми и брякни:

— Я свататься пришёл.

Переступил порог, а Ольга тут как тут, стоит у стола, усмехается. Руки в тревоге сплетают косу, поправляя распущенные на ночь волосы.

— Да разве ж так сватают? — возмутилась мать. Однако отступила, пропуская гостя в горницу, кивнула: — Садись, герой! Есть-то будешь? Раздевайся, промок совсем.

Вскоре они остались одни.

— Ты кого пришлёшь? — спросила Ольга, подавая на стол горшок гречневой каши, что ещё не успела остыть, да прожаренные свиные шкварки с луком. И пояснила: — Князя не проси! Матушка не отдаст!

— Князя? — удивился Крутко. — До сватанья ли князю?

Он поспешно рассказал девушке о похищении Рахили, о вечернем суде и предстоящих карах. Маленькая свеча быстро догорала, проливая на столешницу вощёную лужицу, склоняя фитиль на одну сторону, как подсолнух, повернувший головку вслед солнцу.

— Так пойдёшь за меня? — спросил Крутко девушку, понимая, что говорит лишнее.

— До утра подумаю, — ответила та с улыбкой и протянула чашу с домашним квасом. В каждой семье квас готовят особо, гордясь собственными рецептами. Не дивно, что иной квас вкусней вина.

— Думай, Ольга, думай. — Гость кивнул и неторопливо принялся рассказывать про поход, про земли дунайские, про городки и посёлки болгар. Признался, что часто вспоминал Ольгу, хотя меж ними и не было ничего. — Я уже не так молод, повидал всякого. Думаю, пора жить как всё, чтоб жена ждала, чтоб дите бегало по двору да таскало за хвост пыльного полкана. Кажется, коль до сей поры не погиб, знать, так угодно богам. Уже не гридень, не простой дружинник, по глупости не спешу голову подставлять, верно?

Крутко поднялся. Прихватил плащ, памятный плащ катафракта, добытый в бою под Переяславцем, и отступил к дверям.

— Погоди. — Ольга оторвала свечу, прикрыла ладошкой и вывела гостя в махонькие сени, где на стенах висели тёплые зипуны, плетёные корзины и всякая хозяйская мелочь. Свеча всё же погасла, и в темноте, едва приоткрыв дверь, Крутко ощутил ласковое прикосновение девичьей руки к своей груди. Ему показалось, что Ольга придержала его, коснувшись неспроста. Что-то похожее незримой искорке согрело грудь, всколыхнув невысказанные надежды, руки протянулись в темноту, и молодые тела прильнули друг к другу, удивляясь силе страсти, которая охватила их. Ольга забыла и о матери, чутко прислушивающейся сейчас к их голосам, и о прислуге, спавшей в другой половине дома, где на зиму укрывали корову и маленьких игривых ягнят, и о девичьей скромности, которой так часто хвалилась перед подругами, шептавшими о своих шалостях. А Крутобор, смелый воин, уже знавший женщин, с недоумением ощущал, что горячие, неумелые поцелуи лишают его разума, и тело сильной, гибкой девушки манит сильней, чем всё, что было ранее. Когда ещё он дрожал, подобно юноше, прикоснувшись к упругой спине, вдыхая запах волос невидимой красавицы? Довольно лёгкого дыхания, согревающего шею, тихого стона, когда рука ложится на сосок, прижимаясь к нетронутой груди, чтобы забыть всё на свете и с нетерпением ждать одного — скорой свадьбы!

Остров Принкипи кажется игрушечным, когда глядишь на него с палубы торгового судна. В прибрежных водах легко разглядеть глубины, а места коралловых мелей видятся зеленоватыми, не столь тёмными, и капитану несложно причалить в бухте, избегая ударов в днище. Мягкие волны лижут мелкую гальку берега, но в двух шагах от солёной пены зеленеют деревья, кусты, расползается по склонам трава.

Калокир вырвался в монастырь тайно, чего никогда не позволил бы себе ранее. Узнай император о его визите — и приговор не заставит себя ждать. Но в последнее время Калокир всё чаще совершал поступки, не подвластные логике, может, потому что долго жил в славянских землях и проникся чуждым духом. Так и сейчас решился, подумав — семь бед, один ответ. Чего ему страшиться теперь? Всё висит на волоске. И волосок этот в руках хворого императора.

Но у императора есть недруги. Есть жаждущие мести. Анастасия одна из них. Потому и надумал навестить опальную красавицу.

Стены монастыря всё ещё крепки, строились добротно, в надежде на спасение от морских разбойников, да не пригодились. Кому нужен женский монастырь? Что тут добудешь? Чем разживёшься? По стенам ползёт зелёный мох, в щелях пускают корни мелкие деревья, и листва их колышется над головой путников, шагающих к воротам.

Своего имени Калокир не открыл, попросил у настоятельницы разрешения увидеться с Анастасией и услышал в ответ:

— Сестра Варвара. Таково её имя в нашей обители.

Провели к низкой времянке, в отдалении. Казалось, она больше подходит для наёмного конюха, чем для бывшей императрицы. Стены из крупных камней кое-как прикрыты глиной, оконце маленькое, без стекла, затянуто чем-то, похожим на пузырь. А самой Анастасии не видно. К домику прилепился сарай, навес покосился, и трудно разобрать, что там, под навесом: дрова, сухой хворост, какая-то посуда, битые горшки и старые ящики, сколоченные неумело, с крупными щелями меж досок.

По камешкам двора ползают мелкие красные жучки с чёрными точками на спине, вьётся жёсткая поросль побуревшей травы, и какая-то старуха сидит у поленницы, не замечая, как ветер оголил её мозолистые ступни и высохшие икры.

Калокир хотел спросить у старухи, где Анастасия, но та не раскрывала глаз, подставив лицо лучам тёплого солнца, и он не решился. Морщинистое лицо, тёмные пятна старческой гречки, пушок на верхней губе, неприглядный пучок жёстких волос, пробившийся из родимого пятна.

Путник задержался и негромко позвал:

— Есть кто живой? Феофания, встречай земляка.

Старуха открыла веки, чуть повернула голову в сторону гостя и бесцветным голосом, похожим на глаза, вылинявшие до белизны, ответила:

— Что тебе нужно, пришелец?

Калокир хотел отмахнуться от бабки, но, взглянув на родимое пятно с жёстким кустиком волос, вспомнил такое же близ уха Анастасии — и только тогда прозрел. Вот она, императрица. Вот в ком он надеялся найти союзника. Глупец! Зря рисковал, потерял время, отстал от войска Владимира, всё впустую. Разве это былая Феофания? О чём говорить с бабкой в монашеском облачении? Сидит, греет кости на солнце. Что ей ещё нужно, кроме покоя и тишины? Что? Власть и Константинополь для старухи — пустой звук.

— Я много слышал о тебе, Анастасия. — Сказал он и помялся, не зная, стоит ли что-то добавлять. Умней проститься с наивными надеждами и возвратиться на корабль, не открывая своего имени.

— А я о тебе, Калокир. — Глаза монашки напоминали гальку с налётом соли на обточенных боках, густого сочного цвета не разглядеть, кажется, всё покрыто мелом. И голос её такой же, сухой и бесстрастный.

— Мы встречались? — удивился Калокир, видевший красавицу императрицу лишь издали, он точно знал, что жена василевса Фоки не могла запомнить его, провинциала, случайно попавшего на приём во дворец.

— Не важно. — Она взмахнула кистью, отгоняя муху, и гостю показалось, что точно так же она отбрасывает ненужные сомнения, предлагая говорить суть. — Ты пришёл просить помощи? Нет?

Он промолчал, не решаясь открывать правду. Что проку кричать в развалинах дворца о своей ненависти? Чем помогут руины?

— Да, Цимисхий умирает. Я достала его, я. Можешь не верить, но это так. И тебе помогу, посланник. Если ты ответишь добром. Здесь время сохнет, стягивается в пучки, как старые рыбацкие сети. Их не распутать. Здесь нет жизни, лишь соль и ракушки. Медузы. Тина. Гниль.

Калокир оглядел двор и приметил мелкие сети, принятые им за подсыхающую траву, сваленные за хилой пристройкой. Что может ловить одинокая старуха в море? Или ей помогают монашки? Лакомства? Рапан для них изысканное мясо? Омары?

— Разве это место для императрицы? Я жена трёх императоров. Дай мне свободу, увези отсюда, и ты получишь всё, о чём мечтаешь. Верь мне, старики не лгут, у них нет времени начинать всё сначала, когда ложь откроется. Понимаешь, нет времени.

— Не знаю... — отвёл глаза Калокир. — Я сам в опале. Цимисхий обещал казнить меня. Как помочь тебе, Анастасия? Чем? Разве тебе нужны деньги?

— Деньги? — Она рассмеялась и поправила край монашеской одежды, на мгновенье приоткрыв дряблые, пронизанные сухожилиями ляжки, отряхнула подол и встала, с трудом разгибая спину. — Отдай деньги морякам. Купи мою свободу. Найди убежище в Константинополе, не прошу о дворце, не прошу! А взамен получишь всё! Враги? Их не станет. Хочешь, дам тебе яд, довольно пяти капель на кувшин вина, чтоб пьяницы умерли через десять дней. Хочешь порошка? Он не имеет горечи, а разит не хуже кинжала.

Старуха молила его о великой милости, и Калокир испугался. Спасти красавицу Феофанию одно, он мечтал дерзнуть и объединиться с императрицей, надеялся на её связи, хитрость, но зачем путаться с безумной? Мало ему своих бед? Она же совершенная развалина. Согбенная, неловкая, с почерневшими ногтями, да любая купчиха выглядит краше. Что с неё взять? Какой помощи ждать от старухи? Яд? Разве он не найдёт яда в лавках Константинополя?

Обещания ничего не стоят, нет ничего проще, чем давать обещания, особенно таким людям, старики вскоре освободят мир от своего присутствия, и всё обещанное станет не нужным. Кому обещано? Несчастной монашке, сестре Варваре? Так её нет, отжила своё. Не зря она так горячо молит пришельца о спасении, время сохнет, собирается в жгуты, вспомнил он. Да, время всюду течёт по-разному. Всюду свои мерки.

Когда Калокир отплыл, с горечью глядя на красивый остров, на тихий берег и светлые стены обители, он всё ещё гадал, кто умрёт раньше, Цимисхий или старуха в тёмном платье. Старуха, готовая обещать всё в обмен на свободу. Жаль её, жаль, но времени совсем мало, да и с деньгами туго. Тратить последнее на обречённую... неразумно. В том нет необходимости.

А раковину с ядом, залитую воском, он опустил в сумку, не каждый поймёт, что в невинном сувенире скрыто могучее зелье. Если старуха не обманула. Но ведь клялась... им, стоящим на пороге другого мира, грешно лгать. Пора думать о душе. К тому же яд можно испытать на животных. Так он и поступит.

Море шумело, наскакивая на мокрый брус корабельного носа, палуба ныряла вниз и вздымалась. Мерный гул, ветер, рвущий парус, очистили мысли путника, он вскоре забыл лицо Анастасии, бесцветные глаза с тёмными зрачками, грязные ногти, огрубевшие пальцы... Она может обещать всё, что угодно, но кто поверит её обещаниям? Нет, она не союзник, а жаль. Растеряла былую красоту, опустилась, махнула рукой на внешность, теперь некому её умащивать, нет массажистов и банщиков, нет прислуги, а самой недосуг. Занята мелочными делами, готовит никчёмные отравы, сходит с ума от одиночества. Она не сила. Она слабость. А слабые только мешают. Ему нет времени возиться со слабыми. Сам едва жив... карабкается по тропе и не знает, где и когда сорвётся в пропасть. Зачем ему слабый спутник?

Возок с мягким сеном и тёплыми шкурами, на котором Рахиль выехала из города, пришлось оставить в первой же деревушке, где отдыхали меньше полуночи. Но приставленные Кандаком помощники, молчаливые и невесёлые, торопили Рахиль, беспокоясь о своём, неведомом ей, и беглянке пришлось покориться. Сама Рахиль не смогла бы придумать такой дерзости, покинуть дом и уехать, но Чемак заставил. Она прислушалась к словам родных людей, вспомнила все обиды и решилась. Пусть Владимир узнает, каково это — жить в пустом доме! В следующий раз станет слушать жену, а не отмахнётся как от мухи.

Чемак не прост. Для Владимира он купец, родственник Рахили, но какой родственник? О том молчала и она, и сам купец.

Рахиль была замужем. Брат Чемака и стал её первым мужем. Но погиб. Говорили — от руки русских пал. Она не сомневалась, ведь говорят близкие, зачем им лгать. Жила как все, вдове трудно рассчитывать на замужество, но вот появился Чемак и попросил... всего лишь попросил познакомиться с русским князем. Мол, нужно узнать его истинные мысли, его намерения. Не Чемаку, не Рахили, каганату важно. Он всё устроил. Несколько раз она выходила в переулок, на пути Владимира, пыталась заговорить с ним, но познакомилась совсем не так, как думалось. Собаки помогли, одичавшая стая оказала услугу.

А соблазнить юного воина оказалось легко. Он сразу вспыхнул, набросился на доступный плод, жадно впитывая её страсть, отвечая таким же горячим всплеском. И вся её жизнь изменилась. Вместо забытой одинокой вдовы она стала женщиной князя и в то же время верной исполнительницей наказов Чемака. Отступить невозможно. Отказать Чемаку и не думала. Ославит её перед соседями, опозорит, а если захочет — община её проклянёт. Священники в Итиле жестокосерды. Народ не посмеет защитить наложницу русского гостя.

И день за днём она теряла свободу, честное имя, право поступать по собственному усмотрению. Когда Владимир уехал, рыдала, потому что не сумела выполнить наказ Чемака, князь не взял с собой. А ещё сокрушалась, потому что ощутила боль, её любовь не околдовала наивного юношу, не нашла ответа. Иначе как понять, почему бросил? И решила, что теперь-то её оставят в покое, теперь она станет прокажённой, покинутой всеми, погибнет как падшая, их ведь немало в городе.

Но Чемак простил, поддержал. Утешил.

Как мужчина может утешить женщину?

В постели... осыпал её жаркими ласками, словами восхищения, умело возносил к вершине страсти, учил любовным хитростям, впервые посоветовал промывать нутро лимоном, чтоб не забеременеть, а ещё шептал, что после лимона она становится тесной, как девственница. Да, утешил... она и сейчас не знает, как относится к Чемаку. Её тело ждёт ласки умелого наставника. Она всегда доступна его страсти и готова ублажать родственника. А ведь это грех. Страшный грех. Но разве она не мстит? Не совершает поступка, сравнимого с деяниями легендарных героинь? Кто заверил Рахиль, что она призвана воздать врагу? Ведь русские все враги. Кто не помнит чёрный поход Святослава, разгром столицы, ненависть и насилие? А ей, несчастной, дана возможность отплатить русским за всё. За смерть мужа, за пренебрежение к её любви, за всё.

В Киеве жила спокойно, но вскоре Чемак дотянулся, привёз наказы сановников Итиля, занялся новыми интригами, не забывая между делом и себя. Брать деньги из казны, прикрываясь постройкой бассейнов и бань, — его выдумка. Да разве одна? Чемак разбогател в Киеве. Стал одним из первейших купцов. Покрикивал на остальных. Торговал и бумагой, и шёлком, и оружием.

Всё шло так славно, она могла стать настоящей владычицей великой земли, матерью князей, утвердиться в столице, как княгиня Ольга, но Чемаку нужно совсем другое, нужно сегодня, завтра, срочно.

Начались ссоры, разлады в семье, и она совсем запуталась. Боялась всего. Боялась мужа, способного покарать, страшилась слуг, жаждущих разнюхать её тайны, боялась Чемака, неумолимого и неуступчивого, и больше всего пугал выкидыш. Тогда она станет негодной, как старое платье, продырявленное на видных местах, его и подарить некому, и надеть нельзя. Висит в уголке и пылится, пожираемое молью. Да, Владимир найдёт утешение. Вон привёз Рогнеду. Во сне бормотал имена чужих женщин, кажется, грезил какой-то девушкой, а ещё ходили слухи, что император Византии отдаёт ему дочь царских кровей. Политика.

Потому она и согласилась с Чемаком. Земляк пояснил, что бегство — уловка, хитрость. Мы лишь припугнём князя, пускай ценит обретённое! Выедешь на день-другой, а там и вернёшься. А то и ратники нагонят! Пускай Владимир думает, как избежать позора, как вернуть жену тихо-мирно, чтоб соседи не насмехались. Зато впредь поумнеет.

Поумнеет? Хотелось бы. Рахиль устала от такой жизни. Вместо царской роскоши и приволья, о котором ей шептали в Атиле, угодила в нищету и унылость, утонула в омуте одиночества, а тут ещё Канадак давит, подскажи Владимиру то, вызнай это, и Чемак частенько пользует как наложницу, наспех, лишь бы утолить голод, ведь он здесь живёт без семьи. Иногда он даже не раздевал её, улучив момент, ставил на колени и поспешно заставлял ублажать ртом, как последнюю блудницу, которой платят коркой хлеба или дешёвой медяшкой. Что обещания? Ведь вслед обязательно прозвучат требования: вымоли у мужа, выскажи ему, выпроси. Всем нужна не она, а Владимир. Только разве муж слушает? Разве она способна увлечь его советами? Вот и сейчас она катит куда-то, подпрыгивая на ухабах, в старой телеге, скрывая своё городское платье, в надежде вырвать кусочек воли! Да, она хочет воли! Она желает княжить, а не бояться всех в собственном доме! Ведь нынче она живёт как наложница захудалого купчишки, ей-богу! Смешно, но раньше, пока она совсем не понимала русской речи, к ней относились терпимей, уважительней. А сейчас, слыша её неправильный говор, сразу обращают внимание, умолкают, сторонятся. Давно хотела бросить всё и уехать. Но кто позволит? Владимир норовист, оттого страшен. У него свои понятия о праведном, совсем не такие, как у евреев. Евреи всегда в первую очередь заботятся о семье. Семья свята. Что там законы, что уложения государства? Всё делается во благо семьи, всегда, а нарушать законы и порядки не грех. Что для верующего в Яхве порядки людей? Но Владимиру важны его почины, уложения, важней даже блага родных. Чем иначе объяснить ярость, вызванную постройкой бань?

И с Чемаком спорить нельзя, много знает, никогда не угрожал Рахили открыто, но отказа не потерпит. Кто она для Чемака? Никто. Удобная вещь, и только. Если расскажет Владимиру правду, ей конец. Нет, об этом лучше не думать. Оттого она так скоро согласилась с земляком, ведь сама хотела вернуться к родному очагу, сама хотела другой жизни, другого отношения со стороны Владимира. Пусть покрутится, пусть повертится в городе, гадая, вернутся ли его жена да будущий наследник или нет!

Колесо соскочило в ямку, тело вновь ухнуло вниз, удар отозвался в костях и напряжённом животе, вызвав стон Рахили.

— Вы совсем сдурели? Хотите выкидыша? Куда летишь?! — не сдержалась она. Возница оглянулся, прищёлкнул языком, пренебрежительно хмыкнул и даже не потрудился ответить.

Рахиль огляделась. Небо пасмурно. Утро не сулит смены погоды. Ветерок пока несильный, приятный, но тёмные облака всё ниже. Кажется, вскоре зарядит монотонный мелкий дождь, а то и со снегом. Первый снег всегда липок, противен.

— Остановитесь! — потребовала Рахиль, приметив впереди журавль над срубом захудалого колодца. — Устала! За что мне эти муки?

— Не шуми, женщина, — не повернув головы, сказал, как сплюнул, возница. Небрежно швырнул на подол беглянке флягу с кислым вином, которое она уже пробовала за столом. Тогда ещё был рядом Чемак, тогда слуги вели себя иначе. Но сейчас она осталась одна и не понимала происходящего. — Выпей и усни. Тебе же легче!

Колодец выгорел на солнце, сер, как всякая деревина, доступная дождям и снегу. Ведёрко болтается, прутья ивы стягивают плотно подогнанные дощечки, здесь часто пускают в ход лыко и прутья, народ живёт в лесных краях, берёт, что может. И, глядя на мелкий, наверное, пахнущий тиной колодец, на россыпь гнилых яблок дички, часть которых упала в воду, Рахиль едва не разрыдалась. Вот и её жизнь такая же, мелкая, никчёмная, серая. Куда она едет? Зачем? Разве Владимир поймёт её? Разве простит? Случись выкидыш, кому она будет нужна? Раздавленная, как лягушка с рыжим брюхом, попавшая под копыта у колодца. Нет, такая поездка ей не под силу, да и не к добру, не к добру!

— Остановись! Я сказала! — нетерпеливо вскрикнула Рахиль, не привыкшая повышать голос. — Хватит. Дальше не поеду! Живот прихватило! Глупая затея... хватит, кому сказано!

Но возница уже не слушал её. Сзади подоспели всадники, чья роль Рахили неведома. Передовые осматривают дорогу, ищут броды, могут предупредить о какой-то опасности, а вот к чему заслон позади? Говорили быстро, мешая слова, и она многого не уловила, но догадалась о главном — появились преследователи. Скорей всего, посланные Владимиром. Она вздохнула, снова из её затеи ничего путного не получилось. Но с другой стороны — так легче. Хватит уж искушать судьбу, ребёнок не сливки, трясясь на колдобинах, масло не взобьёшь!

Не успела и слова сказать, как старший из приставленных к ней помощников накинул ей на плечи мешок и прижал к днищу телеги, нашёптывая:

— Лежи тихо! Ни звука, слышишь? Пискнешь — все пропадём!

Поверх мешка бросили слой сена, труха сыпалась в глаза, щипало в носу.

Колёса вновь заскрипели с натугой, хлипкое сооружение накренилось, лошади всхрапывали, с трудом преодолевая сырой грунт, и Рахиль догадалась, телега свернула с битой дороги, решено спрятаться в кустарнике, пропустить разъезд ратных. Для чего? Не понять. Если воины Владимира опередят беглецов, то какой прок скрываться? В Хазарию ведь не пропустят. Да к чему ей мешок? Как дышать-то?

— Стойте! — возмутилась Рахиль, пытаясь приподняться. — Чего испугались? Это ратники князя, моего мужа. Стойте! Хватит!

— Да не пищи ты! — Мучитель сдёрнул мешок и злым взглядом вонзился в зрачки беглянки. — Жить, что ли, надоело?! Дура!

— Дура или нет, не тебе судить! Я жена князя киевского! Боитесь, так ступайте! Мне дружинники худого не сотворят! Сама перед Владимиром отвечу!

— Ишь, мудра-то! Она ответит! А нам головы класть?! — сверкнул хищной ухмылкой возница.

— Молчите! Сдурели? — испуганно поглядел на них замыкающий, кивнув в сторону дороги. Мол, преследователи рядом.

— То-то и оно! Что головы! — шепнул старший, отпустил поводья и сноровисто опрокинул Рахиль на дно, не гнушаясь прижимать коленом её вздутый живот. Та успела почувствовать во рту мерзкий растрёпанный край мешка, принялась сучить ногами, испугавшись внезапно накатившей тошноты. Но мужчина расценил её сопротивление на свой лад и прижал ещё сильней, совсем лишая пленницу возможности дышать. Один лишь возглас вертлявой мог стоить наёмникам жизни! Голова её закружилась, поплыли фиолетовые пятна, руки и ноги окатило жаркой волной, как бывает при сильной боли или при удушье. Далее тело уже жило без участия хозяйки, совсем недолго, отчаянно боролось за глоток воздуха, извивалось под безжалостными руками. Мышцы сжимались, пульсировали, кашель сотрясал грудь, по коленям стекала горячая влага. Бесноватую держали вдвоём, душили старательно, исходя страхом, сознавая: если попадутся именно в сей миг, лишатся жизни в великих муках. Вскоре Рахиль успокоилась, и наёмники отпустили напряжённые члены, избегая смотреть в глаза друг другу. Возница принялся неистово и бестолково оттирать с ладоней рвоту, проклиная дуру бабу, а старшой опустился на колени и тихо ковырял дёрн. Скрыть тело надлежит поскорее, так почему не здесь? Жаль, брюхата, такой могилу не скоро выкопаешь! Хотя они ведь не могильщики, прикидают чернозёмом, скроют хвоей, чтоб зверьё не раскопало, и ладно!

— Скверно как! Скверно обернулось! Молчала бы, дура... — бормотал возница. — Теперь как? Куда мы теперь?

— Что раскудахкался? Ну не довезли. Так нам уж уплачено! Не пропадём! Отсидимся малость, а баба — она дура и есть. Копай глубже, жалостливый!

Ольге не судилось дождаться сватов.

Утром, как обычно, завтракали в доме князя, который собирался лично присмотреть за выдворением хазар. Владимир пред рассветом ездил к Горбаню, пришлось, уж больно муторные вещи прознал тот, распиная пленных. Кандак умолял скорей положить конец мучениям и в лицо князю прокричал: «Поздно спохватился! Гневаешься, Рахиль похитили! А кто она тебе? Она и есть петля на шее! Спроси Улгара, тот знает! Была Рахиль замужней, да убили мужа. Чемак ему брат единоутробный! Тебе её подложили, как кусок мяса, а ты и не понял! Дурак! Хочешь воли, убей её и ребёнка убей! Ребёнок — приманка в руках хакана! А ты...»

А не говорил ли Ким подобного? Предупреждал ведь, да Владимир не слышал, а теперь ищет конец непонятного мотка. За что тянуть, как распутать? Озабоченность князя не затронула лишь одного Крутобора, поглощённого своими думами, гадавшего, кого послать к Претичам. Верней всего просить Савелия. Но не обидит ли друга такая просьба? Не покажется ли издёвкой? Калеке ведь никто не улыбается, никто не делит ложе с неповоротливым располневшим проповедником, постигающим писания и легенды о божествах. Может, потому он и просиживает все ночи напролёт у лампы, разгадывая чужие письмена. Что ещё остаётся?

Горбань готовился казнить пленных и опаздывал к трапезе. Тут, за столом, порядок простой: кто пришёл, тот и снедает, кто опоздал, не обессудь. Явились Ковали, которым князь собрался поручить охрану богатых поместий, знал, хватает удальцов, что кинутся громить осуждённых, и не хотел того.

— Знаешь, князь, — улыбнулся Крутко и налил себе квасу из невысокого ухватистого глечика, поставленного перед Владимиром. — Я нынче сватов пошлю! Как думаешь, не рано?

— Вона как, — вскинул брови Владимир. — И тебя прибрала к рукам киевлянка? Ольга?

Князь задумчиво улыбнулся, отщипнул хлеба, скатал мякиш и неторопливо пожевал его.

— Да-a, всё есть у болгар, а вот хлебушка... ты что, Крутко? Крутко, что с тобой?! — крикнул князь.

Филин метнулся от двери, но опоздал.

Все с удивлением глядели на соратника, который успел подняться на ноги, вскинуть руку к горлу и завалился на пол, слепо закатив глаза, сбивая чашки, миску с тушёной подливой. Через мгновенье изо рта пошла едкая зеленоватая пена, ноги упавшего бесцельно задёргались, и на глазах у всех Крутобор умер.

— Питьё! — сдавленно прошептал Филин. — Питьё отравлено! Не троньте!

Воины стояли как замороженные, не зная, как бороться с незримым врагом, что предпринять. А князь, не плакавший даже вчера, когда лишился жены, отвернулся к стене и вскинул лицо к тёмному потолку, силясь удержать злые слёзы.

— Найдите прислугу! — распорядился он дрогнувшим, ломаным голосом. — Чтоб никто со двора ни ногой!

Приехал Горбань. Стал в дверях. Стащил лёгкую шапчонку, которую таскал в любое время года, и прикрыл ею лицо, словно едкий пар мог коснуться его носа. Ему ничего не нужно объяснять, всё и так видно.

Следом, как сговорились, явился Бочкарь. Глянул через плечо, выдохнул судорожно, вмиг побледнел, догадавшись о причине тишины, и забормотал:

— Их всех нужно... всех нужно покарать! Что им выселение? Хотим быть добренькими?! А они?! Всем надобно головы поснимать! Всех...

Прислугу нашли. Она и не пыталась бежать. Высокая, слегка сутулая девушка, еврейка, темноглазая, миловидная, осталась здесь после отъезда Рахили и никому не мешала. Заливалась румянцем, когда грубые дружинники щипали, ходила неслышно, не ела свинины, но никогда не спорила с другими кухарками. Сейчас румянец почти не разглядеть, зато жар в глазах не скрывает, смотрит мимо князя, кривит губы в улыбке, словно не человека убила, а свершила глупую оплошность, пересолив соус.

— Свежего не хочешь? — спросил Владимир и налил чуть, плеснув в ту самую чарку, что уронил Крутко. Поставил на стол.

Еврейка улыбнулась и молча взяла изделие местных гончаров.

— Будь ты проклят! — произнесла зло и махом проглотила яд.

— Да зачем?! Князь! — взмолился Горбань, запоздало сотрясая кулаками. — Узнали б, кто послал! Кто науськал! Эх, Владимир...

Князь не ответил, пока тело страстной дочери Иудеи не утихло. Стоял возле стола, прикусив губы, и ждал. Потом тяжело вздохнул и вышел из горницы, осторожно ступая.

— Зачем мне знать, кто враг? — шепнул, проходя мимо. — Когда потерял последнего друга!

Тёмный тенью выскользнул вслед, и на ресницах мальчонки виднелись смазанные слёзы, слёзы беспомощности и обиды на несправедливость мира.

Поздно вечером по приказу князя предавали огню Крутобора. Днём справляли тризну по воинам, погибшим на землях Булгарин и Византии, а как стало смеркаться, собрались к погребальному костру. Хотя хмельных не так много, тризна скорее дань памяти, чем прощальный обряд, всё же не обходилось без шума. Как правой руке не удержать левую, так и конным стражам не успеть повсюду, не усмирить хмельных воинов, что вламывались в дома торгашей и вымещали зло на хазарах. Как ни препятствовали стражи, а многим иудеям пустили кровь, разбивая носы, головы, выливая вина, нещадно уничтожая горшки и амфоры, бочки и сулеи.

Тело Крутобора уже возложили на высокий помост и готовились поджечь вязанки хвороста, как начало капать. Мелкий дождь надоедливо прорывал облака, временами припуская сильней, временами затихая, оставляя лишь незримую сырость, которую чувствуют кожей. Сейчас низких туч не разглядеть, но по усиливающемуся шелесту можно понять, что всё вокруг затянуто тяжёлой тьмой. Дождь оказался необычным, погребальный костёр никак не разгорался, и работники тревожно озирались на князя, опасаясь гнева. Но Владимир сидел молча, взгляд устремлён в никуда, и, казалось, не замечал досадной заминки.

Решили схитрить, поджигать вязанки, прикрывая их на время от ливня, для чего притащили домотканых одеял, суетились у помоста. Костёр занялся в двух местах, преодолевая дождь, распластался по хворосту, с гулом принялся пожирать поленья. Капли воды уже не мешали кострищу, ветер раздувал пламя, и жар коснулся лиц ратников.

Те, кто был ближе, прикрывались от капель и вихря, видели лишь робкие побеги пламени и дым, выедающий очи. Пламя вытянулось в жгут, стремясь нагнать и лизнуть ветер, который уже охватил всё вокруг, швыряя дым из стороны в сторону, забавляясь с огнём. Дрова затрещали, вспыхнули со всех сторон, загудели, как в доброй печи, при умело сооружённой тяге, но тела на помосте не разглядеть. Пламя гуляло на славу, но только где Крутобор? Слуги разбегались, затаптывая занявшиеся покрывала, но те продолжали тлеть, и казалось, огненные мурашки снуют по краям ткани, то прячась в траву, то вновь набрасываясь на свою добычу.

Владимир встал, отвёл руку Савелия и подошёл близко, насколько позволяло бушующее пламя, к костру. Прикрывая лицо, смежив веки, пытался разглядеть тело друга. Но нет... в костре нет ничего крупнее сучковатых поленьев, да и те становятся всё меньше, разрушаясь на глазах. Ему показалось, что костёр пахнет иначе. Тут не просто дым, к привычным запахам примешивалось что-то чуждое. Жар вынудил князя отступить. А вскоре костёр обвалился, превращаясь в неустойчивую, шипящую под дождём кучку углей. Скверный день завершился так же скверно и непонятно, как и начался... а ему предстоит решать, кто прав в споре с Калокиром. Судьба развязывает узелки, и концы нитей жгут руки. Ведь приходится признать, что готовилось убийство Владимира. А чья рука? Девушка — всего лишь звено, а кто сковал цепь? Цимисхий? Или каганат? И тем и другим он опасен. Ибо неподвластен... ибо волен.

Вода в ведёрке затянута льдом. Тёмный кричит в спину, спешит поднести горячей, согретой в печи, но Владимир уже пробил хрустящую плёнку, принялся умываться, царапая мелкими осколками лицо. Набрав воды, на время задержал дыхание, казалось, зубы растрескаются от холода, но нет, онемение прошло, можно полоскать рот. Отступив от ведёрка, нагрёб снега, который липнет к влажным рукам, и растёр тело, грудь, подмышки. Мягкого снега мало, тонкий слой на слежавшемся обледенелом насте, но именно этот слой приятно подтаивает, смачивает ступни, пока князь бегает к отхожему месту за конюшню.

В горнице охотничьего дома тихо и на удивление тепло. После морозного ветерка во дворе воздух здесь кажется спёртым и застоявшимся, но тёплым. Князь оделся, плотно обмотал ноги шароварами, шитыми на старинный лад, приходилось наматывать ткань на ноги в несколько слоёв, натянул сапоги. Охота уже не радовала, но требовалось добыть свежего мяса на пропитание. Потому и собирался с Филином и Тёмным без особых затей побродить по лесу, взяв лишь лук да короткие мечи, всё не так тоскливо в глуши.

Пили настой шиповника, жевали распаренные Саввой сушёные яблоки, обмениваясь короткими фразами, но, как всегда, Филину хотелось ясности. Принялся выспрашивать про будущее. А кто его знает, будущее?

— Сидеть зиму в лесу, понятно! — кивал Филин. — А далее что? Говорят, вятичи дань отказались платить. Бочкарь и без того лапу пригрел, а с них полушки не взял. Кричит, собирает рать![24]

Владимир не хотел разговаривать, но, отвечая, поневоле втягивался в спор.

— Бочкарь? Пусть собирает! Что мне Бочкарь?! Что вятичи? Не в них беда! Не в них. Всегда есть добрые люди, всегда есть ловкачи, что ищут, как бы на чужой спине прокатиться. Беда не в том, Филин.

Князь умолк, допивая настой. Он не мог подобрать слов, чтоб выразить свои чувства. Может, оттого, что сам не разобрался в причинах опустошительного неверия, которое лишило его сил и страсти. А без веры, страсти никто не справится с державой, потому и брошен Киев, потому и уединился князь в охотном доме, а по городу пошла молва, что захворал.

— Князь! — Сдёргивая шапку, вбежал в горницу Тёмный. — Люди идут! Много, обозу конца не видать! А ну как со злом!

Переглянулись, и Филин поспешно встал. Он всё ещё телохранитель. Вышел из дома, прихватив меч, словно оружие спасёт их от посланной Бочкарём дружины. Нет, если решатся, то ни дивные тонконогие красавцы, положившие начало табуну воинской конницы, ни клинки не помогут. Миловид на правах хозяина выбежал ранее, не веря в худое. Владимир понимал, что развязки не миновать, но не ждал так скоро. Гибель Крутобора и странная тризна не прошли даром, попытка отлежаться в медвежьем углу, где скрывали угнанных лошадей, собраться с мыслями и воспрянуть духом также не принесла успокоения.

— Вот так-то... — сказал князь, сжимая навершие сабли в ладони. — Ничегошеньки не успел. И никак не пойму, где оступился.

Он накинул тулуп, вышел на крыльцо и жадно вдохнул острый воздух, сдержал кашель, усмехнулся и побрёл к воротам, оставляя глубокие следы сбоку от расчищенной тропки. Филин и трое воинов стояли возле ограды. Тёмный распахнул створки в конюшне и выводил двух коней, видимо надеясь успеть. Зачем? Толпа уже близко. Конных мало, но, чтоб справиться с князем-отшельником и его охраной, хватит. Однако ж пеших необозримая река. Откуда столько? Да ведь это не рать. Не воины. Взгляд не находил ни щитов, ни копий, ни дубья на плечах.

— Погоди, — сказал князь и протиснулся меж своих, наперёд. — Горожане? Чего их согнали? Что творится-то?

Не доходя до ворот, толпа повалилась на колени, кто крестился при этом, кто просто снимал шапку, кланяясь князю до земли, вернее до снега, в котором и дороги не разглядеть, лишь глубокие ямки старых следов, тропа к укромному жилищу.

Гибель друга явилась для Владимира ударом. Он и сам не знал, как могло случиться подобное. Вроде не в первый раз. Скорей всего, причиной время несчастья. Когда убивают в бою, когда стоишь рядом и видишь ненависть, переполнен тёмными чувствами, страстями, всё воспринимается иначе. Но дома... вернувшись в Киев, сбросив кольчугу, а вместе с ней и готовность к любому исходу, он обмяк. Да, да, обмяк, позволил себе расслабиться, радоваться мелочам, нестись с горы на санях, как в детстве, упиваясь каждым мгновеньем жизни. И упасть! Удариться о твердь, так что дух вон, так что звон в ушах и тошнота... а рядом пустота и безжалостное небо.

Он до сих пор не оправился. Глядел на толпу, готовясь принять любое зло спокойно и безмятежно. Ему казалось, что худшего зла уже не бывает. Ведь все его усилия порушены. Вся жизнь — нелепица. Цель обманула, показалась и пропала, как рыба, мелькнувшая в глубине, сорвавшая непрочную жилку, унося и наживку и драгоценный крючок.

— Здоровья вам, горожане! — ответил князь на поклон и шагнул вперёд, выискивая в толпе главных, стоявших на челе, неведомо зачем собравших толпу. — С чем пришли? Кто скажет? Да поднимитесь же!

Но толпа не спешила вставать. Всадники, в которых князь узнал городских стражей, дружинников-киевлян, не замешанных в смутах, держались по краям, спешились и ожидали разрешения странного сбора. Оружия и стрел неприметно, и по всему видно, народ пришёл просить милости.

— Челом тебе, князь, — громко, напевно проговорил старший, подняв голову, присматриваясь к Владимиру. — Прости нас, неразумных. Не гневайся. Просим тебя, великий князь киевский, вернуться в город! Дать людям наряд!

Владимир оглянулся на Филина, пожал плечами и кивнул. Вот, мол, как, а мы всполошились. Филин усмехнулся, но рука так и осталась на рукояти, ибо предугадать дальнейшее трудно. Слова всегда говорят ладные, а что за ними?

— Встань да скажи толком, — посоветовал Владимир, стараясь узнать мастера. Среди просителей нет ни знатных дружинников, ни тысячников, ни купеческой верхушки.

— Что говорить, княже? Негоже оставлять детей без родителя, стадо без пастуха, город без государя. Много зла сотворено в городе, много в чём повинны мы, всё сообщество повинно, потому и пришли. Прости, князь. Хотим тебя в Киеве! — Мужик вскинул руку, и его клич подхватила толпа. Кричали как-то зло, упрямо, жёстко, сговорившись не отступать, добиваться согласия князя на возвращение. Словно он один мог изменить жизнь к лучшему, словно с ним жилось счастливо да вольготно, а без него — невмоготу.

— Без пастуха, говорите?! — Князь прищурился. — А управится ли пастух с несметным стадом? Один? Без помощников? Когда в стаде десяток упрямых баранов, что ведут в разные стороны! Как совладать со стадом, без сторожевых псов?! Или вы не знаете, что всех моих друзей постигла злая участь?!

Толпа слушала его голос, приподнимая головы. В передних рядах мужчины, но далее видны женские платки, нарядное шитьё по замше, алые колпаки. Владимиру показалось, он узнал Ольгу, невесту Крутобора. Странное событие взбудоражило обитателей охотного дома, но отшельник не мог согласиться с просителями. Умиление делу не поможет.

— Сколько раз горожане противились доброй воле? Не пойму, чего хотите? Кличете меня, а служите Митяям да Бочкарям?! Кто станет мне опорой?! Или не знаете, что все приспешники — воры?! С кем я должен ладить?!

— Князь, прости нас, мы тебе верим! Тебя просим! — кричал народный глашатай. Да и другие голоса слышались, кто успевал найти слова верные, тот и высказывал, спор тянулся долго. И разрешили его опять же воины. Филин да его сотоварищи.

— Кто из вас станет со мной в трудах и походах?! Кто готов служить верно, забыв и дом, и семью, и... — Князь не досказал. В первые ряды горожан влились его воины. Телохранители и Филин, и даже малец гридень встали на колени, молча присоединяясь к толпе. Савелий подмигнул, понукая к решительности.

— Ну, смотрите! Вам поверю! Слышите! И с вас же спрошу! Иначе нам державы не поднять!

Князь решительно пошёл к домику, махнул рукой, призывая своих, и довершил, не оглядываясь:

— Вставайте! Добились своего... пожалеете, да поздно будет!

У города, у распахнутых ворот, князя встречал Бочкарь. Знал о горожанах, доложили о ходоках, ведь выходили затемно, стража видела. Горбань рядом, да всё ж наособицу, не подошёл вместе с племянником воеводы, стоял, пока князь не подозвал. Обоз просителей ещё только показался вдали, а князь с наместниками, со старшинами уже обсуждали, где и как собраться.

— Не люблю горлопанов, но всё же сзывайте вече! — решил князь и пояснил: — Народ требует, доведётся потерпеть!

— Князь! Напраслина это! — сказал Бочкарь и оглянулся к Ковалям, словно они могли одним словом устранить все обвинения. Словно Ковали легко уберут все камни, брошенные в его огород. — Что может знать толпа? Может, сперва сядем да потолкуем?

Владимир заметил, что беспокойство ставленника отнюдь не беспричинно, ведь никто ещё и словом не обмолвился о мздоимстве Бочкаря, а он спешит отводить наветы!

— Добро. Сзывайте завтра! — Владимир никуда не торопился и легко согласился обсудить дела в кругу старшины. — А нынче поужинаем скромно да выспимся как следует, нам бы ещё с банькой успеть, да, Филин?

Глянул на Горбаня, стараясь угадать, прознал ли что жнец слухов и сборщик вестей, но по лицу мастера тайных дел ничего не прочесть.

Горбань тёмен. Пришёл от Претича. Изменив Рогволду. Так? А вскоре стал нужным Владимиру. Нужным, как никто.

Иногда князь задумывался, а не мог ли сам Горбань изменить? Мысли его никому не известны. Здравый рассудок подсказывал одно: Горбаню и без того довольно власти, — но страх, невольный страх, возникающий у каждого, кто общался с молчаливым темником, нашёптывал другое.

Сели у пустого стола. Пока соберут вечерю, можно всё обговорить меж собой. Бочкарь принялся рассказывать: о дани, о поездке по городам и посёлкам, о вятичах, о нужде покарать упрямцев и восстановить правду. Но его слушали невнимательно, казалось, всем известны старые болячки. Затянулось, ну и ладно, чего ковырять да выдавливать сукровицу?

— Ты скажи коротко, — перебил князь, замечая, что время уходит впустую. — Что с людьми? Почему народ тебя не хочет? Завтра крикнут — карать! Так надо ж знать, отчего?

— Ты сам знаешь, кричать у нас любят! — недовольно скривился Бочкарь. — Кого хвалили, когда? Всё только покойников! А сосед всегда плох! Нет за мной греха! Если что сделал не так — значит, не умел иначе! Про казну не слушай, князь! Церковь строить позволил, было, но там не так много положил, лишь бы с христианами примириться! Всё же воевать вместе, плечом к плечу! Вон вятичи...

— Будет! — поднял руку Владимир. — Что казначей скажет? Давай, Грачик! Как есть, так и скажи!

— Не могу, — ответил испуганный Марк и опустил глаза. — Казну, что Бочкарь привёз, не видел. Сам тратил, сказал: не моя печаль!

— Так! — удивлённо принял Владимир. — Говоришь, крикуны виноваты?

— Князь. Для того и взял казну, чтоб не отвечать за чужие проступки. Всё, что есть, завтра сочтёте, сам увидишь, краж не было. Верно, Ковали? Вы ж тому свидетели?

Не успели Ковали подтвердить сказанное, как Горбань кашлянул в кулак и уточнил:

— Чему свидетели? Ты дань оборотил в деньги, в серебро, а кто знает, как и с кем сговаривался? Пушнины нет, мёда нет, всё скинул, лишь бы бренчало! Кто узнает, сколько к рукам прилипло?

— А не знаешь, так к чему наветы?!

— Не знаю, ибо так тебе выгодно. Без свидетелей промышлял?

— Ладно. Не спорьте. — Князь примирительно поднял ладони. — Люди соберутся, купцы не дети, всё узнаем, если нужно!

— Он узнает! — усомнился Бочкарь. — Его ж боятся, как дьявола! Кто с ним поспорит? Горбань весь город разбередил. Всё ищет крамолу да измену!

— А ты не изменяй! — усмехнулся Горбань.

— Хватит! — Князь прихлопнул по столу. — Это и все беды? Всё остальное гладко?

— Откуда гладко, князь? Коль у Горбаня полгорода вороги?! Люди потому тебя и звали, что боятся жить! Нет жизни в городе! Нет покоя!

— Кто растащил казну, те и боятся! Тем нет покоя! А тебе пуще других, ибо знаю, сколько ты привёз! Другое дело, сколько там осталось! Ума не приложу, как думаешь князю глаза запорошить!

Князю надоел бесцельный спор. Он прекратил разговор и отпустил Бочкаря, велев завтра дать отчёт по истраченному. Чтоб выйти на площадь, к людям, зная доподлинно, что и как сделано наместником.

Меж тем истопили баню, на столе тесно от холодных закусок, лепёшек, слоёного сала, кислой капусты. Пиво князь отверг, потребовал чистой воды, хотя и видел, как напиток пробовали, прежде чем подать на стол. Проверяли, нет ли в нём отравы.

— Что Горбань? Не уживёшься с Бочкарём? — спросил Владимир, предлагая соратнику присоединяться к вечере. Тот помотал головой, отказываясь:

— Сыт, князь. Недавно ел. Это вы изголодались в лесу. А Бочкарь княжить вздумал, как же с ним ужиться? Ты париться будешь, а он кинется золото собирать, где в долг, где с угрозами, чтоб тебе показать, будто не похитил. Не верь! Вели, и завтра же тебе всё расскажут!

— Кто расскажет? — не понял Владимир.

— Вели голову снять укравшему да половину отдать доносчику! И всё, что украдено, будет известно! Сами прибегут, сами расскажут! Обещай сохранить жизнь, в ногах валяться будут! Да оно и проще. Когда воры меж собой перегрызутся, нам легче!

Владимир покачал головой и спросил:

— А ты? Тебе что же, деньги без нужды?

— Отчего же. Я беру с тех, кого поймаю! Мало смутьянов у нас? Мало злоумышленников?

Филин подтвердил:

— Да уж слыхали!

Князь выпил воды, поднялся и распрощался с соратниками:

— Ну, добро. Собираемся утром. Горбань, проследи, чтоб нас тут не придушили в первую же ночь! Филин к рассвету обещал сотню подтянуть... Да, постой. Об отравлении ничего не прознал?

В горнице остались лишь телохранители и Горбань, поэтому он признался:

— Прознал. Только взять не сумел. Девке яд дал купец хазарин. Но выехал без товара, и не в Итиль направился, нет. В Византию. Скажи, зачем купцу ехать в Константинополь без товара?

— Зачем? — повторил наивный Филин.

— Может, за долгами? Торговать-то теперь не станет! — Горбань развёл руками и, прощаясь, повторил: — За долгами. Жаль, мы ему не отплатили, жаль.

Баня просторна, а всё ж тесная. Парились вчетвером, двое на полках, третий с веничком, а один следит за теплом, подкармливая прожорливую малиновую гору угольев. Понятно, что истопник меняется, как кто-то выскочит из баньки, чтоб малость охолонуть, поваляться в снегу или посидеть в предбаннике, глотнуть прохладного пивка, другой ложится на полку, постанывая от жары, от прикосновения к горячей кромке досок. Воды не жалели, печь раскалили как следует, пар густыми клочьями вываливался наружу, в темноту, согревая морозную ночь.

Винить некого. Коли князь не смекнул, к чему клонится, так чего спрашивать с подручных? Филин выскочил в снег, горячий и утомлённый, упал в сугроб, выбирая не измятое снежное покрывало, и, с трудом привыкая к темноте, разглядел поспешающих к бане воинов. Угорелый, распаренный, всё же смекнул, клинки-то у ратников наголо!

— Измена-а-а! Князь! — кричал как оглашённый, распахнув дверь. — Беги-и!

Он же встретил приспевших ратников, задержал на малый миг, отмахиваясь куцей кочергой, у самых дверей, у порога.

Кто знает, как виделось дело убийцам, как они намеревались сладить, когда прокрались с задворков. Шестеро уже подбежали к бане, трое с копьями спешили во двор, чтоб придержать лишних свидетелей на время злодеяния. Голые мужики, из которых один — гридень, не проливший ещё крови, казались лёгкой добычей. Да она и была лёгкой. Соседи и присланные Горбанем стражники появились много поздней. А здесь счёт шёл на мгновенья.

Оружия всем не хватило. Филина упокоили первым, но его кочерга на время спасла других. Князь с Тёмным успели взять сабли, Куцай разминал кисть мечом, защищался кинжалом. Одежда так и осталась в предбаннике, потому ноги скользили по снегу, пятки резало примороженным ледком.

Владимир мельком подумал, что более глупой смерти не сыскать. Надо же, великого князя найдут с голой задницей, с подрубленной шеей, словно ощипанного петуха. Кто там из философов сравнивал человека с петухом?

Надеяться не на что. Тело после парной, после утомительной жары плохо слушается, оно раскисло и кажется медленным и неповоротливым. Глупый малец вылез вперёд, свалился под ноги врагу, что оказалось весьма успешной случайностью, об него споткнулись, один наёмник упал, второму Тёмный подрубил ногу. Нечего надеяться на милость, парнишку тут же несколько раз прокололи, и он сжался в клубок, по-детски поджимая колени к груди.

— Смута-а! — орали во дворе, но это было так далеко, что князь даже не старался разглядеть охрану. Пятеро воинов сжимали кольцо, а против них лишь двое. Имея оружие, могли стать спиной к спине и выдержать какое-то время, но не сейчас. Сейчас приходилось пятиться, полагаясь лишь на себя, танцевать перед врагом, выдёргивая одного вперёд, чтоб другие теснились сзади, но и эти уловки отвлекают врага лишь на миг. Стоит оступиться, поскользнуться ноге, как противник настигнет и тогда... уж сумеют разделать тушку. Негожее сравнение вновь проскочило искоркой, отвлекая от посвиста стали, и Владимир ощутил злобу. Не страх, не сожаление, а злобу! Для того ли он прошёл тяжкими путями, скитался, воевал, терял близких, чтобы зажравшаяся плесень приколола его на снегу, нагого и беззащитного? Да отчего беззащитного? Малец, паренёк пятнадцати лет, погиб, но хоть одного покалечил, хоть одному подрубил ногу, а он?! Ждёте, черви? Ждёте моего падения? Он намеренно вскинул ногу и охнул, словно подломив стопу, присел и — вместо торопливого шага назад — прыгнул вперёд. Ушёл под руку воина, ударил снизу и столкнулся с другим, не успев даже вскинуть клинка. Но ненависть уже вскипела, подобно разогретому вареву, пролилась, зашипела на жарких углях души. Они сплелись в клубок, упав на снег, коротко и неловко вонзая сталь в противника. Преимущества меча в ближнем бою сомнительны, сабля вертка, но ей нужна скорость, движение, а у барахтающихся борцов нет ни пространства, ни возможности нанести удар. Едва хватка чужой руки ослабла, князь резко вскинул саблю и ударил в низ подбородка, набалдашником рукояти. Голова мотнулась назад, и враг, стоявший над ним на коленях, с вскинутым для последнего удара мечом, сник. Свалился мешковато, роняя клинок, закатывая зрачки.

Встать князю помогли набежавшие стражники. Только столкнув противника, князь понял, что ещё раньше того пробила стрела, оттого и ослабел нападавший, оттого и сломался. В темноте стреляют редко, только в самых крайних случаях, но здесь, у распахнутой двери бани, фигуры сражающихся освещены тёплым рыжим светом, и стражники решились. Стрела побыстрее достанет!

Вся схватка заняла краткое время. Но посекли парильщиков добротно. Филина насмерть. Тёмный едва ли выживет. Куцаю довеку быть одноруким, залил кровью сугробы, пока наложили тряпки да перетянули рану. А князя, хоть и живого, но порезанного всюду, грудь, живот, руки, всё посёк меч, утащили в дом, высказывая самые добрые пожелания. Их послушать, выходило, что он ныне так здоров, как никогда, а для полного счастья не хватает стрелы в хребте!

Ночь ещё не началась, а во двор ломились соседи, к ограде сбегались вооружённые дружинники, и зрела смута! Никто никому не верил, требовали вызвать князя, чтоб услышать правду из его уст! А кто вызовет? Кто решится тащить квёлого на потеху толпе? Мало ли умных, стрелу пустить недолго, да и как понять, что на уме собравшихся? Чьи они? Город всё больше тревожился, гудел, распадался на враждующие лагеря! Сновали всадники! Горбань стягивал к подворью свои сотни, но появился Бочкарь, и едва не вспыхнул пожар сечи. Сложить мечи наместник отказался, а оружного к князю не пустили.

— Что там? — спрашивал князь, порываясь подняться. Но его успокаивали, удерживали, отговаривались пустыми словами. Наконец появился Горбань. Ответил.

— Одного взяли живым, двоих успели допросить, пока дышали, — доложил он князю. — То люди Бочкаря. Самолично послал! Но не признается. Вывести убийцу, чтоб народ услыхал правду?! Как думаешь?

Князь не ответил, сел на ложе, подождал, пока слабость и круги перед глазами рассеются, позвал телохранителя и велел:

— Дай рубаху! Всё одно уж. Порты, сапоги. Да кожух просторный. — Потом сказал Горбаню: — Выведешь, как я велю. Много твоих людей? А? Сумеешь город прополоть, так, чтоб... так, чтоб не страдали невинные? Отдели зёрна от плевел! Обещай доносчику половину! Обещай виновному жизнь! Пусть сложат оружие. Снимай только самый верх! Саму плесень с кадушки!

И князь вышел к народу. Вышел в темноте, велев не зажигать огня, и в грозной тишине обратился к киевлянам, укоряя за коварство. Говор стихал, словно волна катилась по головам, уже и отдалённые прислушивались к речи правителя, старались убедиться, не обман ли?

— Вы меня звали для порядка? Или чтоб убить?! Кто клялся в верности? Где ваша помощь, люди?!

Следом, повинуясь Горбаню, вынесли измытаренного наёмника. Тот упал на колени, повторил слова об измене, указал на Бочкаря!

Толпа, до той поры питавшаяся слухами, вобрала в себя гневные искры. Горбань не мог докричаться до людей! Владимира поспешили увести. А возле княжеского двора началась сумятица. Бочкарь и его соратники биты в первые же мгновенья, простолюдины, искавшие виноватого, получили ясное указание — вот ворог! Но стихийный погром не так легко остановить! Да никто и не останавливал. Подручные Горбаня сновали в толпе, подсказывая, где скрываются злоумышленники, направляя возмущение в нужную сторону. И массы кинулись к дворам верхушки, не разбирая, кто прав, кто виноват, калеча слуг и родственников, сжигая амбары, растаскивая добро, уводя коней и скотину. Кто мог остановить людей?! Власть? Дружину не успели поднять, а сотни Бочкаря, узнав о гибели старшины, поспешно рассеялись. Ковалей тоже не пощадили, горячая рука — она и есть горячая. О мстительности молчаливого Горбаня наслышаны. Противоборство без воеводы на челе, без Бочкаря, обещавшего скорый и щедрый раздел Киева, — бессмыслица. Каждый спешил укрыться, надеясь сохранить хоть ту малость золота, что досталась в последний момент, в глубине души подозревая, что эти богатства могут обернуться смертельной бедой!

Утром глашатаи призывали народ к спокойствию и тут же вторили за Горбанем об измене, о милости князя, который дарует жизнь сложившим оружие, о выплате доли каждому доносителю! Доли? Ан нет, половина неправедного богатства отдаётся указавшему вора, половина расхищенного — доносчику!

И полетели головы! Доносы и поспешный раздел имущества ворогов стали лёгким способом нажить состояние. Проверить, найти вину не так просто. И кто признает вину, если мужи гибли с оружием в руках? Убит расхититель, и вся недолга! Нескольких наговорщиков уличили во лжи, но о том не говорили, а вот о богатстве Горбаня, его приспешников и новых слуг князя, преданно послуживших в банную ночь, о которой стали говорить — кровавая баня, знали в каждом доме, в каждой избе, в каждом закутке. С окраин приезжали хитрованы, доносили, что в деревушке укрылись люди, и просили позолотить ручку, ибо даже забитому крестьянину ясно: честный человек не станет укрываться!

Владимир хворал. Потерял много крови, лихорадка напала, потому долго пролежал в бреду, путая действительность с маревом жаркого сна. Над ним склонялись старухи, мяли спину и давили гной из ран знахари, но здоровье возвращалось не так скоро, как покинуло. Вспышка гнева, которая подняла его ночью, заставила свершить непродуманные шаги, сменилась апатией, безразличием. Даже вид собственной крови, испачканных гноем тряпок не беспокоил. Смерть казалась совсем не страшной. Ибо и жизнь его нынче мало чем отличалась от небытия. Сон, бред, краткие беседы с ведунами, снова провал в темноту.

«Если ты жаждешь того же, что и всякий встречный-поперечный, то почему бог станет помогать тебе? Чем твоя власть лучше, чем владение Глеба? Единство народа? Да, это цель, но каким путём? Сдирая две шкуры? И что в итоге? Новый князь, роскошь приближённых и нищета снизу? Зависть, интриги, восстания, заговоры?» Кто-то мудрый старался достучаться до Владимира, являясь во сне в образе Кима, но князь знал, что Ким давно уж погиб, а с этим, похожим на зыбкое отражение в ручье, вступал в беседы, спорил, советовался. Эта фраза, как и образы ночных кошмаров, повторялась часто, слишком часто, словно жар заставил вытащить скрытое в дальних уголках памяти. И теперь эти куски привычны, как заговоры лекарей, как свечи в углах комнаты.

Владимир пил воду, удивляясь боли в горле, и снова вспоминал своё наивное стремление властвовать, обернувшееся нынешним бессилием. Как давно он был сослан в Атиль, как давно Ким предсказал ему княжество в Киеве, и он спешил! А нынче всё вернулось к исходной тропе.

«— Научи!

— Но чему? Ты не ведаешь, чего не хватает в походной сумке. Вспомни, как становятся охотниками. Мало желать завладеть пушниной! С детства мальцов натаскивают, как щенят, ставить силки, читать следы, да и стрелять! Добрый охотник пройдёт по лесу неслышно, шаг его лёгок, тело скользит меж ветвей, а всему учат, учат несмышлёнышей, по крохе. Учат ходить, не расплескав чарки с водой на плече. Чтоб стрела не дрогнула. Чтоб не спугнуть. Да что там... Всё начинается с первых шагов. У тебя есть мечта, а как к ней подступиться? Ты не знаешь, с чего начать! Плутаешь. Доведётся постигать всё, всё от простого до самого сложного!»

Странно. Отчего он не погиб раньше? Когда были живы друзья? Куда торопился? Что виделось более важным? Только на пороге смерти, ступив одной ногой в Навь, он вспомнил о сути. Не поздно ли?

О событиях в городе не рассказывали, да он и не спрашивал. Горбань заверял, что всё спокойно. Угрозы нет, миновало смутное время. Лишь через месяц князь стал подниматься. Да и в том повинны слуги, не углядели, пропустили Ольгу, дочь опального воеводы, она и рассказала о страшном всевластии Горбаня, о скорых дознаниях, о сотнях доносителей, оклеветавших соседей ради серебра! Город, славный Киев, стал лакомым куском в зубах хищников, и те никак не успокоятся, выискивают всё новые и новые жертвы.

«Останови их, князь!» — умоляла Ольга. А он лишь бессильно кивал...

Потом привели Тёмного. Выжил малец. Выжил. Слаб ещё, едва бродит, шатается, но готов вновь занять место за спиной князя. Уж он не предаст. Силушки мало, но прозорливости хватит на двоих. Скоро постиг начала ратного дела и тайных приёмов, на своей шкуре понял, почём фунт лиха.

Здоровье возвращалось медленно. Но каждое утро князь принялся объезжать город, постигая правду о ночном пожаре, что тлел до сих пор. Так тлеет торф под слоем мокрого пожарища, под грязью и мягкой коркой. Князь останавливал исполнителей Горбаня и не раз высказывал недовольство жестокостью. Но кто его слушал? Предоставленный самому себе, утративший реальную власть, он начинал догадываться, как непроста история переворота. Ведь кто-то сумел вывести просителей в захолустье, где правитель отдыхал от суеты мирской, кто-то подсказал горожанам? А Бочкарь? Отчего так глупо погиб? Отчего явился на расправу, не ожидая беды? Признание наёмника? А что ему оставалось? Пытками многого добиваются, но не всему можно верить.

Да, племянник воеводы любил золото, но разве другие бескорыстны? Чем лучше нынешние слуги того же Бочкаря? Тугодумов Ковалей? Даже Третьяка подмели, за компанию! Снесли голову, едва заикнулся о правде! И Горбань не одёрнул, не остановил! Почему?

Князь видел, кому выгодно случившееся.

Горбаню.

Вспомнил слова о богатстве, мол, мне довольно того, что беру у ворогов. Нет, лукавство. Не довольно! Всей власти хотел дознаватель злых тайн и скрытых умыслов и получил. Получил? Неужто?

Вскоре всё стало на свои места.

Утром воскресного дня, спускаясь к рынку, князь углядел распахнутые ворота, услыхал шум. Погром и разграбление всегда сопровождается воплями женщин, кровью, писком детворы и угрюмым молчанием соседей, успевших убедиться в жестокости судейских. Впрочем, можно ли именовать слуг Горбаня судебными исполнителями? Всё дознание и весь суд вершится в подвалах, и кем выносится приговор — неведомо!

— Князь! — выбежала навстречу простоволосая хозяйка, прижимая к груди плачущее дитя. — Князь! Чем провинились?

С улыбкой виноватой и в то же время злой, негодуя на крикливую жертву, поспешал один из погромщиков, Владимир даже вспомнил его — Кирилл. Два десятка воинов клялись ему в верности там, на заснеженном двору охотничьего дома, обещали служить верой и правдой. Вот какова их служба — таскать за косы женщин да грабить оговорённых?

Муж её, однорукий калека, уже сидит возле крыльца, утирая кровь, лёгким ручейком стекающую с лица, рваные порты, разбит также лоб, но хозяин ещё не замечает боли. Тупо глядит перед собой, недоумевая, отчего ноги не держат. Над ним исполнитель. Из дома выносят самое ценное, складывают горкой на распластанный овчинный тулуп. Но добыча смешна. А выведенные из конюшни животные вряд ли нравятся самим погромщикам — две лошади и пара овец, да и те не слишком упитанны. Не много наворовал враг. Но пришельцев то не смущает, боль человеческая стала им привычной, как и крики о несправедливости, как и сопротивление, жалобы, стенания. Кричат все. Через то нужно пройти, а вечером каждый получит свою горсть медяков, а может, и серебро. Вечером пьют пиво, похваляются перед собратьями скорыми утехами, не любовью, нет, животной страстью, какая может быть любовь меж грабителем и загнанной жертвой, уступающей только ради детей, ради того, чтоб несмышлёныши не погибли с голоду! Вечером всё становится прошлым, лишь монеты бренчат в расшитом бусинками кошеле! Монеты и власть — вот истинная добыча, награда для мужа и воина!

— Чем провинился? — спросил князь и спешился. Он узнал в покаранном расхитителе, в изменнике воина, с которым ходил на Булгарию, видно, там от византийского меча пострадал ратник. А сейчас?

— Кто указал на него? — повторил князь, подойдя к горе немудрёного скарба.

— Указали! — усмехнулся Кирилл. — Я и указал! Сей муж врагов укрывал. Ныне они далече, да он не скрылся! Куда ему с дитём! Калека, не калека, а детей настрогал!

— Вы вот что... — Владимир запнулся от волны гнева, удивляясь силе зла, подкатившего к горлу. — Вы ступайте отсюда! Оставьте его! — Голос задрожал, как натянутая тетива, ждущая стрелы, вот-вот сорвётся.

— Великий князь! — громко и радостно, если Горбань может говорить радостно, произнёс возникший рядом правитель тайной канцелярии. — Стоит ли беспокоиться? Кто шепчется за спиной, не станет другом! Нынче признается, что скрывал беглецов!

Он вышел из дома, вертя в руках несколько монет, всё ещё хранящих мучную белизну. Прятали в муке, да не сберегли. От сих проворных разве утаишь?

— Оставьте их! — повторил князь и положил руку на рукоять сабли, с которой он пока ещё не слишком ловко управлялся. Пробовал по утрам заниматься, разминать члены, вспоминая отца, но не удавалось восстановить прежнюю подвижность. Болезнь высосала силы. Его движение заметили, телохранители выдвинулись вперёд, недобро глядя на погромщиков.

Горбань кивнул, сказал что-то неслышное, утихомирив своих, подошёл к Владимиру и так же тихо, на ухо процедил:

— Зря! Зря, князь! Береги здоровье! Что дома-то не сидится? Чего тебе не хватает?

Но для соседей, для любопытствующих, заглянувших во двор, громко высказал иное:

— Князь милует смутьяна! Велика доброта его... Уходим!

Стражи тайной канцелярии поспешно вышли за ворота, оставляя всё как есть, скотину среди двора, вещи на мёрзлой земле, пришибленного калеку у распахнутой, провисшей двери.

— Ах, так вот где место князю?! — повернулся вслед Горбаню Владимир. — Сидеть, не высовываться?!

Сказал громко. Слишком громко. Привлекая внимание телохранителей и стражников, складывающих на возок тяжёлые дубины, которыми выламывали оконца.

— Зачем тебе лишние хлопоты, князь? — обернулся Горбань. — Оставь нам грязную суету, тебе же легче!

Владимир сел верхом, кивнул и, думая о своём, молвил:

— Поехали!

Спускались к рынку, не решаясь тревожить князя, зло покусывающего ус. Тот внезапно остановил телохранителей и приказал:

— Поднимаем малую дружину. Тёмный, скачи к нашим, сам знаешь верных. Сейчас же! Пока не опоздали. Три сотни даю тебе, но Горбаня взять живым! Сотню к воротам, чтоб никто не выскользнул из города! И быстро, быстро! Мне не нужны побоища! Горбаня скрутить довольно и десятка! Если сделать тихо. Важно — не упустить!

Тихо не получилось. Взять-то взяли, но крикливых доносителей, позабывших разницу между воинами и погромщиками, уверовавших в свою силу, крошили десятками. Никто не жалел скороспелых сотников. Воины, зная о жестокостях тайной власти, пользовались случаем укоротить загребущие ручонки. К ночи тайную канцелярию прикрыли. Владимира потревожили в связи с нехваткой места в городском остроге.

— Заприте в конюшню, — отмахнулся князь. — До утра доживут, и ладно. Там разберём, кто чего стоит! Мы их расколем теми же щипцами. Скажите всем: кто покается в самоуправстве и ложных доносах, будет жить! Вот мы и поглядим, какова цена их дружбы!

Но всё ж без правителя не обошлись. В темницах выискали Калокира, живого. Открылось ещё одно злодеяние Горбаня. Успел посланник побывать в руках тихого дьявола. Владимир приехал освободить пленника и искренне извинялся:

— Прости, болел. Удивлялся, что ты не заходишь, но полагал — занят.

— Бог с тобой, князь, — вяло отвечал Калокир. — Уцелел ты, уцелел я. Признаюсь, не надеялся.

Владимир хотел о многом расспросить посла, но понимал: не время. Посол заметно волновался, что-то тревожило византийца, хотя он и пытался держаться. Только пил неумеренно. Обильно потел, но никак не мог оторваться от фляги. По нему незаметно, что Горбань терзал, но ведь пытки бывают разные, можно и жаждой заморить человека.

— Погоди. А не хазары ли замышляли тайное? Или столковались? Дальние против нас?

— Думаешь, Византия столковалась с хаканом? Оно не лишено смысла, но разбойники плохо ладят. Где жёсткая рука, которая прижмёт их, заставит служить одному господину? Где такой владыка? Цимисхий-то умер. Молодые ещё беззубы.

— А что хотел Горбань? Что требовал?

— Ты удивишься — дознавался, какова судьба купца, что сбежал в Константинополь. Уж как я хотел узнать, кто его золотом одарил! Но не порадую. Твой отравитель найден мёртвым. Воздалось. В первый же вечер, едва приехал в столицу, зарезали как барана. След оборвался. Теперь уж не узнать.

— Зачем же Горбань терзал тебя?

— Не верил. Ему кажется, столица как большая деревня, все знают правду о каждом преступлении. Если бы... Глупость, конечно, чего только не плетут пустозвоны. Вон, клялись, что патриарх Полиевкт и Цимисхий погибли от одной и той же хворобы, а сладу с заразой не нашли даже умнейшие врачеватели. И сразу потянулись сплетни — колдовство! Думаю, это несерьёзно. Всегда страшит непонятное.

Владимир велел отвезти Калокира к ведуну, тот знает, чем лечить тело, и приглядит за послом, чтоб более худого не случилось. И без того чувство вины легло на душу тёмным облаком. А всё Горбань. Чего ему не хватало?

В подвале, в гнезде владыки тайного мира, сухо и тепло. В камине трещат дрова, дым поднимается по каменным стенам и далее, прокладывая чёрную тропу по потолку, лепится чёрными осиными гнёздами к балке, выносится в недосягаемое мелкое оконце, схожее с бойницей. Инструменты палачей, щипцы, колодки, побуревшие от крови молотки валяются на полу, горочкой.

Владимир наскоро ознакомился с острогом, осмотрел хранилище, которое соорудил верный слуга. Серебро, золото, украшения и богатое оружие — чего здесь только нет.

В одной коробке, старики с такой ходят по малину, собраны серьги. Серьги воинов, не женщин. По традиции единственный сын или последний уцелевший наследник носил серьгу, вот они-то и собраны в малой коробке, схожей с лукошком. Сколько же родов пресеклось здесь? В руках палача?

Владимир покачал головой и открылся Тёмке:

— Казнить и миловать, пытать и выведывать скрытое, вот талант Горбаня. Служил Рогволду, изменил. Служил Претичу, кинулся ко мне. А я и доверился... когда ушли из Киева, Горбань помогал чужакам устранить смуту, выискивал измену, выжигал зачатки непокорности. Не один, ясно, не один. Делил добытое добро с хазарами. Кто ратился в далёкой Булгарин, кто наживался в Киеве.

Гляди, как сложилось. Мы изгнали хазар, и снова Горбань опорой, жестоко карает наёмников. Вчера вместе громили смуту в городе, а нынче казнит соратников. И даже тени сомнений нет, верно? Следом смели Бочкаря. Снова Горбань крепнет, прибирает к рукам власть. Ещё чуток — и моя череда... чудо, что удалось опередить.

Тёмка не успел ответить. Привели Горбаня. Развязали, бросив верёвки на пол, но следили за пленником.

— Не боишься? Говорить при них-то? — спросил он и кивнул в сторону телохранителей. — Или думаешь отныне жить без тайн? А? Глупости, князь. Дознание всегда нужно, всегда есть злой умысел, и потребны слуги, что не боятся грязных дел. Убрал меня, а кем заменишь? На кого обопрёшься?

Горбань сел на пол, протянув замёрзшие руки к огню, подмигнул телохранителям, что не спускали с него глаз.

— Страшно? Нынче меня карает, завтра — ваш черёд! Моя вина лишь в одном: служил верно, знаю много! Что? Не правда? Кто спас его месяц назад, как не я? Кто?! Вот великий князь и отплатил мне за добро! За верность!

— Лжёшь, — стараясь оставаться спокойным, сказал князь. — Спасли люди. Порушили твой замысел. Вспомни, что обещал Бочкарю!» Думал сковырнуть одним ударом и его, и меня? Хитро, да не сложилось. Мальчонка помешал! Филин помешал! Погиб, а меня спас. Вот как! Бочкаря ты убрал, ловко смахнул, но не один Бочкарь знал об уговоре! То-то ты лютовал, вылавливая приспешников! Какое — служил? Нет, ты следы заметал! Признаю, моя вина, много власти тебе доверил!

Горбань прищурился, глядя на огонь, и ответил, подавив зевок, словно более всего хотел сейчас уснуть:

— Власти много не бывает. Сам знаешь. Потому ты и стянул Русь под Киев! Да и здесь не остановишься. Хлипковат чуток, но удачлив. Скоро поведёшь рать на Византию. Или на Хазарию. Найдёшь, кого потеснить! Жаль, не успел тебя удавить. Поверь, уж я-то сумел бы развернуться! В страхе — сила! В страхе! А то ёрзаешь, как ссыкушка, и греха хочется, и боязно подол замарать сукровицей, мамка заругает! Что ты мучаешься? Вера, народ, добрая воля... Я любого бога выжгу напрочь. Мне что Перун, что Христос — всё едино. И налоги подниму, лишь бы войско крепло! А ты... — Он запнулся, сплюнул в огонь. Видимо, реальность всё же слишком болезненна для заключённого, мечты о владычестве теперь лишь игра ума, а правда — вот она, рядом. До смерти рукой подать.

— Зачем Калокира пленил?

— Византийца? Да он сам пришёл. Ему здесь глянулось, — рассмеялся Горбань и добавил: — Долго сказывать. Не поймёшь.

— Ты что, умереть спешишь? Говори.

— Вот ты, взял в жёны хазарку и думал — люба! Глупой слепец! Наследника собирался растить себе на погибель. Ибо за спиной Рахили хазаре. Так и я.

Неспроста поднялся, помогали мне делом и золотом. Только не на того напали! Хотел знать, кто меня в слугах числит! Кто длинные руки тянет. Жаль, не успел. Уж я вернул бы господину сторицей.

— А Калокир тут к чему?

— К тому... знаю, всё заварилось в Константинополе. Не пойму, кем! Ответил бы! Отравить василевса проще, чем войска снаряжать! Как они к нам, так и мы!

— Да уж, языком все горазды. — Князь махнул рукой, мол, пустое дело. Задумался.

— Казнить будешь? Чтоб народ потешился? — Горбань повернулся к князю, желая угадать решение. — Что? Думаешь пытать? Не стоит, сам всё скажу! Золото здесь... лучшего хранилища не сыскать! Приспешников не имел, ибо доносчики — бестолочь, ума — два гумна, да баня без верху, что с них возьмёшь! Обидно, но без глупцов не подняться. А я хотел власти! Да и ты таков же! Что молчишь?

Вдруг заговорил Тёмный. Всё жался по углам, с омерзением глядя на пыточные инструменты, а тут выступил вперёд и задержал князя, готового уйти.

— Они знались. Вспомнил. Мой учитель, кузнец, и Горбань. Я видел мельком, встречались. Мне любопытно было, следил за кузнецом. Видел Горбаня издали, в темноте... только сейчас узнал.

— Верно? — спросил князь и повернулся к Горбаню.

Тот по-прежнему деланно улыбался:

— Знал ли ромея? Знал. А смерти твоей не хотел. Рано. Спешил в силу войти. Но кто стоял за ним, не ведаю. Оттого и воздать некому... А ты? Хочешь знать, кто жену увёз? Или всюду я в злодеях? Давай столкуемся. Ты мне три года жизни, а я тебе имя. Может, ещё жива еврейка. И ребёнок. Хочешь? Дай слово...

Владимир задумался. Слишком много нового узнал за день. Многое перевернулось. Мысль о смерти Рахили, с которой уже свыкся, снова взбудоражила душу. Ведь он сам виноват. Скверная жена или нет, а всё же жена. Недоглядел, не отвадил врагов. Не защитил.

— Даю слово, — поклялся князь.

— Верю, — отозвался Горбань. — И скажи тюремщикам, чтоб кормили по-людски. Хочу последние годы пожировать, или собачьей работой не заслужил? Ладно — имя Чемак тебе известно? Вчера сидел тут, да твои приспешнички выпустили. А зря. Он знает, где Рахиль. Он увёз. Спроси как следует, расскажет.

Владимир встал, прошёл мимо Горбаня и приказал телохранителям:

— Держать в тепле. Следить, чтоб не сбежал да не сдох. Поглядим, что он скажет через год!

— Что скажу? Князь! Или ты умом убогий? Хочешь с овцами Византию сокрушить?! Против ромеев идёшь, на сопляков опираясь?! Не понимаешь — сильному нужна добыча! Всем нужна кровь, власть, золото! Сколько ни дай, вырвут больше! Я такой, не скрываю! Бочкарь такой же! Мы соль земли, а не ты. Слюнтяй! Казнить и то не решился!

Воины увели Горбаня, а Владимир ещё долго ждал их, гадая, кому доверить тайную канцелярию? Ведь в одном Горбань прав: без своевременных вестей, вслепую не много свершишь, не долго усидишь на княжеском дворе!

Она сразу поняла, что Калокир лжёт. Но верить хотелось, вера — единственное, что спасало её в долгие годы одиночества. Вера и надежда на возвращение. И теперь, прислушиваясь к себе, к необъяснимому чутью, которым она обладала, Анастасия убедилась: посланник обманул. Он не спасёт её, не потратит и стёртого сестерция на освобождение старухи. А ведь она прочла в его глазах жалость и презрение, прочла в первые же мгновения встречи. Зачем просила помощи? Зачем унижалась перед слепцом, не способным почуять силу?

Нет, лавровый венок не украсит эту надменную рожу, никогда ветка оливы не взметнётся в его честь, и гвардейцы не выстроятся вдоль дорожки к императорскому трону. Потому что он слеп. Потому что лжив и совершенно не способен властвовать. Власть ловит силу в любом обличье, она должна иметь хищное чутьё, иначе властитель станет кормом для мух, не успев зачать наследника.

Здесь, на острове, нет власти. Единственный надсмотрщик — мать-настоятельница, и та с первого дня уяснила: Анастасия не беззащитная курица, не матрона с ощипанными пёрышками, а львица. Уяснила — и никогда не вступала в споры с отшельницей. Они живут в разных мирах, хотя по монашеским хитонам и тёмным накидкам кажутся сёстрами. Они никогда не говорили откровенно, хотя их руки одинаково уродливы, испачканы землёй и стёрты до мозолей корзинами, мотыгами, искалечены крестьянским трудом. Они обе ждут свершения своих надежд: настоятельница верит в блаженство после смерти, а бывшая императрица всё ещё ждёт случая вернуться в город, в Константинополь. Ведь у неё есть право, право силы, право владычествовать над мелкими людишками. Иначе зачем вся её жизнь, все страдания и потери, зачем? Она до сих пор не может простить себе, самоуверенной и ветреной гордячке, потерю единственного любимого человека. А ведь сама отослала его, бога войны, бога оружия и железа, заклинателя стали и стрел. Дура. Тогда ей казалось, что мужчин много и все будут ползать перед ней на коленях. Что потери? Подумаешь, какой-то мастер огня, кузнец и воин. Старый дом, сад и шелест листьев. Крепкие руки и жажда ласк. Любовный пыл и замыслы первых шагов к вершине власти.

Легко принесла его в жертву, отослала, уверяя, что так лучше для их блага, что вскоре изгнанник вернётся и они обретут счастье. Солгала. Зачем? Боялась стать зависимой? Стать просто бабой, влюблённой до безумия? Нет ответа. Никто не ответит на самые глупые вопросы. Никто. Что толку в мудрости пророков, в заклинаниях и ритуальных заговорах, если она сгниёт на пустынном острове?

Нет, нет, она обязана разрушить цепь событий. Она лучше погибнет, чем смирится с вечным изгнанием, чем станет святой отшельницей, отдающей свою жизнь Спасителю. Надо же, спаситель! Кого он спас? От чего? Её никто не спасает, даже те, кто когда-то целовал следы ног и не смел мечтать о свидании с августой! Мерзавцы. Продажные душонки. Как же она ненавидит эту кичливую свору бездельников, способных лишь льстить и хлебать вино в кругу сановников и тупоголовых полководцев.

Анастасия запоздало пригляделась к пене, поднимающейся над горлом кувшина, всплеснула руками, прошипела проклятье и схватила за медное ушко. Но впопыхах сдвинула тряпицу и осознала это лишь несколько мгновений спустя, обжигая руку раскалённым металлом. Огрубевшая кожа заболела не сразу, слой мёртвой плоти нужно прожечь, лишь тогда боль проникнет в тело.

Вскрикнув, она отдёрнула руку, опрокинула кувшин. Пена и горячая жидкость покатилась по руке, брызги хлынули на пол убогой каморки, прижигая ноги в стоптанных сандалиях, впитываясь в песчаный пол, собираясь лужицами меж котлов и горшков, плотно покрывавших её запущенную мастерскую.

Да, мастерскую. Она всё ещё именует себя мастером великих заклинаний и повелителем стихий. Она всё ещё ждёт... Боже! Как же больно! Как нестерпимо! Боль-но!

А ещё страшней — непоправимость боли. Не сама тьма перед глазами, вызванная ожогом, не пятна в прикрытых зрачках и не лёгкость тела, предвестница близкого провала в беспамятство, а непоправимость случайного отравления.

Она лучше других знает, что зелье растекается по крови, по её влажному телу, ведь влага — одна из стихий мира, одна из стихий, над которыми можно установить власть! И никто уже не вернёт назад ядовитые капли. Остаётся лишь ждать смерти. Вот она, благодарность за верную службу и смирение! Вот она — рука спасителя!

Анастасия сцепила зубы и прижала руку к медному боку кувшина, прижигая рану, после чего, замычав как животное, как корова под тавром табунщика, отшатнулась прочь и опустилась на пол. Грязными ногтями содрала лоскут кожи близ раны и поползла к ведру с пресной водой. Опустила руку в ведро и затихла, теряя силы. Она спешила промыть кровь, выжечь отраву, хотя и понимала что это бесполезно. Здесь, на острове, никто не сумеет отворить кровь, никто не выходит её, не отпоит настоем мягких трав. Здесь её и найдут, распухшую, источающую зловоние! Жалкую! Старуху! Здесь!

Картина казалась ужасной, и колдунья встрепенулась, привстала, слепо шаря по полкам руками, принялась опрокидывать кувшины и плетёные корзины с травами, что-то упало в огонь, что-то смешалось с лужей на полу. Пары насыщенного варева поднимались к низкому своду, лишая её возможности дышать. В мутном сознании ещё мелькали образы, она пыталась спорить с умерщвлёнными мужьями, отбивалась от упрёков, грозила кому-то... Калокиру? Так он обречён. Не послушал отшельницу. Сам не справится. Князь далёкого Киева свернёт ему шею. И поделом! И поделом! Только ей нужно вернуться в столицу.

Ей нужно! Она должна занять место на кладбище! Не здесь, в уголке монастырского захламлённого двора, а там её место. И надпись! На её могиле должна быть надпись! Не о детях, не о редких мгновениях счастья, нет! Не о питье и снеди, которых лишена красавица Феофания, нет! Она желает лежать под плитой с мудрой эпитафией: «Дерево долговечней садовника. Камень долговечней дерева. Империя долговечней столичного храма. И лишь воля правителя переживёт века и державы! Здесь покоится жена трёх императоров, повелевавшая миром!»

Да! Она обязана попасть в Константинополь! Пусть сгорит весь монастырь, пусть разрушится остров... пускай... только в столицу... там она умрёт в покое.

Слепая, обессиленная, кашляя и задыхаясь, Анастасия выползла из горячей лачуги и, не осознавая своих поступков, поползла к берегу, к бухте. К месту, где несколько раз в год стояли на якорях купеческие парусники или весельные корабли.

Пожар в полночь виден далеко, и зарево над островом вызвало тревогу соседних островитян, поэтому спустя пару дней к бухте подошли лёгкие галеи, и моряки встревоженно приглядывались к монастырю, выискивая следы пожара. Но монастырь не повреждён, всё выглядит как обычно, узкие окна распахнуты, ворота настежь, во дворе пустынно, и только пристройка с навесом превратилась в груду пепла и блестит на солнце, ещё не прибитая дождём, не развороченная ветром. В центре возвышается труба каменной печи, а остальное — прах и головешки. Свежий холм на кладбище пришельцы не разглядели. Они не дошли до места упокоения монахинь. Не видели могилы и глиняного черепка с надписью — Варвара. Не видели свежих ям, которые так и не успели принять новых обитателей.

Но пожар не уничтожил монастырь, так где же монахини? Где бледная мать настоятельница с глазами, покрасневшими от вечного недосыпания? Где остальные?

Мужчины прошли по двору, пригляделись к пепелищу и вступили под навес монастырских стен, они знали, где столовая.

Но из кухни не слышно привычного шума стряпни, не видать ни одной поварихи, занятой обедом, и плита холодна.

Свернули к лестнице, что вела на галерею, к которой примыкали кельи послушниц. У распахнутой двери корзина перезрелых слив, лопнувшие плоды роняют сок на пол, он пробивается в щели плетёной корзины. В месиве забытых венгерок роятся мухи, а хозяевам и дела нет. Заглянули в узкую комнатку, келью. И тут же натолкнулись на покойницу.

В другой келья та же беда. Мёртвое тело, неподвижный взгляд, распахнутый рот. И тишина. Мёртвая тишина монастырского здания.

Здесь мор.

Если первую женщину ещё пытались приподнять, уложили на низкий топчан, накрыли покрывалом бледное тело, не знавшее мужской ласки, то остальных даже не тронули. Отступили и торопливо бросились вон. О страшных эпидемиях ходили зловещие легенды, но никто не знал причины смертельных недугов, в несколько дней покорявших города и посёлки[25].

Говорили, что спасает молебен и дым можжевелового костра. Говорили, что мор — наказание за грехи, и потому бесполезно спасать хворых, а мёртвых лучше хоронить в общих могилах, накрывая горой земли, засыпая камнями, чтоб даже черви не могли добраться до порченой плоти. Но мало ли что говорили? Истина неведома простым людям. Моряки проверили монастырь, убедились, что никто не выжил или уцелевшие скрылись, прошли по двору, постояли у порушенной лачуги. Кто-то поднял обугленный обрывок пергамента с надписью, но, поскольку никто не знал греческого, строки остались мёртвыми письменами, ничего не сказав взволнованным морякам.

«...подчёркивает детский возраст... ребёнка, сушёная печень которого, когда он умрёт от голода, пойдёт на приворотное зелье. Подробности действий Эрихто у Лукана имеют целью вызвать отвращение: она вырывает у трупа глаза, сгрызает ногти, откусывает язык, собирает гной и...»

Мёртвая обитель подарила людям загадку, но никто не мог разгадать её.

«Взяв серу или гончарную глину, вылепи два существа, мужское и женское. Мужское сделай как Ареса вооружённым, держащим в левой руке меч, поражающим правую подключичную область женского существа, а её — обращённой лицом к нему и сидящей на коленях, а магический предмет прицепи на голову или шею. Напиши на изображении заклинаемой: на голове — исеэ Иао ити уне брибо лотион небутосуалэт, на правом органе слуха — уер мзхан...»

Никто не читал и не понял строк. И это весьма печально. Потому что вскоре моряки вернулись домой, где целовали жён, ласкали детей, пили вино и, шутя, пугали страшными рассказами родню. Не понимая, насколько близки к истине самые ужасные объяснения загадочной гибели обитателей монастыря.

А позднее они отправились в плавание и в пути болели, многие слегли, и мёртвый корабль прибыл в порт, направляемый испуганным юношей, неведомо как пережившим друзей. Здесь тела несчастных зашили в мешки, но прежде похоронщики очистили пояса и прибрали к рукам приличное платье мёртвых. Тела сбросили в море, а болезнь принялась за новые жертвы и покатилась по землям, уничтожая тысячи, внезапно обрывая жизненный путь молодых и старых, нищих и богатых, преступников и стражей[26].

Да, Анастасия Феофания не просто увлекалась фокусами и гаданием, приворотами и заговорами. Жила в роскоши, принимая послов, с улыбкой повергала их в замешательство, поднимая трон под потолок зала, при этом статуи львов привставали и махали хвостами, искусственные птицы на золотых деревьях щебетали.

Чудо! Многие всю жизнь помнили эти приёмы и улыбку красавицы Анастасии. Но она знала, что цена показной роскоши и механических чудес невелика. Мечтая о настоящей власти, изучала египетские папирусы, мудрость жрецов, постигала тайны невидимой мощи.

Женские страсти, любовь, помешательство, вызванное влиянием женщины на несгибаемых мужей, — она желала большего. Искала. Пыталась овладеть тайнами. И многое сумела, во всяком случае, удивляют факты, рассматриваемые беспристрастно.

Первый муж Феофании умер, предположительно от отравления. Кто мог запомнить царапину подарочным стилетом? Но опасность существовала. Бог огня навсегда стал изгнанником.

Второй — Никифор Фока, был убит Цимисхием и слугой Анастасии.

Царь Болгарии Борис, побывавший в плену, умер внезапно, но весьма своевременно.

Сам Иоанн Цимисхий погиб от яда, но кто направлял злую руку отравителя, не установлено.

Монашка далёкого острова Принкипи помогала великим мира сего, ждала благодарности, надеялась вернуться в столицу. Но её использовали и забыли. Может, потому что боялись?

Сразу после воцарения Василия монастырь вымер. Как объяснить такое совпадение?

И покатилась чумная зараза по городам и странам, вскоре после смерти отшельницы Феофании, в монашестве Варвары. Чума не знает справедливости, не слушает оправданий, её движение — это мёртвые города и поселения крестьян.

Чума — наказание за грехи? Если да, то весьма странное наказание ниспослал Господь.

Во время чумы народ предавался разврату, пьянству, торопясь утопить в вине и веселии последние дни. Страх отступал перед разгулом, а после чумы резко росло число внебрачных детей, многие рожали двойню. И матери не могли назвать имена отцов своих милых близняшек. Это ли осознание греха?

Снег уже таял. Скрипучие глыбы опали, съёжились, как недопечённый остывший пирог, истончились. Днём под ногами чавкает грязь. Старая трава видится бурой, коричневой, и перезимовавшие яблоки не различить в ржавых космах, только поскользнувшись замечаешь лепёшки гнили, спеша отчистить подошву от противного месива.

Чемак прокрался к дому Рахили ночью. Потерял день, всё ждал, пока стихнет суета, пока улягутся соседи. В пустом доме никто не обитает, князь не заглядывает, товары давно вывезли, осталось лишь золото. Но кто знает, что Чемак прятал в доме жены князя? Кто мог такое удумать?

Никто. Хитро. Но теперь приходится ждать. Среди бела дня не вскроешь тайники, не погрузишь на воз тяжкие мешки с деньгами. Нажил. Жаль бросать. Знал, что пора скрыться, знал, а не мог оставить добычу.

Погрузил ночью. А как ехать? В городе давно нет иудеев. Все сбежали, разбрелись. Его приметят, остановят, начнут допытываться. Нет, ехать надо днём, в толпе легче прошмыгнуть через ворота.

Откатил до первого постоялого двора, заплатил хозяину, улёгся в конюшне, постелив сена в возок. Лошадей привязали рядом, и они шумно хрустели зерном, жалеть денег нет смысла, лошади нужны справные.

Уснул. После мытарства по тюремным клеткам даже грубый настил воза кажется периной. Спал крепко. Заботы отступили. Ведь он свободен... вырвался из лап Горбаня. Тоже удача. Никак не мог съехать из Киева раньше, получил наказ укоротить руки византийцам, достать Калокира или же прижать Владимира. Но Калокир скрывался, и никто не знал, где пропадает, слухам, что прячется в остроге, Чемак не верил, слишком опасен Горбань, с таким не дружат, такому не доверяют жизни.

А Владимира чем проймёшь? Главная удавка соскользнула, уплатил наёмникам впустую, бездари не справились с Рахилью. Не довезли. Чем припугнёшь Владимира? Чем остановишь? Оставалось надеяться, что смерть Улгара да Кандака сотрёт все следы.

Уцелеть бы. Он ещё может вымолить прощение у кагана. Потому что знает, где хранится рукопись согдийская. Не успел добыть, но знает. И охраны у Савелия никакой. Одного Куцая отвлечь — и бери что вздумается. А то, что хазар более всего беспокоит растущее влияние посланника, пускай исправляют другие, без него. Он уже отслужил, хватит. Смерть Улгара последнее предупреждение. Пора спасаться.

Позавтракал на рассвете, до того как встали другие проезжие, и принялся чинить сбрую. Для вида. Шить кожу не умел, ковырял, лишь бы дождаться хлопотной поры, когда на улицах тесно. Однако же пальцы сумел поранить. Дурное дело не хитрое.

Протянул время, откланялся, выехал со двора. Скрывался от стражи, измазюкался, как последний селянин, и удачно миновал ворота.

Путь свободен. С его деньгами всюду можно найти пристанище. Правда, есть сложность, показывать богатство первая глупость, убьют и не спросят откуда. А другого товара не нашёл, не рискнул толкаться по городу, где евреи стали прокажёнными, побоялся. Стоит теперь же купить что-то безобидное, везти горшки или кадки, спрятав деньги на самом дне. Тогда он потеряет интерес для лихих бродяг. Верно?

Снова время. Потерял полдня, пока столковался с пригородными гончарами. Гружёный, выехал уже после обеда. Погонял лошадок, покручивая кнут над крепкими спинами, чмокал бездумно, прикидывая, когда одолеет путь да как распорядится сокровищами в столице.

Глазел по сторонам, выискивая редкие хутора. Тростник или солома на крышах не так приметны, но дымок ещё вьётся над приземистыми хатками, и колодезные журавли выдают отшельников. Чаще всего одиноко живут бортники да отставные ратники, которых бесполезно грабить. Странно живут люди. Ничего не видят, кроме своих скромных дворов, кроме тощих коз с тоскливыми глазами, кроме псов да животины, никого не встречают, ни с кем не общаются. Поспорить, и то не с кем. Выпить не с кем. Что за жизнь? Пчёлы да хлопоты с утра до вечера. А к чему? Ни женщин, ни денег, ни тяги к власти, ни свойственной человеку жадности. Чем живы? Думал о жизни убогой, насмешливо и презрительно кривился, ведь его ждёт совсем другая. Посмел загадать и накаркал. Поторопился. Сглазил.

И на битой дороге, на пути к парому, попал в руки погони.

Искали беглеца именем Чемак. Отпираться? Да кто станет слушать? Проверили воз, нашли деньги. Теперь уж ясно, не откупишься. Чемак, не Чемак, а еврей с деньгами. Торговал? Отчего не покинул город по указу? Повернули обратно. И тёплая весна в душе скрылась под холодной лавиной. Всё. Теперь уж не выбраться. Если искали, значит, Владимир прознал главное. Хочет отомстить. Скорей всего — да. Будет пытать. Будет... а ответить князю нечего.

Вспомнилось детское, ледоход, весна, шумные прорывы льдин в русло. Отцы да матери ругались, но разве удержишь сорванцов? Катался на льдинах и он. На спор забежал далеко, чуть не на центр реки, а повернул обратно — поздно. Прыгнул с одной льдины на другую, да видит: полыньи становятся всё больше. Его уносит. Кинулся бегом, прыгая отчаянно, и малые обломки зашатались под его ногами, летел, едва касаясь льда, и видел: стоит поскользнуться в водяной каше, упасть, и ему конец. Провернётся льдинка, накроет глыбой кургузой, сбоку ударит вторая, и не выберешься. Слишком малы... одна надежда — добежать до тверди, до проеденного солнцем бережка, хоть и промокнуть, опуститься в холодную крошку, но уж на мели. И добежал. Странно, как не опрокинулся на куцых плотах, как не попал меж хрустящих кромок? Спешил с ужасом в глазах, и никто не смеялся над его страхом, друзья стояли разинув рты, боялись, что доведётся признаваться родителям в непослушании, когда вернутся без него, без Чемака. Потому что видели — вот-вот погибнет.

Так и с острогом, с Киевом, с деньгами.

Вчера ещё мог уйти, сторговаться с Горбанем, да не сошлись в цене. Старался выдержать подольше, теплилась надежда, что сохранит хоть часть богатств, нажитых в столице. Понимал умишком, опасно играть с Горбанем, ему ведь не деньги важны, не монеты, а покорность окружающих. Но сломаться, упасть в ноги сразу — плохой ход, не приносит радости насильнику. Мудрил, как бы потешить палача и сохранить хоть часть богатства, хоть щепотку.

Перемудрил. Снова в полынье.

Радовался, когда в острог ворвались ратники, видел кровь тюремных надзирателей и негромко стонал, привлекая к себе внимание. Мол, вот и я пострадал от злодея. Сжальтесь.

Сжалились. Отпустили. А он захотел золота. Мало ему жизни, мало спасительного берега, нужно ещё и богатства. Теперь что? Снова в острог? Или сразу в петлю?

— Не вспоминай хакана, — в первые же мгновения встречи предупредил Владимир. — Хакан далеко. Здесь земля киевская, законы другие. Ответь — где жена моя? Может, и помилую...

Стены острога навевают ужас. Раньше знал, Горбань выпотрошит, да отпустит, зачем ему смерть отщепенца? С жалобой всё одно не побежит, некому жаловаться. Выгонит и забудет. Но не Владимир, ох не Владимир. Что Владимиру краденое золото и серебро? Из его казны расхищено, в казну же вернулось. Иное дело — жизнь преступника. За Рахиль снимут голову. Снимут... а ведь девка дрянь. Ничего сама по себе не стоила. Слезлива, слабосильна, покорна как овца, ни огня в ней, ни задорной радости. Даже ласкам приходилось учить, как никчёмную наложницу, но и в том она не выказала прыти. Одним ценна, могла родить наследника. Могла?

Он словил себя на страшной мысли. Стоит князю догадаться, что жена мертва, что его наследника нет в распухшем чреве, и всё. Тут же кончится его существование. Сойдёт следом, да в страшных муках. Уж это в остроге умеют. Он помнил инструменты Горбаня. От одного взгляда на хитрые тиски да пыточные приспособления накатывала слабость. Тоже наука, тоже мастерство. Снять кожу, раздавить кость мизинца, обкрутить лоб, чтоб трещали виски, выдернуть ноготь, всему надо наловчиться. А как перенести боль? Как? Что ни скажи, приступят с пытками, чтоб знать верно, чтоб не попасться на лжи.

— Князь, — едва выговорил Чемак, удивляясь непонятной тошноте. Откуда взялась? Никто его и пальцем не тронул, а лоб в липком поту, руки дрожат, и горечь желчи уже близ рта, того и гляди, вырвется, марая всё вокруг...

— Князь. Они живы. Рахиль да сын. Живы. Но поверь слову, пошлёшь слуг, загубишь.

Он запнулся, не зная, что сказать. Как убедить князя в необходимости взять его проводником. Только в этом спасение. Сбежать тяжело, сто раз скорей прибьют, перехватят, но всё же нет другого выхода. Нет.

Владимир сел. Обернулся к Августу, другого человека на место Горбаня пока не нашёл, а вершить дела в остроге надо. Кому-то приходится тянуть ношу тюремщика.

— Сейчас он расскажет, что без него хутор не найти, что только его в лицо знают. Других ратников не подпустят, убьют пленников. Верно, Чемак?

Хотя Владимир насмехался, губы скорбно сжаты, и в глазах не видно теплоты.

— Верно. Сам проведу, сам. Но дружина не спасёт, князь. Надо тихо пробраться. Купец завернул, нищий забрёл, то не спугнёт охраны. А покажутся конные да с копьями — твоим верная смерть.

Владимир поглядел на Августа и пожал плечами:

— Дел много. Думаю, лжёт. Расспроси. А там решим... выступить из города тайно, так, чтоб никто не знал, непросто.

Когда шаги князя стихли за дверью, Август впервые заговорил. Но Чемаку легче не стало.

— Зря думаешь спастись ложью. Сказал бы как есть. Семь бед, один ответ. А чтоб ты не мыкался, обещаю: убью тебя, сам убью. Что бы князь ни сулил, помни, тебе уже не жить. По вашей милости, злыдни, я здесь обретаюсь. Кабы не ты да не Горбань... эх... что говорить.

Он склонился к столу, перебирая хлысты с мягкой кожей. Чемак закрыл глаза, чтоб не видеть приготовлений, нынче он станет горшком в руках подмастерья, его сомнут, раскатают, обожгут и снова зальют водой, чтоб завтра повторить всё сначала. На его шкуре наберётся опыта новый распорядитель острога.

Владимир принял купцов в отцовском доме, хотя явилось довольно много солидных мужей, видимо, давно готовились. Решили показать князю единство цеха.

— Князь, мы люди простые, не гневайся, коли скажем не в лад. Пойми сердцем. Мы с благодарностью явились. Верно? И то сказать, никогда таких вольностей для купцов не было, как нынче. В самом Царьграде русским торговля без пошлины. Разве не благо?

— Верно, благо, — поддержали его собравшиеся. И видно, что сказано не для лести, купцы гордятся новым договором между Киевом и Константинополем. Им теперь всюду почёт. Русь вырвала право беспошлинной торговли, дружина Владимира достойно оплатила это право.

— Однако же... — начал Владимир и улыбнулся представителям купечества. — Что далее?

Он догадался, что явились не подарки дарить, это понятно, всегда собираются с великой просьбой. Что нужно купцам на этот раз?

— Однако же просим тебя, великий князь, — несмело усмехнулся в ответ голова посольства, — дай народу сообразную веру. Всюду нынче чтят Христа. К христианам иное отношение и в Царьграде, и повсеместно. Мы люди бывалые. Видали верующих в Магомета, видали иудеев, хазар, встречали другие народы, а ближе всё ж — христианство. Не спеши гневаться. Мы знаем, как смута зачиналась, как Претич к Христу звал. И явились просить, не понукать.

Купец оглянулся на товарищей, развёл руками. Мол, всё сказано. Чего добавить?

— Мы сами по себе, князь. Нас ни патриарх, ни церковные слуги не подбивали. А просим ради блага. Делу так сподручней. В том нет сомнений.

Наступила тишина. Говорить лишнее — глупо. Ждали, что ответит князь. Боялись негодования. Но ждали.

Владимир примечал волнение делегации, краем глаза видел, как внимают сказанному слуги, как подобрались, подобно котам, узревшим наглого чужака, телохранители, как удивлённо вытянулось лицо Тёмки, он в последнее время за писца при князе, чтоб всё держать на бумаге, ибо дел прорва, многое забывается. А писцу легко пометить сроки и напомнить, что да с кем оговорено.

— Что ж... сказанное принимаю как упрёк. И отвечу вам нынче же... всем отвечу. Но не ждите радости. Мягко стелить не намерен. Если ждёте удобства, то сильно ошибаетесь, вера не для удобства служит. Бог не слуга. Так-то...

Отпустив посланцев торгового цеха, Владимир в который раз пожалел о смерти Кима. Вот кто нужен сейчас. Вот кто с радостью вышел бы на площадь и поведал людям об истинном боге. Его слушали затаив дыхание... и Крутобор, и Макар, и он сам. Но делать нечего. Нужно звать Савву. Пора разобраться с верой, пора. Заодно ответить посланникам византийским, явившимся на днях с предложением великой чести. Руку принцессы Анны ему, князю киевскому, предлагают. То, что обещал при жизни Цимисхий, готовы отдать братья Василий да Роман. Но при условии. Это как всегда. Мы вам, вы нам. Условие — принять крещение. Мелочь, формальность? Так мог думать Владимир пару лет назад. Но не сейчас. Пришло понимание — вера, камень в основе, столб центральный. Торговцы поступают как удобней, всюду ищут пути проторённые, чтоб скорей да проще вершить дела. Что им до надежд князя на возрождение державы? Что им до его задумок? До славы и мощи княжества? Новая жизнь всех меняет, и купцы не хуже других, просто они принимают чужое ранее горожан и крестьян, привыкают всюду видеть выгоду, всё пересчитывать в проценты, и вера приемлется с той же стороны.

Но здесь они ошибаются. Вера — не поблажка для ушлых. Не право первой руки. Вера — основа жизни всего рода русского. Род — вот вера славян. Мать Макошь — вот основа жизни. Позднее Велес, позднее Перун громовержец, всё позднее. А первым богом всё же остаётся Род. На том и стояла жизнь. На верности роду, на верности пращурам. А теперь? Старое готовы забыть, поклоняться кому угодно, нынче Христу, завтра Иегове, а там? Нет.

Владимир замечал, что его положение непрочно. Череда бед неспроста преследует его после возращения в Киев.

На первый взгляд всюду чудится случайность.

Случайно посварился с Претичем, случайно не сумел сговориться с Рогволдом, случайно не поладили с Ярополком, одолел Митяя, да случайно не сумел уговорить киевлян разойтись миром. И верно, всё кажется случайным. Ну, мог ведь с Претичем угадать, поступить умнее, не доводить воеводу до измены? Мог. Хотя ясно, что Претич слушал других советчиков, хватало у воеводы доброхотов, братьев во Христе.

И с Рогволдом скверно. Савелий твердит, что князь полоцкий был достойным властителем, с таким не воевать, а совместно дела вершить впору. А чем обернулось? Сватовство — неплохо придумано, но кто ж знал, что так завершится?

И с Ярополком мог примириться, но нашлись византийские офицеры, ни на миг не отпускали ставленника Цимисхия, не позволили передать весточку через Калокира. Случайность? В битве искал брата, чтобы хоть перед лицом смерти сказать правду, но и здесь не удалось. Пропал Ярополк. Видно, утонул... плавать, не сбросив своевременно плащ, тяжко. Сапоги да одеяния, не говоря о кольчуге или панцире, любого на дно затянут.

Нет, не случайно всё рушится. Надо признавать очевидное. Сам Владимир всему виной. Он бредёт по краю, вот-вот сорвётся в пропасть, а то, что видна уже другая сторона оврага, что до неё рукой подать, не облегчает участи. Нет. Так даже горше. Долго шагал к цели, долго терпел мытарства, хоронил отца, терял друзей, а так и не добыл святого права повелевать новой Русью, единой и крепкой. Ибо не ловок. Не горазд. И что проку в его цепкости, в смелой глупости? А сейчас он видел свои поединки именно так: глупость, да и только, ведь всех не покараешь мечом, не сумеешь одолеть в равном бою сам на сам. Когда-то найдётся мастер и покрепче, и поудачливей, так что ж — правда за ним? Нет, оружие не решает всех вопросов. Увы... вот и купцы говорят о том же. Людям нужно знать, что они едины, пусть перед лицом придуманного бога, но едины. Верно? А даёт ли он единство? Что принёс в Киев? Свары? Разброд. Даже собственных слуг отправляет в острог одного за другим. Горбань ведь был верным слугой? Нет?

Значит, не на меч надо уповать. Не на силу. А на Кима. На таких как Ким, как Савелий. Нужны ему свои проповедники, своя сплочённая сила, поднимающая на благие дела народ. Не одними деньгами вершится всё в мире, не одними притеснениями и налогами, не кнутом и пряником, нет, нужен дух! Вера. Пришла пора ответить Византии, ответить достойно. Анна — не жена, Анна — политика. Вера не формальность, вера — политика.

Нет, нужен Савелий и его письмена, согдийские дары должно использовать в полной мере. И поход к берегам тёплого моря, который обещают щедро оплатить императоры братья, надеясь подавить волнения в собственной армии русской дружиной, тоже политика. Его, князя киевского, сделают наёмником, сравняют с теми же хазарскими воинами или печенегами. Да, всё просто, если видеть мир глазами Калокира. Глазами политика. Глазами человека, для которого нет святого, всё покупается и продаётся. Важна лишь цель.

Савелий пристрастился к чтению руницы. Не оттого, что калека и заняться более нечем. Нет. Так полагали многие, но он лишь посмеивался украдкой и каждый свободный час проводил с камнями. Мучения первых месяцев миновали, и он частенько прихватывал ночь, разглядывая насечки на камнях при свете масляных ламп, а то и натирая царапины сажей, чтоб лучше выступали знаки древнего письма. Учился читать, подолгу занимаясь камнями, горшками древними, ржавыми клинками. Потому что повсюду — руны.

В письменах — своя жизнь, своя правда, своё откровение. Они не лгут, как люди, они хранят то, что им доверено, многие годы, многие сотни лет, а по некоторым камням видно — тысячи.

Ранее Савелий полагал, что в жизни важно одно — как ты держишь клинок да с кем отстаиваешь правду. А какую правду? Бог весть.

Зато теперь понял, какова она — правда. Он не просто догадывался о великой измене и предательстве, совершенном ближними державами, а знал: Русь окружена придуманной ложью. Смешно сказать, но куда ни кинь взгляд, всюду земли русские, ранее принадлежали нам, а теперь? Теперь край чужой, и язык там чужой, и обычаи другие, и русских никто не помнит. Как будто и не было таких. Вот взять немцев, слово потешное, как в старину называли пришлых, немых, не знающих языка, так и до сей поры кличут. Но ранее германцы были пришлыми, занимали места, отведённые им хозяевами, а нынче? Кто знает, что германцы явились на земли русские? Немцы из азиатов, пришли с востока, да поколения меняются, и мнят себя местными, память о кочевых племенах гаснет.

И разве одни германцы стараются забыть прошлое, бьют себя в грудь, мол, мы испокон веку тут жили, и деды наши тут, и прадеды. Деды может быть, прадеды тоже, а если искать корни поглубже?

А греки? Разве это не переиначенное русское слово гораки, то есть жители гор? А Грузия? Разве это не исковерканное слово Горусия, горная Русь? И так всюду, всюду. Приходят народы, селятся в благодатном крае, живут мирно, берут в жёны русских девушек, рожают детей, впитывают язык. Но катит новая волна переселенцев, и вот уже вспыхивают враждебные настроения, пришельцы воюют за право распоряжаться землёй по своему усмотрению, русских выселяют, превращают в рабов. Похоже на вражду между отцами и детьми, дети хотят жить своим умом, отстаивают право чинить иначе, чем родители. Доходит до свары, и вот — родственники стали врагами. Молодые ушли и отрицают родство, им так проще.

Так и в жизни, пришельцы убеждены в своём праве, ибо тут жили они и их деды... кто из простолюдинов помнит далее двух-трёх поколений назад? Здесь наша земля, твердит воин, и он верует в сказанное. Но за его спиной виднеются мудрые лицемеры, правители и священники, им-то известно иное, но правда невыгодна. Ложь удобней. И вскоре пришельцы привыкают к собственным измышлениям, опираются на них как на святыню, а правду старательно хоронят. Оттого так тяжко найти предметы с письменами, с рунами Рода, в которых запечатлёна другая картина мира. Там есть Горусия, там есть гораки и немцы, там этруски составляют основу армии Рима, который ещё не правит полумиром, а только возводится жителями города Черветери — Червонные Этры.

Были у русских и боги, свои боги, не похищенные у более древних народов, например мать Макошь, чьё имя можно найти на камнях, выточенных фигурках мамонтов. Позднее её имя появляется на медведях, белых, а не бурых, как ни странно. В храме Макоши встречается дева Мария, жрица божества, не способная иметь детей. Понятно, что русским близка мать Христа, оставшаяся девой, её святость не подвергается сомнениям, ибо есть привычная Мария из храма Макоши. Многие идеи христианства опираются на религию русских или совмещают праздники язычества с новыми — христианскими. Христиане совместили с днём Купалы праздник Иоанна Крестителя. В ночь на Ивана Купалу, после очищения огнём — прыжки через костры являются традицией, — после очищения водой — купание как элемент крещения близко христианам, — мужчины и женщины вступали в любовную связь. И дети, появлявшиеся впоследствии, принимались обществом как законные, ведь общество исповедует одну мораль, связано верой в Рода и Макошь, посему греха в купальских связях не видит.

Развитие религиозных взглядов происходило исподволь, появилась богиня смерти Мара, она не только забирает умерших, но и способна исцелить больных. Появился бог-творец — Род, он ведал мастерством и ремёслами, предсказывал судьбу по звёздам, ведал оружием и помогал в войнах. И вот уже Макошь стоит в окружении собратьев — Мары и Рода.

Но время идёт, и возникают новые божества, новые символы. Соколы с огненными глазами — это символы Яра, Ярила, один глаз его — Луна, второй — Солнце.

Культ Яра формировался в южных краях, может даже в Египте, в Аравии. Отчего — вопрос интересный; беседуя с тем же Алексием, Савелий узнал, что бывали времена, когда с севера ползли ледники, и на землях русских царила вечная зима, многие отходили к югу, угоняя стада, подвластные Велесу, умоляя Мару о пощаде. Моля Макошь и Рода о скором возврате тепла. Там, в Египте, имя бога Яра произносится как Ра, в обратном порядке, но и у египтян он бог Солнца. Там, где Яра называли Аром, гортанное произношение характерно для речи местных племён, возникла Арова Русь — это и есть Аравия. Вот куда тянулись племена русских, вот где даже в звуках имён остаётся память о них. Арийцах.

Много странного узнал Савелий, корпя над камнями, и теперь уже не удивлялся скрытым надписям, которые находил то в складках одежды на иконах, то в волосах изображённых героев или богов. Эти надписи сделаны на русском. Русскими рунами — рунами Рода. А ведь заказчиками уже стали победители, римляне и галлы, иудеи и германцы. Победители, стремящиеся избавиться от памяти о прежних хозяевах, о вероломстве предков. Кто поверит, что Вена и Венеция основаны венедами, ведь теперь это города разных держав, там живут различные народы, а о русских никто не помнит. Кто поверит, что Святская Русь стала в языке германцев Свенской Русью, а позднее Швецией. Кто помнит Солунь, священный город Солнца, нынче именованный Салониками, или на византийский лад Фессалониками? Но ведь царь-храм сохранился, и есть иконы, и даже копии пишут мастера. Но по копиям трудно прочесть руны, спрятанные в волосах и складках одежды. Лишь некоторые слова. Что не меняет самого факта — город основан русами, а нынче?

В условиях вытеснения славян с древних земель Русь многое потеряла. Переход от храмового устройства жизни к государственному разрушил общность морали, возвёл воеводу в сан правителя, появились князья, неподсудные простолюдинам. Что-то старое ещё живёт в традициях народа, вот и Митяй вызывал Владимира на поединок, как свершали предки до возвеличивания князей. Но это уже не обычай, скорее отголосок старого. Теперь вместо Рода и Макоши, вместо Ярила и Перуна русским навязывают Христа.

Савелий не удивлялся зову Владимира. Сбор народа: воевод и ратников, старшин цехов и жрецов, предстоящее обсуждение религиозного вопроса ложится тяжким бременем на плечи молодого князя. Ответить просителям нужно коротко и ясно, ответить так, чтоб последний тугодум понял — отчего князь не желает принимать благодать из рук византийцев. И это предстоит сделать именно ему — Савелию. Не зря ему доверены письмена согдийские. Хотя Савва давно не видел тайны в первых набросках жизнеописаний Христа. Знал уже, Христа придумали, собрав с миру по нитке. И что проку в благих намерениях писцов? Что проку в мудрых историях, притчах? Если всё это всего лишь новая форма для старого содержания. Мудрости Роду и Макоши также не занимать. Но ведь и они уступили место Яру, Перуну. Так сложилось. Время всё меняет. Даже лики божества... вопрос в другом — нужны ли Руси и народу новые боги?

В доме князя собралось не так много старшин, как полагал Савва, видимо, Владимир хитрил, решил не выливать ушат воды на головы доверчивых горожан, а промывать им глаза помаленьку.

— Ну, что скажешь, Савелий? Сумеем отказать новым просителям веры? — спросил Владимир, приглашая Савву присесть в комнате, примыкающей к светёлке, наполненной гостями. — Хотел бы не торопиться, да не могу. Приехали византийцы. Двое. Будут сватать меня, нет ты послушай, сватать как невесту. Им выгодно отдать мне Анну, принцессу. А взамен получить послушное войско и нового правителя, припавшего к истокам чистой веры, отринувшего язычество.

Савелий усмехнулся, уж больно пылок друг, даже рассказывая о предстоящем, меняется лицом, злится. Но его можно понять, навязанное крещение не простое действо, многое ломает в жизни общины, в существовании княжества.

— Не показывай миру гнева, — советует Савва и похлопывает рукой по плетёному коробу с письменами согдийцев. — Не думаю, что кто-то пожелает читать тексты, но они есть. Как ни крути, истории жизни Христа — ложь. Вот один автор упрекает другого, мол, историю о рыбах вставлять негоже, была уже прежде. Но даже упрёки собрата писца не смутили, похитил чужое сказание, ибо писал для тёмных рабов, для неграмотных. И так в этой переписке многое упоминается. Что взяли из повести о Заратустре, что из иных сказаний.

— А значит, церковь основана на лжи, — кивает Владимир.

— Это очевидно. Но кто верит в истину? Разве расскажешь людям про взрыв в темноте, когда из неведомого возникло зримое и разлетелось по вселенной, рождая солнца, планеты и нашу землю. Сказать, что земля шар, уже диво. Людям ближе сказка о добром пророке, милостивом к угнетённым, ведь это надо придумать: не заботьтесь о дне грядущем, просто верьте, и всё у вас будет! Не сейте, не жните, а верьте! Кому такое не понравится?

Савелий слишком хорошо знал, каков труд крестьянина. Ворочал в детстве снопы на полях, ухаживал за стадом, ночевал у костра. Помнил до сих пор, как проваливался в сон и как утром не мог двинуть затёкшими членами. Руки во сне сами по себе сжимались в кулаки, как будто стремясь стиснуть держак лопаты, спина дубела, и подняться с рассветом было непросто. Но ведь поднимаются, поднимаются ежедневно сотни и тысячи тружеников, а тут такая добрая сказка, вам воздастся, а вот торгашам и мытарям будет худо, все угнетатели ответят перед Богом — судьёй. Даже князья ответят. Это не беда, что нынче они живут привольно, поедают хлеба, которые не пекли, пьют вина, которые не отжимали. Зато вскоре ответят, а вы станете счастливыми. И смерть уже не страшна, ведь она всего лишь сон, ожидание суда, а там... все получат счастье, во всяком случае верующие. Как может устоять человек перед сказкой про бессмертие? А Христос дал всем именно бессмертие. Кто из богов способен висеть на перекладине, умирать в страданиях, ради вечной жизни простолюдинов? Никто. Значит, это истинный бог, а остальные — злые лики-идолы.

Следом за Владимиром вошёл Савва в светёлку, тут обычно принимали послов, но сборище многолюдно, и удивительно видеть в ожидании посланников Византии рядом с торгашами.

Савва впервые приглашён Владимиром на такое сборище в качестве знатока, как седобородый пророк, поэтому тоже струхнул немного, внимание рассеялось, всё твердил первые слова, которыми собрался затронуть горожан, да зря. Многоголосие сбора увлекло и его, спор разгорался не шуточный, и мнения гостей разделились. Как всегда. Одним старое мило, другим новое дай, иначе жизни не мыслят. Что там мудрые слова о верном, какое верное, вон купцы знают верно, что христианам проще в торговле, и более слушать ничего не желают. Вон посланцы Византии льстиво кивают головами, мол, лишь вашему князю выпадает такая честь, рука принцессы, а то, что надобно принять крещение, так это дело решённое, кто ж в наше время отказывается от веры? Держаться за идолов глупо, всё одно что выставлять напоказ невежество, простительно тёмному труженику, да не простительно князю.

— Не так давно я отказал глашатаям веры, — заявил Владимир. И собравшиеся притихли. Слушали князя, всё же он решает, ему доверено. — Отказал мусульманам, что веруют в пророка. Ибо сказки сказками, а не есть свинины нам, привыкшим к мясу, неловко. Не пить хмельного — также. Пиво всегда варилось после урожая, верно? Князь стол делит с дружиной, пьёт мёд или пиво, когда заслужил, а нет — довольствуется водой. Отчего нам принимать чужие обычаи?

Спор на время стих. Понимали, Владимир подводит к главному, и не спешили кивать головами, опасались прогадать. Слушали да молчали. Оконца распахнуты, весна ещё не разгулялась, но надышали до угару, тепло стало, и прохлады не замечали. А за окнами щебет птах, мостят гнёзда, носятся как угорелые. Только сейчас Савва приметил птиц, отвлёкся на миг и приметил. И то не ко времени. Владимир его подзывает, а он в окно глядит.

— Да, люди добрые, скажу правду. — Савелий решительно встал подле князя и оглядел народ. Страх отступил. Каждого из купцов знал и каждого в отдельности не боялся. Так чего же робеть перед кругом? Они пришли своё просить, не ломают головы над вопросами устройства державы, им свой прыщ больней. — Нельзя принимать веру чужую, из рук патриарха нельзя, и из Рима не следует. Почему? Первое и главное — вера настояна на лжи. Вот письмена, кто хочет, после глянете, здесь первые евангелия. Но не от святых учеников пророка, а от тех безымянных писцов, что придумали сказки на добро людям! Сказки, понимаете? Утешение человеку.

Но кому нужна ложь в утешение? Слабым? Значит, мы настолько ослабели, что будем твердить чужие выдумки ради собственного успокоения?

Савва на миг умолк, собираясь с мыслями, и заметил, что говорит в пустоту. Люди не слышат его. Им хватило одного — указания на письмена и заверения, что все евангелия ложь. Это стоит в уме и мешает слышать другое. По глазам видно, не слышат. Одно заботит, верить Савве или нет. Кто такой Савелий? Мудрец? Пророк? Да кто он такой, чтоб его слову верить наперекор многим, а верующих в Христа не перечесть. Неужто все простаки? Савва, что ли, умней?

— Я не мудрец великий, — заверил собравшихся Савелий. — Но скрывать правду не буду. Сами решайте, что вам надобно, истина или удобство? Слыхали посланников Византии? Они готовы отдать князю Владимиру невесту, оказать честь! Это важно? Тогда забудем истину, поклонимся в ножки добрым людям, и будем ещё одной державой, подвластной Царьграду. Они нам веру да невесту, мы им помощь ратную. Чтоб укрепить империю. Они нам золото и ладные торговые договора, а мы им верную службу, князь ведь — слуга императора. На коленях будет стоять перед Василием. Кому это непонятно? Кому? А если понятно, то скажите мне, нет, не мне, себе ответьте, чего ждёте от жизни? Хотите правды и воздаяния по трудам или намерены хитрить и склоняться к сандалиям новых господ, лишь бы слаще есть да мягче спать? Правда проста — всё, что имели наши предки, род русский, мы растеряли. Земли наши нынче заселены чужими племенами, германцами да греками, византийцами да иудеями. Осталось лишь принять чужую веру и отречься от собственной. Владимир спросил — что есть вера в Христа, правда или вымысел? Бесспорно, вымысел. Но вижу вопрос иной, и он сейчас написан на ваших лицах: что нужно нам — удобный вымысел, коим торгуют византийцы, покупая нас, как рабов, или правда, с которой тяжко жить? Отвечайте. Кто ищет лёгких путей, можете отмахнуться. Что там знает Савва, калека, придавленный бедой? Можете принять Христа. Ходить в церковь. Слушать сказки и утешать себя: мы не одни приняли веру, а значит, не такие уж глупцы. Но помните: вера — последний столп старой Руси. Потеряете — и не станет Руси Рода и Макоши, Руси Яра и Перуна. Отрекаться от предков или нет, вам решать да князю Владимиру.

— А что за письмена ты зовёшь первыми историями? — тщетно пытаясь скрыть враждебность, спросил посланник Византии и развёл руками, обрисовывая круг. — Мы что-то не слыхали о таких. А ведь каждому верующему дорога любая строка писания. Будь твои списки верными, им не нашлось бы цены. Скажи — откуда взялись в Киеве евангелия?

Владимир не дал Савелию ответить. Встал.

— Что письмена верные, знаю доподлинно. И цена им великая, это правда. Кровью оплачены арамейские рукописи[27]. Но не потому, что там много мудрости, а потому, что это следы подлога, они разрушают здание церкви. Ибо не было Христа, сына божьего, посланца с небес. Был человек, может праведник, в том ещё надо разобраться, но не бог. А праведников много. О том спорить нет смысла.

Далее. О нашей вере. Вот Савелий спросил, чего мы хотим, правды или удобства, мягкой лжи или жестокой истины. А я скажу иначе. Приходили ведь к нам и звали, кроме мусульман были просители из евреев. Я ответил им: где ваша земля? Захвачена чужаками? Как заботится ваш бог об избранных? Так куда зовёте? Или хотите, чтобы мы также остались без своего угла, без земли предков? А теперь вы просите принять христианство. Мусульманство не по нам, ибо не хотим терять свинину и хмель, а вот христианство, отнимающее память о предках и славу рода, — примем? Честь ценим ниже куска мяса? Так?

Голос Владимира обрёл гневные нотки, и собравшиеся не выдерживали его взгляда, опускали очи, когда он глядел на них.

— Нет. Не примем, покуда я в силах. Спасём своего бога. Нам надобно собрать Русь великую, как было когда-то. А не гоняться за чужой славой, придуманной для простодушных. Если бог един, то ему важно, чтобы народы жили не притесняя соседа, не грабежом и насилием, а правдой.

Савелий кивнул, принимая сказанное собратом, и сел рядом с ним.

Спор ещё не завершился, но более никто не призывал к Христу. Понимали, решено.

Высказал византиец упрёк Владимиру, вспомнил старое. Мол, вера вопрос долгий, с ней спешить не стоит, а как быть с принцессой? Всем известно, что Владимир сватал дочь князя полоцкого Рогнеду. Неужто Анна для князя киевского ценна менее полоцкой упрямицы? Это оскорбительно даже помыслить. Либо же Полоцк важнее Византии?

— Оскорбительно? — Владимир в показном удивлении выгнул брови. — А доверять войска Ярополку, чтоб взять стол киевский, не оскорбительно? Это вас не унижало? Взять в жёны принцессу и ладить миром с империей я готов. Но не надо меня учить вере. Скажу более... если узнаю, что ваши проповедники склоняют народ к измене, мутят воду, — изгоню пастырей. Не пощажу старцев, не погляжу на седины.

Посланцы византийские удалились хмурые, гадая: не Калокир ли устроил западню, не он ли настроил Владимира против земляков, оберегая право оставаться полномочным послом. Единственным послом Константинополя. Слишком неуступчив молодой князь, ждали найти простодушного юнца, помня Ярополка, а столкнулись с молодым волком, опасным более старого, ибо не ведает ещё страха. Жизнью не бит.

А Владимир, когда гости разошлись, открыл Савелию свою беду, рассказал о Рахили. Если верить Чемаку, жена и сын живы. Надо выручать. Только как? К дальнему посёлку не прилетишь на крыльях, не опустишься соколом, внезапно и стремительно. А углядят погоню, убьют всех, заметут следы, что им жизнь ребёнка, всё одно кара за преступление известна, головы не сносить.

— Думаю выступить на вятичей с малой дружиной. Тайно. А в походе отлучусь на два-три дня, прихватив десяток воинов. Найду посёлок и верну Рахью.

Савелий ещё не остыл после спора с купцами, поэтому отвечал неуверенно, примеряясь на ходу:

— Сейчас уйти из Киева? После вражды с Горбанем, после сумятицы? Город неспокоен. Болтали: Ярополк жив. Скрывается. А теперь ты отказал купцам. Что им наши надежды на великую Русь? Они теряют своё, зримое золото Византии. Не знаю, мудро ли это. А как слова Чемака ложь? Подумай.

Владимир обещал подумать, но предупредил, что его планы — тайна. Никто знать о его цели не должен.

— Оставлю Куцая в городе, Августа. Ты тоже не простачок. Неужто не проживёте месяц-другой? Сила в ваших руках. Рать здесь же. Пусть отдохнут после булгарского похода. Мне хватит тысячи, вступать в ратоборство с вятичами не намерен. Попробую уговорить князя... если согласится встретиться.

Владимир устало вздохнул и вдруг с несвойственной ему теплотой обнял калеку за плечи. Сказал тихо, почти шёпотом:

— А ведь нас теперь только двое, Савушка. Все полегли. Верно? Скажи, за что? Чего завоевали? Обидно, брат. Потому жизнь свою уже не ценю как святыню. Мало что удаётся. Может, и правду говорят, всё в руках бога. Он поворачивает как вздумается. Вот ты рассказывал о предках, мол, всё наше было, это о чём? Германцы, латины, разве они живут не на своих землях?

Савелий тоже грустно вздохнул и ответил:

— Видишь, брат, как заедает маета? Ты всегда занят, всегда в хлопотах. И не находишь времени зайти, поглядеть на мои сокровища. Эти евангелия что, так, безделица. Ты бы прочёл мои камни, руны на зеркалах, на иконах. Вот где скрыта правда о наших предках. Читаю, и дух замирает... Ты сказал, не учите меня вере. А знаешь, что на языке римлян значит склав или севр? Это раб и слуга. Славяне — вот кто стал для римлян рабами да слугами. Славяне. И славяне же были учителями их детей, наставляли грамоте, письму, обычаям да суевериям. Оттого у наших народов много общего. Найди время, зайди, почитай, не пожалеешь. А хочешь, поехали со мной. Жаль, не все камни в городе, но руны я срисовал. Клянусь, ничего не придумывал. Порой сам удивляюсь.

Савелий торопливо достал из одежды тонкую полосу бумаги и, подмигнув Владимиру, прочёл, стараясь произносить слова на старый лад:

«Только жир, жирное тело, той коровы утешить имай. Еби её на святках — она ожидает хвуя, рази в самый низ, насилуй их. Сруби и суди их. Жирнухам и хвуй ниян. Кусая их вульву, язя родовыя путя. Обмани их и родовые рунови минуй. Мой хвуй вынимал, вырубя им кишки, укусив их сильно... Перунова игра из игр удалого Ярила сим жиром умножит жуть зимня хлева... И жижу окорока и лап сего тела. Склад жира.

Мастерская храма Макожи, Руны Родовы Руси руновой»[28].

Владимир лишь безмолвно выгнул брови, удивляясь непонятному чтению. Не выдержал, спросил:

— Это ещё что?

Савелий рассмеялся:

— Думаешь, твои рукописи дороги, ценны? Мой камень, фигурка женщины из самых далёких времён весь покрыт руницей. Что скололось, что не разглядеть. А то, что ты мало понял, привычно. Мы живём тысячи лет спустя. Не знаем уже, что за игры Ярила, что за Перунова игра. Отчего древний предок наш так завистливо относился к жирнухе, желал её поразить в родовые пути. Не знаем, но ведь это самый старый из камней, на которых есть руны. Я его храню, чтоб не думали, будто Савелий пишет всё на потребу князю, подлаживаясь под господина. Нет, я ничего не придумываю. Что нашёл в рунах, то и перенёс на бумагу. Странно, глупо, но так написано кем-то, а главное — уже тогда были мастерские при храмах. Ведь это не ложь. Не придумка про мессию.

Он рассмеялся, замечая, что Владимир всё ещё не верит, вглядывается в бумагу с записанными строками.

— Говорят, ранее, задолго до наших времён, племена жили в скудности. Охотники искали пропитание в лесах, женщины собирали колосья, яблоки, плоды всякие, держали очаг. Случалось охотникам подолгу гоняться за добычей. И не всегда охота завершалась удачей. А вернувшись, они находили сытные хлеба у женщин, замечали, что хозяйки полнеют, оттого завистливо глядели на них. Может, жирнухи, это жрицы храма Макоши, которые подавали хлеба калекам, нищим и тем, кто не в силах добыть его охотой? Может, так принято было и насилие — игра Ярила. Даже калека желал добыть женщину, а не довольствоваться подачкой любви — милостыней. И все эти призывы: рази, насилуй — всего лишь что-то вроде заговора. Как мы повторяем перед сечей: минуй меня стрела вражеская и клинок острый, кровь моя замри и не покидай жилы синие, не истекай в траву-мураву, не покидай меня, как не покидает меня храбрость и ловкость ратная, дай мне силы одолеть противника и вырвать его сердце.

Владимир примирился с непонятным и поднялся:

— Рад бы заехать к тебе, да не сейчас. К слову, отчего ты не женишься, Савва? Одному жить муторно.

— Не знаю, — ответил Савелий. — Может, время не пришло. Женилка не выросла. Да я как-то не думал. Кому я нужен? Мало ли ловкачей в городе, у которых и сила, и стать?

Попрощавшись, Савелий решил, что Владимир неверно понял зачитанные им строки каменного века. «Думает, что я всюду вижу соромное, мыслю о женщинах. Вот ведь как глупо получилось. Надеялся найти во мне опору против христиан, а нашёл полоумного, что грезит всякой глупостью, жирнухами и вульвой. Женитьба. Да, нескладно вышло». Савва подозвал мальчонку-конюха и велел привести лошадку, подумав, что со стороны он всем кажется чудаком. Калека. Оттого и мысли его принимают с поправкой на калецтво. Сказано — блаженный немного. Камни разглядывает, ищет на них царапины, носится как с писаной торбой... ещё и денег даёт тем, кто принесёт находки с рунами. Надо же, деньги за грязные камни. Чем не блаженный?

— Никогда не думал, что пустить кровь беззащитному так тяжко, — признался Август. — Неловок я, неумел. Какой из меня палач? Отпусти, князь.

Владимир лишь головой помотал, отказываясь обсуждать предложение нового хозяина острога. Зашёл к ночи, усталый, издерганный, и вместо утешения вынужден выслушивать жалобы соратника.

— В том твоя сила, Август. Зря никого не загубишь. Потерпи. Вернусь, разберёмся. А что Чемак? Стоит на своём?

— Стоит. Да я не умею мытарить... едва приступил, он сомлел. И так три раза. Поверишь, пустить стрелу в спину проще, чем связанного хлестать.

Владимир усмехнулся. Вспомнил первое знакомство с Августом. Приставленный Глебом соглядатай собирался убить его, готовил стрелу, да пострадал в сече. Не справился. А теперь вот отказывается, не хочет владеть острогом, власть и страшная сила не привлекают его.

Однако же надо решать — верить ли Чемаку? Кто скрывается в тёмном углу? Жена? Говорит — лицо пострадало, не красавица там, калека, вряд ли лжёт, понимая, сколь тяжко слышать князю подобное о жене, если это Рахиль, но скрывать тоже опасно, начавши, обязан сказать до конца. Ведь выжила, родила младенца.

— Давно родила? — спросил Владимир, стараясь не пугать пленника пристальным взглядом. — Говори, не опасайся. Обещаю — жив будешь, если найдём их.

— Не так давно. Как войско вернулось с Византии. Месяц спустя, — тяжело сглотнув, ответил Чемак.

Во дворе беспечно залаял пёс. Острог для псов удобен. Всегда накормят. Выбирают чутких, тех и оставляют навсегда. По голосу слышно, лающий молод, игрив. Верно, и Август пытается найти отдушину, хоть какую-то радость в новом деле. Остался один. Как и Владимир.

Князь тоже страдает в одиночестве. С Рогнедой так и не поладил. Чужая она. Злая. Лишилась власти, смерть отца простить не может. А ему и дела нет. Своих забот достаточно, вымаливать прощение не намерен. Шептали слуги, беременна. Значит, всё само по себе разрешится. Пусть попробует, каково это быть прислугой, рожать не законного наследника, а холопа. Он на всю жизнь запомнил её упрёки. Теперь отдаст долг. Сына потом признает, выделит стол. Хотя как заглянешь в будущее? Может, правду сказал Канадак, от таких жён сыновья не опора, а сущая погибель? Утешает одно, есть у него Савелий, есть Тёмный, есть надежда, что сделанное подхватят, примут и другие. Свёл их. Тёмного посадил за премудрости письма, пусть Савелий учит рунам.

Задумался. Да пропустил, о чём толкует Чемак? Оказывается, правду говорить тоже страшно. Видно, он пугало не хуже палача, даже с вестью, сулящей спасение. Чемак мнил себя умником, а оказался в остроге. Если проведёт к хутору, можно и отпустить. Зачем лишние казни? Казнят сами хазаре. Не простят.

Да уж, где слабым мира сего разобраться в политике? В кознях и страстях борьбы за власть. Приспешники клялись служить верой и правдой, а во что обратилась их служба? Горбань выжег полгорода, все стали крамольниками, попали в недруги. А теперь, когда Горбань в остроге, да и другие дознаватели-доносчики пострадали, князя боятся как огня. Ненавидят и боятся. Он пугало.

Только как ни крути, ехать доведётся самому. Рахиль могла скрываться, покалечив лицо, могла бояться его мести! Ведала, что тайное станет явным. Ведь не случайно Рахиль встретилась ему в Атиле, и в дом свой привела не просто так, и всё остальное, что сложилось меж ними, также не само по себе устроилось. Знала Рахиль, для чего манят юного киевлянина мудрые хазаре, знала. Теперь боится. Всех боится. И хазар, и князя. Значит, нужно ехать. Только втайне. Много врагов рядом, даже те, кто его звал к престолу, теперь смотрят косо. Постарался Горбань, поклон ему низкий. Долго ещё будут помнить ретивых соратничков. Ну, да делать нечего. Выступим к вятичам, о том давно говорится, пора решать с данью. В походе пятеро всадников легко затеряются. Два-три дня не великий срок. Мало ли кто отправился к лесному посёлку да зачем. Если сделать тихо, то и не заметят. Телохранители будут верно сторожить крытый возок, конь князя будет бежать на привязи, всё как всегда. Так спокойней. Да, так и поступлю, решил Владимир, глядя в бегающие глаза Чемака. Хотелось верить, что тот принёс добрую весть. Злых более не ждал, много выпало злых. Пора им поискать другие дома. Слишком тесно здесь сёстрам, и все с траурными украшениями.

Вышли малой дружиной. Киев ещё не успокоился, гомонил о событиях недалёкого прошлого. Опасно оставлять город без крепких полков. Тысячи, потрепавшие Византию, пока не рвались в поход, и Владимир хорошо понимал воинов. Пусть отдохнут. Время мира краткосрочно. Глядишь, ляжет снег, а там и лютые холода. Не лучшее время для походов. День за днём, полгода жизни минует, а для воина каждый год — дар! А ему много не потребуется. Сотня, другая — не более. Позднее свершит круг, снимет дань с земли, но всё это не главное. Главное скрыто от рати, главное не доверял теперь никому.

Четыре дня миновало незаметно. Ехали медленно, щадили коней. Но и такой поход несколько оживил князя, взбодрил кровь, что уж говорить про Тёмного, освобождённого от зауми букв и слов. Был мальцом, был гриднем. Теперь воин. Соратник. Он и есть тот битый, за которого двух небитых дают. Князь и десятка не пожалеет. Потому что верит Тёмному. А кому ещё он может верить?

В Киеве остался Куцай, хромой, однорукий и злой, многое постигший на собственной шкуре, он теперь тысяцкий. Вся рать Киева при нем.

Тайное доверил Августу. Не нашёл другого, хотя телохранитель Глеба к власти не рвался и принял канцелярию неохотно, но кому-то же надо вершить и тайное, без лазутчиков нет верных вестей, а слепой не много совершит.

У костра сидели на попонах. Земля ещё не прогрелась как следует. Сытный стол скорее согреет тело, чем закатное солнце. Лучи, тающие в застывших облаках, ласкают взор, бросая вызов недолговечности человека. Ведь не так давно князь любовался рассветами и закатами среди верных друзей, а нынче — где они? Облака рассеет ветер, грозы пройдут над землёй, и снова будут багряно пылать кромки небесных странниц, привлекая взгляды людей. Но все ли доживут до следующей весны? Другие глаза станут упиваться красотами природы. Она-то вечна, неизменна, а люди ветхи. Кто покроется шелушащейся кожей, гречкой старческих пятен, оскудеет умом, согнётся под тяжестью годов, а кто сгинет. «Наверное, я стар душой, — подумал Владимир, — коль яркая красота приводит к унылым мыслям».

— Слушай, брат соратник, и запоминай. — Владимир говорил негромко, стараясь не привлекать внимания воинов. — Ночью я скроюсь с пятёркой дружинников. Возьму Тимку да ещё четверых.

Владимир часто называл мальца именем друга, погибшего в давние дни, уже привык и, называя Тёмного Тимкой, не испытывал скорби о погибшем. Время идёт, и раны в душе зарастают, остаются лишь шрамы. Вот и сейчас он сидит на спине молодого жеребца, приплод от чистокровных скакунов холят и лелеют ради будущей дружины, ведь без коней не создать войска. Но кто помнит о краже коней и гибели Тимки? Только он один.

— Так вот... надо проведать одно селение. Тут недалеко. На следующую ночь нагоним вас. А верней — на другую. Если что сложится не так, пришлю гонца. Главное, никому ни слова! Ты это хорошо запомни. Князь прихворал, спит. Не велел будить. Отговориться сумеешь. Ну а коль что встретится, думай сам, решай. На то ты и воевода. Не первый день в седле.

Тысячник не спорил. Спросил одно, другое и притих. Может, и рад, что ему доверили дружину. Не каждому доверяют. А скорее не придал значения отлучке князя. День да ночь, что за беда? Скоро правитель воротится. Страшней предстоящая встреча с вятичами. Там малой дружины едва ли достанет. Но что уж гадать, на то есть князь. Ему ведомо, где пахнет миром, а где не миновать схватки.

Утром умывались у реки. Камни скользки, течение порывисто, но вода чудно чиста. Близёхонько лес, а на высоком берегу, в отдалении, то самое поселение. Сонное, неподвижное, утонувшее в тумане. Владимир в который раз поморщился, вода ломила зубы, и не так, как обычно, а прихватывала недоброй болью, суля хворобу. Пора заглянуть к ведуну за травами. Вона как подкрадывается старость. Ещё не нажил детей, а уж мается зубами. Скверно.

С мыслей о сыне, коего родила Рахья, перекинулся на мальца, зябко подрагивающего у воды. Узнавал в нём себя. Не так давно и он был таким же, сладко спал по утрам, не добудишься, дрожал от прохладной ключевой купели, мечтал о славе. Чем малец Тимка не сын? На днях вступился за него, накричал на дружинника. Сорвался. Владимир покрутил головой, отгоняя воспоминания.

В малой дружине собрал крепких воинов, тех, кого помнил по Царьграду, тех, кто не сплоховал в походе. Среди них и Сергий. Мощный, как бычок, на загривке складка, словно поверх сочного мяса наслоился избыточный жирок, но ему не мешает, мечом орудует проворно, вынослив, а главное, спокоен и крепок. Бегать не горазд, наметилось брюшко, но на что кони? Всегда глядит с прищуром, всегда готов рассмеяться, обернув сказанное в шутку, и это нравится дружинникам. Ведь в тесном сообществе любо жить весело, а не воздыхать о тяжком. Одно худо, часто его прибаутки да насмешки бьют слабых, выискивают неопытных да неумелых. Сергий для молодых вроде старшего брата, тянутся к нему, трутся рядом, когда он точит нож, доводя любимую игрушку до невероятной остроты. Швырять нож мастак. С десяти шагов вершника снимет, вгонит под бронь, уловив малую щель.

Но шутки бывают разные. В мужском сообществе часто матерно суесловят, подначивают друг друга, но есть грань, при которой шутка становится не просто отдушиной, а бичом злым. Шутки Сергия — бич. Малец долго хворал, диво что выжил, оттого и не слишком проворен, но зачем же его шпынять изо дня в день!

— Кривым хреном тебя мастерили, Тема! — усмехается Сергий, привлекая внимание ближних к мальцу, что возится с уздой, долго забрасывая её на шею. Его локоть ещё не поднимается выше плеча, да кто знает, поднимется ли со временем, хорошо хоть так срослось. И ловко, картинно вершит дело, помогая да приговаривая: — Учись хоть лошадь уздать! Бабы тебя не скоро допустят! Коли так будешь обхаживать, порты смочишь, а в щель так и не воткнёшь! Верно, братцы? Наше дело скорое, шею прихвати и загоняй! Красного бычка... в тёмную клеть!

Следом гогот. Парням каждое упоминание бабы потеха. Потому что воину женщина — как награда. Кто не жаждет владеть красавицей, кто не грезит о соромных ласках? Но шутки и укоры Сергия подхватывают другие, стремясь выказать и своё удальство, чем доводят Севку до пунцовых щёк, того и гляди заплачет. Но зубоскалам то не приметно. Так безрассудно и затюкают слабого, превратят его в изгоя, по молодости не разумея, что крайний всегда найдётся. Убери сего, кто станет мишенью для жёстких оплеух? Не ты ли? В любом строю есть последний, но разве он не таков же, как и ты? Дурной обычай возвышаться над другими князю не нравился. Особо когда слабого мазали грязью потехи ради.

— Мне б таких кривых ещё пяток! — громко и зло сказал тогда князь, стараясь не глядеть на Сергия, чтоб не оскорбить насмерть, хотя и без того ясно, кому сказано. — Русь поднял бы выше Византии! А с вами, смешливые, Киев едва держим! Подолы задирать мы горазды! А вот грызть ворога, как сей малец грыз, не каждый сумеет!

И ещё тогда подумалось Владимиру, что новая дружина ему не верна. Им Сергий ближе. Его похвала им наградой. От князя же ждут благ, милости, золота — всего, что ищут удальцы с оружием. Нет, не брат он дружине, не брат.

На лошадей не спешили сесть, прошлись вдоль речки, вбирая запахи свежего рассвета, сочной зелени на мшистых камнях, влажной глины полого склона. Что-то мешало князю свершить последний шаг. Ведь вот посёлок. Руку протянуть. Там, может, и сын, может, и жена... отчего не радостно? Задумался. Нашёл ответ.

На лошадей глянул и всё понял. По лошадям понял. Они чуют беду. Ещё не свистит стрела, а лошадки уже знают: впереди засада. Знакомо напряглись лошади. Прядут ушами, и трава не привлекает. Отчего? Вскинул взор, проверяя. Да поздно. Чемак, к которому приставил Сергия, уже погнал по росистой поляне, не слыша окриков, не отвечая на вопросы. Погнал, как будто должен опередить всех. Первым вкатить в улочку, чьи светлые колеи едва видны отсюда. Сергий следом. Казалось — чтоб нагнать, ан нет, сравнялись и скачут дружно, знают куда, знают зачем.

Сговорились.

Вот тебе и жена. Доверился...

Дорога, как и у многих селений, видна ближе к домам, а сперва надо миновать кладбище.

Там деревца, там столбы дубовые, а где и камень на холмике. Но не к той покойной делянке стремился проводник, не к огородам, не к стаду, показавшемуся на тропе. Не звон колокольцев на шеях бурёнок манил его.

— Эх-х! Дурак! — выругался Владимир и оглянулся. — Засада! Лихо затевается! Слушай меня!

Да, всё стало ясно лишь теперь. Но мог догадаться и ранее. Тёмные мысли и скверное дело, вот что тревожило Чемака. С первого дня тревожило. А князь всё понял на свой лад. Теперь-то раскрылось, что задумал пленник, да проку?

— Они ждут, что мы кинемся к рати! Обратно! Той же дорогой. А надо обмануть! Уйдём в лес! И скроемся в глуши! Если за день не настигнут, выживем! Всё — пошла-а! Пошла!

Князь развернул лошадку, жалея об оставленном скакуне, сменил утром, а перекинуть седло нет времени, и первым направился к речке, брод близко. Там и лесок.

— Верно ли, Владимир? — спросил один из ратников, не успев постигнуть увиденного. Мирное село и тихое стадо не пугало его, а ускакавший воин мог думать всякое, мало ли что взбрело ему в голову? Хотя бы проверить, куда вывел. Кто не ошибался в пути?

— Верно! Верно! Не отставай! — жёстко прикрикнул князь.

Времени на долгие разговоры нет. Ловушка слажена. А уж крепка ли пружина, сколько воинов в посёлке, то лишние подробности. Разве двух десятков не хватит?

— Думаешь, смерти боюсь? — сказал Владимир, принуждая коня войти в холодную воду. Спешился, пришлось замочить сапоги, но так надёжней, ноги коня теперь единственная надежда уцелеть. — Мне жить надобно не для себя! Я умершим задолжал, обязан дело сделать! Людям обязан. Не для того друзья головы клали, чтобы мы в суп угодили! Эх, индюк! Как не разглядел подлости!

А ещё Владимиру было до боли обидно, вот ведь Тёмный верил ему, снова сел в седло и что? Умрёт здесь, в глуши? Потому что князь простофиля? Малец ещё не видывал бабы, той самой жаркой молодки, о которой твердил краснобай Сергий. Не испытал любви, не пил вина, не познал славы. За что же его?

— Нет, князь. Так неправильно! — раздался рассудительный голос сзади. — Ты себе как хочешь решай, а мы должны ворогов увести! Давай разделимся, мы следы к дороге направим! Обратно! Как и ждут засадные... кто знает, будет удача, приведём дружину! И вам с Тёмкой проще затеряться. А, князь?

Мог спорить, мог приказать. Но по здравому рассудку так всё же верней. Да и судьбу не обманешь, то князь знал наверняка. Каждому своё написано. Воин выбрал, пусть поступает по своему усмотрению, судьбу, однако, не обойти.

— Ладно. Скачите к дружине. Скажете — западня. А мы скроемся, как сумеем. Выживем, разберусь.

Князь помолчал, не решаясь разглашать, куда пойдут, да и не расскажешь в двух словах про дальний путь к половцам. Табора половцев ещё найди. Да вынужден теперь, другого выхода нет. Вот как жизнь повернулась. Давно собирался снестись с Тугаром, пора искать верных друзей не среди кичливых ромеев, не среди пронырливых хазар, а среди степных племён.

— Удачи вам, хоробры!

— И тебе удачи, князь!

Лес стоял тихий, и поступь коней вскоре стала неразличима в обыденных звуках, да и фигуры ратников не разглядеть среди стволов, освещённых рассветными лучами, то ли круп рыжей кобылицы мелькнул, то ли сосна. Ветви колышутся, и пора умно выбирать тропы, не роняя лишних следов.

— Ничего, Тёмка! У нас своя судьба. Не бойся.

— А я и не боюсь. Ну почти... — ответил малец и с ожиданием взглянул на Владимира.

Калокир — муж не из пугливых. Мало того что напросился свидеться с начальником караула, так ещё и Горбаня требует показать.

— Ты, ясно дело, страж. Но ведь и нам нужна правда. Сегодня кричат — Горбань именем князя вершит суд, было, признайся сотник! А завтра шепчутся, что Горбань гниёт в остроге. Как понять? Или мы совсем из ума выжили, или же нас обманывают. Допусти с Горбанем перемолвиться, сам знаешь, за мной должок. Пришлось и мне его ласки отведать. Теперь хочу знать правду, за что мытарили? Не князь ли велел?

На стол легла горсть монет в ладном кошеле, замша не истёрта, видно, в поясе не носили, такой кошель и в подарок принять не худо, а уж с серебром и подавно.

— А не боишься? — спросил стражник, но не договорил. Подумал, этому уже ничего не страшно. Кто из острога вышел, в рубашке родился.

— Чего мне бояться? — ответил Калокир. — Если Горбань самовольничал, радоваться нужно. Если приказ исполнял, время собрать котомку да распрощаться с Киевом. Правда дорого стоит, ты не знал, воин? Хочешь, поздно зайду, чтоб не знал Август?

Страж ещё не заматерел, наводить порядок в остроге — дело неблагодарное. А когда не берёшь греха на душу, не своевольничаешь корысти ради, то и вовсе никчёмное. Потому серебро казалось удобной возможностью скрасить тяжкую службу.

Он успел поглазеть на Горбаня, услышал немало о порядках в прежнем остроге и опасался тёмного пленника. Знал и Августа, строгого к ратникам и недовольного назначением, но неопытного тюремщика не страшился, служба везде служба, исполняй своё, и всё обойдётся. А вот Горбаня боялся до жути. Говорили, правда на ухо, что прежний хозяин всё ещё вольно разгуливает по острогу, проходит сквозь стены и насмехается над князем, подарившим ему жизнь. Да и чего не жить? Квашеную капусту носят из шинка; жареного зайца со сметаной подали на прошлое дежурство, пахучего, лавром несло за версту, это тебе не домашние щи на луковых кожурках; и пиво всегда стоит в комнатушке Горбаня. Любого спроси, о неведомой силе пленника всякий наслышан, стражи зря говорить не станут. Если сказывают, что Горбаню стены не помеха, знать, что-то есть. Клялся Марой стражник с Подола, что видел Горбаня в клети князевого кровника — Чемака. Хочешь верь, хочешь не верь. Ночью был, утром кинулись проверять, один подольский подступиться слаб, нет тёмного. Клеть заперта.

Оно конечно, всегда можно найти доступное пояснение любому чуду. Сунул золота стражу, он сам проведёт кого надо, а после прикинется дурачком, видел, да не ведаю, как возможно. Если дело того стоит. А похоже, ему выпадает достойное, стоящее.

Вечером, когда стемнело на улицах, старший караула повёл фигуру в плаще с капюшоном по коридорам, в дальний закуток, где содержали Горбаня.

Не отпирал клеть, лишь кивнул, гляди. И подал факел. Калокир подошёл ближе к решётке, поднёс огонь к тяжкой преграде и удивился:

— Так где же? Здесь никого!

И так твёрдо прозвучали слова, что каждый поверит, не шутка.

Никого? Как это? Страх и вместе с тем невесть откуда взявшаяся вера сковали мысли стража.

Нет. Злейшего врага Владимира, нет! Не зря посланник требовал показать, не зря! Знать, что-то слыхал! Не зря платил серебром!

Обжигая руку, перехватывая факел, стражник прильнул к решётке и вгляделся в темноту. Нет?

Нет! Кончено! Сбежал! Откупился тать! Откупился? Казнят-то стража, всегда достаётся забитым сторожам!

— Отопри! — прикипев очами к его лицу, скомандовал византиец. — Не подкоп ли?

Страж послушно отпер клеть, отодвинул створку и шагнул внутрь. А зачем? Видно же — пусто. Нет сидельца. Подкопать немыслимо. Ложе невысокое есть, подстилка из соломы, а самого — нет.

— Казнят тебя, страж, — ровным голосом молвил посланник. Стоял, прикрывая тёмный угол, тень прыгала по стене, вслед вспышкам огня, и пояснял хозяину суть. Словно мысли читал. Тот как раз о смерти подумал. Сгинет теперь ни за что! Горбаня не отпускал. Не подходил к дальней клети. Не хотел разговоров за спиной. Мало ли, князю нашепчут и... только смешны те страхи, ибо беда нашла дорогу. Ей нет преград.

— Казнят, если не придумать чего! Ты вот что, пообещай мне сделать всё как велю. Твои мысли в горестях. Путного не спроворишь. О твоей жизни толкую. Верно?

Отбросив капюшон, встревоженный византиец снял с пояса малую флягу с вином, припаслив ведь, как все иноземцы, и поднёс её к губам.

Стражник голодным взглядом провожал каждый глоток, чувствуя, как першит горло, наверное, с горячки. Жажда возникла вслед за страхом и безысходностью, потому страж не удивился, когда ночной гость сунул ему флягу. Поделился.

Принял с благодарностью и, не обтирая горлышка, припал к вину. Пахучая жидкость полилась куцым ручейком, словно в горлышке застряла пробка, но он всё же сосал вино, впитывая с запахом винограда нечто земное, привычное, возвращаясь из мира необъяснимого ужаса в мир плотской жизни.

Вернул флягу гостю и удивился темноте, окутавшей его в то время, когда пробовал напиток. Повернулся к проблеску огонька, хотел подсказать Калокиру, как раздуть факел, и не смог. Огонёк качнулся, вспыхнул ярко, и, падая, теряя дыхание, стражник смекнул — обман! Провёл хитрый ромей! Сотворил подлог!

Калокир вытер флягу, провернул насадку на горлышке, старательно обмыл руки чистым вином из большего отдела и спрятал мудрёное изделие.

Прошёл по коридору к распахнутой клети, где скрывался Горбань, и шепнул в полутьму:

— Выходи. Время дорого.

Вместе тащили в дальний закуток тело стража, на подмену Горбаню. Жгли солому, чтоб лицо мёртвого, ясно, что не живого, подпортило пламя, чтоб опухшее и обгорелое никто не узнал.

Старались. Заметали следы.

На другой день соседи, кто содержался близ Горбаня, уверяли, что ночью по острогу шастали демоны и голос Горбаня звучал в темноте:

— Я ещё вернусь, сирые! Уж поверьте! Вернусь и отомщу!

Горелого в одежде Горбаня зарыли, придавив для верности добрым камнем. Август велел. Но слухи не придавишь. Люди говорили, Горбань выехал из города на добрых конях, на челе десятка верховых, да все при оружии, и никто не посмел его остановить. Ибо кто остановит злой дух? Люди давно готовы поверить в самое скверное, годы в Киеве чередуются один другого страшней. Не понять, где правда, где преступление, кто за истину борется, кто под себя гребёт. Потому и легко верят в страшное. Не впервой. И дух Горбаня — не первая ужасная весть, первой стала сплетня о живом Ярополке. Настойчиво повторялась, мол, утопленник вернулся и мстит Владимиру, оттого у князя дела разладились. Видеть Ярополка удалось мало кому, но видевшие спешили поделиться весточкой с друзьями, а те передавали слухи далее, и неслась злая весть быстрей стрелы.

Духи. Духи одолели город. И что будет, никто не ведает, но доброго ждать глупо. Лучше сидеть тихонько, не накликая беды глупыми расспросами, не доискиваясь истины.

Да, всякое случается, но такого не бывало, и упаси силы небесные от подобного впредь. Спасает лишь вера и надежда, что духи привидевшиеся, как бы зримы они ни казались, как бы грозно ни глядели, не властны над живыми людьми. Тьфу на них! Живым страшней живые. На том и стоит свет.

— Хозяин! А, хозяин! — кричал спешившийся всадник, передав поводья другому, не покидавшему седла. — Пусти на ночь, будь добр! Двоих приюти?!

Частокол добротный, высокий, дома за оградой почти не видать, но слышно лай хриплого пса, то ли старого, то ли сорвавшего горло. Калитка наконец приоткрылась, и мужчина в линялом кафтане оглядел пришельцев.

Двух лошадей держал подросток, загорелый, усталый, со следами дорожной пыли на лице. И лошади, и перемётные сумки весьма простые, хотя у старшего, что стучал в ворота, видна сабля. Ножны приметные, не кожа с двумя заклёпками, да и сапоги ладные. Сафьян. Простолюдин таких не купит, не по карману, да и нет нужды.

— Куда путь держите? — спросил хозяин, отступая во двор. Засов из кедра мягко скользнул в пазу, и ворота распахнулись. Странники смогли рассмотреть избу, плотно прижавшийся сарай и настежь распахнутый овин. Всё здесь одного возраста: и частокол, позеленевший от сырости, с пробивающимися по коре пятнами мха, и побитая чёрной сыпью солома крыши, и сруб из серых, местами растрескивающихся брёвен. Вечернее солнце вскоре догорит, скроется, и деревенька, похожая на хутор, пяток изб с одной стороны дороги, десяток с другой, замрёт до утра. — Да входите, входите, платы не прошу, коли разносолов не требуете. Места хватит. Расскажете, что видали, что слыхали, вот и сладим.

— Путь наш в степи, к кочевникам кыпчакам. А лошадей где поставить, хозяин? После напоить надо б...

Хозяин указал, махнув рукой, мол, вязать нет нужды, а всё остальное успеется.

— А сами из Киева. Воевал, вот подранили, надо отгулять годик, поправиться. Мальцу тоже досталось. Всё молоком отпаиваю, я ему жизнью обязан.

Беседуя, неторопливо рассказывая о дороге, о том, что видано, путники перекусили в доме, порадовав хозяев вестями об изгнании хазарских купцов, что здесь уже слыхали, но очевидцев выдворения встретили впервые. Конечно, далёким посёлкам, где быт катится изо дня в день по одной и той же ухабистой колее, всякая весточка в радость, а уж сулящая облегчение — подавно.

— Да-a. Всё-то в городах смуты, всё-то свары, — принимая рассказы путников как неизбежное зло, кивал хозяин. — А чего не жить в мире? Ведь все свои. Не то что набегли торки или печенеги. Чего делят, не понять!

— Делят? Делят власть, — отвечал путник, отгоняя прорвавшегося комара, голодно звенящего у затылка. — Ведь власть как человек, стоит на двух ногах. Власть совести и власть силы. Если одна нога подломилась, любой зашатается. Нет? Вот прогнали хазар, иудеев, а отчего? Совесть у них другая, вера другая, ну не могут они с нами жить по-родственному, всё норовят объегорить, себе урвать, а другому гнильцу подкинуть! И мало того что сами ищут глупого, ещё и наших купцов сквернам обучают!

— Купцы — понятно. А как же князя убили? Сказывают, Глеба убили! Да и Владимир где? Разве не пострадал? Как свои не замирятся?

— Верно. Нет мира. А всё опять же власть. Вера в городах разная, кто за Христа кричит, кто за старых богов ратует, вот и нет единства. Нет единой совести. И ещё, посмотри сам, на кого князю опереться? На силу? На дружину? А разве дружина живёт миром? Ты, хозяин, одного пса держишь, а не десяток, верно? А будь у тебя десяток, признайся, разве всех прокормить? А не найдёшь ли среди них с придурью, что и тебя, и жену за руку схватит, позабыв страх? Так и в Киеве. Был темник Горбань, верно служил князю Владимиру, а прихворал князь, стал себе примерять стол киевский! Не с голоду, нет! А с большого богатства! И снова — свара, снова кровь...

Место для ночлега отвели путникам в дальней половине, где зимой спасали молодняк, овец да телят, не успевших подрасти. На свежем сене спать сладко, оконце распахнуто, но всё равно здесь тепло и покойно, а вздохи лошадей за окном, ворчанье пса лишь усиливают ощущение безмятежности и размеренности бытия.

Тёмный не мог заснуть сразу и ещё шептал некоторое время, тревожа князя бесхитростными вопросами:

— Владимир? А как же всем дать одного бога? Отрекаться от веры?

Владимир вздохнул и ответил тихонько:

— Кто видел бога, а? Ты видел? Или патриарх видел? Нет... Бог — наша совесть, наше добро и зло, и надобно, чтоб народ одно звал белым, другое чёрным. Если всяк на свой лад толкует справедливость, не будет справедливости.

— А ты видел? Князь? — спросил малец. И уточнил: — Бога видел? Он есть?

— Бога, Тимка, не глазами видят. А сердцем. Не умом, а чувством. Скоро поймёшь, он всюду и нигде. Кто его руку почувствовал, живёт вольней, ничего не боится, потому что знает путь правды. Ох, путано говорю, рано тебе про бога думать. Спи лучше. Скоро сам узнаешь, что и откуда.

На рассвете, когда лес ещё скрывался в сизом тумане, путники, наспех собравшись, отправились. Хозяин распахнул ворота и сказал, прощаясь:

— Ну, дай бог и вам силы и совести. Бог всё видит, пусть воздаст вам добром.

Вечером в ворота снова стучали странники, но хозяин не пустил, сославшись на болезни. Слишком много гостей пожаловало, всех не разместить. Воины, а все десять всадников с запасными лошадьми — опытные ратники, что глаз хуторянина уловил без труда, расспрашивали о путнике с мальцом, допытываясь, когда те были в деревне, куда направились, что сказывали? И хотя старший сулил хозяину серебра, мужик отказался, невпопад повторяя:

— Кто знает, люди добрые? Ходят многие, разве упомнишь!

— Ты, милай, лучше всё ж вспомни! — Старшой весьма значительно похлопал гибким кнутовищем по сапогу, сбивая серую пыль. — Соседи говорят, к тебе стучались. Вчера!

— Соседи? — удивился мужик, чуть более нужного распахнув калитку, так чтоб проезжим упала в глаз шиповатая дубина, на которую он опирался. — Может, и стучались! Как вы теперь! Что из того? У нас здесь воля! А серебро спрячь, спрячь от греха. Узнают лихие люди, и сабелька не спасёт. Тут все охотники, куницу в глаз бьём! Да-а...

— Вона как?! — ухмыльнулся старшой и отвернулся. Вскочил в седло и отъехал от ворот несговорчивого упрямца, не прощаясь. — Где ночевали, не так важно, важно, что были здесь. Значит, нагоним.

Сказано как отрезано, но спутникам невдомёк, что твёрдой веры у старшого давно нет. Всё лишь показное, для пущей важности, а ведь дело оказалось совсем не простым. Хотя выбирать Горбаню не из чего, кто на его месте откажется? Кто не сменяет тюремный закуток на доброго коня? Разве он не мечтал о мести? Не кричал, захлёбываясь восторгом, в ночь освобождения?

Калокир, прикрывающий лицо на восточный манер, чтоб не разглядели, сам не промах. Как малыша неразумного, спеленал начальника стражи. Словами! Отвёл глаза! Без угроз, без клинка и крови. Вытащил Горбаня и, как знатного господина, в окружении наёмников, вывез из Киева. Чем не подарок удачи? Чем не чудо? А золото? Разве не звенит в кошеле у вчерашнего пленника золото? Да что золото? Вся Русь ему отдана! Вся — от моря Ладожского до греческих колоний на Чёрном море. Ярополк пугало, икона церковная, его только на праздники к народу выведут, а владеть всем он станет, Горбань. Больше некому. Сперва голова кружилась от невиданного успеха. Всё мнилось ясным.

А что там сложного? Князя увлекли в ловушку. Сам Горбань увлёк. Чемак мразь, куда ему противиться. Что велели, то и сбрехал. Жить хотел и своё выполнил. Жаль, не удалось Владимира взять сразу. Чует опасность как волк. Сперва один вышел, вишь ты — рохля, поверил, что жена жива, кинулся за хазаркой, бери голыми руками. Умён умён, да дурак! Оставалось лишь путно устроить загон! Как лося в лесу тревожить, гнать, наседая на пятки, не давая ни мгновения роздыху, потому что в тяжкие часы всяк глупеет. И побежит, теряя силы, роняя пену с губ, пока не упадёт замертво. Так мнилось.

Но простота обернулась бедами. Следы в чаще не каждый сыщет, а кто найдёт, не взлетит птицей, чтоб нагнать беглеца в лесных буреломах. Нет. Откуда у грешных крылья? Всё даётся трудом, потом и кровью. Лошади ломают ноги, люди пухнут от гнуса, тонут в речушках, срываются со скользких тропинок да на скалы же падают. Что обещанное золото? Зачем оно мертвецу? Вскоре из трёх десятков наёмников осталось два. Часть отвернула, откололась по чужим следам, нагоняя дружинников Владимира, да так и пропала. Кто знает, где? Без местных проводников в трёх соснах заблукаешь! А оставшиеся таяли, как жир в казане, кто не осилил дороги, кто сбежал, кто лежит в горячке, приходилось платить таким вот хуторянам, охотникам, умоляя принять хворых. Выходят, нет, как угадаешь, но с собой не увезёшь.

Теперь Горбань знал, Владимир близко. Они на верном пути. Лес редок, близко полоса раздольной степи. Но радости нет.

Мутно на душе. Нет уверенности, нет злобы, остались лишь сомнения да отчаяние. Как у странника, что ступил на ветхий мосток в тумане, дошёл почти до конца и только тогда разглядел, далее нет опоры. Болтаются на ветру канаты, а дощечки провалились в ущелье. И повернуть назад нельзя, сил нет, совсем не осталось, ноги дрожать начинают, и вперёд соваться безумство. Редкий канатоходец осилит остаток пути. Но нет ведь другого выхода! Нет! Будьте же вы все прокляты!

Старая лошадь Тёмки пала. Не вынесла погони. Добрая была лошадка, да с арабским скакуном Владимира не сравнить. Только на него вся надежда. Молод, слаб, но ещё тянется к траве, ещё не погас огонёк духа в тёмных очах.

В степи, где дорог тысячи, корма вдоволь, они позволили тонконогому отдохнуть. Шли осторожно, стараясь не ломать высоких трав, не следить, но знали: враг вскоре покажет зубы. Не для того придумана подлость, чтоб упустить добычу. А теперь, когда двухлетке придётся тянуть тяжкий груз, возможность спастись совсем мала.

Она, эта скудная возможность, уже видна путникам. Видна, да не ухватишь. Следы табора, степного племени уже нашли, но догнать половцев, если это половецкие возы, не так просто. Племя тянется по степи к посёлкам и городкам славян, благо торговля выгодна и половцам и русским. Скот пасётся, кочевая жизнь налажена, и степнякам привычно проходить за день по восемь, десять вёрст. А нагнать табор — не так просто. Важно нагнать, не загубив жеребчика. Важно нагнать скрытно, потому что попасть в полон к чужим не радостно. Могут принять за врага, а с врагом разговор короткий.

Вот и выбирай.

Владимир старался не загонять молодого спасителя ещё потому, что чутьё жеребца дивное, легко читается, всё как на ладони. С таким не пропадёшь. Хотя и шёл не только в светлое время, прихватывал ночь. В потёмках двигались не торопясь. Вели уставшего Серка, это Тимка прозвал, сперва просил дать имя Серебряный, но после согласился на более скромное, освободив от ноши. Груз перемётных сумок давно прохудился, ни еды, ни воды не осталось. Сабли да попоны — вот и всё богатство беглецов.

Ночью травы шумят на ветру, колышется дикая рожь, высоко взметнулись светлые метёлки ковыля, вьюнок пеленает травы, путается под ногами, раня острыми прядями, на диво крепок этот узурпатор степных просторов, можно порезать ладонь, а корня так и не вырвать.

Свет вольного месяца облегчает путь и позволяет выбирать дорогу. По нему, по свету молочному и отблеску далёкого русла реки; и шли. Ведь степняки всегда тянутся вдоль реки, стадам нужна вода, а искать ключи да колодцы — потеря времени.

— Гля, Влодко! Костёр! — тихо молвил Тёмка, первым взойдя на пологий бугор, с которого хорошо просматривались река и ближние луга. На пойменных лугах удобно ночевать племенам, не опасающимся нападения. Просторно. Вода рядом. Травы вдоволь. А если кто решится напасть, так половцы сами кого хочешь посекут, отваги и умения степнякам не занимать. При доброй страже чего бояться?

— Если половцы, завтра явимся, — решил Владимир. — Если вороги, надо обходить.

Он перехватил узду и повернул к бугру. Пока кочевники ночуют, надо обойти их, опередить. Разглядеть ночью невозможно, рискованно соваться наугад. Значит, снова надо терпеть, скрываться, ждать.

Рассвело.

Одинокий жеребчик и двое путников шагали по степи, и их уже ясно видели верховые пастухи и воины ближнего табора, неторопливо ползущего на запад. То, что путники направляются к табору, не удивляло: в степи удобней примкнуть к сильному обозу, чем мыкаться в одиночестве. Странно иное. Едва далёкие фигуры стали различимы глазом, как появились чужаки и, нахлёстывая коней, кинулись наперехват.

Не так много всадников в отряде, что торопится остановить путников с единственным уцелевшим конём. Десятка два. Но и слепому ясно: встреча беглецов с преследователями, а единственный конь на двоих — явное свидетельство бегства, несёт смертельную угрозу.

Кочевники некоторое время наблюдали за странными состязаниями в степи, а затем приняли сторону слабого. В том натура человека. Слабого надлежит подбодрить, сильному желают поражения, ибо ему и без того улыбается удача.

Навстречу беглецам выдвинулось несколько пастухов и с десяток воинов с луками. О том, что преследователи могут напасть здесь, на глазах табора, степняки не помышляли.

Три силы, если выдохшихся беглецов можно назвать силой, могли схлестнуться в любой миг в кровавом танце, ибо преследователи настигали жеребца с двумя всадниками. Но и кипчаки уже могли достать стрелой незнакомцев, спешащих навстречу кочевникам. Если они не хозяева близ своего стойбища, то кто?

Владимир, видя что люди Горбаня взялись за стрелы, слыша надсадный хрип жеребца, сумел перекинуть ногу и спрыгнуть на ходу.

— Тёмка, беги! — приказал он. — Беги! Кричи — Боняк! Зови подмогу! Боняк! Тугар! Ну же!

Но малец, давно уже внимавший Владимиру, как отцу, как старшему брату, остановил коня. Он дёрганно выхватил саблю, узкую и чрезвычайно острую, подобранную по руке, и развернулся навстречу преследователям!

Солнце ударило в лицо Владимиру и зеркалом плеснуло с узкого клинка, неуверенно поднятого над головой Тёмного.

— Беги! Дурень! — взмолился князь, привычно разминая кисть саблей. Хотя и не верил, что достанет врага. Зачем им мараться с беглецом? Когда вдоволь стрел, когда подпирают половцы, спешащие к месту сшибки.

Вот и первая стрела скользнула по плечу, срезая несколько нитей секущим остриём.

Владимир вскинул локоть, и сабля завертелась, вспыхивая на солнце, словно веер стали, поднятый к плечу князя.

— Боняк! Тугар! — крикнул Владимир, краем глаза следя за подлетающим воинами кипчаков. — Боня-ак!

Но всё же стрелы порхают всё ближе, всё чаще свист, всё злей плотный шёпот оперения, его слышно лишь тому, кто стоит рядышком с мигнувшей стрелой, совсем рядом.

— Галь-халь-ля-а! — послышалось Владимиру, он не знал боевого клича кипчаков, впервые сходился с воинами степняков и удивлённо внимал странному гусиному клёкоту. Не прислушивался, но звуки угрозы сами нашли его, ведь набегающие спасители могут стать врагами. Степняки вправе видеть в них добычу и, отбивая её у преследователей, по неписаным законам степи становятся господами рабов. Пленники ведь не вольные люди, а рабы. Для степняков сейчас важно одно, чьи рабы? Так?

А Тёмный всё не мог отступить, всё не решался бросить князя, кружил рядом, вызывая град стрел и бессильно поблескивая игрушечной сталью.

Со стороны казалось, беглецы ведут себя глупо. Вместо того чтоб загнать коня, добегая до табора, остановились, чего-то ждут. Один шпыняет коня, старается отослать соратника, спасти хоть его, видно, это старший, а младший не поддаётся, не отступает, отчаянно вертится рядом. Как будто его слабый конь и он способны отвести угрозу.

Кипчаки всей душой поддерживали беглецов, издали приняв их за родню, столь чисты и ясны их порывы, столь очевидна связь людей, готовых принять смерть рядом.

И эта единодушная поддержка, порыв сочувствия привели к спасению беглецов. Кипчаки прискакали к вытоптанному пятну в траве раньше противника. Радостно покрикивая, они кружили и петляли рядом, прикрывая чужаков от стрел. Свежие кони сумели преодолеть большее расстояние, отмеряли несколько сотен шагов в степи гораздо легче, чем преследователи.

Сейчас метать стрелы решится только отчаянный безумец, жаждущий войны с половецкой конницей. Таких в отряде Горбаня не нашлось. Более того, преследователи спешились, сошлись и громко спорили о дальнейшем, решая, как поступить.

Злость и досада не лучшие советники, но решение приняли быстро, и вскоре всадник с зелёным листом на конце копья направился к табору.

К табору же вели беглецов восхищённо покрикивающие пастухи, им понравился жеребец, в конях степняки отлично разбираются с детства. Они без особого труда выделяют из табуна самых сильных и выносливых скакунов. А чистокровного двухлетку грех не приметить.

Копьё с широким листом лопуха или чего-то подобного держал сам Горбань. Владимир узнал его и несколько раз оглянулся на Тёмного, будто Тёмный мог развеять наваждение. Нет. Никакого наваждения не было. Горбань спешился возле крытого воза, к которому подвели беглецов.

— Кто старший? — спросил Владимир и поклонился человеку, спокойно восседающему на возке. — Ты хан? Ты?

Тот не ответил, пристально разглядывая князя, Тёмного, скакуна, прихваченного воинами, и Горбаня.

Горбань действовал иначе: не зная языка, он прибег к простейшей мимике, указал на беглецов, сжал кулак, словно держит тех в своей пятерне, и, прижимая копьё локтем, ударил другой рукой сверху, прихлопнул как муху. Суть его показа понять не сложно. Мои люди, хочу наказать. Вот и вся повесть. Следом за жестами он раздвинул складки пояса, добыл кошель с монетами и подал их старшему. Цена рабов. Плата за беглых.

Старший не разглядывал кошеля, не считал монет, подал ближнему воину и спросил его что-то. Может, уточнял сумму? Воин просмотрел монеты, ответил. Понять, что сказано, нельзя, но в глазах старика мелькнули огоньки удивления. Не мало платил Горбань, совсем не мало.

Тёмный с ненавистью глядел на Горбаня и едва не плакал от бессилия, саблю отняли, и сейчас он не мог отомстить врагу, не мог и шагу ступить, а терпеть такое соседство не удавалось. Руки сами искали оружие. Но пояс лёгок, и ножны пустуют.

— Вражина! — выдавил Тёмный и стиснул зубы, уловив предупреждение князя.

— Где Боняк? Где Тугар? — спросил Владимир, повернувшись к старику на повозке. — Где ханы?

Старший кивнул, словно имена ему знакомы, но не ответил, кивком подозвал воина, а к месту суда собралось почти всё племя, и указал, где стоять. Слева от повозки, ближе к Владимиру, а другого, с кошелём, передвинул ближе к Горбаню.

И снова молча ждал чего-то. И все вокруг ждали.

Как будто в тишине должно было родиться решение, удобное всем, приемлемое и беглецами, и преследователями, и быстрыми воинами половецкой охраны.

— Думаешь купить нашу жизнь? Много платишь? — спросил Владимир, глядя против солнца на Горбаня, опиравшегося на копьё. Рваный лист уже сполз к руке и болтался на кромке, но Горбань не видел этого, внимая старику.

— Сколько спросят, столько заплачу, — ответил Горбань, не взглянув на князя. И добавил от себя: — На этот раз не вывернешься. Кончился твой срок. Весь вышел.

— Изменник! — всполошился Тёмный.

— Откуда золото? — равнодушно, словно говорил со своим ратником, обязанным отвечать, спросил Владимир. — Сбежал да казну расхитил? Ловкач!

— Золото Калокира, — поморщился Горбань. — Если я посадник, о какой краже речь? Всё моё! А ты и Тёмный — рабы. Уяснил, что тебя ждёт?

— Уяснил, — улыбнулся Владимир. — Делишь шкуру неубитого медведя.

И эта улыбка почему-то взбесила тихого сдержанного Горбаня. Он даже скривился от злости и в нетерпении шагнул к беглецам, указывая свободной пятерней на них:

— Мои люди! Отдай! Плачу хорошо. Честно!

— Кто бы говорил о чести! — заметил князь.

— Помалкивай! Скоро сдохнешь! — не удержался от злого выпада Горбань.

— Не спеши, продажная душа, — возразил князь. — Зря всё меряешь своим аршином. Здесь воля, законы иные!

Старик, которому ближний воин что-то нашёптывал, поглядывая на спорящих чужаков, приподнял ладонь и махнул, словно желая отстранить Горбаня вместе с его подношением. Улыбнулся Владимиру и мотнул куцей светлой бородой, что-то шепнув соседям.

Владимир почувствовал, как его пояса коснулись крепкие руки и мгновенье спустя в ножны легла сабля, отобранная у круга смерти, вытоптанного в травах в ожидании Горбаня.

Тёмный изумлённо вздохнул, и князь поспешил предупредить мальца:

— Не вздумай хватать саблю!

— Хан! — неуверенно воскликнул Горбань. — Хан, назови цену. Я куплю этих людей. Плачу щедро!

— Не гневи бога, — посоветовал Владимир и поклонился старику. — Не гневи судьбу, беги, покуда цел. А не то я куплю ваши головы! Слышишь, изменник?

Снова молодой воин принялся шептать старику, растолковывая сказанное, так казалось Владимиру, повидавшему толмачей, а по толпе прокатился сдавленный шёпот. Многие оборачивались, юные воины взбирались на возы, на дужки навесов, чтобы подняться высоко над степью, поднимались на плечи приятелей и со смехом рассказывали что-то собравшимся. Все глядели на запад, всматриваясь в линию светлеющего дальнего леса. Что привлекло их, неизвестно, но Горбань, злой и растерянный покупатель рабов, вдруг повеселел и громко, торопливо принялся втолковывать половцам:

— Войско? Да? Это печенеги! Калокир призвал! Старик, отдай мне сих людей, иначе прольётся много крови! Ещё не поздно, слышишь, хан? Идут наши воины...

Владимир приподнялся на носки и попытался высмотреть приближающееся войско. Но рать слишком далеко. Кроме мелкого движения всадников, ничего не разобрать. Не видно ни стягов, ни щитов, ни самой конницы, и невозможно понять, чья сила катится к табору. Что несёт грозная волна?

— Ступай! — от имени старика ответил толмач, и произнёс это вполне внятно, открывая знание русской речи.

— Ступай, если более нечего предложить.

— Предложить? — не верил Горбань. — Ведь это рать! Не сотня, не две! Отдайте пленников, и всё образуется. Поладим!

Он не мог примириться с невообразимой тупостью, не понимая, отчего старик упрямится. Ведь вот деньги, вот золото. Чего ж ещё?

— Старик, хочешь много рабов? Взамен этих? Давай, сговоримся? Покажу, где брать, добудешь много скота, лошадей, девок! Слыхал про русские города? Переведи, толмач!

— Совсем очумел? — возмутился Владимир. — Чем торгуешь? Мразь!

— Старик, зачем тебе эти людишки? Отдай их... смотри, пожалеешь!

Но хан не слушал Горбаня, отмахнулся и приказал что-то воинам, указывая на Владимира. Сборище быстро поредело, разбежались пастухи, торопились усесться на свои места в повозках женщины, разъезжались воины.

Горбань направился к границе табора, поджимая ноги, когда мимо пробегали крупные псы, для порядка показывая чужаку крепкие зубы и здоровые розовые дёсны. Рад нежданной подмоге, печенеги мастера добивать обречённого. Сумели. Подгадали.

Возы без суеты, умело и точно выстраивались в круг, в коло. Табор строил временную крепость на колёсах. Просвет для конницы открыт, и многие пастухи выпрягали тягловых лошадей, чтобы воевать вблизи табора, устроив коловорот жизни и смерти. Жаль, в этом кружении вместо живой воды прольётся кровь, жаль, вместо отдыха и тихой беседы люди погрузятся в течение смерти.

— Толмач, придержи мальца! — обратился князь к воину, не покидавшему старика хана. — Не нужно лишней крови. Я выйду. Вам ни к чему класть головы... моя глупость, мне и отвечать! Мальца сбереги, он мне вместо сына...

— Князь! Володко! — возмущённо крикнул Тёмный. Но Владимир не слушал. Толкнув спутника в объятия толмача, торопливо зашагал к границе стана, к плотно сдвинутым возам. Наклонился, прополз под дном, чиркнув плечом о прилипшие сухие брызги коровьего помёта, мельком подумал, что испачкается, и тут же отбросил опасения. Чего теперь-то? Хватит, все глупости сделаны, самое время отвечать. Ни к чему впутывать степняков в чужие распри. А ему на роду написано: вместо княжения совершать глупости, вместо добра и лагоды — нести землякам горе и сумятицы. Нет. Хватит. Пора ответить, развязать узлы. Надоело скитаться, быть изгнанником в своём краю! Какой он правитель? Какой хозяин? Разве хозяина грызут собственные псы?

Стоял в степи, за крепостью кипчаков, оглядывал приближающееся воинство и решал, как найти смерть. Не плен, не рабство и унижения пыток, а скорую смерть.

Поднял взор к небу и удивился. Синева необъятна и чиста, ни облачка на своде, ни лёгкой дымки, и птицы, мудрые провидцы будущих жертв, уже слетаются к месту сечи, уже делят небесные просторы, примеряясь к застолью.

Кто видит это? Воины набивают колчаны, натягивают трофейные луки, подгоняют щиты, не имея времени приглядеться к небесам. Владимир не знал, что у кипчаков есть такие, он легко отличал дальнобойные, мастерски изготовленные орудия от лёгких охотничьих луков. Суетятся. Ждут схватки.

И птицы ждут. Падших.

И он ждёт. Ждёт последнего подарка судьбы. И удивляется. Удивляется тому, что только сейчас понял, как прекрасна жизнь, как безгранична степь, как величаво небо и как мелки все попытки людей поделить богатства, отнять и прихватить себе большее, оттеснить соседа. Да, верно говорил наставник в Итиле, все войны из-за богатств, а богатств всегда недостаёт.

Владимир присмотрелся к щитам близкого воинства и мотнул годовой, отбрасывая длинную прядь. Показалось, что к неполным двум десяткам Горбаня приближается его дружина, русские щиты, тонкие жала сулиц, кони без тяжёлых чехлов, лишь у сотников крепкие панцири с набором нагрудных пластин.

Да верно ли? Или трусливый разум играет с ним последнюю шутку? Рисует воображаемое спасительное чудо?

Не вынимая сабли из ножен, он сделал ещё несколько шагов навстречу судьбе и остановился.

А ведь верно! Наши! Три сотни или чуть более накатились на Горбаня и опрокинули усталых загонщиков. Не удалась охота мастеру тайных дел. И византийский советник не помог. Вон мелькнули сабли, вспыхнули солнечные зайчики на точёных стальных клинках... но сечи нет. Нет схватки. Слишком неравны силы.

Уже можно рассмотреть и воинов, и щиты, и оружие, и даже лёгкие стяги на сулицах русских всадников.

Два десятка всадников кинулись врассыпную, испытывая удачу, а следом двинулась сотня лёгкой конницы, охватывая беглецов щупальцами самых юрких, отсекая от табора половецкого.

Пыль поднялась над крепкими травами и вскоре осела. Звон оружия стих, и к сдвинутому кругу направились несколько воинов с сотником во главе. Что-то знакомое чудилось в фигуре старшего, чем-то он привлекал взор, и Владимир долго вглядывался в спасителей, не зная, кто подоспел.

— Август! — громко воскликнул Тёмный, сумев раньше князя угадать сотника. Он уже выбрался из табора и стоял за спиной.

Да, Август.

Старший стянул шлем, сверкнула серебряная накладка переносья, встряхнул светлыми волосами и улыбнулся князю.

— Князь, не тужи. Выручим! — громко крикнул он, спешиваясь. Его лошадь подхватили загорелые меднолицые половцы, знаками показывая, что оружие здесь под запретом. Мол, не касайся стали, и мы сумеем столковаться.

— Что кричишь? — спросил толмач, привлекая внимание Августа. — Скажи, что ищешь? С миром пришёл? Это ваш князь?

— С миром! — кивнул Август. — Коль моего князя не обидели.

— Не обидели, — успокоил Августа Владимир. — Спасли. Горбань нас прижал. К слову, где он? Взяли? Нет?

Толмач развеселился, как будто гости развлечения ради устроили кровавую карусель. Спрашивал, кто воины, откуда, и предложил Владимиру слать гонцов к Боняку и Тугару. Мол, хан сказал: друзья Боняка и Тугара — наши друзья. Друзей не продают за золото, русские свободны. Если не желают ждать Боняка. А ждать надо два дня или три. Послать гонца и ждать. Решайте, ваше слово — воля гостя. Как скажете, так и будет.

Послали. Владимир пообещал дождаться старых друзей, а пока суд да дело, нашёл коня и поторопился к месту схватки.

Август и Тёмный держались рядом. Знали, князь ищет Горбаня. Спрашивали ратников.

В траве нашли Калокира. Посол византийский ещё дышал, сплёвывая на ладонь кровь, но никто не сомневался, до заката не протянет. Кровь на ладони ясная, свежая, не чёрные сгустки, а чистая, как вода в ручье. Говорил Калокир хрипло, а дрожащие пальцы жили сами по себе, напрасно пытаясь заткнуть рану, проталкивая меж рёбер обрывки рубахи.

— Прости... князь... не желал зла... — Он опирался спиной на седло, мёртвый конь послужил хозяину в последний раз, щитом послужил, да не спас, одна стрела всё же пробила грудь, и теперь кровь из лёгких заливала нутро, гасила угли жизни.

— Не желал? Зачем изменил? Клялся в дружбе? — хмуро спросил князь, и стоящие рядом притихли, понимая, что князю важно разобрать тихие слова умирающего.

— Изменил? Шёл к цели. Ты слишком крепок... опасен. Проще сговориться с продажным. На время... а там, кто кого опередит... да, сдохну теперь. Всё впустую... Добей. Умру от клинка! Добей... подари честь...

Он хотел сказать ещё, но кровь хлынула на грудь, кашель сдавил тело, и князь отступил от посланника Византии. Глядеть на смерть не радость. Даже на смерть изменника.

Воины обступили князя, и в глазах малой дружины, приведённой Августом, приведённой самовольно, светилось торжество, они не зря проделали длинный путь, не зря. Князь жив! А измена покарана.

Горбаня нашли неподалёку. Но уже бездыханного. Спросить, как и что, некого. Наёмники мало знают, им теперь важно одно: оставят жить или казнят сразу. Что спросишь, то и подтвердят, перекладывая вину на поводырей.

— Ладно, этих отдайте хану, старику пригодятся наёмники. Пусть сам решает, как с ними... а нам надо дождаться Боняка с Тугаром.

— Князь, — вспомнил важное Август, — а ведь нас Савелий отправил. Провидцем стал. О Торбане догадался. Наказал передать — тебя ждут непростые дела. Ярополк жив. Его намеревались возвести Калокир да Горбань. Куцай не дал, собрал несколько сотен, все тебя ищут. А Византия шлёт письма, криком кричат, помоги. Ждут дружину, золотом платят. Мятеж у них, сумятица.

— Гля-ка! — удивился Владимир. — Дружину им? С каких пор в друзьях числят? И не боятся, что сковырнём Василия. Посадим Калокира.

— Так они тебе невесту отдают, принцессу Анну. — Август улыбнулся, словно не одобрял подобных предложений, но вынужден доложить, дело державное, не праздная болтовня.

— Анну? — повторил Владимир. — Великая цаца.

И тоже улыбнулся, как будто предложение императора Византии выглядит неразумным.

— А что? — встрял Тёмный. — Ты сам говорил, можно взять власть миром, без войны и крови. Отчего не принять византийку?

— Эх, Тёмка. Кому ты веришь? Или не понял ещё, что такое византийцы? Да я лучше возьму в жёны половецкую девку, что саблю держит не хуже черпака! Кипчаки нас не продали, хотя могли! Верно?

Он взмахнул рукой, словно отбрасывая прочь нелепые мысли о Византии, и направил коня к табору.

— Пора отблагодарить старика, Тёмка! Вот о чём подумай. Август, тут Горбань кричал о печенегах, ты бы выслал дозор, нам глупые сумятицы ни к чему. Да и дружину надо догнать, мы-то десять дней плутаем, а где наши, не ведаем...

— Влодко! — горячится весёлый наездник, на ходу слетая с коня. Как ребёнок с горки, соскользнул с тёплой спины, узду отпустил и по притоптанной траве — к гостю.

— Тугар! — улыбается князь и замечает, как ревниво хмурится Тёмный, которому не по нраву новые друзья. Он всё ещё воспринимает незнакомцев как ворогов. Все степняки для горожанина лихие люди, от всех русичи терпят бедствия. А эти, ловкие наездники, и того опасней, потому что улыбчивы и беспечны. Не верит Тёмный в добросердечность чужаков. Непонятно, с чего им радоваться. Что им князь? Лишние хлопоты. А гляди-ка набежали. С дальней стоянки приехали.

Пока князь и молодой хан привыкают друг к другу, рассказывая о пережитом со дня расставания, Тёмный приглядывается к сверстникам, к пастухам табора, к босоногим девицам, занятым подготовкой к празднику. Стол готовят, пир готовят, не зря хана ждали с наследником Тугаром, теперь-то уж точно перепьются. Жарят баранину, охотники притащили птицы, ездили рано утром к ближним заводям, собак брали, а его не удостоили. Или плохо поняли, когда он выскочил утром на шум и предложил присоединиться? Птица крупная, это тебе не утки, что-то вроде цапель, но не цапли, а спросить некого. Толмач всё время при Владимире. Занят.

Август стоит в стороне, поглядывает для вида на снующих мальчишек, на девиц с оцарапанными коленками, те замечают его интерес, пересмеиваются. Щёки рдеют, глазки сверкают, если бы не старики, давно бы прилипли к Августу с вопросами, сами привечают, не противятся, не жеманничают, как киевлянки.

— Что, Тёмный, хороши девки? — улыбнулся Август и подмигнул смешливой.

— Не знаю, — отвечает Тёмный, опасаясь подковырки.

— А ты спроси у какой, где нож наточить? Или как попону подлатать? — советует Август, приглашая девиц к себе, словно согласие Тёмного уже получено.

— Да какой нож? — пугается тот. — Ты о чём?

— Не важно какой. Слукавь. Или не хочешь с девкой познакомиться?

А они уж подбежали, стоят рядышком, весело сверкают зубками, корчат рожицы старикам, что выговаривают им в спину. Должно, порицают за приветливость. Старики везде одинаковы.

Август принялся что-то толковать красавицам, изображая руками, да так ловко, что и слепой смекнёт, о чём речь. Потник надо подшить. Тёмному помочь. Девицы залопотали на своём, ухватили Тёмного за руку, чтоб куда-то вести, едва отказался. Долго не мог придумать, как показать им, что его место при князе, что он помощник и оруженосец. Август выручил, кивнул на солнце, на казаны, что устанавливают над огнём, мол, позднее. После обеда. Как солнце склонится. Убежали смешливые. На ходу озираясь, запоминая Тёмного, словно его можно с кем-то спутать. Здесь ведь подростков нет, все настоящие воины, все статные ратники, один он худой да мосластый.

— С чего это ты стал такой добрый? — спросил Тёмный, когда девицы отошли к старикам, внушительно хмурящим брови.

— Я добрый? — косится Август.

— А то. Сидел в Киеве, ни о чём голова не болела, а ты всё бросил, приехал выручать. А говорили, раньше служил Глебу. Владимир тебе чужой...

Он и сам не знал, зачем говорит Августу неприятное. Может, накопилось. Всю дорогу, когда бежали от людей Горбаня, злость искала выхода, да не нашла. Предательство всегда задевает за живое. А уж молодых в первую очередь. Только при чём тут мастер тайного наряда? Или как теперь говорят в городе, мастер сыскного дела.

— Голова не болела? Это ты загнул. А сказать как есть? Я много прожил, служил и купцам, и Глебу, видел правое и подлое. Того же Владимира едва не убил, так ведь и ты собирался? Но одно понял: хоть как живи, а смерть найдёт в своё время, её не минуешь. И счастье подлостью не добудешь. Денег — да, и то на время, а они скоро тают, как свеча в ветреную ночь. Так к чему держаться кривды? По совести проще. Понимаешь?

Тёмный не успел отозваться, как толмач их позвал, мол, хан просит, пора закусить, стол накрыт.

Стол так стол. Под трепещущим на ветерке навесом присели к скатёрке, здесь ведь без столешниц, без лавок обходятся. Но выбрать кусок послаще всегда можно, готовили женщины, старались. Тут тебе и гуси непонятные, тут и рыба, и баранина с пахучим чесночным соусом, и суп в горшках, тёмных от дыма, и лепёшки слоёные, и питьё, и изюм.

— Что, Тем, не исхудаем? — спрашивает князь и улыбается.

— Зачем худеть? — переводит толмач слова Тугара. — Мужчине сила нужна. Воину особо.

— Да не помешает, — соглашается князь. И добавляет, обращаясь к старому Боняку, что с улыбкой слушает разговор сына и Владимира: — О силе хочу говорить с вами. Вы скоро доберётесь до наших земель. Днепр — река великая. Торговая. Так вот... я много думал. Мы можем воевать за степь. Мы можем стать врагами, лютыми, вечными, которые делят землю, делят воду, спорят за каждый орех в лощине. А можем поладить. Вам нужно продавать баранов, овец, шкуры, в городах всё не лишнее. Возьмёте у нас металл, горшки, упряжь, крепкие возы и колёса, всё, чем горазды наши мастера. И зачем война? Не проще ли жить мирно? Породниться? Вот вам и сила. Два народа в мире — это сила. Ведь так?

— Что, Владимир, у тебя много врагов? — Спросил Боняк, осторожно обгладывая крепкое рёбрышко, видно, даже нежные хрящи ему уже не по зубам, оставляет собакам, виновато поглядывая на хозяина.

— Враги всегда есть. Но сейчас не враждуем. Даже наоборот, император Византии зовёт нашу дружину, помощи просит. Там свои распри, не знаю, что ответить. Мне своя земля важней, свои дела нужно уладить. Единства нет, вот в чём беда. Нет единства в народе. Сами видели, находятся изменники, тянутся к деньгам, предают, готовы служить каждому, лишь бы разбогатеть.

— Византия? Дружину? — удивился Тугар. И повернул голову к Боняку: — Отец?

Боняк покачал головой, осуждая чужие интриги, и вздохнул:

— А нам ромеи писали другое, советовали спешить к городам. Напасть можно, пока дружины нет, много добра взять.

— Напасть? Кто писал? — живо заинтересовался Владимир. — А впрочем, какая разница. Видно хозяина, у них всегда хитрости, всегда подлоги. Жнёт, где не сеял, а собирает, где не расточал. Вы мне одно ответьте: хотите мира на наших землях, чтоб дружно стоять против подлости?

— А кто хочет войны да беды? Или есть выбор?

— Выбор всегда есть. Пристать к печенегам, сообща грабить? Тогда и стада не нужно, мешает стадо, бежать мешает.

— Знаем печенегов, — ответил Тугар. — Встречали.

И по лицам степняков стало ясно, что встреча не принесла половцам радости.

— Нет у нас дружбы, верно ты говоришь. А как с вами? Дружба не вяленая баранина, загодя не приготовишь, с товарищем не поделишься.

Владимир кивнул и приложил руку к груди, кланяясь старшинам, Боняку и хозяину, склонившему голову к плечу хана, чтоб слышать толмача.

— Вы спасли мне жизнь, и мне чудится — неспроста, вижу в этом добрый знак судьбы. Потому и прошу у вас руки дочери, отдайте мне девушку, женой станет. А ещё одну сватаю за своего друга, он не воин, мудрец, стрела покалечила, но добрый человек и многое знает. Вот и будет меж нами кровное родство. А ещё предлагаю, кто из ваших молодцев вызовется, возьму в свою дружину. Я воинам плачу щедро. Тысячу не знаю, а сотен пять пристрою, найду каждому место и ратное дело! Кто останется в Киеве, детей родит, тем и быть мостом меж нами, мостом, что сближает берега разных народов. Как думаете? Сам видел, девушки у вас быстрые, с лошадью управляются, значит, и воина взнуздают. Вон, как бы моего Тёмку не окрутили.

Тёмка возмущённо вздёрнул голову, но общий смех не дал ему ответить. Вот вам и старики, все приметили, ничего от них не укрылось, и даже беглое знакомство с девками замечено половцами. Тугар смеётся, а ведь стоял далеко, с князем толковал.

Боняк усмехнулся и ответил князю:

— Девушки у нас честные, в том ты прав. Не прогадаешь. Жену найдём. И роднёй станем. Это хорошо.

Он медленно вытирал руки о полотенце, совсем не похожее на домашние рушники киевлян, потом поднял взгляд и спросил:

— Как нам знать, что не обманешь, Владимир? Сейчас всякий признает только единоверцев. Вон всюду кричат о Христе. У вас ведь тоже многие христиане. Ты рассказывал — в Киеве строят храмы. А мы не спешим хоронить своих богов. Не станем ли мы для вас чужими, и не станешь ли ты попрекать девушку? Византийцы зовут нас тёмными варварами!

— Нет. Зря опасаешься. Я тоже не принял крещения и не приму. Поговорим позднее, если тебе важно знать о наших богах. А христианство — сказка, но сказка ловкая, она полезна империи, оттого и почитается ромеями. Лжецы хвалят благочестие христианства, трубят о заповедях, а сами? На рабах стоит империя! На рабах! Какова же цена признанного бога, если империя не блюдёт заповеди? Зато тёмным варварам, которые принимают веру, легко навязать своё. Верно?

Тёмный сидел тихо, слушая разговор вполуха, не всё понимал, да и не вникал. Всё ещё горели уши, упоминание о девках подкосило оруженосца, и он всецело ушёл в собственные мысли. Хотелось выйти вон, спрятаться в траве, уткнуться головой в сладковатые соцветья и забыть всё. Обидно. Обидно, что его принимают за ребёнка. Упрекнули в шутках, как будто он ловкач, привычный к девичьей благосклонности. Да какое там? Он ещё и не целовал никого. Ни разу. Сергий подначивал, мол, с калечным никто не свяжется, и он верил, зачем девкам неумеха с перебитой лапой? А хотелось... хотелось прижаться к юркой девице, обнять иную, чтоб тонкие ручки с налётом смуглого пушка упирались ему в грудь, чтоб избранница для вида серчала, фыркала, а сама ждала поцелуя.

Разговор о грядущей свадьбе навеял совсем грустные мысли. Теперь князь удалится, жена прихватит Владимира, и на разговоры с Тёмкой времени не останется. Половецкие смуглянки сумеют взнуздать, тут князь прав, только не Тёмного, а самого Владимира. А ему останется одно, лошади да оружие.

— Что, Тёмный? Пойдёшь в толмачи? — спросил князь и вывел помощника из удручённого состояния, верно, второй раз повторяет, да только сейчас докричался. Вокруг шумно, гости принялись за обед, обсуждая предстоящие перемены, а князь наконец вспомнил о Тёмке.

— Я? В толмачи?

— А что? Половцы научат. Мы здесь поживём, но недолго. А в Киеве мне понадобится свой человек, чтоб понимал язык. Берёшься? Ты сметлив, молод, да и польза будет. Толмачу всегда найдётся занятие, кто знает языки, всюду в почёте.

Толмач? А что? Оно не худо. Всегда быть при князе, ведь толмач нужен ему, а не хану Боняку, верно?

— Ты сперва пойди разговор послушай, с половцами пошепчись, приглядись, а завтра скажешь. Добро?

Тёмка оглянулся, не понимая, куда его князь посылает, с кем он должен шептаться? А в отдалении стоят девки, которым обещано заняться починкой. Пришли, его высматривают. Настырные.

Август подтолкнул:

— Тёмка, смотри, не греши с красавицами. Целовать можно, а больше ни-ни! Беги, чего расселся, тебя ждут.

— Так у меня попона целая, — огорчённо признался оруженосец.

— Да? Эка беда, подшей мою, — присоветовал Август. — Коня-то знаешь. Там слева протёрлось, и стремя висит на соплях. Кожу приладь! Заклёпку поставить сумеешь? Ковал немного? Да не стесняйся, расскажи девкам про город, про наши дома, про купеческие караваны, про украшения, монисты всякие, бусы. Сам знаешь, что им интересно.

Пришлось Тёмке вставать и пробираться к молодым красавицам, что ждали его и перешёптывались, видимо тоже стыдясь собственной смелости.

Выходя, молодой оруженосец подумал, что на пиру никто не пьёт хмельного. Старики предлагали князю какое-то питьё, говорят, из молока кобылиц, но пьяных нет, а оно и лучше. Никто не хватает за грудки, не орёт оглашенно, не норовит показать силушку да удаль. Может, и обойдётся без мордобоя, без покаянных слёз поутру? А ещё интересно, какая князю достанется невеста? Вот об этом он и спросит сейчас девиц, только как спросить? Это ведь не на солнце указывать, как им растолковать, что князь станет мужем одной из половецких девушек?

— Ну что, красавицы, пойдём, что ли? — спросил он и проклял собственные уши, подозревая, что они снова наливаются маковым цветом. — Кто у вас коваль? Надо стремя приладить. Что не понимаете? Коваль? Ну, это мастер по металлу. Кто коня куёт? Монисты и украшения ладит?

Девушки весело переглядывались и ничего не отвечали. Да, непросто стать толмачом. А ведь надо.

Тёмка достал походный нож и присел. Скоро начертил молот, наковальню и, привстав, показал, как кузнец плющит поковку.

Девки засмеялись, но поняли. Ухватили его за руку, повели куда-то и принялись втолковывать своё. А что, разве разберёшь? Да ему и не важно. Приятно было просто идти с ними, чувствуя горячие руки и скорые пальцы красавиц, примечая, что он им действительно интересен, что именно он сейчас важен, может, даже важнее князя и Августа.

А день уже завершался, и солнце, скрытое склоном дальней возвышенности, озаряло тихие облака неподобающе яркими цветами, никакое золото не могло сравниться с этим блеском, и Тёмка даже замер, заворожённо глядя на закатное чудо. Девицы остановились и удивлённо вскинули брови.

— Краса! — сказал Тёмка и повёл рукой, пытаясь обнять небосвод. — Понимаете? Краса! Вы тоже — красавицы! А красный цвет вот он. Это красное!

Кажется, его поняли. И он поверил, что сумеет растолковать смуглянкам о князе и о невесте. Только разве это сейчас важно? Он жив, молод, и впереди столько всего... а ведь несколько дней назад не верил, что уцелеет. Мечтал о мести Горбаню. О том и молил неведомого бога перед смертью, бога, которому люди никак не найдут имени.

Но бог услышал.

Наверное, он всё же есть.

Иначе кто создал эту невиданную, неописуемую красоту и этот завораживающий блеск выгоревших волосинок на руках его смешливых проводниц? А может, это не важно? Как не важно само имя бога, достаточно того, что он есть? Достаточно того, что изредка справедливость торжествует, а злодейство карается. И в этом мире всё ещё хочется жить! Даже ему, подранку с перебитой лапой.

Принцесса Анна не притронулась к еде. Всем телом, не только холодностью лица, она выражала негодование и презрение. Делила хлеб с императорами, но не признавала за ними права губить её жизнь. А как иначе назвать придуманное братьями сватовство?

— Вы послали людей в Киев, даже не спросив меня? — наконец высказала возмущение порфирородная принцесса.

Пригубив прохладного вина, разбавленного водой и подслащённого в меру, как она любила, принцесса глянула в упор на Василия. Он всё решает, Константин мягче, да и не принимает дел империи близко к сердцу. Ему важней собственное благополучие, пирушки с друзьями, распутные женщины.

Стояла прекрасная погода, столешница мягко отражала солнечный свет и, казалось, сама излучала жар. Может, потому даже прохладное вино кажется тёплым, безвкусным?

Тонкие рукава шёлкового хитона так и горели в лучах прорвавшихся лучей, кольца и камни сверкали, но ничто не радовало Анну. Ни тёплое утро, ни изысканная еда, ни мягкость братьев.

— Послали, — не стал отпираться Василий. — Не злись. У нас нет выбора. Варда Фока объявил себя императором. Армия за ним. Флот колеблется. Но скорей всего, примкнёт к войску. И что прикажешь делать? Смириться? Вместо Цимисхия посадим Фоку? Так и будем менять претендентов, оставаясь прислугой стратигов?

— Не забивай мне голову заумной чепухой, — ответила Анна. — Безвыходных ситуаций не существует. Отдавать сестру на поругание... этому нет оправданий. Северный варвар станет моим мужем? Это счастье? Это спасение? Вы покупаете своё спокойствие? Цена — моя судьба?

Константин взмахнул руками, поперхнулся и едва не выплеснул вино на скатерть. Что-то показалось ему глупым до абсурда.

— Покупаем? Да ты хоть представляешь себе, что происходит? Нет, ты слушаешь служанок, собираешь сплетни, а подумать не пыталась! Василий прав, нет выхода. Придёт Варда Фока, и что? Кто спросит твоё мнение? Выдаст за любого араба, за печенега или болгарина. Что ты выгадаешь? Кому пожалуешься? Василий вон даже к Феофании ездил, придумал...

— Помолчи! — прервал брата Василий. — Ты что-то разошёлся. Прикуси язык.

Он отодвинул тарелку с любимой фасолью, вздохнул и невесело улыбнулся Анне:

— Да, мы отдаём тебя Владимиру. Но не по легкомыслию. Нет. Ты покинешь родину на время, но сможешь вернуться владычицей огромной державы. Всего несколько лет в чужом краю, и в твоих руках окажется невиданная власть. Русь — исполин. Она будет расти ещё долго, в то время как нас грызут со всех сторон. Так спаси нас. Спаси Византию. Стань серьёзной, достойной порфиры. Упрекать других легко, а изменить наш поганый мир — отнюдь не просто.

Он замолк, понимая, как вычурно и нелепо звучат призывы.

— Вот как вы заговорили. Спаси. Нашли агнца на заклание. А сами? Что вы теряете? Останетесь в Константинополе, в уюте дворца... почему одна я должна отдуваться?

— Да господь с тобой, — вспыхнул Константин. — Сиди здесь. Жди Фоку. Раз тебе так важна справедливость. Много ты знаешь про наши жертвы... вон Василий...

— Ну, хватит. Что ты её уговариваешь? Она же думает, что сражения это нечто вроде потешной охоты с гончими, с егерями и обозом прислуги. При Хрисополе я погубил лучшего коня, едва не получил стрелу в спину и дважды терял оруженосцев. Забыла моих воинов, с которыми ты так нежно перемигивалась? Мы похоронили более трёх тысяч солдат. И что? Фока оправился от поражения. Вскоре будет здесь. Думаешь, он пощадит меня? Брата? Или будет целовать твои ножки?

— Но ведь раньше... тот же Цимисхий... — Анна развела руками, пытаясь показать, что угрозы брата нелепы.

— Что Цимисхий? Не тронул нас? Но зато Склир мечтал отомстить за отравленного родственника. Склир, которого так обожают придворные дамы.

— При чём тут Склир? Склир разбит. Бежал в Багдад. И все знают, что не будь Фоки, Склир не стал бы мятежником. Эти вечные разборки между доместиками схол...

— Разбит. Но кем? Тем же Фокой. И его возмущает наша неблагодарность! Коль его, спасителя, не оценили, почему не воздать императорской семейке? Поверь, если мы не устоим, если не обопрёмся на рать Владимира, трагедии замужества покажутся тебе всего лишь шуткой[29].

В трапезную вошёл слуга, принёс соления, исходящее паром мясо с тёмной корочкой, пирог с вяленой дыней, присыпанный маком. Василий на время умолк, дождался, пока уберут лишнюю посуду, и договорил:

— Не хочу тебя обманывать. На первых порах придётся тяжело. Мы даже собирались подсунуть киевлянину куклу. Знаешь, как опытные охотники манят гусей, пристраивая в озере чучело? Даже искали похожую девицу.

— Я облазил все притоны города! — заявил Константин, с некоторой гордостью за свершённое. — Подбирал твою сестрицу, двойника. Ох, как скверно душатся эти дамы. Какими маслами натираются... и где!

Брат зажал нос двумя пальцами, на манер жеманной матроны, и рассмешил-таки Анну.

— Но что даст обман? Глупая блудница не привадит князя, не покорит северного варвара. А нам нужно сделать его ручным, понимаешь? Крестить князя, его детей, а там и весь народ. Иначе...

— Вот как? И это должна я? Всего лишь? Как ты полагаешь, сколько лет пройдёт? Десять? Сто?

Константин пожал плечами, понимая, что задача непроста, а Василий недовольно ответил:

— Пять. Через год родишь первенца, потом второго, или дочь, не важно, окрестишь детей, а там — подтолкнёшь к крещению мужа. Вот и всё. Но не забывай, что в Киеве тебя будут носить на руках, там огромная община христиан, не забывай, что ты получишь взамен. Державу. Мы до сих пор не знаем ей цены. Не зря хазары так цепко держатся за Киев. Сумели подтолкнуть Владимира к походу, и только Калокир остановил его. Золотом. Ты же помнишь пленение Василия Склира?

— Помню, — неуверенно сказала Анна. На самом деле она помнила лишь болезнь Цимисхия, смрад его дыхания в последние месяцы и слухи о колдовстве. О неведомых ядах. — Но и ты не забывай, что Владимир презирает женщин. Первую жену изгнал вместе с евреями, и она погибла в дороге. Вторую, дочь князя, изнасиловал при ратниках, как подзаборную девку, до сих пор держит в наложницах.

Константин хотел спорить, возразить, но Василий поднял ладонь и сдержал пламенную речь. Уже сейчас видно, что он всему голова, а брат лишь подпевала и сотрапезник, не более.

— Но ведь ты принцесса, а не какая-то девка, — заметил он и встал, завершая беседу.

Уже в дверях оглянулся, печально кивнул Анне:

— Подумай. Какой у тебя выбор? Стать третьей женой печенежского хана? Спрятаться в монастыре? Жаль, ты не видела Феофании. Всего пара лет на уединённом острове — и былая красавица стала старухой. Не пожелал бы тебе того же...

Он вышел, не дождавшись Константина, всегда любившего поесть, а порфирородная принцесса едва не расплакалась. Её бунт не принёс освобождения — наоборот, привёл к осознанию обречённости. Даже беглая мысль о скрытых причинах поездки Василия на остров к Феофании не удержалась, мелькнула и растаяла. Интерес? Что ей до тайных причин? Что ей до свершений брата? Никто, кроме неё, не ляжет под жестокого Владимира, не станет рожать детей, не изменит — как сказал брат — этот поганый мир. Никто. Это её доля.

Война — только издали кажется делом героическим и увлекательным. Кто воспринимает жизнь легко и романтично, рисует в сознании картины схваток, единоборств, отчаянной смелости и соперничества гигантов духа. Сталь, блеск доспехов, грозная поступь конницы, жала копий — всё это существует и действительно важно, но для воина ратный труд на девять десятых состоит из тяжких переходов, болезней товарищей, дрянной воды, жажды, холодного пайка, провонявшейся потом и цвелью одежды, которую негде высушить и не на что сменить, сна в грязи, среди блох, трухлой соломы и многих подобных мелочей, не выставляемых напоказ.

А ведь до похода месяцами тянутся приготовления. Переговоры с мастерами, ремонт сбруи и доспехов, телег и колесниц, возов с сеном и лодок. До похода уточняют маршрут, прикидывают сроки высадки, ищут слабые места в не существующей ещё рати противника. Пишут письма, гоняют доверенных, клянутся в выполнении обязательств, обещают золото и, конечно же, обманывают.

Владимир получил призыв о помощи весной 988 года, а выступил весной следующего, 989-го. Почти целый год длились приготовления. А зачем? В чём смысл похода? Он не раз задавал себе этот вопрос. Помощь Византии согласно договору 971 года, подписанному ещё отцом — князем Святославом? Нет — это лишь уловка, мало ли договоров подписывали ранее? Попытка вырвать у истекающей кровью империи клок шерсти? Золото? Так учили его мудрые наставники. Рука Анны? Престиж? Слава? Но и это не верно. Не вся правда.

Ярополк. Вот ответ. Вот корень. Ярополк, ставленник Цимисхия, ставленник Византии, так и не получивший стола киевского, снова сбежал в Царьград. Как он выжил в схватке у переправы, не столь важно.

Выжил. Скрывался. Ждал. Нашлись доброхоты, пожалели опального князя, понадеялись, что всё окупится сторицей. И были близки к цели. Калокир и Горбань подняли скитальца, прикрылись им, как стягом, обещали княжение, пусть формальное, пусть показушное, но всё же... а Владимиру готовили случайную смерть в походе. Вятичи известны непокорностью да упрямством. Всё можно списать на вятичей.

Так оно и шло, да не до конца. Вмешались половцы. Новая сила появилась на карте Европы. Кочевники дотянулись до степей Поволжья, пересекли просторы реки, вышли к городам.

Но схваток и обоюдной ненависти на сей раз не было. Владимир вёл первую волну степняков. Сдерживал своих, гасил порывы вспыльчивых половцев, улаживал миром, устранял непонимание, помогал сговориться и сторговаться. Владимир совершил опрометчивый шаг — женился на половецкой девушке, дочери Боняка, и поставил степной народ перед выбором: либо породниться с русскими, принимая законы и порядки хозяев, либо искать добычу, рискуя расколоть племенной союз. Ведь часть половцев уже привязана к Киеву узами родства и чести. Свадьба — не повод для войны, скорее память о добром деле, о возможности нового поворота в жизни. Коль князю не зазорно взять половецкую девушку, почему так же не поступить воину или мастеру? Гуляли свадьбу Владимира, следом решился на женитьбу Савелий, и не один раз по осеннему городу катили весёлые караваны, неслись половцы, состязались в ловкости дружинники и степняки, но ловкость та не с оружием связана, со свадьбами. Тут и показательное похищение невесты, тут и выкуп молодой, и каравай с хлебом-солью. Качали головами горожане, а всё же усмехались. На смену ожиданию свар и напряжению скрытой борьбы за стол пришли свадьбы. Пусть временно, но и то не худо.

И в поход на Византию выступал князь с малой дружиной, всего шесть тысяч воинов шли скорым маршем, а остальные отводили глаза, устроили шум в Тмутаракани, сносились с вятичами, грозили обложить городки.

Всегда большая часть работы не видна посторонним, люди замечают лишь итоги. А итоги скрытного похода удивительны.

Всего шесть тысяч воинов привёл Владимир, но внезапное появление русских остановило мятежные полки Варды Фоки и грозило сорвать наступление. Перевес полководца, ещё очевидный вчера, стал сомнительным.

Авидос. Городок, подле которого, возможно, решится участь всех действующих сторон. Василий надеется на успех, ведь он дождался помощи русских, а против русских дружин мятежные воины восточных областей выступают неохотно, в наёмниках много славян.

Владимир ждёт исполнения обещаний. Император клялся, что отдаст Ярополка Владимиру и сам приведёт к венцу принцессу Анну. О золоте не стоит и вспоминать. Это даже не обсуждается. Сила, решившая исход схватки, сохранившая императору реальную власть и укрепившая её, будет вознаграждена.

А Варда Фока ждёт сражения. Он уже устал. Война длится несколько лет, ей нет конца, схватки с врагами и выступления против бунтующих наёмников; противостояние с былыми друзьями и обман императора; месть и первые успехи, битва при Хрисополе, зализывание ран, подготовка к дальнейшему продвижению. Да когда же конец этому безумству? Пусть наступит хоть какая-то развязка.

И развязка наступила.

В шатёр самозваного императора вошёл доверенный вестовой и доложил, что его спрашивает человек из стана русских. Пробрался к шатру тайно. Имени не открыл.

— Что за человек? — небрежно поморщился Варда. Он любил точность, от неё так много зависит в военном деле. — С чего взял, что русский? А не подсадной, наёмник?

— Говорит, знает, кого ты поставишь завтра на левом фланге. Ещё сказал — до утра можно успеть многое.

Варда глянул на телохранителей и неохотно кивнул. Веди, мол.

На левом фланге Варда Фока решил поставить нечто вроде легиона, собранного из славян. Единственный выход избежать противостояния соплеменников — это собрать их в одно подразделение и убрать с направления главного удара. А то, что Василий пустит русских в центре, Фока не сомневался. Император всегда подставляет под удар чужаков, их-то чего жалеть?

В шатёр вошёл воин. Лицо открытое, борода русая, короткая, недавно срезана. Взгляд спокойный, излишне вялый, это напускное, понятно — гость волнуется, переговоры всегда трудны для обоих. Но и сам присматривается к полководцу, оценивает.

Так матёрые псы сперва молча принюхиваются, стоя в показном равнодушии, не торопясь затевать грызню, ибо уже видели немало оскаленных пастей и не раз ощущали боль чужого укуса.

— Что скажешь, незнакомец? — спросил Варда и жестом указал на подушку напротив. Он неплохо знал русский, в отрядах наёмников почти каждый пятый — славянин.

Тот не сел, но улыбнулся. Сидеть перед стоящим над тобой противником не так удобно, как кажется. Орлы видят цель сверху, а внизу всегда жертвы.

— Скажу, что единственный, кто завтра ничего не потеряет, — это Василий, — ответил незваный гость. Он прищурился, как будто не привык к лампам в шатрах, как будто свет режет глаза. — Ты можешь потерять всё. Я могу потерять жизнь. А он останется порфирородным, нужным даже тебе — победителю. Или решишься, казнишь?

— Ты кто такой? — задал неуместный вопрос Фока, догадываясь уже, с кем беседует.

— Я тот, кто может дать тебе всё... всё, что ищешь.

— Интересно — как? — хмыкнул Фока и присел, призывая гостя последовать за ним.

— Просто. Мне не нужна рука Анны, мне не нужно золото, я волен. Он поставил меня в центр. Ты же знаешь.

— Знаю, — кивнул Варда Фока. — Но почему я должен верить тебе, если ты предлагаешь измену? Предавший раз — способен предать вновь.

— Как вы любите это слово, — хмыкнул Владимир. — Не устаю удивляться. И кто бы говорил об изменах. Измена, подлость, троянский конь, данайцы. А навязывать мне невесту, полагая, что это принудит сменить веру, отдать весь народ вашим патриархам — не подлость? Не измена? В прошлый раз я договорился с Цимисхием, воином, не царедворцем, и даже он не выполнил обещанного. Ваши посланники — может, слыхал о Калокире? — готовили заговор, нашли Ярополка, возводили его на княжество, это ли не измена? Василий до сих пор скрывает Ярополка во дворце. А ведь обещал отдать. Обещал. Понимаешь? Или тебе не ведомы нравы императоров?

Пришелец произносил всё это неторопливо, сдерживая гнев, но в глазах русского ясно читалась неприязнь к грязной политике.

— Я пришёл именно сегодня, потому что он не выполнил обещанного. Василий молод и хитёр. Теперь он полагает, что мне поздно менять решение. Как может русский довериться мятежнику? Ведь Фоке проще убить русского архонта, чем договариваться. Да и после договора кто помешает победителю разгромить малую дружину, устранить на всякий случай ещё одно препятствие? Азбука войны — раздели и властвуй. Нет врага — нет сомнений.

— Да. В этом вся Византия, — согласился Варда Фока. — Василий принял унизительный мир, подписал его с фатимидским халифом Азизом, опасаясь нашего объединения. А мне бы и в голову не пришло брататься с врагами. Но объясни, что ты имеешь против Анны? Чем тебе не угодила принцесса? Или вот — вера? Среди наёмников много славян, и почти все христиане.

Он спрашивал что-то несущественное, вслепую нащупывая верный ход, гадая, можно ли верить русскому, или это очередная пакость Василия? Поверив русскому, он рискует всем. Но разве, вступая в битву, рискует меньше?

— Что будешь пить? Вино? Может, чай?

Русский помотал головой и для верности подтвердил отказ, поясняя:

— Не увлекайся напитками накануне решительных схваток. Отрава — любимый удар византийцев. И вообще, сделай так, чтобы никто не знал о нашей встрече. Ни повара, ни телохранители. Понимаешь?

Фока возмущённо вскинул голову, хотел ответить резкое, но в глазах пришельца не было вызова, заметно, совет благожелателен.

— Анна для меня пустой звук. Я её не видел, но полагаю, никакая женщина не стоит того, чтобы народ менял веру, угождая жене правителя. А о вере, о ваших патриархах не стоит и говорить. Тот же Василий не раз мытарил отцов церкви. Вспомни: кто побил иерусалимского патриарха Сергия его же жезлом, кто приказал бросить в море с камнем на шее архиепископа Иллариона, а у епископа Захария вырвал язык? И это слуги господа, лучшие из лучших? Если таковы лучшие, то чего мне ждать от прихлебателей внизу пирамиды? От своры болтунов, умеющих лишь расписывать чудеса мессии? Нет, веру мы не сменим, отстоим нашего бога. А сейчас скажи прямо, что тебя смущает? Боишься ловушки? Но в чём она? Разве я вымогаю невыполнимое? Унижаю тебя? Толкаю к подлости?

— Действительно. А чего ты вымогаешь? Назови хоть одно требование. Я их не слышал.

— Станешь императором, отдашь Ярополка. Подпишешь договор. Мирный. Отзовёшь своих начётчиков. Хватит мне голосистых словоблудов, хватит. Вот где сидят!

Гость чиркнул ребром ладони по горлу.

— И ты хочешь меня уверить, что впустую свершил стремительный переход? Уйдёшь без золота, поверив бумаге мятежника? Мне?

— Отчего впустую? Мир между Русью и Византией — совсем не пустой звук. Торговля вернёт потери. Нужно лишь дать купцам привилегии. Что касается Анны, она мне даром не нужна. Я женат и, поверь, счастлив. Моя жена не развратная лицемерка и предана мне, не князю и правителю, а именно мне, понимаешь?

Гость поднялся, мягко, как могут подниматься лишь молодые, ведь князю всего двадцать пять лет, ни один сустав не хрустнул, ни одна жилочка не дрогнула.

— Мне пора. Золото возьму сам. На обратном пути. Города Святослава останутся нашими, уж не обессудь. Так что не ищи подлога. Скажу больше. Даже Василию я не изменяю. Он приказал мне стоять, стоять насмерть. И мой центр завтра будет стоять, укрывшись за стеной щитов, за копьями. Неподвижно. Даже когда ты начнёшь громить фланги. Ты бросишь все войска на фланги, распорядишься ими на свой лад, а центр так и останется бесполезным камнем. Потому что Василий лишил нас лошадей. Опасается, что побежим. Это ли не подлость? Надеюсь, ты ещё способен отличить подлость от воинской уловки.

Гость поклонился, шагнул к опущенному пологу, скрывающему выход, дождался прощального жеста Варды Фоки и вышел.

Полководец успел шепнуть вестовому:

— Никому ни слова!

Полог колыхнулся и застыл, только сквозь щёлку слышалось шуршанье дождливой травы.

На рассвете апрельского дня (месяц мухарам), в пронзительно ясное утро, какие бывают после дождливой ночи, войска имперского центра и восставших сошлись в страшной сече.

Василий, смелый и решительный стратег, немало перенявший от Цимисхия, возглавлял конницу левого фланга. Выдвинулся вперёд и распахнул икону в сверкающем окладе, которая стала символом победы, своеобразным стягом, достойной заменой золотому орлу легионов Рима.

Варда Фока также атаковал флангом и нашёл противника взглядом. С криком, призывающим воинов не щадить врага, он бросился к Василию. Они сближались. Телохранители оберегали предводителей от случайных стрел, отметали копья противника. Но помешать поединку предводителей не могли[30].

Святая икона не обратила в бегство мятежников, и теперь император должен был либо принять вызов врага, либо отвернуть, показывая тем самым, что не желает рисковать собственной жизнью во имя победы. Другие пусть, но не он, багрянородный.

Василий решил иначе. Он ещё надеялся на подкупленного отравителя, на собственную удачу, на скорый перелом в битве, ведь его центр стоит непоколебимо. Он ещё не видел картины боя. И не знал, что вся сила мятежного войска обтекает центр и разрывает фланги, нисколько не опасаясь атаки русской дружины.

Он так и не успел узнать, что все его уловки бесполезны. Потому что Варда Фока справился с противником в первой же сшибке. Меч опытного воина нашёл щель.

Всадники разъехались, вот между ними уже десять саженей, вот двадцать. Фока разворачивал лошадь, когда Василий сполз на бок, тщетно пытаясь ухватиться немеющими руками за сбрую боевого коня. Телохранители опоздали. Василий упал. Сорвалась перемётная сумка с иконой, золотой оклад отражал чистое солнце, а рядом валялся бесполезный меч императора и нарядная латная рукавица.

Дальнейшее сопротивление не имело смысла. Императором стал Варда Фока. Сражаться во имя Константина, никогда не принимавшего участия в сражениях, не способного справиться с полнотой власти, армия не желала.

Имперский центр пятился, сползал в лощину, а затем побежал. Варда Фока благодушно приказал умерить пыл и проявить милосердие. Лишние жертвы ни к чему, теперь все войска будут подчиняться ему, новому императору Византии. Переговоры, раздел земель, сложные отношения с поверженной стороной, жаждущей иметь свой кусок, — всё это ещё впереди. А сейчас время победы. Все склонили головы.

Всё. Кроме неподвижного центра. Русские всё ещё стояли, скрываясь за стеной щитов. Разгромить русскую дружину ещё не поздно и сейчас. Кто упрекнёт Фоку в подлости? Кто знает о тайном сговоре? Никто. Опасения горстки чужаков понятны.

Пора навестить ночного гостя. Мирный договор, о котором толковал Владимир, вполне устраивает Фоку. Другое дело — города Болгарии. Но всему своё время, наводить порядки в Болгарии некому. Нет сил. Приходится уступить русским. Много ли возьмёт дружина из шести тысяч воинов? Ей-богу это не самая худшая из сделок.

Вечером Владимир и Фока подписали мирный договор.

— А что с Ярополком? — спросил Владимир, перед тем как приступить к переговорам и уточнению пунктов взаимных обязательств.

— Всё решено, — ответил Фока. — В том мешке его голова. Хочешь убедиться?

Он кивнул в направлении воинов, стоявших у ковра с подарками, подготовленными для русского князя. Мешок был не один. Фока приготовил и золота, и других драгоценностей.

— Я многим обязан тебе. Сражение оказалось скоротечным. Потери ничтожны. А ещё мои воины нашли отравителя. Представляешь? Я мог не дожить до утра. Признаюсь, подумал, что это твоя работа, но пытка развязала его паскудный язык...

— Тогда приступим к договору? — впервые улыбнулся Владимир. — Надеюсь, ты всё обдумал и согласишься, наш мир гораздо полезнее обеим сторонам, чем бесконечная мелочная грызня.

Новые традиции легко прививаются, если они несут радость. Кто сказал, что в русских обычаях нет триумфального шествия? Кто сказал, что Роду не ставят памятников после удачных походов? Что Перуну не приносят жертв в виде петушиной тушки? Что князь никогда не разбрасывал денег по примеру византийских императоров?

А вот Владимир разбрасывал! И жреца Олексу почитал, преклонив колено, старец стоял над ним в новых одеяниях, впервые позволив себе невиданную роскошь, а по лентам тянулись шитые золотом руны. И кровью рыжего петуха, с переливом изумрудного блеска серповидных хвостовых перьев, мазал столб Перуна, и связанные венком цветы не стыдился надеть на коротко стриженный лоб. Может, потому, что венок приготовила жена? Любимая женщина, смело примостившаяся рядом в боевой колеснице.

Может, потому, что слава о походе опередила князя и каждый киевлянин знает: Владимир мог стать императором, да не пожелал. Отдал венец полководцу Фоке, заключил договор мира и с дарами, с золотом, возвращается в столицу. Удачлив Владимир, удачлив, только слепой не увидит благосклонности бога к новому князю. Не прошло и трёх лет, как он постучал в ворота Киева, а уже покорил вятичей, отвадил хазар, замирился с заносчивыми византийцами, вернув булгарские города отца. Славное продолжение деяний Святослава. Славное. И не пора ли задуматься, чем вера в Рода и Перуна хуже христианства? Отчего так ополчились христиане на Владимира, а он на общину киевскую? Если христианство великое благо, то отчего Претич стоял на стороне Ярополка, изменив Владимиру? А Калокир, посол византийский, сговорился с Горбанем, чьё имя до сих пор пугает горожан, как полынь блох. Это ли благородные поступки, пронизанные человеколюбием?

Гулянье, посвящённое победному походу, начиналось сразу после поклонения богам, поэтому колесница катилась медленно, позволяя даже калекам шагать вровень с княжеской дружиной, с кругом близких.

Там, на холме, у подворья князя, сейчас накрывали ленты столов, а где и устилали траву рядном, ведь гостей будет много. Слишком много. И мясо шкварчало на углях, и сало роняло капли жира на серый пепел прогоревших поленьев, и кухарки торопились с обедом, зная, что хоть всей работы не переделать, но приготовить мясо и птицу к столу князя нужно. Гостей-то видано-невидано. А среди них не только воеводы, сотники и темники, не только Савелий, знаток многих языков, толмач и дока в делах державных, не только Олекса и возвеличенные жрецы Велеса и Макоши, но и жена половчанка, но и Рогнеда, родившая сына. Среди них послы ханов половецких, вельможи и князья славянские, дворяне и купцы, что уж говорить о вездесущих мальцах, пронырах, норовящих всё узреть вблизи своими жадными глазёнками.

— Ты не жалеешь, что вернулся? — спросила жена, принявшая в Киеве имя Сельги. Владимир предпочитал краткое Селия. Говорил шутливо: ты женщина не избалованная, простая, вот и быть тебе Селией. Но сейчас в вопросе простушки заметен проницательный ум. Не каждая догадается, как города Византии манят чужаков обманчивым блеском показной роскоши.

— Жалею? О чём? — вскинул брови Владимир. — Чем богаче город, тем больше в нём скверны. Малые посёлки легко скрывают свои отходы, а в больших трубы канализации засоряются, и всё дерьмо вываливается наружу. Нет, меня не привлекает Константинополь.

— А женщины? Почему ты не взял принцессу? Говорят, стал бы выше королей. Многие мечтают о такой жене. А наложницы? Рабыни? Почему ты не привёз красивых женщин?

— Зачем? — хитро прищурился Владимир. — У меня есть ты. Дети от разных матерей — причина будущих сумятиц. Нет, Селия, это не умно. Пока мне довольно тебя... а тебе?

— Что мне? — улыбнулась жена. — Я соскучилась по твоим ласкам. Смотрю на твою бороду и жду, когда останемся одни, когда она коснётся моей груди. Это так щекотно... думаю, об этом и истекаю соком, как свежий воск мёдом.

— Эй, женщина! — рассмеялся Владимир. — Я совсем о другом спросил. Ты не жалеешь, что ждала меня в Киеве, а не укатила в степь? К братцу?

— Нет. Не жалею. Учу язык. Привыкаю повелевать слугами. Они такие болтливые, знаешь? Можно обучиться, лишь слушая сплетни. В твоём городе столько сплетен, слухов, что не разобрать, где правда, где вымысел. Говорят, Савелий колдун. А ещё...

— Почему в моём городе? — Владимир обнял жену и высоко поднял её руку, приметив всадников половцев. — В нашем городе. Ведь мы одно целое. И наши народы станут одной семьёй, если мы не натворим глупостей... верно? А что ты там говорила насчёт бороды? Знаешь, византийцы бреют бороды. Совсем. И каждое утро их кожа неотличима от женской.

— А вечером? Ночью? — приняла его игру Селия, картинно округлив глаза.

— А ночью они щекочут жён колючей щетиной, как плохо осмаленные вепри.

— Хватит, — отмахнулась жена. И указала взглядом на Тимку, шагавшего рядом с колесницей. — Чему ты учишь писца? Он всё слышит.

— А чему? Разве ему не пора узнать девиц? Самое время женить Тимку. Как думаешь? Если не будет войны, осенью сосватаем твою сестру. Или племянницу. Не знаю, кто больше приглянулся Тимке. Да они разберутся. Вон отряд Боняка... должно быть, и сёстры там... ты не представляешь, как я рад возвращению. Впервые город ждал меня, впервые. Может, ты принесла мне удачу? Селия?

Девушка рассмеялась, прижимаясь к плечу мужа, а из толпы взлетел очередной букет полевых цветов и запутался в гриве лошадей, гордо вышагивающих по крутым улочкам Киева. Киев встречал князя Владимира, победителя и миротворца. И даже христиане влились в толпу горожан, разделяя радость триумфа, ибо мир с Византией всё же лучше вечной свары. Другое дело — принцесса Анна. Надежда принять багрянородную Анну в общину рухнула, и будущее христианства оставалось неясным.

И никто не удивился, что половцы привели в подарок князю дорогого скакуна, что отец Сели — Боняк, сидит на пиру среди самых почётных гостей, а послы той же Византии и Венгрии — далее. Ибо новые времена дарят новых друзей, и в том нет скверного, лишь бы врагов становилось меньше, да войны реже посещали город. Город гулял, город радостно принимал новые почины, ибо каждый надеялся, что грядёт полоса замирения, покоя и тишины. Что смута безвластия миновала навсегда.